Читать онлайн Утро нового дня бесплатно

О мальчиках и собаках

У каждого мальчика должна быть собака. Собака делает из маленького мальчика мужчину. Она лучше любых учителей может научить ответственности, заботе и любви.

Когда на тебя смотрят преданные, влюбленные глаза твоего пса, немыслимо быть трусливым, ленивым и вредным. В Грузии в деревнях раньше был обычай: когда мальчику исполнялось шесть лет, ему дарили щенка кавказской овчарки. С этого времени этот мальчик уже считался мужчиной – будущим воином, охотником и пастухом. Благословенны мальчики, которым посчастливилось получить в детстве собаку!

У меня в детстве собаки не было, и покупать мне ее родители не собирались. Как я ни просил и ни плакал, умоляя их подарить мне собаку, как у моих друзей Мишки и Женьки, которые жили в своих домах, – в нашей маленькой, неблагоустроенной двухкомнатной квартирке родители твердо сказали: «Нет!» Но пес у меня все равно появился.

На соседней улице, где мы часто играли с мальчишками, в большом старинном доме жила семья, где было двое детей: мальчик и девочка. С нами они не водились, а иногда прогуливались по улице, ведя на поводке небольшую черную собаку с белой грудью. Девочка важно вышагивала, как взрослая, и время от времени дергала поводок, когда собака останавливалась, что-нибудь вынюхивая в траве. Собака покорно шла за ней следом, но было видно, что идти на поводке за девочкой ей совсем не хотелось. Когда вокруг было столько прекрасных и важных вещей вроде кошки на заборе, играющих в мяч мальчишек или зарытой в укромном месте косточки, прогулки по тротуару были для пса не радостью, а наказанием. Иногда ему удавалось улизнуть от опеки, и тогда он убегал к другим собакам, радостно лаял, гоняясь за кошками, и вообще жил полной собачьей жизнью.

Как-то раз я шел из магазина и нес в пакете хлеб и сосиски. И тут мне навстречу бежит этот пес. Его звали Полкан, и он был обыкновенной дворняжкой, на коротких лапах с короткой шерстью и хвостом-бубликом. Когда он поравнялся со мной, то учуял сосиски, завилял хвостом и остановился, радостно урча: может, угостишь? Конечно, я угостил! Я скормил псу почти половину пакета с сосисками, а он позволил мне погладить за ухом и даже почесать живот, а потом проводил меня до самого дома. Так началась наша дружба.

Иногда я брал дома косточки и приносил их псу. Тот выбегал, грыз косточки, а я его гладил. Это была самая большая радость на свете – гладить настоящего пса! А потом его хозяева переехали на квартиру, а его с собой не взяли, оставили бабушке. Та смотрела за ним плохо, и скоро пес стал появляться на улице к моей радости каждый день. Мы быстро стали не разлей вода. Во-первых, мне и в голову не могло прийти таскать друга на поводке – со мной он был свободным, как ветер; во-вторых, ему нравилось играть, бегать за мячом, который я ему кидал, лазить со мной по кустам и ходить на реку, где мы с ним купались; а в-третьих, я каждый день приносил ему косточки, пирожок или котлету.

Уже через пару недель пес перестал провожать меня домой, а ночевал у нас во дворе, под навесом возле сарая с дровами. Я сделал для него место, постелив старую фуфайку. Родители, конечно, удивились, когда увидели, что у нас возле сарая живет чужая собака. Мама спросила меня, и я честно ей все рассказал: «Ты же видишь, что я его не держу, ему со мной нравится, разреши, пусть он живет у нас!» Мама покачала головой, а потом сказала: «Давай так: если этого пса придут искать, мы его отдадим безо всяких разговоров!» На том и порешили.

Как-то раз, когда мы с Полканом, как обычно, после школы играли на улице, неподалеку от старого дома, где он когда-то жил, неожиданно приехали его старые хозяева. На их окрик он подошел к ним, нерешительно виляя хвостом, дал себя погладить и тут же вернулся ко мне. Мне было неловко за его такое поведение, и я сам пошел к ним, хотя делать этого мне совсем не хотелось. Женщина достала что-то вкусное из сумки, дала девочке, чтобы та покормила пса, но стоило той протянуть руку, как неожиданно для всех пес на нее зарычал! Он стоял ко мне спиной, прикрывая собой, решительно расставив свои маленькие кривые ножки, и рычал на своих собственных хозяев! Увидев это, мужчина сказал: «Посмотрите, он защищает от нас этого мальчика! Теперь это его собака, не наша!» И увел семью в дом, а мне на прощание сказал: «Я рад за тебя, Полкан хороший пес! Жаль, мы не смогли стать его друзьями! Береги его! Нам все равно его держать было негде».

Потом мы с Полканом спрятались за сараем, где нас никто не видел, я гладил его, целовал и говорил, что он мой лучший друг, а он прыгал вокруг, радостно повизгивая, лизал мне лицо и руки, словно бы говоря: «Ничего не бойся, хозяин, я тебя никому не отдам!»

Уже очень скоро Полкаша, как мы его теперь звали, ходил с моей мамой в магазин и провожал меня до школы, чтобы потом к вечеру встречать. Иногда я брал деньги, которые мне выдавали на завтрак, покупал в магазине пирог с рыбой, и мы с моим псом делили его по-братски. Он обожал ходить со мной на рыбалку, бегать по кустам, купаться, а потом лежать рядом со мной в траве, задрав лапы, чтобы я гладил его по животу.

Несмотря на свой небольшой размер, Полкаша был смелой и грозной собакой. Он ходил со мной повсюду и всегда готов был меня защитить. Один раз, когда моя мама возвращалась из магазина, какой-то пьяный стал к ней приставать, наш пес бросился на обидчика и разорвал ему все брюки. Он любил всех моих родных какой-то беззаветной, преданной любовью, и из-за этого он погиб.

Мою собаку отравил старый сосед, нелюдимый, склочный старик, который воевал со всем двором. Мы жили в восьмиквартирном старом доме на берегу реки, где не было даже ворот, – когда-то их сняли, собираясь починить, и больше уже не повесили. Но с нашим Полкашей это было не нужно. Наш маленький грозный охранник прятался в кустах, и стоило во дворе появиться чужому или пьяному, как он выпрыгивал из укрытия и бросался на врага. Своих он не трогал, не любил он только этого вредного старика, который как-то раз, увидев его лежащим на дорожке, неожиданно с силой ударил его ногой в живот. Самое обидное, что с тех пор этот старик, напавший на нашу собаку, возненавидел ее лютой ненавистью. Со злыми людьми всегда так: сначала они кого-нибудь ни за что обидят, а потом мстят своим жертвам.

Сначала этот старик жаловался всем соседям, какая страшная и неуправляемая собака наш Полкаша и предлагал написать на нас коллективное заявление в милицию, что мы завели «бешеную тварь», а когда те в один голос заступились за любимца всего двора, с которым играли все дети, то отравил его, подсыпав яд в чашку с едой.

Когда мы его нашли, было уже поздно. От действия яда Полкаша почти ослеп и шел только на наш голос. Его била дрожь, он весь горел, тыкался горячим больным носом нам с мамой в руки, лизал их, тихо скулил, словно бы плакал, прощаясь, а потом, покачиваясь, тихо ушел, чтобы больше никогда не вернуться.

После этого что-то перевернулось в моей детской душе. Нет, я не стал ненавидеть вредных стариков и ставить собак выше людей, но с тех пор я усвоил, что иногда люди ведут себя хуже зверей, а собаки – честные, преданные и благородные.

Когда уже взрослым журналистом я собирал материалы для книги о царской семье, то узнал историю дружбы сына последнего российского императора и его собаки – спаниеля Джоя, бывшего со своим хозяином до трагического конца. Вроде бы она совсем не была похожа на историю из моего детства, но, прочитав про трогательные отношения цесаревича Алексея и его преданного пса, я вдруг вспомнил историю своего четвероногого друга, словно бы заново ее пережил. Потому что в жизни любых на свете мальчиков, где бы они ни родились и чем бы ни занимались, преданность, смелость, любовь и дружба были, есть и останутся главными на все времена.

Из-за слабого здоровья у маленького цесаревича было мало друзей, и Джой стал для него любимым преданным другом. Представляю, как они обрадовались, когда встретились! Кругом взрослые люди, занятые своими делами, которые только и спрашивают: «Как у тебя здоровье?», доктора и строгие учителя, режим, то нельзя, это нельзя, и вдруг во взрослый, скучный, размеренный мир врывается рыжее счастливое чудо, бросается тебе на грудь, лижет лицо и руки и радостно лает: «Ты чего такой грустный? Прохода не дают со своими скучными занятиями? Да ну их всех! Давай убежим от них играть!»

И они убегали в парк в Царском Селе, где играли в охотников, и индейцев, и следопытов, выискивающих разные тайны и клады, и в смелых разведчиков, как играл бы всякий нормальный мальчик, окажись на улице с настоящей собакой.

Несмотря на слабое здоровье, хозяин Джоя поблажек себе не давал, делал зарядку и успевал по всем дисциплинам, хотя это давалось ему гораздо трудней, чем другим. Всякий, кто болел и подолгу пропускал школу, может это подтвердить. А он был смелым, решительным мальчиком, который с началом войны, в которую русские вынуждены были вступить, защищая братьев-сербов, упросил отца, императора великой Российской империи Николая II, взять его с собой на фронт. Наравне со взрослыми цесаревич Алексей стойко переносил тяготы походной жизни, участвовал в смотрах и переходах, при этом продолжая учиться. Это было условием отца: никаких походов без успешной учебы!

По воспоминаниям домочадцев, цесаревич и его новый друг почти не расставались, пес души не чаял в своем маленьком хозяине, а тот всегда держал его при себе. Царевич Алексей часто упоминал своего любимца в дневнике: «5 ноября 1916 года. Со вчерашнего дня болей нет. Остаюсь пока еще в постели. П. В.П., Ж. (Пьер Жильяр – учитель царевича. – Ред.), Сиг постоянно у меня. До завтрака написал письмо Мама. День провел, как вчера: играл в морскую игру и в карты, слушал французское и английское чтение. П. В.П. прочел мне о подвигах телефониста Алексея Макухи. Джой и Котька (кот цесаревича. – Ред.) постоянно при мне…»

«9 ноября 1916 года. Наконец-то мне разрешено встать. Поднялся рано и пил кофе (ячменный) за общим столом. Написал письмо Мама. Катался на моторе до вокзала и обратно, захватив с собой Джоя и в первый раз Котьку. Тает, и гололедица такая, что все падают наземь…»

А потом наступил 1917 год, началась страшная кровавая революция, все вокруг обезумели и стали стрелять друг в друга. Царскую семью арестовали революционеры-заговорщики и сослали в Тобольск. К счастью, Джоя и других питомцев царской семьи разрешили взять с собой. Страшно даже представить, что им пришлось пережить, но, когда твой друг рядом, самые тяжелые невзгоды кажутся уже не такими тяжкими.

Несмотря на то, что революционеры-большевики держали государя-императора и его семью под арестом, они боялись их как законных правителей России, у которых они подло и вероломно отняли власть, поэтому они тайно перевезли царственных узников в Екатеринбург и заперли в Ипатьевском доме, откуда они никогда уже больше не вышли. Кровавые палачи совершили свое черное дело, безжалостно убив всю царскую семью, их домочадцев и близких. Они настолько обезумели от ненависти и крови, что безжалостно расстреляли даже собак царской семьи. Из всех выжил только Джой. Один из охранников Ипатьевского дома забрал его себе. Когда в город пришли белые и стали проводить расследование убийства царской семьи, то в рыжем породистом спаниеле безошибочно определили любимую собаку цесаревича Алексея, после чего арестовали убийцу и мародера. Так маленький преданный Джой и после смерти хозяина сумел ему послужить.

Полковник белой армии Павел Родзянко вывез собаку царевича Алексея с собой в Англию, где Джой окончил свои дни на псарне английского короля и был похоронен на кладбище королевских собак.

Долг чести самураев последнему российскому императору

Про историю нападения японского фанатика на будущего российского императора Николая II во время исторического визита цесаревича Николая в апреле 1891 года в Японию написано много, и, казалось бы, добавить к известным фактам нечего, если бы сама жизнь не дописала старую историю.

Но сначала расскажу, что тогда произошло. По традиции все наследники российского престола перед коронацией должны были совершать большие путешествия по миру, знакомясь с традициями и обычаями самых разных народов, чтобы, став монархами, могли лучше отстаивать интересы России. В этих многомесячных путешествиях их сопровождали известные ученые своего времени. Не был исключением и будущий император Николай II.

По приказу его отца, императора Александра III, ставившего перед наследником большие задачи, вроде строительства Транссибирской железной дороги, связавшей бы Россию с Китаем и странами Юго-Восточной Азии, план путешествия цесаревича Николая разрабатывался представителями Генерального штаба и Синода: воспитателем цесаревича генералом Григорием Григорьевичем Даниловичем, адмиралом Иваном Алексеевичем Шестаковым, географом Александром Ивановичем Воейковым и капитаном 1-го ранга Н. Н. Ломеном, исполнявшим обязанности командира фрегата «Память Азова», на котором совершалась экспедиция. Цесаревича в путешествии сопровождали пять человек: главный руководитель путешествия генерал-майор свиты князь Владимир Анатольевич Барятинский, флигель-адъютант князь Николай Дмитриевич Оболенский, князь Виктор Сергеевич Кочубей, Евгений Николаевич Волков. Для написания книги о путешествии был прикомандирован чиновник Министерства внутренних дел князь Эспер Эсперович Ухтомский.

