Читать онлайн Багряные ризы бесплатно

Глава первая. Красная Москва. 1918 год

В скоро грядущих страшных потрясениях жизни

многие из нас принесут кровавые жертвы:

одни во искупление своих грехов,

другие будут убиты, перерезаны,

задушены как жертвы за родину.

Но все же многие уцелеют, жизнь не прекратится.

И обреченные, быть может, на смерть,

приговоренные к казни, грядущим после нас потомкам

мы самой нашей гибелью оставляем ныне урок —

не пренебрегать Божественным законом,

имеющим высшую обязательность для совести,

не уповать слишком много

на красивые человеческие слова и фразы…

Надо спрашивать теперь не о том, кто виноват

в том, что происходит, а о том, кто не виноват…

Отрезвление будет тогда, когда

подобно благоразумному разбойнику скажем:

мы осуждены справедливо, потому что

достойное по делам нашим приняли.

Осень 1917-го. Священномученик Иоанн Восторгов

Человек в шинели, с вещевым мешком за спиной шагал от вокзальной площади. В ночном безмолвии улиц оглушительно бухали по мостовой сапоги. Москва была полумертва. Город затаился, будто в укрытии. Только одни его обитатели хоронились за стенами, а другие ждали в засаде.

За весь путь лишь раз попалось слабо освещенное окно, плотно зашторенное. Ни единого горящего фонаря. Экономия электричества. Его поезд был последним, солдаты охраны проворно выдавили приехавших и прочий вокзальный люд из здания, кого-то вытолкали прикладами винтовок. Новый революционный обычай – ночью на вокзалах находиться запрещено. Редких извозчиков с площади вмиг разобрали. Трамвай будет только утром. Остальные, обвесившись узлами и чемоданами, второпях разбредались на своих двоих – кто куда. Внутри Садового кольца попутчиков у молодого человека не осталось.

Московских адресов у него не было. В гостиницу ночью тоже не вселишься – заперты. От соседа в поезде удалось узнать лишь, что на Никитской, у бульвара, есть хорошая столовая, самая дешевая из приличных, бывшая кофейня.

Апрельский сырой воздух холодил лицо, и спать не хотелось. Молодой человек был возбужден – все-таки Москва. Однако нужно где-то устроиться на ночлег. Патрулям в такое время лучше не попадаться – могут и сразу пристрелить, только потом станут разбираться с документами. Или не станут. А документ у него хороший, самый что ни на есть верный. Даже имя в нем свое, не чужое. Иван Егорович Востросаблин, красногвардеец.

Вот, кажется, и патруль. Из переулка впереди донесся гулкий грохот шагов. Человек пять. Кого-то они уже прихватили.

– Иди, иди, папаша, не оглядывайся!

Приложением был крепкий мат.

– Это безобразие, граждане! Если я арестован, будьте любезны довезти меня до тюрьмы на моторе! И нельзя ли без сквернословия? – Возмущенный голос принадлежал, несомненно, старому интеллигенту.

– Да ты не скандаль, папаша, будет тебе и мотор, и козырной туз в придачу…

– Я, безусловно, буду жаловаться на это грабительство! Мои заслуги перед революцией известны товарищу Луна…

Револьверный выстрел не дал прозвучать фамилии осведомленного товарища. Вслед за тем раздался второй.

– У, сволочь барская! От добра распух, а делиться не хотел… Гордый!

– Да вся эта контра!.. Пинжак кабысь замарался, Петруха. Надо было в затылок.

– Ничо, и так сторгуется.

Востросаблин прижался к стене здания. Сапоги снова застучали по мостовой, приближаясь. Ущербная луна, висевшая прямо над улицей, очертила фигуры четверых. Трое были солдаты, один в матросском бушлате и бескозырке. У всех оттопырены карманы, в руках белые узлы из простыней. У матроса за спиной чемодан на веревочной лямке.

Из переулка они повернули налево и быстро скрылись. На соседней улочке взрыкнул мотор. Напряжение отпустило Ивана, он заглянул в переулок. В темноте на проезжей части белел мертвец, раздетый до исподнего. Востросаблин рассмотрел его, подойдя. Бородка клином, треснувшие очки. Он догадался: старика взяли при обыске квартиры где-то неподалеку. Не кипятился бы – возможно, остался б жив. Да не всякий сумеет смолчать, видя, как собственное имущество переходит в руки и карманы бойцов революционной гвардии.