15 апреля 1891 года русская эскадра из шести кораблей во главе с крейсером «Память Азова» прибыла в порт Нагасаки в Японии. До этого экспедиция посетила Египет, Красное море, Аден, Индийский океан, Индию, Цейлон, Сиам, Яву, Сингапур и Китай.

29 апреля цесаревич Николай и греческий принц Георг I в сопровождении японского принца Арисугавы с многочисленной свитой на сорока повозках отправились на экскурсию в город Оцу на берегу озера Бива. Встречая именитых гостей, жители выстроились вдоль пути следования процессии, махая флажками и фонариками. Из-за узости улочек конные повозки были заменены рикшами. Делегацию охраняли полицейские, которые по этикету должны были всегда находиться лицом к августейшим особам. Из-за этого обстоятельства охранники слишком поздно заметили, как один из полицейских неожиданно бросился к цесаревичу Николаю и нанес ему удар саблей по голове.

Вот как сам цесаревич описывал происшествие в письме к матери: «Не успели мы отъехать двухсот шагов, как вдруг на середину улицы бросается японский полицейский и, держа саблю обеими руками, ударяет меня сзади по голове! Я крикнул ему по-русски: «Что тебе?» – и сделал прыжок через моего джен-рикшу. Обернувшись, увидел, что он все еще бежит на меня с поднятой саблей. Я со всех ног бросился по улице, придавив рану на голове рукой. Я хотел скрыться в толпе, но не мог, потому что японцы, сами перепуганные, разбежались во все стороны…»

Греческий принц Георг, ехавший за наследником в следующей повозке, бросился к преступнику и тростью отразил очередной удар сабли. Затем на нападавшего бросился рикша цесаревича Мукохата Дзисабуро и рикша греческого принца Китагаити Ититаро, который ударил преступника по шее и спине, обездвижил его и передал начальнику охраны русской свиты.

Царевичу на месте оказали первую помощь, сделали перевязку и доставили в дом хозяина галантерейного магазина, бывшего поблизости. После подробного медицинского осмотра и перевязки пострадавший был отправлен в больницу в Киото, где ему наложили швы. Раны оказалось две – обе около 10 см длиной, были повреждены кости черепа. После этого российского императора всю жизнь мучили сильные головные боли.

По словам князя Э. Э. Ухтомского, сразу же после покушения цесаревич Николай стал всех успокаивать и просить не волноваться: «Это ничего, только бы японцы не подумали, что это происшествие может чем-либо изменить мои чувства к ним и признательность мою за их радушие!»

На следующий день из Токио в Киото с личными извинениями срочно прибыл японский император Мэйдзи, предлагая цесаревичу направить в Россию делегацию с извинениями.

Цесаревич Николай благородно отказался, сказав, что не держит зла на своего обидчика и считает инцидент досадным недоразумением, которое никак не отразится на его добром отношении к Японии.

Инцидент вызвал волну раскаяния по всей Японии, в адрес наследника российского престола было получено более 20 тысяч телеграмм с извинениями и соболезнованиями и множество подарков. Полицейского Цуда Сандзо, совершившего нападение, судил Верховный суд. Император Мэйдзи издал специальный указ «Об особой процедуре рассмотрения дел, касающихся сферы дипломатии», поддержанный большинством членов правительства, приговоривших преступника к пожизненным каторжным работам.

На день рождения, 6 мая, цесаревичу Николаю император подарил живописный свиток, а императрица – книжную полку-седана из черного лака. На фрегат были приглашены рикши, благодаря которым цесаревич был спасен. Он лично наградил их орденами Святой Анны и передал каждому в награду 1500 долларов, кроме того, до конца жизни им была назначена пенсия в 500 долларов в год.

Никаких дипломатических последствий этого покушения не было, не считая того, что в русском языке с тех пор появилось ругательство – «японский городовой», означающее коварного, непредсказуемого и вероломного человека.

Давняя история о нападении на будущего последнего российского императора нашла неожиданное продолжение спустя 124 года после случившегося. В 2015 году в Екатеринбург на Царские дни, посвященные памяти святых царственных страстотерпцев, прибыла делегация с острова Кюсю японской провинции Сацума во главе со старейшинами. Целью визита потомков самураев князя Сацумы было отдать долг чести своего князя, когда-то бывшего большим другом цесаревича Николая. Облачившись в традиционные самурайские одежды, с наточенными, как бритва, катанами и в традиционных туфлях таби, которые позволяют передвигаться почти беззвучно, японская делегация в полном составе присоединилась к крестному ходу в память святых царственных страстотерпцев, который в ночь на 17 июля традиционно проходит от Храма на Крови до монастыря на Ганиной Яме. На Ганиной Яме самураи выразили благоговейное почтение памяти последнего русского императора и членов его семьи, возложив цветы к их памятнику. И лучшей истории об уважении, благородстве и дружбе, пережившей время, трудно было придумать.

Мама

Мама никогда не умрет. Придет время, и где-то на небесах она станет очень сильно нужна, и она тихо уйдет, оставив на столе приготовленный для тебя завтрак. В твоем сердце появится дыра размером с небо, куда улетучится весь воздух, и ты будешь молча сидеть за столом, задыхаться и плакать, глядя на тарелку, которую она недавно держала в руках. Мама будет смотреть на тебя сверху, вздыхать и молиться, чтобы с любимым мальчиком ничего не случилось. Когда станет так больно, что потемнеет в глазах, ее молитва тихо коснется твоего сердца, и тогда боль уйдет, а останется солнечный осенний день из далекого детства в парке, где она будет заправлять тебе вывалившуюся из штанов рубашку и целовать твой разгоряченный от беготни мокрый лоб, а ты будешь вырываться и радостно вопить: «Ну что ты, мамочка! Не надо со мной, как с лялькой, я же уже взрослый!» – и убегать к ребятам, потому что мама – она с тобой навсегда, а ребят скоро загонят ужинать.

У меня не осталось никаких детских воспоминаний об отце, потому что его никогда не было рядом. Когда родители повенчались в 1972-м в главном храме Грузии – Светицховели, сыграли пышную свадьбу и родили первенца, отец оставил нас с мамой у моих любимых деда Миши и бабушки Тамары в Дигоми, в большом доме на склоне горы и уехал в Россию на заработки. Раз в два-три месяца он приезжал, заваливал нас подарками, а потом снова уезжал, как говорили, на какую-то важную работу. Когда мама узнала, что кроме работы у отца есть другая женщина, то сняла с себя все подаренные украшения, запеленала меня в одеяльце и, взяв с собой только мою любимую плюшевую собаку, улетела в родной Камышлов. Такого от тихой голубоглазой русской девушки никто не ожидал. Ведь они же венчались! К тому же отец был красив и хорошо зарабатывал. Разве можно с таким разводиться? А мама просто не могла по-другому.

В этом году ей исполнилось 65, а она так и не научилась лукавить, лицемерить, подстраиваться и жить не в ладу со своей совестью. Таких на работе всегда загружают сверх нормы и задвигают по службе, а в жизни ставят в конец очереди, потому что они ответственные и безответные – вздохнут и молча пойдут выполнять, что скажут.

Недавно приехал к родителям в деревню, мама сидит на кухне в слезах. А у нее была недавно сложная операция на ноге. Я не на шутку встревожился: «Что-то со здоровьем?» – «Нет, что ты!» Отмахивалась, а потом видит, что не отстану, рассказала. Она, хоть и на пенсии, дома сидеть не может, устроилась на работу в детский сад в деревне. Сначала нянечкой в группе работала, а потом, когда нога заболела и за детьми стало тяжело ходить, перешла в сторожа. Все лучше, чем дома перед телевизором сидеть! Что ни прикажут, все выполняла. Скажут полы мыть – моет, во дворе мести – метет. И вопросов лишних не задавала, что, мол, не ее это дело, а дворника или уборщицы. А как с больничного вышла, начальница ее вызывает и говорит:

– Пишите заявление об увольнении по собственному желанию, потому что мне нужна кладовщица, а та на одну ставку идти не хочет! Мы вас уволим, а ей будем две ставки платить!

Мама от обиды чуть не расплакалась, но заявление писать не стала. А через несколько дней ей говорят, что она какие-то ключи потеряла, а еще ходит по ночам, на казенной стиральной машине белье стирает. Она говорит:

– Ключи, что вы с меня спрашиваете, я три месяца назад под подпись вам лично отдала, а стиральная машина у меня и дома есть, ваша-то мне зачем? Да и как я после операции на костылях по ночам белье к вам таскать смогу, чтобы зачем-то у вас стирать?

Начальница на нее ногами затопала и раскричалась, что все равно ее уволит, – уходите лучше по-хорошему! А теперь мама сидела на кухне и плакала. Я много чего захотел этой начальнице сказать, а потом маму обнял и говорю:

– Бог ей судья! Хватит тебе уже работать! Всю жизнь ты только и знаешь, что работаешь! Отдохни уже! Собой займись! В церковь ходи, розами любимыми занимайся, свитер новый отцу свяжи!

Чтобы нас с мамой в Грузию вернуть, наши многочисленные родственники прилетали из Тбилиси целыми самолетами, осыпали маму подарками, а она аккуратно возвращала все назад и указывала на дверь. Вместо безбедного жилья в большом восьмикомнатном доме она жила с родителями и дедом в неблагоустроенной двухкомнатной квартире и проработала простой телефонисткой на одном месте до пенсии. Когда денег не хватало, по вечерам полы мыла, подрабатывала, но никогда не жаловалась. Я не знаю, сколько слез она пролила у моей кровати, плача по ночам, чтобы никто не видел, как ей бывало тяжело, но знаю, что у меня было самое счастливое детство. Тогда я не понимал, сколько стоили все мои увлечения, от дорогих авиамоделей до разных мопедов, но мама мне их покупала, отказывая себе, чтобы у меня все было не хуже, чем у других мальчишек.

Но главное было не это, главное – тебя уважали и с тобой считались. Когда в нашем доме появился отчим, с которым мы быстро стали друзьями, моим воспитанием все равно занималась исключительно мама, потому что только она могла обуздать мою горячую грузинскую кровь, зовущую меня на разные подвиги. Сейчас она говорит, что вообще мной не занималась, но только став взрослым, я понял, какой мудрой воспитательницей она была. Со стороны казалось, что мне разрешалось почти все, чего нельзя было моим сверстникам. Я мог купаться на реке весь день, уйти с друзьями в поход или уехать на рыбалку и даже сбежать с уроков, но не мог нарушить данного слова, проявить трусость или кого-нибудь подвести. Река – пожалуйста! Только не забудь прополоть грядки, привезти воды и сделать уборку! Дал слово – расшибись в лепешку, но сделай! Иначе – какой из тебя будет мужчина? Это было святое, и за нарушение следовало незамедлительное и справедливое наказание.

Современные матери падают в обморок при разговоре о порке, но я точно знаю, что, если бы не мамин тонкий кожаный ремень с кусачей бронзовой пряжкой, не писал бы я эти строки, а сидел бы в тюрьме. Может, для каких-то домашних мальчиков и хватило бы укоризненных слов и отлучения от компьютерных игр, но для того дикого, готового на любые проказы и шалости сорванца, который мог запросто увести класс с химии на футбол или друзей из пионерского лагеря – на реку купаться, так что потом их пришлось искать с милицией, справедливое суровое наказание было спасением от больших бед, с ударением на первом слоге. Больно? Еще бы! Но ведь за дело? Кто бы спорил! Ты потирал мягкое место, а в голове появлялась четкая взаимосвязь между проступками и болью в пятой точке. А слова на меня не действовали. Действовали примеры.

Когда мама случайно увидела, как я вырывал из книги, взятой в школьной библиотеке, иллюстрации с самолетами, она заставила меня вклеить их обратно, а потом вместе с испорченной книгой отнести в библиотеку мои любимые «Библиотеку приключений» и «Сказки народов мира», которые родители привезли мне из Чехословакии, и извиниться. Я со слезами доказывал, что не могу отдать «Робинзона Крузо», «Таинственный остров», «Тома Сойера» и «Айвенго» за несколько испорченных страниц, а мама спокойно качала головой и говорила:

– Ты что, не знал, что за испорченную книгу нужно отдавать вдесятеро? Знал! Поэтому неси свои книги в библиотеку и в следующий раз думай головой, когда соберешься что-то сделать!

Плакать было бесполезно, стало бы только хуже.

Когда я легкомысленно выменивал старшему брату новую модель танка на горсть гороховых стручков, потом бесполезно было искать справедливости и доказывать, что меня обманули. Ты же сам согласился поменяться, так чего теперь ревешь?

– Денис, в сотый раз прошу, выложи ключ от дома, пойдете играть, и ты его обязательно потеряешь!

– Не потеряю!

– А если потеряешь?

– Буду жить на улице! – следовал легкомысленный ответ.

А потом, вечером, когда ключ был благополучно потерян, мне указывали на дверь. Сначала я решил, что устрою в нашем сарае хижину и буду там жить, но когда там стало холодно и страшно, я сделал жалостное лицо и пошел плакаться и давить на жалость. Дома мама напоила меня горячим чаем, надела на меня теплую куртку, положила в карман бутерброды с сыром и отправила обратно. Самое невероятное, что спустя полчаса ключ я нашел! И больше не терял ключи никогда в жизни.

Страшнее всего для мужчины была трусость – для этого оправданий не было.

– Мама, старшие ребята взяли у меня велосипед и не отдают!

– То есть как взяли?

– Ну не взяли, а попросили покататься. Я испугался, что если не дам, они мне накостыляют, и отдал!

– Так иди и возьми обратно – ты же мужчина!

Коленки у «мужчины» тряслись, а в горле была предательская сухость, он стоял за кустами, глядя, как старшие мальчишки гоняют на его велосипеде, а потом, собравшись с духом, шел – хотя и знал, что ничего хорошего из этого не получится. Синяки быстро заживали, но первая победа над собственными страхами научила смотреть обстоятельствам в лицо и не отворачиваться.

Характер тоже просто воспитывался.

– Сынок, у тебя через три дня конец четверти, а в дневнике написано, что тебе надо сдать три работы по труду.

И до утра я вышивал крестиком, лепил из крашеной яичной скорлупы грибочки и выпиливал скамеечку, которую все нормальные ребята сделали на уроках, которые я прогулял. Мама варила мне кофе, намазывала бутерброды с маслом и колбасой, но пока я все не сделал, спать не разрешала. Зато когда через год безуспешных занятий в музыкальной школе учительница по фортепьяно вызвала маму и сказала, что такого наплевательского отношения к музыке в жизни не видела и меня учить – только время тратить, мама вздохнула и разрешила мне пойти на секцию дзюдо, и сама сшила мне первое кимоно из вафельных полотенец. Надо было видеть ее счастливое лицо, когда я принес грамоту о своей первой победе в городских соревнованиях!

В детском садике, когда я еще не выучился плавать, она брала меня на реку, я обнимал ее за шею и на маминой спине переплывал огромную, тогда еще полноводную реку Пышму, по которой плавали катера и лодки с моторами, чтобы купаться на городском пляже напротив нашего дома. Много лет спустя моя жена Алена высказывала моей маме свои мысли о воспитании – что разрешила бы делать своим детям, а чего нет, – и между прочим упомянула ужасающий для нее пример, как в пятом классе я щучкой нырял с восьмиметрового Шадринского автомобильного моста. Мама согласно кивала головой, а в конце с улыбкой сказала: «Только и делов! Я и сама школьницей с него ныряла!»

Мы никогда не говорили с ней о Боге и вере, да и икон у нас дома не было, но в Церковь я пришел благодаря своей маме. Вот как это произошло. Когда я бросил университет и сделал все, чтобы моя жизнь покатилась под откос, однажды я увидел сон. Это был самый страшный сон в моей жизни, реальнее которого ничего в жизни я не видел. Я лежал в гробу, белый и некрасивый, а надо мной рыдала моя мать. Она рвала на себе волосы, царапала в кровь лицо и страшно, дико кричала. Я в ужасе проснулся, в голове, как молния, сверкнула мысль: «Если не окрещусь, мне конец!» И уже через несколько дней я стал православным.

Когда я работал в издательстве Пафнутьева Боровского монастыря, мама заехала ко мне в гости, посмотреть, как там, в монастыре, люди живут. И хотя знала, что отец Власий (Перегонцев) много лет мой духовный отец, встречаться с ним и разговаривать не собиралась. Ходила на службы, молилась. «Красиво, – говорит, – у вас тут, цветы кругом». А потом увидела толпы народа у батюшкиной кельи и говорит: «Я знаю, ты у меня оболтус, но не может же быть, чтобы столько народу – и все дураки». И решила проверить. Заняла очередь к батюшке, и хотя была больной с температурой, вместе со всеми ждала своей очереди три дня. Я иногда приходил узнать, как у нее дела, а она решительно отказывалась от помощи и кивала на маленьких детей и стариков в очереди. Вот уже первой стоит у кельи, раз – каких-то сирот к батюшке привезут или священники приедут, и она снова ждет. Когда, наконец, попала, их разговор длился меньше пяти минут.

От батюшки мама вышла расстроенная и рассерженная: «Лечиться, – говорит, – вам всем надо, всем скопом и по отдельности! Потому что вы больные на всю голову! Твой батюшка наговорил мне каких-то очевидных банальностей, пачку шоколадок с мандаринами дал, благословил и сказал: «Все у тебя, Вера, будет хорошо! И с Денисом хорошо, и с младшим, Ильей, тоже хорошо, и с мужем хорошо!» Тоже мне, духовник называется!»

Мы пили с ней чай в монастырском кафе с батюшкиными шоколадками и молчали. Когда я провожал ее до автобуса, мама не проронила ни слова, только поцеловала на прощанье. А через два дня под утро, когда я еще спал, раздался звонок. Звонила мама и изумленным, срывающимся голосом сказала:

– Пойди к батюшке и попроси у него прощения за меня! Я после разговора с ним так была расстроена и обижена, что даже к нашей тетке в Обнинск не заехала, сразу на вокзал – и домой. А когда приехала, вдруг вспомнила, что он говорил, и как током ударило – сейчас спать не могу, думаю о его словах. Он сказал мне, что главное – верить Богу и, как бы ни было тяжело, держаться за Него, потому что Он нас любит. А будешь любить Бога, ходить в церковь, эта любовь перейдет и на твой дом, и на неверующего мужа, и на твоих детей. Ты, – говорит, – не воюй, не пили их, а просто за них молись, и все у тебя будет хорошо! Я тогда была усталая и больная, и пропустила его слова мимо ушей. А сейчас вдруг до меня дошло, как это правильно и просто!

Я слушал и улыбался, глядя в темноту. Это говорила моя мама, которая двадцать лет на все мои православные устремления крутила пальцем у виска и говорила, чтобы я прекращал валять дурака и устраивался на нормальную работу.

Брата Илью мама рожала одна, отчим был на вахте на Севере, где работал шофером. С утра пораньше мама приготовила обед, разбудила меня, поцеловала и сказала, что поехала в роддом. А днем позвонила и сказала, что у меня родился брат. Когда она стала просить неверующего отчима окрестить Илью, тот воспринял это в штыки: «Только попробуй ему мозги запудрить! Такое вам устрою! А потом развод и девичья фамилия!» Он, видишь ли, с каким-то священником когда-то водку пил, а значит, все в Церкви – ложь и провокация! Мама его уговаривала-уговаривала, умоляла-умоляла, но чем больше умоляла, тем больше он ругался и ногами топал. Может быть, с какой-нибудь другой женщиной на этом бы все и закончилось, и Илья пришел бы в Церковь, как многие молодые люди – с пустыми потухшими глазами, перепробовав все на свете. Но мама – простая русская женщина, которая не умом, а сердцем знает, что без Бога в нашем мире не прожить, поэтому в один прекрасный день помолилась, перекрестилась и отправилась в родной Покровский собор. С батюшкой поговорила и, когда отчим был на работе, привезла брата в церковь и окрестила. В храме были только священник, мама и ангелы, которые стали Илье крестными. Отец с работы возвращается – а сын уже православный. И ругайся не ругайся, а это уже совсем другая история.

…Как-то пришли с мамой на вечернюю службу. Знакомые тетушки из храма кивали и переглядывались, а потом подходят ко мне: «Денис! Поздравляем! Какая у тебя красивая женщина!» Я говорю: «Вы в своем уме? Это же моя мама!» Они заохали: «А мы и подумать не могли! У нее глаза, как у молодой, светятся!» Всю дорогу до дома потом смеялись.

А вообще она любит ходить в храм одна, это дело для нее личное, сокровенное. Встанет с утра пораньше, оденется красиво – и якобы по делам в город уедет. В храме записки за нас с братом в алтарь подаст, свечи поставит, помолится, домой приедет – молчит, только светится от радости, как именинница. И тогда я знаю, что она в церкви была.

Утро нового дня

Проснулся в пять утра, настроение как в детстве во время летних каникул, когда никаких сил спать уже нет, потому что ты живешь возле реки и река уже проснулась и ждет, и рыба ждет, и утренняя роса на тропинке, и туман, и квакающие лягушки на том берегу, и чайки, и привязанная на цепи лодка тоже давно уже ждет. Ты лежишь, улыбаешься, глядя в потолок, а мыслями уже там, на реке. Солнце ползет по шторам, а будильник все не звонит. Еще чуть-чуть, и сердце вот-вот выпрыгнет из груди от того, что ты есть, и есть это утро, и свет за окном, и новый день.

Не в силах больше ждать, ты откидываешь одеяло и бежишь на кухню, распахиваешь окно, и вместе с утренним воздухом в комнату врывается ощущение невыносимого счастья, от которого перехватывает дыхание, хочется прыгать на одной ножке и смеяться.

Хотя я был далеко от дома моего детства возле реки, из раскрытого на лоджии окна словно бы потянуло речным туманом, от которого сердце забилось радостно и сильно. Я с наслаждением умылся холодной водой, чтобы поскорей смыть с себя остатки сна, вернулся в комнату, зажег лампаду и стал читать утреннее правило. Слова молитвы перекатывались, как драгоценные жемчужины, сливаясь в радостное «Слава Тебе, Боже, слава Тебе!».

В это время пришел кот, сел у ног, одна из жемчужин упала ему на нос, и он, довольный, заурчал, как паровоз. Конечно, он не собирался читать со мной правило, как можно подумать, он хотел, чтобы мы пошли на кухню, где я налил бы ему молока и дал любимую рыбку. Раньше я аккуратно выставил бы его за дверь, чтобы не мешал молиться, а сейчас погладил за ухом и пошел на кухню за рыбкой.

В это утро я понял, что все молитвы говорят об одном – о любви к Богу и ближнему. Бога мы не видим, а кот – вот он, смотрит преданными глазами и ждет твоей любви.

Когда мы вернулись в комнату, я повернулся к иконам, а кот забрался на подоконник и, довольный, замурлыкал. Каждый по-своему мы благодарили и славили Того, кто послал нам этот замечательный день и эту рыбку, радовались и благоговели.

Эффект бабочки

Утром открываю холодильник, чтобы достать собранную вчера клубнику, смотрю: в ягодах замерзшая бабочка. Собрался было выбросить ее в мусорное ведро, а потом жалко стало: она большая, красивая. Отнес ее в сад на солнышко. Бабочка полежала на любимой маминой лилии, отогрелась, зашевелила лапками, расправила крылья и улетела в небо. Так и с людьми бывает.

«Все плохо, а будет еще хуже», – думает замерзающий от одиночества человек и опускает руки. Лучшие друзья оказываются далеко, а те, что близко, заняты своими делами. И родные разводят руками и говорят: «Сам виноват!»

Но милостивый Господь, всем желающий спасения, в отличие от нас, не раздумывая, бежит ко гробу и говорит: «Опомнитесь! Разве вы не видите? Этот человек не умер, но спит!» А потом: Лазарь! иди вон. И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами (Ин. 11, 43–44). Любовь Христова мгновенно преображает скованную дыханием смерти душу, и человек воскресает к радости жизни. Удивленный, он смотрит на гробовые пелены на своих руках, на плачущих, уже похоронивших его людей, а потом видит перед собой улыбающегося, кроткого Христа и залитый светом Божественной любви мир вокруг. И тогда расправляет крылья и летит к свету.

Человек без телевизора

Я давно не смотрю телевизор. Когда тебе за сорок, начинаешь замечать, что в голове хороших мыслей катастрофически мало и уже всяких мало, а тут еще этот телевизор с бесконечными сериалами и шоу с «поющими трусами». А вдруг это последний день твоей малоинтересной, не успевшей никуда жизни, что тогда? Придешь ты к Богу и скажешь: «Вот, Господи, все мое – вот поющие трусы, вот тупые слезливые сериалы, вот диван, на котором я их сутками смотрел, и таланты, которые Ты мне дал, я не использовал, все собирался потом начать, а потом… раз, время и закончилось!»

Без телевизора и с молитвой начинаешь по-другому ко всему относиться. Поначалу тишина пугает. Некоторые готовы выпрыгнуть из окна, лишь бы не оставаться наедине с собой. Тишина – это Бог, это радость первой осознанной молитвы.

Это ужасное заблуждение, что, начав ходить в церковь, человек чего-то себя лишает. На самом деле все ровно наоборот. Получаешь столько даров, что только успевай руки подставлять! Стоит прекратить жаловаться на тяжелую жизнь, как скучная работа, которую ты делал каждый день, стала интересной и приятной. Перестанешь осуждать, а потом вдруг начнешь замечать, какие люди вокруг хорошие.

В квартире напротив живут два замечательных мальчика: старший, семилетний Димка, может разогреть обед и покормить младшего, четырехлетнего Степана, пока их мама зарабатывает деньги в каком-то архитектурном бюро. Очень талантливые. Младший за полчаса лечебным маркером «Лекс» разрисовал все обои на кухне, а еще братья строят в песочнице крепость, чтобы, как папа, Родину защищать. Соседка снизу – вдова известного ученого, который пятнадцать раз ездил в командировки, ликвидировать последствия аварии на Чернобыльской АЭС. Ей семьдесят пять, а она рассказывает мне замечательные, смешные истории из своей студенческой юности и зовет меня на выходных в Троице-Сергиеву лавру. Конечно, я согласился.