Востросаблин перешагнул через труп и почти побежал по переулку. Он не знал, где находится, и двигался, повинуясь чутью. Несколько раз свернул. Где-то близко должны быть бульвары.

Да вот и оно, Бульварное кольцо. Лунный свет озарял вывеску на трехэтажном доме: «Чистопрудный б-ръ, вл. 2. Станция Московскаго почтамта». Иван, не раздумывая, пошел прямо. Справа через мостовую тянули свои голые руки к небу еще не оперившиеся листвой деревья. С версту он прошел по кольцу без приключений. Даже не стал прятаться от грузовика, проползшего по другой стороне улицы на умирающем движке. Только взвизгнувшая и пронзительно затарахтевшая мотоциклетка заставила вздрогнуть от неожиданности.

Меньше всего такая Москва была похожа на столицу великой России. Какой-нибудь ошалевший от войны и передряг Житомир, только раз в пятнадцать поболее. Да и великой России больше нет. Истаскалась, окривела от вранья и блудливых словес. Исторговалась с немцами и союзниками, ничего не выгадала и осталась у разбитого корыта.

От стены в трех шагах впереди отделилась тень.

– Стой, дядя, не спеши. Поговорим?

Чиркнула спичка, осветила худое острое лицо. Зажгла папиросу в зубах.

– Что надо?

Востросаблин неприметно опустил руку в карман. И тут же ощутил кожей прикосновение лезвия к шее сзади, над воротом шинели.

– Грабли в стороны распахни.

Иван неторопливо поднял руки. Бандит обшарил карманы и выудил миниатюрный трофейный браунинг, помещавшийся на ладони.

– Теперь сымай мешок, шинельку, скидывай сапоги.

– Ладно, – нехотя согласился Востросаблин, – обскакали вы меня, парнишки. Только ножик-то отодвинь малость, не дай Бог заденешь.

– Ежели с нами полюбовно, чего ж не потрафить. – Из глотки ухмыльнувшегося бандита пахнуло перегаром.

Иван аккуратно поставил наземь вещевой мешок. Снял ремень и портупею, кинул рядом.

– Ты латыш? – расстегивая пуговицы, спросил он переднего – парня лет семнадцати.

За спиной у того висела прикладом вверх винтовка. Так носили только в латышских частях.

– Я не русский и не латыш, дядя. У нас теперь интырнацинал.

Востросаблин освободил из рукава правую руку. Пока шинель болталась на одном плече, он завел руку за спину. Выстрел и истошный вой раздались почти одновременно. Бандит с ножом грянулся о тротуар. Иван наступил ему на руку и отобрал браунинг, прежде чем второй, выроня из зубов папиросу, успел схватиться за винтовку.

– А теперь ты не спеши. Винтовка-то не заряжена?

Парень, растерявшись, перехватил свое оружие как дубину. Но вдруг опустил руки, плаксиво заголосил:

– Не стреляйте, товарищ комиссар! Мы свои, пролетарские, за революцию…

– А-а, нога! Колено прострелил, волчара… – жалобно выл напарник.

– Какой я тебе комиссар? – Востросаблин махнул наганом: – Брось винтовку и отойди к стене. – Его перекривило: – Сколько я вас таких, гаденышей, во фронтовом тылу повидал… Ну чистая Одесса и гоп-стоп.

Приклад он разбил о камни тротуара, ствол погнул вторым ударом.

– Не убивайте, ваше… ваше благородие, – скулил бандит. – У меня мать-старуха…

Иван вдел руку в шинель, сунул наган за пояс. Браунинг уже лежал в кармане.

– Значит, как комиссар – так за революцию, а как благородие – старуху-мать пожалеть? Ну, верная тактика…

Он подхватил ремень с портупеей и мешок. Грабитель догадался, что убивать не будут, и рванул по темной улице вдоль домов. Отбежал шагов на тридцать, спрятался под аркой.

– Трефа, помоги!.. Ты куда, Трефа?! – вопил подстреленный.

Востросаблин, не оглядываясь, пошел своей дорогой. Вслед донеслось шипение:

– Ну погодь, падла офицерская, попадешься нам еще…

Начало Страстного бульвара он узнал по монастырской башне-колокольне. Ее шатровый верх с крестом остро, как пика, втыкался в небо, подсвеченное месяцем. На другой стороне площади на своем постаменте дремал стоя, как лошадь, первый поэт старорежимной России. Не узнать этот памятник, виденный на фотографиях, даже в полутьме было нельзя.