Преподобный Гавриил – святой, который всегда помогает

Встречи со святыми, как с хорошими людьми – порой происходят самым неожиданным образом. Например, мой земляк из Тбилиси – преподобный Гавриил (Ургебадзе) приехал своей иконой в Пафнутьев Боровский монастырь с девушками-певчими из храма святой великомученицы Варвары в Тбилиси, которые, узнав, что у меня нет иконы одного из самых почитаемых грузинских святых, немедленно подарили мне его икону и еще банку аджики с тбилисского рынка. Аджику мы с друзьями-монахами быстро съели, а икону я привез домой. Красного угла с лампадой у меня дома нет, иконы просто стоят на полке в книжном шкафу. И она вся давно уже занята. Вот преподобный Пафнутий, Боровский чудотворец, – подарок братии, вот святой праведный Симеон Верхотурский чудотворец, в чьем монастыре мы с женой жили и молились, прося святого благословения на наш брак. Вот старинная икона Богородицы Казанская, доставшаяся мне в наследство от моих прадедов. Икона преподобного Серафима из Дивеево, преподобного Сергия Радонежского из Троице-Сергиевой лавры и икона преподобного Далмата Исетского, к которому я езжу на престольный праздник в свой день рождения. А еще образ святителя Игнатия (Брянчанинова) – благословение духовного отца на литературные труды, икона Богородицы со Святой Горы Афон и много других.

С каждой иконой связана своя история, воспоминания о святых местах, в которых довелось побывать, и о людях – искренних, верующих, добрых людях, которых я встретил возле этих святынь. Все родные и все любимые. Смотришь на Валаамскую и молишься за друга детства, афонского монаха Андрея, который когда-то был на Валааме послушником. Вздыхаешь перед Абалакской и поминаешь батюшку Зосиму, теперешнего духовника Тобольской семинарии, с которым ходил крестными ходами вокруг монастыря…

Когда места для иконы преподобного Гавриила не нашлось, я в простоте решил отнести ее в храм, потому что духовными сокровищами надо делиться. Это ведь не пачка денег, чтобы ее под подушкой прятать и трястись над ней, чтобы не украли, святыня – для всех. Тем более такая – из самого сердца моей родной Грузии.

Вечером достал икону из шкафа, поставил у изголовья, лег спать. Утром стал читать правило, а потом собрался поехать на службу – было воскресенье. Читаю, молюсь, ну и прощаюсь с преподобным Гавриилом. А когда молитвы закончились и я собрался упаковать икону в сумку и повезти в храм, вдруг понял, что не смогу с ней расстаться. И не потому, что жадный, – икона простая, грошовая. Глянул на нее в последний раз – как ножом по сердцу, словно собрался сделать что-то нехорошее. А что может быть нехорошего в том, чтобы икону в храм отнести?

Но это была единственная у меня грузинская икона, благословение с земли, где жили мои предки, венчались мои родители и где я родился. Икона святого, который ходил по тем улицам, где я ходил, и который, как две капли воды, похож на моего деда, моих братьев и моих соседей из Дигоми. И отдать ее – словно выставить за дверь монаха-грузина, который привез тебе бурдюк восьмилетнего вина от деда Миши.

«Никому, – говорю, – преподобный Гавриил, я тебя не отдам! Ты в моем доме – самый дорогой после Христа гость. Мой дом – твой дом! Ты пришел ко мне из нашего родного Тбилиси, и с тобой живая детская вера великих грузинских святых, древние, как сама земля, намоленные храмы и пронзительные сердечные грузинские песнопения, от которых слезы сами текут из глаз, а сердце летит прямиком на Небо. Дай мне умыть твои ноги, отче Гаврииле, и благослови этот дом своим присутствием! А в храме икон от меня никто не ждет, там их хватает. В храме Господь ждет от меня только сердце. Доверчивое, горящее и живое. Такое, как у преподобного Гавриила…»

Помолился, подумал, и раз – место для иконы нашлось! И на самом нужном месте – прямо у меня на рабочем столе, за которым пишу статьи и рассказы. Кому как не ему, преподобному Гавриилу, известному своим любвеобильным, сострадательным сердцем, приглядывать за моим горячим пером и направлять его на пользу людей, к Богу?

Бывало, сидишь вечером, пишешь, и что-то не получается, мысли не те, и вообще все как-то не очень. Ты преподобному Гавриилу скажешь: «Батюшка, помоги! Видишь, ничего у меня не получается!» А потом мало-помалу все раз – и написалось!

А потом вообще история произошла – ни в сказке сказать, ни пером описать! Если бы не со мной эта история произошла, ни за что бы не поверил. Мне предстояло выполнить одно очень важное и ответственное дело – написать буклет по случаю 100-летнего юбилея мученического подвига царственных страстотерпцев. Народу должно было приехать на праздник со всего света – и ударить в грязь лицом было ну никак нельзя. Конечно, я ездил к царственным страстотерпцам в Храм на Крови, молился и просил у них помощи. И у всех любимых святых тоже просил, а как иначе? Они в любом добром, благочестивом деле наши первые помощники.

А потом в воскресенье прихожу в храм на литургию, стою, молюсь. И неожиданно ко мне подходит одна благочестивая верующая молодая женщина, которую я знаю много лет, и говорит, что недавно ездила в Грузию, где ей дали святое масло от лампады, что горит над ракой с мощами преподобного Гавриила. А когда эта женщина приехала домой, то увидела сон, где ей явился преподобный Гавриил и сказал, что земляку Дионисию Ахалашвили нужна его помощь и чтобы эта женщина передала святое маслице от его мощей мне.

Рассказывая это, женщина засмущалась и сказала: «Вы не подумайте чего, я человек современный и во всякие такие чудеса не особо верю, но ослушаться святого не могла! Возьмите! Это велено вам передать!» И отдала две бутылочки с маслом от преподобного Гавриила мне.

Для неверующих это все бред и поповские глупости, а для меня это была такая радость – не передать! Помолился я преподобному Гавриилу, маслицем его святым помазался, и все очень даже замечательно получилось. Не могло не получиться, когда такие святые тебе помогают.

Такая вот история.

Духовные подвиги

Когда я только пришел в Церковь, то любил читать разные древние патерики о древних святых и мечтал о духовных подвигах и молитвах с поклонами до рассвета. Помню, когда я приехал первый раз в Абалакский монастырь, то сразу пришел к настоятелю, теперешнему духовнику Тобольской семинарии, архимандриту Зосиме (Горшунову) и сказал: «Так, мол, и так, батюшка, спасаться приехал! Подвигов душа просит! Дайте мне келью отдельную, чтобы я в затворе молился и мир спасал, а там посмотрим!»

Отец Зосима меня внимательно выслушал, а потом вместо затвора и молитвенных подвигов дал мне послушание туалеты монастырские чистить. Я с утра до вечера туалеты у братии и паломников убирал и начищал до блеска, а потом шел ямы копать и на огороде работать, в общем, выполнял самую грязную и неблагодарную работу. На руках с непривычки кровавые мозоли натер, лопату держать не мог! По ночам лежал, смотрел в потолок и ругал отца настоятеля последними словами! «Вот ведь, – думаю, – какой бесчувственный чурбан! Я ему о духовном, о высоком, об умной молитве и духовных подвигах, а он меня туалеты чистить заставил!»

Самое замечательное, что мое душевное состояние буквально за неделю переменилось.

Все высокие духовные переживания, все долгие молитвы со слезами и поклонами как рукой сняло! Раньше я мог без устали до глубокой ночи поклоны класть и молиться часами напролет, а теперь еле правило утреннее выдерживал, таким длинным оно казалось! Службы в храме раньше пролетали в мгновение ока, а сейчас стали тянуться невыносимо долго! О ночных бдениях я больше не вспоминал и о долгих молитвах с поклонами тоже. Тогда все это казалось мне ужасным и неправильным, и только спустя долгое время, под руководством опытного духовника я начал понимать, какое это великое и трудное делание – молитва. Потому что когда совершаешь ее без нервного возбуждения, с сокрушением сердца, не рассеянно и внимательно, то первое время и одной бывает много, до подвигов ли тут? Но если не отчаешься и не бросишь, тогда-то у тебя и начинается настоящая духовная жизнь.

Глаза в глаза

С молитвы возле Казанской иконы Пресвятой Богородицы началась моя жизнь в Церкви. Когда в 1990-е годы в мой родной Покровский храм в Камышлове приехали московские реставраторы, с одним из них – Костей – мы подружились.

Костя привез из столицы редкие тогда святоотеческие книги, самостоятельно записанные на кассеты проповеди и беседы известных священников и малоизвестные тогда записи песен иеромонаха Романа (Матюшина). Новый друг помог мне подготовиться к первому в моей жизни Причастию, а потом достал журнал «Огонек», где между страниц лежала репродукция Казанской иконы: «Мой тебе подарок на молитвенную память!»

Дома я наклеил икону на выпиленную дощечку и освятил в храме. Икона была большой, и когда я вставал на молитву, мои глаза и глаза Богородицы на иконе оказывались на одном уровне. Спрятаться от этого взгляда было невозможно. Может быть, впервые в жизни я осмысленно взглянул Пречистой в глаза, и моя молитва изменилась.

Просто «читать» молитвы под этим взором стало неудобно и невозможно. Это было удивительно, странно и… прекрасно.

Я старался вникать в содержание молитв, читал толкования, пояснения. Мало-помалу молитвенное правило перестало быть просто правилом, став радостной и необходимой потребностью, словно сердечный разговор с кем-то дорогим и близким.

Поступив в издательство Пафнутьева Боровского монастыря, я пришел к своему духовнику схиархимандриту Власию и спросил: «Батюшка, хочу привезти из дома любимую икону Пресвятой Богородицы. Только здесь кругом столько икон – древних и чудотворных, что сомневаюсь: стоит ли?» Он улыбнулся и говорит: «Стоит! Пускай эти известные и древние, а та – любимая, намоленная».

Когда мы в редакции работали над книгой о преподобном Пафнутии Боровском, я молился перед ракой с его святыми мощами, а потом в келье перед родной Казанской. Книжка получилась – любо-дорого! Народ на престольный праздник шел ко кресту, а мне в это время позвонили из московской типографии и сообщили: машина со свежеотпечатанным тиражом стоит возле храма. Мы со священником перекрестились и пошли раздавать книгу гостям. Никто, кроме нас, не знал, что по милости Пречистой все совершилось минута в минуту, все думали, что так было задумано с самого начала…

Вечернее правило

Я ехал на Высокое, что на окраине древнего Боровска, с легким сердцем – так едешь туда, где тебе было хорошо и где тебе рады. И не только потому, что здесь один из двух самых древних деревянных храмов в России – храм Покрова, теплый, уютный, намоленный. Здесь преподобный Пафнутий Боровский подвизался тридцать три года, может быть, поэтому так хорошо молится и дышится легко. Настоятель подворья, мой друг отец Иосиф, как всегда, был занят и в журналистских делах благословил помогать мне послушника Олега, который на Высоком уже несколько лет подвизается и первый у отца Иосифа помощник. Олег окончил институт, а сейчас учится в семинарии. Работает в кузнице, на стройках, доит коз и сам делает творог, но лучше всего у него получается еду готовить. Его фирменный афонский плов с мидиями, хумус, суп с нутом, пироги со щавелем, пельмени из сазана и запеченная с острым перцем и чесноком тыква – не захочешь, а съешь! Из-за этой коварной, с виду простой, но очень вкусной и добротной кухни я, пока там жил, поправился почти на десять килограммов, еле потом сбросил. Когда я сломал руку, он возил меня по больницам и терпеливо сидел в очередях, ожидая приема.

Я ждал послушника Олега в трапезной. Он пришел с большой клеткой с пищащими, крохотными перепелятами, а потом принес инкубатор с перепелиными яйцами. Увидев меня, покачал головой и вместо приветствия сказал: «Обещали похолодание, как бы не заморозить!» По его тревожному взгляду можно было понять, что он бы их и в келью к себе отнес, но келья у него – крохотная комнатка с узким, грубым топчаном и иконами, где не поместится даже маленький стол, поэтому поставил клетку здесь, поближе к теплой батарее.

Теперь за перепелят можно было не беспокоиться, и мы поднялись в храм фотографировать недавно привезенную с Кипра большую писаную икону святителя Спиридона Тримифунтского и знаменитый тапочек с его ноги, а еще написанную на Афоне специально для Покровского икону святой праведной Анны с частицей ее святых мощей.

Когда с фотосессией было покончено, Олег снова повел меня в трапезную, монастырским чаем поить. Чай у него особый – с разными целебными травками, густой, ароматный и очень вкусный. К нему полагался душистый, почти черный мед с пасеки, орехи и овсяное печенье.

Тихий осенний вечер. За окном сгущались сумерки, и откуда-то тянуло горящими листьями из костра. Мы сидели за большим деревянным столом под образами, пили чай и неспешно разговаривали. Оглянуться не успели, пришло время вечернее правило читать. Обычно послушники и трудники собираются на правило в храме. Но сейчас там шла подготовка к престольному празднику, визжали дрели, шумела шлифовальная машина, а еще рабочие покрыли пол мастикой, а потом закрыли от сквозняков до следующего утра. Мы решили читать в трапезной, хватились, а молитвослова нет. Он в храме, а храм закрыт. В комнате под алтарем среди книг и икон нашли старый, наполовину написанный от руки молитвослов.

К девяти на вечернее правило пришел только трудник Георгий, остальные сказали, что в кельях будут молиться. Георгию немного за пятьдесят, лицо в морщинах и шрамах. Видно, что сильно пил и много страдал. Одежда монастырская, с чужого плеча. Взгляд спокойный, сквозь тебя, ничему не удивляющийся. Так смотрят те, кого часто обманывали и предавали и кто людям больше не доверяет. Слова лишнего не скажет, а только «да» или «нет». Таких обычно в монастырь после многодневного запоя или сразу из «психушки» друзья привозят или родители от безысходности. Иногда сами приходят, чтобы не ночевать на вокзале или на улице не замерзнуть. От таких в монастыре одни проблемы и искушения, но монахи их принимают Христа ради, хотя знают, что ничего хорошего не будет.

И вот мы втроем встали перед большой иконой царя-страстотерпца Николая и начали правило читать. Читал Олег, он в алтаре каждый день и петь правильно умеет, и вообще он из нас самый авторитетный. Я подпевал, как-никак тоже на клиросе не один год провел. А Георгий стоял за нами, глаза в пол и только крестился и поклоны клал.

А потом вдруг на середине правила страницы в молитвослове оказались вырванными, в аккурат там, где должны быть двадцать четыре молитвы святителя Иоанна Златоуста. Послушник Олег начал было читать по памяти, но вскоре сбился. Я, хотя эту молитву люблю и вроде бы помнил, тоже не смог целиком прочитать.

Георгий смотрел на наши потуги, смотрел, потом перекрестился благоговейно и неожиданно ровным, хорошо поставленным голосом по церковному правильно стал читать с вырванного места наизусть. Спокойно, вдумчиво, благоговейно. Читал и ни разу не сбился. В отличие от нас он просто знал все молитвы наизусть. И по тому, как уверенно он читал, я сразу понял, что это касается не только вечернего правила. Я смотрел на его испитое, обезображенное пороками лицо и немел от удивления и восторга. Когда он закончил правило, по старой журналистской привычке я полез было к нему с расспросами, а он сделал вид, что не услышал, поклонился нам, сказал: «Спасибо, братья, за молитву!» – и быстро ушел.

Потом ночью я лежал у себя в келье, смотрел в потолок и благодарил Пресвятую Богородицу за то, что познакомила меня с еще одним верующим человеком и показала, как полагается в монастыре правильно себя вести.

Начало духовной жизни

Некоторые думают, что духовная жизнь начинается с каких-то приятных, душевных и красивых вещей. Я тоже так думал, пока не стал работать в монастырской редакции.

И не очень-то обратил внимание на слова своего духовника схиархимандрита Власия, который сказал мне между прочим: «Смотри, Дионисий! Враги обязательно постараются выбросить тебя из монастыря!» А уже через неделю меня чуть не уволили. И за что? За то, что я написал статью о том, как монастырь помог беженцам с Донбасса. Хотя статью опубликовали многие известные издания, одна монастырская чиновница, которая смотрела на ситуацию исключительно с формальной стороны, прочитав статью, пришла в ужас оттого, что после нее в монастырь поедут другие нуждающиеся, стала звонить мне, чтобы я, не знаю как, удалил статью, а потом написала на меня докладную наместнику и обещала сделать все, чтобы меня уволили. От такого поворота событий я просто потерял дар речи и откровенно не знал, что делать.

Духовника в монастыре тогда не было, он куда-то уезжал, и что делать, я не знал. А потом просто пошел к преподобному Пафнутию, который кормил в голодные годы у себя в монастыре до тысячи человек, и стал плакаться, что за завет утешать всех нуждающихся, который он оставил братии, меня из его обители выгоняют. К счастью, этого не произошло. Отцы-монахи за меня заступились, не дали в обиду, и все благополучно разрешилось.

Потом, когда я пришел к духовнику, он меня обнял, благословил и сказал: «Ничего не бойся, поступай всегда по совести, помни, что с нами Господь», а потом добавил с улыбкой: «Поздравляю, духовная жизнь в монастыре у тебя началась!»

Братия

Серега

Когда я переступил порог Пафнутьева Боровского монастыря, то первым увидел крепко сложенного, высокого, молодого человека в камуфляже, черных кожаных перчатках и серой кепке, из-под которой он внимательно рассматривал только что прибывших паломников, и подумал: «За порядок в монастыре можно не беспокоиться, когда его такие бравые десантники охраняют». Уже через три дня десантник зашел к нам в келью и попросил помочь ему вымыться в душе: у него не было рук, а вместо ступней были короткие культи. Собрат по келье, который помогал ему мыться, уехал куда-то по делам, а с остальными он не общался. Я как раз собирался в душ и согласился ему помочь. Так мы и познакомились.

Мой новый товарищ Серега оказался никаким не десантником, а обыкновенным шалопаем, потерявшим руки и ноги где-то на Крайнем Севере во время странствий по бескрайним просторам матушки-России. Однажды жизнь занесла его на ненецкое стойбище на берегу Ледовитого океана, где он собирался жениться на дочери местного шамана, у которого было стадо оленей в четыре тысячи голов. Перспектива стать местным олигархом сначала показалась ему очень заманчивой, но как представил, что всю жизнь будет гонять оленей по тундре и спать в юрте, в самый последний момент передумал и под покровом ночи бежал, основательно подпоив хозяина и угнав у него упряжку лучших оленей.

Такое по местным обычаям полагалось смыть кровью, и за беглецом началась погоня. Его настигли через двести километров в глухой тайге, но убивать не стали, а избили до полусмерти и бросили умирать на морозе. Он полз на руках два дня, пока его чудом не нашли проходившие геологи и привезли в больницу. Жизнь ему спасли, но обмороженные и перебитые конечности пришлось ампутировать. Он год пролежал в больнице, а когда заново научился ходить и пользоваться ручными протезами, снова отправился странствовать.

Уже через полгода Серега оказался в Санкт-Петербурге, в роскошном номере люкс гостиницы на Невском с компанией профессиональных попрошаек. На вопрос, как он к ним попал, Серега смеялся и говорил, что это потому, что у него глаза честные. Попрошайки нашли его где-то на вокзале голодного и грязного и сразу предложили работать с ними. Мало того, что настоящий инвалид, так еще и глаза такие, что глянешь, и рука сама к кошельку тянется, чтобы помочь! Новая жизнь Сереге понравилась: с утра они ездили к Исаакию, Казанскому или Александро-Невской лавре, куда народ шел с утра до вечера и, не скупясь, подавал молодому инвалиду с добрыми, честными глазами большие деньги.

Полицейские, которым они аккуратно платили, их не трогали и другим жуликам в обиду не давали. Когда денег были полные карманы, они ехали в знаменитую «Тройку», где вкусно кормят и девушки пляшут, а к ночи возвращались в гостиницу. Новая жизнь рисовала Сереге заманчивые перспективы, как все неожиданно закончилось.

Сгубила их жадность. Когда про удачливых попрошаек прознали местные бандиты, им срочно пришлось покинуть город на Неве, иначе запросто могли оказаться на дне Фонтанки. В Москве его подельники прельстились чемоданом на вокзале и были пойманы с поличным, а он, промотав все сбережения, решил податься в Пафнутьев Боровский монастырь к батюшке Власию, про которого, сидя на паперти, слышал много хорошего от сердобольных старушек. Он был уверен, что после того, как расскажет старцу свою историю, тот растрогается и купит ему дом. На вопрос «почему?» Серега мечтательно вздыхал и говорил, что, во-первых, он инвалид, а во-вторых, монахи в кельях живут и дом им ни к чему. А будь у него дом, он нашел бы какую-нибудь сердобольную православную женщину, хозяйство завел и по стране мотаться бы перестал. Разве ради этого не стоит ему помочь?

Я смотрел в его светло-голубые глаза без тени сомнения, улыбался и наливал чаю с четырьмя ложками сахара. После самых тяжелых послушаний пять минут разговоров с ним поднимали настроение лучше всех Петросянов на свете.

Василий

Когда после ужина мы усаживались пить чай, Серега приносил печенье и хорошую заварку и просился взять его к нам. Среди трудников наша келья считалась образцовой, и жить в ней было почетно. Здесь жил мой ровесник Василий, который провел в монастыре много лет, завел в фейсбуке аккаунт с ником «Василий-монах» и пользовался у трудников непререкаемым авторитетом. За любовь к порядку и предприимчивый нрав отцы его любили, а эконом монастыря отец Аникита доверял самые ответственные поручения на монастырских стройках. Он первым узнавал обо всех монастырских новостях и нововведениях, всегда знал, как батюшка Власий принимает, и имел множество друзей среди трудников и братии в Москве и близлежащих монастырях. По большим праздникам он приносил в келью настоящий крымский кагор, который продавался в монастырской лавке по 500 рублей за пол-литра, слабосоленую форель и швейцарский шоколад. А мне подарил ладанку с частичкой тапочек святителя Спиридона и предлагал поехать в Покровский к матушке Матроне, «где все наши, все покажут и проведут к мощам без очереди и нервотрепки». И будьте уверены, что так оно и будет.

Угол над его кроватью был завешан дорогими афонскими иконами, там висела казачья шапка с алым верхом и распятие из травы, сплетенное руками его поклонниц. С поклонницами Василий был на короткой ноге, но влюблен был в Лену из пекарни, девушку своенравную и насмешливую, рядом с которой женщинам интересно, а мужчинам приятно. Несмотря на то что Василий был видным женихом, Лена была непреклонной и все знаки внимания нашего друга игнорировала. Даже когда он пошел к батюшке и выпросил благословение на женитьбу, а потом купил ей кольцо с бриллиантом, она только посмеялась. Тогда он женился на другой и переехал к ней в Киров, подальше от насмешливых глаз и искушений.

Юра и Женька

В келье справа от меня спал Юра, которого все называли не иначе как «Юра Ростовский», а я за армейские наколки, похожие на тюремные, стрижку под ноль и бесконечные шуточки поначалу принял его за бывшего уголовника. Он же оказался потомственным строителем с тридцатилетним стажем, золотыми руками и добрым сердцем, – он приезжал в монастырь каждый год и трудился по три месяца во славу Божию. Юра читал нам наизусть свои стихи, толстую тетрадь с ними, поссорившись с женой, он по горячке сжег. Это были красивые, глубокие и пронзительные стихи, после которых смех в келье смолкал и начинались серьезные разговоры за жизнь. Когда я увидел его жену, хрупкую, маленькую женщину с добрыми глазами, приехавшую за ним из Ростова, то понял, откуда в нем столько теплоты и заботы.

Слева от меня спал Женька из Петропавловска, которого отправили в монастырь лечиться от запоев. Это был простосердечный парень с добрыми глазами и перебитым носом, который уже на второй день в монастыре лазил по лесам в главном монастырском храме Рождества Пресвятой Богородицы и помогал приглашенному специалисту вешать новые паникадила. Когда-то Женька профессионально занимался альпинизмом и даже несколько лет проработал гидом где-то в горах Памира, куда водил не только наших соотечественников, но и иностранных туристов. Несмотря на свои профессиональные навыки, на третий день он свалился с четырехметровой высоты, но не только жив остался, но даже в медпункт идти не пришлось. Видевший все это послушник Алексей только головой покачал и сказал, что это по молитвам преподобного Пафнутия, который, как известно, простецов с чистым сердцем любил и всегда привечал. Уже через полчаса Женька как ни в чем не бывало лазил под потолком.

Ко всяким неожиданным обстоятельствам он относился по-житейски просто, о плохом забывал сразу и навсегда и смотрел вокруг с тихой, спокойной улыбкой. Людям с тонкой психической конституцией этого не понять, они готовы каждое пятнышко в своей жизни анализировать в свете старика Юнга или святых отцов, а когда жизнь у тебя, как у Женьки, большей частью состоит из одних темных пятен, начинаешь радоваться маленькому солнечному зайчику на своем окне и просто жить.

Димка

Димка и Лешка жили за перегородками, и это почти как отдельная келья, где у тебя есть и полки, и тумбочка, и право на свою личную уединенную жизнь, о чем в общей келье, где каждый у всех на виду, можно только мечтать. Когда-то Димка был героиновым наркоманом, у которого вены на руках запали и начались язвы по всему телу, после чего обычно начиналось заражение крови и случалась смерть где-нибудь на детской площадке во дворе или в темном подъезде. Но у него были жена и дочь, и умирать он не захотел, а поехал лечиться в реабилитационный центр, оказавшийся филиалом какой-то баптистской секты. Там он потом целый год с утра до вечера раздавал листовки на улицах, а по вечерам прыгал на собраниях под музыку и кричал: «Аллилуйя!» Он не знал, зачем надо кричать, что Христос ему друг, и зачем надо прыгать и трясти руками, но все вокруг прыгали, радовались и кричали, и он тоже прыгал и кричал.

А потом ему надоело скакать, и он поехал в Пафнутьев Боровский монастырь. Здесь он больше года послушался в трапезной и пекарне, после длинных монастырских служб потихоньку пришел в себя и ждал удобного случая уехать в Москву и устроиться на нормальную работу. Когда удавалось заработать немного денег, он покупал игрушки и сладости и отправлял их своей маленькой дочке.

Олег

Послушник Олег жил в монастыре несколько лет, и у него была отдельная маленькая келья, откуда он уходил затемно и возвращался глубокой ночью. Олег послушался в главном храме монастыря – храме Рождества Пресвятой Богородицы, и когда братия приходили на утренний молебен в пять утра, у каждой иконы уже были зажжены лампады и все было готово к службе. Глядя на его светлое, улыбающееся лицо, можно было подумать, что этот человек всю жизнь проработал школьным учителем, а он был кадровым военным, полковником, который всю жизнь воевал, прошел множество горячих точек по всему миру и имел целый китель боевых наград.

Здесь, в монастыре, Олег лучше всех пек вкуснющий хлеб с изюмом, – делал это по ночам в подаренной друзьями на именины мини-пекарне, а наутро раздавал всем своим друзьям и знакомым. Не было ничего вкуснее, чем съесть утром этого свежеиспеченного хлеба с чаем! А он смотрел, как мы уплетаем его за обе щеки, и радовался. Когда украинские войска начали наступление на Дебальцево и в районе Донецкого аэропорта, он всю ночь слушал сводки с фронта, а наутро пошел к духовнику монастыря схиархимандриту Власию, чтобы он благословил его идти на войну. Но батюшка Власий не благословил, а сказал, чтобы тот шагу не смел ступить за монастырские ворота. И послушный Олег каждый день и каждую ночь молился за братьев на Донбассе и просил, чтобы Бог послал на их землю мир.

Лешка

Лешка был тихим, молчаливым парнем с большими глазами, ему нравилось называть всех словом «брат» и просить у каждого встречного батюшки благословения. Он послушался в трапезной, и если кто не знает, это одно из самых тяжелых послушаний в монастыре. Трапезники вставали затемно, шли на кухню готовить на всю братию и возвращались тоже затемно, прибравшись и перемыв всю посуду. Летом в трапезной жарко, зимой холодно, паломники и трудники идут с утра до вечера, и пока всех не накормишь, не присядешь. Он стойко нес свое послушание, и, когда я уезжал по делам редакции из монастыря или просто не мог прийти на обед, вечером он всегда приносил мне бережно упакованный обед в келью и говорил: «Покушай, брат!» Когда какой-то залетный наркоман украл у него телефон, он только вздохнул, перекрестился и сказал: «Слава Богу за все!»

Он любил говорить со мной о молитве и всем сердцем жаждал духовных подвигов. Если бы мы только знали, к чему это приведет! Но после братского молебна и завтрака все расходились по послушаниям и возвращались вечером, когда порой так устанешь, что ни до кого дела нет, а вечером еще на службу идти. Простодушный Лешка насмотрелся на монахов, начитался духовных книг из монастырской библиотеки и возжелал жить, как отцы-пустынники. Начал морить себя голодом, предпочитая обычной еде просфоры со святой водой, стал причащаться чуть ли не каждый день, а еще без совета и благословения непрестанно читать Иисусову молитву.

Такие вещи в миру не проходят даром, люди потом могут телевизорами из окна швыряться и на работу не ходят, потому что «спасаются», а в монастыре, где бесы воюют против воинов Христовых с особой ненавистью и злобой, человек легко может стать пациентом психиатрической клиники. Когда Лешка по секрету рассказал мне, что стал видеть на литургии, кому можно причащаться, а кому нет, кто добрый христианин, а у кого ноги козлиные, я всполошился не на шутку. А потом повел его к добрейшему игумену Силуану, который таких горячих не по разуму жалел и вразумлял. Отец Силуан с ним долго беседовал, но тот увещевания опытного монаха принял за дьявольские козни на пути к Небу и стал молиться еще усердней.

А однажды мы проснулись от страшного крика: с дикими глазами Лешка стоял посреди кельи с иконой и кричал, чтобы мы прятались у него за спиной, пока он будет биться за нас с сатаной. Его увезли санитары в психиатрическую больницу, где врачи поставили диагноз: сильное душевное расстройство. Через три месяца он вернулся тихий и молчаливый, с пустыми глазами. Мы заботились о нем, как могли, и старались о прошлом не вспоминать, но он людей сторонился, все больше молчал. Отцы его жалели, молились о нем как о болящем и не прогоняли из монастыря. Но он потом сам ушел – странствовать по святым местам.

Не молитвенники и не святые

Вообще, кто думает, что в труднической келье современного монастыря его ждут молитвенники и святые, тот глубоко ошибается. Это раньше, в девяностых, когда монастыри только открывались, с тобой в келье могли жить трое будущих священников, один монах и два писателя, которые до утра спорили о IV Вселенском Соборе, а потом шли на братский молебен. Сейчас по монастырям большей частью ездит другой народ: побитые, исковерканные и пережеванные современной жизнью, безжалостной к слабым и оступившимся людям. Общество старается их не замечать, как мусор возле подъезда или плохую погоду, делая вид, что этих людей не существует. Но люди, у которых ничего не осталось, кроме перспективы умереть в канаве, непонятно почему вылезают из гробов коммуналок и трущоб и едут в монастырь искать помощи у Бога. И положив к ногам Христа свои болячки, свои грехи и свое окаянство, часто находят благодатную помощь и исправляют свою жизнь. Это великое чудо нашей веры, которое почти никто не замечает, такое оно негромкое и простое, подтверждающее простую истину, что наша Церковь – это не собрание святых, а собрание больных, сирых и убогих, ищущих исцеления у Спасителя Христа.

Сколько я знаю бывших алкоголиков, наркоманов и бандитов, ставших замечательными мужьями, отцами и ответственными, надежными работниками! И эти новые христиане, не совершающие чудес, не ходящие по воде и не воскрешающие мертвых, чья единственная добродетель заключается в исповедании веры Христовой, как говорил преподобный Антоний Великий, будут выше великих и прославленных отцов древности. Потому что наша современная жизнь существует по законам, где человек человеку – волк, а счастье в деньгах и бесконечных удовольствиях. Зарабатывай любыми средствами, бери, сколько можешь, делай, что хочешь, ибо сегодня живы, а завтра умрем! И если кто-то посреди царящего кругом содома начинает жить по заповедям Божьим, это уже вызов и светопреставление для неверующих домочадцев и соседей.

У многих эта новая жизнь начинается в монастыре, рядом со святыми и их благодатной молитвой. Получается это не всегда и не сразу. Об этом может рассказать отец Максим. Он почти двенадцать лет подвизался в Оптиной пустыни, а потом перебрался в Пафнутьев монастырь, где поет в братском хоре, пишет статьи на духовно-нравственные темы для монастырской газеты и занимается реабилитацией наркоманов. Он возится с ними, как с малыми детьми, и порой селит у себя в келье. Непутевые постояльцы трижды грабили его келью, вынося все подчистую, но он не ропщет и ночами кладет поклоны за обидчиков. Зато те, кто остаются, излечиваются. Раньше он собирал добровольцев и ходил с ними чистить от бутылок и хлама берег Протвы, где мусора отдыхающие оставляют целые горы, так как уверен, что исцеление начинается с чистоты вокруг. Грязь из души обязательно вылезет наружу, а верующая душа естественно будет желать сохранить красоту Божьего мира вокруг себя. Это только поначалу кажется сложным, а уже через полгода монастырских служб и послушаний становится нормой.

Сюрприз от братии

Когда я стал работать в издательстве Пафнутьева Боровского монастыря, куда меня поставили ответственным редактором, мои товарищи приготовили для меня сюрприз. Как-то раз приходят в редакцию и говорят, что у них срочное ко мне дело. Прихожу в келью, а на плечиках над моей кроватью висят три новые рубашки, две пары джинсов и замечательный строгий пиджак. «Это, Денис, тебе подарок от нас – носи с Богом! Ты у нас сейчас в редакции работаешь, с разными хорошими людьми встречаешься, в командировки ездишь, а ходишь все время в одном и том же! Надо, чтобы ты хорошо выглядел!» Ради этого они на всем экономили, в Москву ездили, через знакомых все это доставали. Женька, у которого телосложение как у меня, специально ездил, примерял.

Я смотрел на улыбки взрослых, бывалых мужиков, радующихся, как дети, которые, чтобы брата утешить, столько тягот понесли, и в горле ком встал, чуть не расплакался. Одно слово – братья. Братья во Христе.

Ягодки от преподобного Пафнутия

Когда меня назначили ответственным редактором издательства Свято-Пафнутьева Боровского монастыря, я пошел в храм Рождества Пресвятой Богородицы к преподобному Пафнутию попросить у него благословения. После вечерней службы в храме никого, кроме работников, не было. Я подошел к мощам, поставил свечку, сделал три поклона, приложился. Поднимаюсь с колен, возле оградки стоит девушка с большой кружкой спелой земляники. Улыбается и протягивает мне ягоды:

– Это вам.

– Мне?

– Вам!

Еще минуту назад никого рядом не было, а сейчас эта девушка с большой кружкой свежесобранной земляники. Нет, конечно, я раньше ее в храме видел, но мы не были знакомы и даже ни разу не разговаривали. А сейчас она стояла возле мощей преподобного и угощала меня земляникой. Я взял несколько ягод, положил в рот. Вкус спелой земляники был словно из райского сада, сердце затрепетало от счастья, а в голове вдруг забилась простая, ясная мысль: «Богу служить – это радость!»

Я поблагодарил девушку и тихонько вышел из храма. Ни с кем в этот вечер разговаривать не хотелось. Хотелось быть одному и молиться.

Вода из святого источника

Мой друг, послушник Пафнутьева Боровского монастыря Александр, с которым мы жили в одной келье, никогда не наливал воду из-под крана, хотя она у него не из городской сети, а из скважины возле святого источника. Пьет только ту, что из бювета на купели преподобного Пафнутия. «Однажды, – говорит, – попробовал пить из скважины, совершенно не тот вкус! Не веришь?» Наливает воду в чайник из-под крана. Когда вода закипает, ставит передо мной стакан с кипятком и бросает в него пакетик с чаем. Смотрит, как я пью, затем спрашивает: «Как?» Я пожимаю плечами, вода как вода. Он качает головой, морщится и выливает чай в ведро.

Затем наливает из термоса воду из святого источника. Кладет в кружку свежий пакетик чая, добавляет большую ложку душистого липового меда, подвигает вазочку с печеньем. Напряженно смотрит, как я делаю первый глоток, и благоговейным шепотом спрашивает: «Чувствуешь разницу?!» Я смотрел в его счастливые детские глаза и молча кивал…

Лампадка

Когда я работал в издательстве Боровского монастыря, то, приходя в редакцию, всегда зажигал лампаду, которая вместе с иконами стояла в красном углу. Икон было много – со всего мира, и ладан тоже какой пожелаешь – из Иерусалима, Афона, Палестины, Сирии и Ливана. Придешь зимой после братского молебна, который в монастыре служат в пять утра, надышишься морозным воздухом, а в редакции, которая пятьсот лет назад была братской кельей, тепло и уютно. Зажжешь лампаду, положишь в тигель афонский ладан, встанешь на молитву – душа так и трепещет! Вокруг полумрак, и только тихий огонек лампады освещает лики на иконах, и молитва сама льется из сердца.

Молиться с лампадой – совсем не то, что просто так. Ее мирный спокойный огонек собирает ум, утишает дух, наполняет душу благоговением. Он словно символ твоей веры, его нужно пронести через жизненные бури и испытания и не дать потухнуть. Когда на него смотришь, обычное рассеяние и суета куда-то пропадают. Не хочется никуда торопиться, а хочется прочувствовать каждое слово молитвы сердцем. Даже крестишься как-то по-другому, благоговейно и трепетно.

У нас дома с женой до последнего времени лампады не было. Обходились свечами. А однажды вдруг вспомнилось, как я перед лампадой в монастыре молился. Так захотелось, чтобы и в нашем доме лампада была, – не передать! Я съездил в церковную лавку, купил лампаду и масло специальное, лампадное, которое без копоти горит. И в первый же вечер заметил, как все вокруг изменилось. Во-первых, весь беспорядок, все разбросанные вещи, которые из-за вечной спешки на работу раскидал куда попало, убрал. И все книги и журналы, разбросанные по всей квартире, собрал и поставил на полку в книжный шкаф. А потом пыль везде вытер и окно открыл, чтобы в комнате хорошенько проветрить.

Пришли после работы, как обычно, усталые, и пока все дела дома переделали, стало уже совсем поздно. Но вечернее правило мы читали не спеша, внимательно, с чувством. Какая-то тихая радость была в сердце, как на празднике в храме. Когда молитвы закончились, стали смотреть на огонек лампады, каждый просил о чем-то сокровенном, о чем только Богу можешь сказать.

А когда я болел, жена оставляла лампаду зажженной на ночь. Бывало, от высокой температуры проснусь весь мокрый, в голове сумбур и разная ерунда, а только взглянешь на огонек лампады, все в душе сразу успокаивается. Посмотришь, помолишься тихонько, и снова на сердце мир.

Гаспачо

Великий пост в Боровском монастыре. Вечером звонит отец Фотий: «Денис, вы будете есть гаспачо? Если будете, я принесу его в редакцию». Я не пробовал гаспачо ни разу в жизни, но на всякий случай говорю: «Буду!», потому что, даже если и не понравится, будет повод пообщаться со своим другом.

Когда в монастыре начинается пост, некоторые монахи, избегая лишнего общения, не ходят в общую трапезную, а едят у себя в келье. С отцом Фотием мы друзья и трапезничали вместе в чайной комнате монастырской редакции, где я часто задерживался до позднего вечера.

В редакции хорошо. Здесь стены толщиной почти метр, оконца больше похожи на бойницы, над головой древние фрески, а сама редакция когда-то была кельей, в которой братия монастыря молились почти полтысячи лет. В углу иконы и лампада, которую я зажигал с утра после братского молебна, а гасил, когда уходил и закрывал редакцию на ключ. Вечером братия расходятся по кельям, и можно спокойно помолиться на месте, где молились отцы, которые построили этот монастырь. Стоит выключить компьютер, успокоиться и постоять перед иконами, глядя на теплящийся огонек зажженной лампады, как чувствуешь, что здесь молились последние пятьсот лет. Обычное рассеяние и суета куда-то пропадают, начинаешь замечать, что не хочется никуда торопиться, а хочется прочувствовать каждое слово молитв сердцем. Даже крестишься как-то по другому, благоговейно и трепетно.

После вечерней службы двери тихо открываются, и входит отец Фотий с маленькой кастрюлькой в руках. Кроме меня в редакции еще руководитель монастырского издательства отец Иосиф, он отвечал на вопросы, которые присылают на сайт монастыря. Мы втроем идем в чайную комнату, где на столе уже лежит принесенный мной черный хлеб из монастырской пекарни. Он сделан по старинному рецепту с молитвой, из муки грубого помола. В пост кусок такого хлеба с чаем может заменить завтрак или ужин. А сейчас воскресенье, и отец Фотий приготовил для нас холодный испанский суп.

Когда произносишь его название – гаспачо, – сразу представляются испанские короли и аристократы, тонкая изящная посуда, свечи и какие-то невероятные ингредиенты из далеких стран. На самом деле это суп бедняков из Андалусии, его название происходит от мавританского «гаспа», что означало «остатки». Что оставалось у испанского бедняка на ужин? Горсть оливок, чеснок, уксус, черствый хлеб и несколько помидоров. В келье монаха тоже шаром покати, поэтому готовить такой суп отцу Фотию удобно, тем более что и огня для его приготовления никакого не требуется. Оливки, помидоры, чеснок и уксус сваливают в одну посуду, перетирают тяжелым пестиком, добавляют воду, оливковое масло, черный перец и соль, а потом едят, макая в блюдо хлеб.

Так появился знаменитый на весь мир испанский суп, который сейчас подают гурманам в дорогих ресторанах, а мы будем есть, потому что отец Фотий не только замечательно поет и регентует в монастырском хоре, но еще прекрасно готовит для своих друзей. У монахов это называется утешением.

Мы молимся и усаживаемся за стол, а отец Фотий разливает гаспачо по тарелкам. У него вкус простого, добротного супа, который едят после тяжелого трудового дня. Он пахнет помидорами, чесноком и морем, им невозможно объесться, но голод вполне можно утолить. Съев маленькую чашку с одним кусочком хлеба, отец Иосиф отодвигает тарелку и, тихо поклонившись, уходит. А мы наливаем себе еще по одной тарелке…

После трапезы разговаривать не хочется, хочется помолчать и просто посидеть, глядя за окно. Отец Фотий задумчиво смотрит на сгущающиеся вечерние сумерки за окном и тихо говорит:

– Как же здорово служить в пост! В это время даже те, кого в храме редко встретишь, молятся вместе. Никогда такого единодушия не увидишь! Все друг за друга, все вместе, и с нами Христос. Как это хорошо!

Святитель Игнатий и жизнь в монастыре

Когда в далеком 1997 году я приехал в Пафнутьев Боровский монастырь, духовной литературы было мало, и найти ее можно было только в больших городах, в хороших монастырских лавках. Я жил в маленьком Камышлове, где в единственном действующем тогда храме Покрова, где я крестился и работал, продавались три издания Евангелия, сборник высказываний святых о посте, два тома «Добротолюбия» и книжка святителя Феофана Затворника «О молитве».

А в лавке Боровского монастыря книг было столько, что они не умещались на полках, а стояли на столах и в коробках на полу, так их было много! От такого богатства голова у меня пошла кругом, и, не знаю зачем, я купил дорогущую, роскошно изданную «Историю мировых религий» в двух томах. Принес в келью, по-детски радуюсь, а мой сосед, писатель из Санкт-Петербурга, увидел и говорит:

– Зачем ты эти книги купил? Ты и о своей-то вере ничего толком не знаешь, а вон куда полез! Сходи-ка лучше обратно в лавку и поменяй на книги святителя Игнатия (Брянчанинова), они тебе точно помогут, научат уму-разуму!

Я так и сделал и стал обладателем шеститомного издания трудов святителя Игнатия, которые стоят у меня на книжной полке до сих пор. Самое замечательное, что все, о чем я у святителя Игнатия читал, встретилось мне тогда в жизни: мне открылась настоящая монастырская жизнь, настоящие христианские братские отношения, и я нашел своего духовного отца, батюшку Власия.

Тогда для паломничества было благодатное время: монастырь только восстанавливался, случайные люди туда не ездили, никакого комфорта и туристических красот для них не было. Для паломников была единственная келья, где стояли кровати в два ряда, а у стены были сделаны полати, чтобы можно было спать наверху. В той бедной паломнической келье была идеальная чистота и братская, искренняя любовь друг к другу, всегда заправленные свежим бельем кровати, вымытый пол, по которому мы ходили без обуви, а по вечерам обязательное братское чаепитие. Хотя вокруг была разруха, откровенная бедность и отсутствие комфорта, не как сейчас в номерах монастырской гостиницы, где есть апартаменты класса люкс, вай-фай и горячие обеды, никто этого не замечал, и я многое бы сейчас отдал, чтобы оказаться в той келье, через стенку с которой батюшка Власий принимал народ.

В те благословенные времена в обитель приезжали за длинными монастырскими службами, послушаниями Христа ради и за общением с духовником монастыря, батюшкой Власием, с которым мы виделись каждый день. Хотя можно было говорить с ним о чем угодно, чаще люди спрашивали не о том, куда лучше деньги вложить или как дочку удачно замуж выдать, а о выборе жизненного пути, который часто приводил к тому, что человек связывал свою жизнь с Церковью навсегда, становясь священником или монахом.

Вспоминаю нашу маленькую дружную компанию: два будущих священника, один послушник, которого батюшка Власий благословил на постриг, писатель, который приезжал в монастырь потрудиться каждые полгода, отец с маленьким сыном на каникулах. Братия и паломники были одной дружной семьей под руководством духовника. Все вместе ходили на службу, послушались, а по вечерам пили чаи с травами и духовными историями из монашеской многотрудной жизни. До сих пор помню огромные краюхи умопомрачительно вкусного хлеба, размером с противень на шесть буханок, которые пек к ужину тогдашний настоятель отец Геннадий!

У меня в шкафу хранится теплый шарф, подаренный мне послушником братом Максимом. Под его руководством мы заготовляли дрова на делянке, на дворе стоял конец октября, было холодно, пошел снег, а на мне была легкая курточка. Как наш бригадир это увидел, быстро снял с себя этот самый шарф и намотал мне на шею. И теплые обшитые кожей варежки тоже отдал. А сам весь день работал с голыми руками: смеялся и говорил, что он на монастырских харчах так отъелся, что его вместо трактора можно в тележку запрягать! Помню, как в ожидании машины вечером мы, усталые и довольные, сидели у огромного жаркого костра, ели селедку с черным хлебом и смотрели, как в огонь падают большие снежинки.

Потом в монастыре, когда я пытался отдать Максиму вещи, он решительно отказался: «Сейчас холодно, носи на здоровье на добрую память!»

Потом вечером в келье я читал святителя Игнатия и не мог остановиться иногда почти до рассвета. Все, о чем говорилось в книге, чудесным образом происходило в жизни вокруг, и от этого чтение становилось еще более притягательным и прекрасным! Прочитал главу о нестяжательности, а на следующий день отец Нил тащил меня к себе в келью. Смотрел на стену, завешанную иконами, затем выбирал большую, красивую, с оптинскими старцами и говорил: «Вот тебе подарок от меня, Дионисий! Ты им молись, они тебя всему в жизни научат!»

Прочитал у святителя Игнатия о послушании, вечером иду к отцу Власию, стучусь, а он из-за двери:

– Дионисий, ты чего на пороге топчешься? Заходи в келью!

– Батюшка, так ведь у меня все ботинки в грязи!

– А ты все равно заходи.

Конечно, ты ботинки снимал, ты ведь не дурак пачкать пол в келье любимого батюшки! А он прижимал тебя к груди, трепал по волосам и говорил:

– Ну в кого ты у меня такой непослушный?

Или читаешь у святителя Игнатия о молитве, а на следующий день духовник между прочим так говорит:

– Ты, Дионисий, за количеством особо не гонись, тебе это ни к чему! Ты больше того, на качество налегай!

Каждый день успевай учиться…

Доктор

Однажды на монастырских послушаниях я оглох на одно ухо. Пошел в обычную городскую больницу, записался на прием к врачу. Тот полис посмотрел: «Вы, – говорит, – не местный, давайте деньги!» А я не то чтобы жадный, но обидно как-то стало.

– Какие, – говорю, – вам деньги, уважаемый? У нас же бесплатная медицина, а я вообще монастырский, не стыдно будет деньги-то брать, у кого их отродясь не бывало?

Доктор посмотрел мне в глаза, хмыкнул и говорит:

– Ложись на кушетку.

Посмотрел, залил какой-то дряни в ухо, «полежи», и дальше прием ведет. Сначала мама с мальчиком зашла, которого не хотели в детский лагерь брать. Доктор его осмотрел. «Ничего страшного, – говорит, – чтобы вам путевку в лагерь не давать, нет, уши погрейте, покапайте, в конце недели на прием, а в понедельник поедет отдыхать, как и планировали».

Затем зашел дяденька со слуховым аппаратом, который не работал. Он собирался новый покупать, а доктор аппарат взял, что-то там покрутил, и все стало замечательно работать. «Батарейки новые купите, а эту ручку не трогайте!»

Третьей была бабушка божий одуванчик, с кучей рецептов, которые ей выписали где-то в другой поликлинике. Он ее осмотрел, рецепты почитал и головой качает:

– Это вам, бабушка, не надо, это выписывают молодым, для профилактики. А это просто импортные витамины. Вам они тоже не помогут. А вот это – очень дорогое лекарство, не для вашей пенсии. Я вам вместо него дам наше, такое же.

Полез в портфель, достает лекарство, пишет, как принимать. Бабушка полезла в кошелек, а он ей говорит:

– Не надо денег! Будь здоровенькой! – и проводил до дверей.

Настала моя очередь. Он мне ухо промыл, чего-то там поделал, и стал я слышать лучше прежнего. Я на него смотрю и нарадоваться не могу, какой доктор замечательный! «Какое, – говорю, – счастье, что еще такие люди в больницах встречаются, которые с людьми по-человечески! Спасибо вам!» И руку ему пожал от всего сердца! Он хмыкнул и говорит:

– Иди давай, мне работать надо! – и вызвал следующего.

Это я к чему все рассказываю? Это к тому, что даже если люди привыкают жить по законам современного циничного мира, когда «ты мне, я тебе», «бизнес и ничего личного», но стоит копнуть, и человек оказывается совсем неплохим, а даже очень хорошим. Главное, раньше времени выводы не торопиться делать.

Грустное Рождество

Первое в моей жизни Рождество начиналось грустно.

Это было в Екатеринбурге, в редакции газеты «Покров» в миссионерском отделе Екатеринбургской епархии. Помню, тогда мы делали сразу два номера, чтобы потом спокойно отдыхать неделю. Как всегда, был аврал и нервы, и единственное, что нас заботило, – это не подготовка к Рождеству, а только бы успеть сдать газету до закрытия типографии. Когда я наконец закончил все редакторские дела и приехал в храм Космы и Дамиана при Областной клинической больнице № 1, где тогда служил руководитель миссионерского отдела отец Владимир Зайцев и по традиции собирались все наши друзья, то еле стоял на ногах. Я был усталый, голодный, не выспавшийся и выжатый как лимон и думал только о том, как устоять на ногах, не упасть и не уснуть возле рождественского вертепа. Все в храме молились и радовались, а я стоял и думал о том, чтобы все быстрее закончилось и можно было поесть и пойти спать. Глядел на счастливые лица вокруг, мне было неловко и стыдно, но я ничего не мог с собой поделать и только еще больше раздражался и унывал.

Когда служба наконец-то закончилась и отец Владимир раздал всем подарки, мы быстро съели салаты и сладости, а потом стали расходиться по домам. Семейные прижимались друг к другу покрепче, целовались и, смеясь, убегали, остальные шли к друзьям или готовились принимать гостей, и только я был совершенно один. Мой друг дизайнер Арсений с женой Аллой и сыном Колькой уехали к маме, и в Рождество меня ждала пустая, холодная квартира на другом конце города, до которой я должен был идти по зимней ночи почти полтора часа.

Темная, пустынная улица с редкими фонарями. Звезды мигают в черном холодном небе. Прошел снегопад, а сейчас мела поземка, и я пробирался, закрывая лицо от колючего ветра и утопая в сугробах. Скоро в ботинки набился снег, ноги промокли, и стало еще холодней. Я шел и думал:

«Зачем мне все это? Для чего я пришел в этот неуютный храм далеко от дома, который вовсе и не храм, а закуток в больничном коридоре? Зачем я стоял, изнывая от изнеможения, считая минуты до конца службы? И зачем вообще мне такой праздник, от которого плакать хочется?»

Идти было еще долго, и чтобы хоть как-то скрасить дорогу, я стал читать про себя молитвы. Не рождественские – их я не помнил, – а все подряд, какие знал. Иду, молюсь, на пустынных остановках выцарапываю замерзшими пальцами снег из ботинок, дую на руки и снова иду.

Вдруг со мной произошло что-то неожиданное и хорошее. До этого рассеянная и холодная молитва каким-то ангельским светом опалила сердце. Все мое существо пронзила одна простая ясная мысль: «Христос родился!» В этот момент я вдруг понял: все, что пели на праздничной службе и о чем я читал в Евангелии, было правдой. Все до последней запятой правда! От осознания этой простой и великой правды дух мой наполнился неизъяснимой сладостью. Холод пропал, тепло разлилось по телу, и мир вокруг тоже изменился. Я смотрел на мигающие на морозе звезды, и звезды мне улыбались. Холодная, темная улица стала уютной, как в деревне у бабушки. Когда родился Христос, непостижимым образом все изменилось. Люди, с которыми я стоял на рождественской службе и которым в глубине души завидовал за гостей и праздник, в Рождество стали мне братьями. И те, что спали за темными окнами, и те, что уже проснулись за редкими светящимися окнами, тоже стали родными в ту ночь.

Шляпка

Как-то раз после воскресной литургии стою на остановке, жду автобуса. День серый, холодный ветер дует… Вроде бы был на службе, а настроения нет. В это время к остановке осторожно, опираясь на палочку, подошла старенькая бабушка и тихо присела на край скамейки. Другие бабушки на остановке, которые тоже пришли после службы, стали говорить ей о невозможно скользких тротуарах, высоких неубранных бордюрах, очередях в больницах и невозможных ценах. Та кивала головой, с улыбкой слушая соседок, а потом говорит самой рассерженной:

– Какая дивная у вас шляпка! Как же она идет к вашим губкам!

Та сразу замолчала, как-то сразу приосанилась и неожиданно для себя улыбнулась.

Проездной

Стою на остановке, жду трамвай. Рядом мужчина и беременная женщина – живот у нее уже очень большой. Держатся за руки и не отводят друг от друга влюбленных глаз. Просто мужчина и женщина утром на остановке так же, как ты, ждут трамвая. Но когда видишь, как они смотрят друг на друга, ничего вокруг не замечая, становится хорошо на душе, потому что вот она – настоящая, большая любовь. Потому что вот доказательство – можно чувствовать себя самым счастливым на свете.

Когда подошел трамвай, мужчина бережно – как самое дорогое сокровище – взял свою спутницу под руку, провел в салон и усадил возле открытого окна. К ним подошел кондуктор. Мужчина протянул деньги за проезд. Кондуктор оторвал билет и вместе с половиной денег вернул обратно. Удивленный мужчина сказал:

– Вы забыли про женщину – она со мной!

Кондуктор ответил:

– Посмотрите, как она улыбается! У этой женщины – проездной!

Я доехал до нужной мне остановки и потом шел по улице. И все вспоминал улыбку кондуктора, заразившегося чужим счастьем. И всю дорогу тоже улыбался.

Попутчики

Поехал я из Екатеринбурга в Камышлов. Впереди меня сидел бородатый парень в татуировках, в черной кожаной куртке и кожаных высоких ботинках с большим рюкзаком. Только мы отъехали от автостанции, как он открыл рюкзак и вытащил оттуда маленького, задорного пса с умными глазами. Оказавшись на свободе, тот бросился хозяину на грудь, повизгивая от восторга, и стал вылизывать ему лицо. Хозяин добродушно улыбался, что-то шептал ему на ухо, а потом достал из рюкзака специальную собачью подушку, положил на колени, и пес немедленно на ней растянулся. Было видно, что он в хозяине души не чает, и это было взаимно.

Но лежать просто так псу быстро надоело. Уже через пять минут он вскочил, оперся лапами на стекло и с удовольствием стал смотреть на пролетавшие за окном пейзажи. В это время брутальный хозяин поддерживал его за живот, трепал за ухом и угощал каким-то лакомством.

Сердобольная

Еду в автобусе от храма. Рядом две женщины, которые тоже были со мной на службе. Одной нужно что-то лечить, и она советуется с подружкой. Та ее спрашивает:

– А ты у батюшки благословение на операцию взяла?

– Взяла!

– А я вот, когда в санаторий ездила, не взяла, забыла, и мне там совсем не понравилось!

– Видишь, как бывает, когда без благословения!

– Да уж, без благословения никуда!

Я посмотрел на них с интересом. На женщинах длинные юбки, платки, у одной четки в руках. Разговор продолжался.

– А ты когда уезжала в санаторий, кто твоего Шарика кормил? Соседи или сын после работы заезжал?

– Так у меня Шарика уже три месяца как нет! Я с ним просто согрешила – такой непослушный оказался! Он у меня новый диван весь ободрал, так я его отвезла в ветеринарную клинику и попросила, чтобы они его усыпили!

– И как ты теперь одна? Или еще кого-нибудь заведешь?

– Сын на той неделе приезжал, говорит: «Ты недолго одна будешь, опять какого-нибудь бездомного щенка встретишь на улице, пожалеешь и домой принесешь!»

Вторая головой кивает:

– Да уж! Я тебя знаю, ты мимо бездомной скотинки пройти не можешь, сердобольная!

Та потупила взор, покачала головой и стала перебирать четки, беззвучно произнося губами слова молитвы.

Почувствовать себя человеком

Как-то раз моя коллега с телеканала «Союз» поехала с оператором снимать сюжет в монастырь Святых царственных страстотерпцев на Ганиной Яме. Когда сюжет записали, она решила немного прогуляться по монастырю. День был солнечный, теплый, настоящее бабье лето, и девушке захотелось пить. Она подошла к монастырскому киоску, чтобы купить бутылочку воды, а когда полезла за деньгами, поняла, что оставила кошелек в машине. Продавщица из киоска машет рукой:

– Возьмите воду, потом деньги занесете!

Она отказалась:

– Вдруг нам нужно будет срочно уезжать и я не успею отдать вам деньги?

Возле киоска стоял бомжеватого вида мужчина неопределенного возраста из тех, что у входа в монастырь собирают милостыню. Услышав разговор, мужчина подошел и спрашивает:

– Девушка, позвольте купить вам бутылку воды?!

Она было хотела решительно ему отказать – тоже мне кавалер нашелся! – а потом заглянула в глаза, а там столько безысходности и боли, что слова застряли у нее в горле, только тихо кивнула в ответ.

Мужчина полез в карман, достал оттуда кучу мелочи, рассчитался за воду, а потом подал девушке. Та улыбнулась: «Спасибо!»

В ответ тот тоже заулыбался и говорит:

– Нет, это вам спасибо, что не отказались принять от меня помощь! Так приятно снова почувствовать себя человеком! – и галантно, с достоинством поклонился.

Лежа на больничной койке

Современному человеку нельзя болеть. Человек должен ходить и всюду улыбаться во все тридцать два зуба, показывая, что все у него хорошо, а будет еще лучше. Иначе тебя могут назвать неудачником, а быть неудачником в нашем обществе никак нельзя – прослывешь неудачником, будь ты хоть трижды православный, большинство от тебя отвернутся, а остальные будут качать головой и горестно вздыхать, как о покойнике. В современном обществе культ здорового, успешного человека похлеще, чем у спартанцев, открой любой журнал и посмотри, какие все там успешные, здоровые и красивые. Но, несмотря на все достижения современной медицины, болезней день ото дня все больше. И когда они тебя настигают, ты чувствуешь себя потерпевшим, выпавшим из самолета.

Когда я почти на две недели попал в больницу, мне было о чем подумать. Во-первых, все мои планы оказались кем-то очень серьезно переписаны, и этот кто-то сделал это, нимало не интересуясь моим мнением. Сначала я пытался сопротивляться, горстями пил таблетки, делал уколы и храбрился, а потом стало хуже и меня с мигалками на «скорой» отвезли в больницу.

Вдруг оказалось, что моя жизнь мне не принадлежит, да что там – даже мое собственное тело перестало мне подчиняться. До этого крепкое и вполне функциональное, оно стало вялым и слабым. И все привычное, что казалось частью меня, тоже оказалось совсем не моим: родные, любимые люди, книги, передачи, мысли, идеи остались где-то там, а я, беспомощный и слабый, здесь – в комнате с белым потолком, пахнущей лекарствами.

Вдруг начинаешь понимать, что по-настоящему в этом мире тебе вообще ничего не принадлежит. Потому что может настать момент, когда тебя не станет, а все это останется другим. Сначала это пугает, а потом ты просто начинаешь молиться. И эта молитва очень отличается от твоего обычного рассеянного привычного молитвословия. Ты не просто произносишь слова молитвы, ты плачешь и кричишь, потому что все это происходит с тобой на самом деле. И с этим нужно что-то делать.

И в какой-то момент Кто-то неведомый касается твоего сердца и наступает тишина. В этой тишине слезы покаяния текут ручьем, от этого сухое сердце оживает, и неожиданно ты чувствуешь такой мир в душе и такой покой, как в детстве на руках у мамы. Ты перестаешь переживать и суетиться, а предаешься в руки этому неведомому Врачу, Который держит в руках твое измученное сердце, и просто тихо радуешься.

Святые в отличие от нас не роптали и встречали болезни как дорогих гостей. Потому что, предаваясь в руки Божии вместе со скорбями и немощами, они открывали великую милость Божию о человеке. Последний оптинский старец преподобный Никон (Беляев) в 1927 году писал из тюрьмы, куда его бросили как монаха: «Я пришел к заключению, что скорбь есть не что иное, как переживание нашего сердца, когда что-либо случается против нашего желания, нашей воли. Чтобы скорбь не давила мучительно, надо отказаться от своей воли и смириться пред Богом во всех отношениях. Бог желает нашего спасения и строит его непостижимо для нас. Предайся воле Божией, обретешь мир скорбной душе своей и сердцу».

Святые принимали болезни как Божие посещение, и неведомым образом немощь становилась источником живительной духовной силы, преображающей душу. В болезнях они становились сопричастными страданиям Христа и восходили на неведомые до того духовные высоты. Они принимали болезни смиренно по грехам, а становились святыми по смирению и благодати Спасителя.

В больнице я открыл, что такое православные друзья и соборная молитва, которая буквально подняла меня на ноги. Когда от бесконечных капельниц стали болеть руки, а на сердце словно положили могильную ледяную плиту, я вспомнил обо всех своих православных друзьях, среди которых множество священников и монахов, и стал просить их о молитвенной помощи. И на своей страничке в фейсбуке просто написал: «Прошу ваших молитв! Лежу в больнице, состояние тяжелое».

Уже на третий день проснулся рано утром, чувствуя себя вполне здоровым, с давно забытым желанием молиться. Не потому что «надо», а потому что просто не можешь без молитвы. Это был какой-то благоговейный дикий голод, словно у вырвавшегося из длительного заключения узника!

На следующий день настало Вербное воскресенье. Я с нетерпением ждал, когда настанет утро, чтобы поскорей начать читать молитвенное правило и вообще помолиться от души Пресвятой Богородице и всем любимым святым, каких знал. Читал вслух, а чего стесняться, если лежу в палате один? Вдруг раздается стук в дверь: это был Андрей из соседней палаты, который, несмотря на ранний час, тоже не спал. Неожиданно он обнял меня, поцеловал три раза, а потом тихо сказал, глядя в глаза: «С Вербным воскресеньем тебя, брат! Христос посреди нас! Мне надоело через стенку слушать, как ты молишься. Сейчас праздник, давай будем вместе молиться!»

Я молюсь за закрытыми дверями, прячусь, как партизан в лесу! А человек-то, оказывается, и в храм ходит, и сына по воскресеньям причащает, и на исповеди к четырем утра ездит к знакомому батюшке. Растрогал меня чуть не до слез. Вот, думаю, послал Господь брата! И стали мы с Андреем молитвы вместе читать. Читаем, крестимся, поклоны кладем, любо-дорого!

А когда настало время капельницы в процедурном кабинете, медсестра Люба непонятно почему стала говорить со мной о заповедях Божиих и о том, что мы не можем считаться настоящими христианами, если их не выполняем. Потому что «тогда все наши слова о том, что мы любим Христа, – это ложь и черное лукавство, просто ужас какое!»

– Вы меня понимаете? – спрашивала меня чудная Люба, заглядывая мне в глаза.

Я согласно кивал, а сам про себя молился: «Слава Тебе, Боже, слава Тебе!»

Городской тополь

Иду по улице. Вдоль обочины стоят тополя с обрезанными под корень ветками. Они больше похожи не на деревья, а на какие-то изогнутые, неровные телеграфные столбы, зачем-то по краям завешанные редкими листьями. Смотрю на них и почему-то вспоминаю тополь у нас в деревне, возле дома, где когда-то жили мои дедушка и бабушка и куда мы каждое лето приезжали. Тот тополь из детства был огромный, как нам тогда казалось, до самого неба. На этом тополе у нас был построен целый дом, где мы с моими деревенскими друзьями играли вчетвером и еще места было сколько угодно! В этой вершине, до которой было не добраться ни одному взрослому, жила целая стая ворон, а когда вечером коровы возвращались с пастбища, они видели впереди себя этот тополь и знали, куда идти.

В корнях этого тополя много лет назад какие-то люди выжгли огромную дыру, дыра заросла, затянулась и стала похожа на пещеру, где можно было спокойно спрятаться во время дождя. Сколько лет он простоял, неизвестно, но бабушка говорила, что они играли возле него, когда были маленькими. Наверное, не одну сотню лет он одиноко стоял в поле и дарил всем свою тень и приют.