Скамейки на Тверском бульваре показались не столь привлекательны, как гранитный пьедестал в окружении толстых цепей. Востросаблин удобно устроился, опершись спиной о памятник, лицом к бульвару, под охраной Александра Сергеевича. Терпеливо, часа через два, дождался первых солнечных лучей и только тогда уронил голову на свой мешок. Лямки же крепко намотал на руку…

– Гражданин! Ты чего тут разлегся?

За плечо его крепко трясли. В уши ворвался резкий звон и визг металла. Востросаблин тер глаза, не желавшие просыпаться.

– А?.. Что за грохот?..

Он озирался и жадно рассматривал все, что было вокруг. Чугунные фонари с разбитыми стеклами. Некогда крашеные, ныне облезлые скамейки. Обнаженные кроны деревьев. Россыпи гниющего мусора. Красное полотнище поперек бульвара с надписью белой краской: «Да здравствует праздник трудящихся всего мира 1 Мая!». Извозчики на трусящих с ленцой лошаденках. Два прокатившие друг за другом грузовика, полные солдат и похожие на ежей из-за ощетинившихся винтовок.

– Трамвая, что ли, никогда не слышал?

Последними Иван оглядел патрульных с красными лентами на рукавах. Два солдата равнодушно грызли подсолнухи. Третий смотрел на него сверху вниз стальными глазами надзирателя.

– Документы, гражданин!

Востросаблин покопался на груди под шинелью, извлек сложенную бумагу.

– Та-ак… Сарапульский уком партии… Печать. Подпись комиссара… Е… Ка…

– Ефим Колчин, комиссар Летучего красногвардейского отряда в Елабуге.

– Сарапул, Елабуга… Названия какие-то… Все в порядке, товарищ. – Патрульный вернул удостоверение Ивану. – Ну и крепкий же у тебя сон! Позавидуешь.

– А что, Москва-красна стоит без сна? – широко улыбнулся Иван.

– При нашей-то работе… А ты с какой целью к нам, товарищ?

– Да понимаешь, браток, гниды контрреволюционные заедают. Приехал просить в центре помощи.

– Ну, добро. Удачи, товарищ!

Патруль затопал вдоль бульвара. Иван, сладко потянувшись во весь рост и размах, пересел на скамейку. Солнце светило прямо в глаза. Мимо Страстного монастыря снова прогромыхал трамвай, битком набитый людьми. На подножках открытых входов-выходов тоже висели пассажиры. При повороте трамвай замедлил ход, тотчас к нему прихватились еще несколько граждан. Двое запрыгнули на станину прицепа, а с задней площадки свисала уже целая человеческая гроздь. Востросаблин только головой покачал. Никогда не видел такого диковинного «виноградного» способа езды. Да и к трамваям доселе привыкнуть не мог – страшно гремучая штука.

Он занялся едой. Из мешка достал ломоть черного хлеба, развернул чистую тряпицу и уложил поверх ломтя толстый шмат сала. Запил завтрак водой из фляжки. Напоследок вынул из кармана гимнастерки помятый красный бант на булавке и подцепил к портупее на груди.

Утро было позднее, без четверти восемь. Людей на улице немного, и все куда-то спешат, бегут, едут. Одеты тепло – весна стылая-постылая. Иван перешел через Тверскую и встал перед розовой громадой монастырской башни. Звонарь на колокольне начал бить конец праздничной обедни. Из ворот под башней потек ручей богомольцев с ветками вербы в руках. «Сегодня ж Вербное!» – промелькнуло в уме. Востросаблин машинально поднял руку перекрестить лоб, но, вспомнив о чем-то, уронил. Позади на рельсах опять дребезжал трамвай. По голове ему чем-то чувствительно смазало, сорвало фуражку.

– Шапку сыми, рогатый!

Это дотянулся до него плешивый мужик, висевший на поручне в двери вагона. «Да я еще неженатый, чтоб рогам-то расти», – хотел возмутиться Иван. Но пока он ловил фуражку, брошенную далеко от рельсов, его обидчик успел ужом ввинтиться в спрессованную гущу пассажиров и исчез на площадке.

Востросаблину тоже захотелось прокатиться с ветерком. Он узнал у прохожих номер нужного маршрута, дождался трамвая и, приноровившись, вспрыгнул на подножку. Плотно обхватил поручень в перехлест с чужими руками. Вагон повернул, затем выехал на Большую Дмитровку. На остановках задавленный голос кондуктора из глубины салона объявлял названия, требовал плату за билеты. Выходящие пассажиры мотали Ивана, грубо пихались локтями и ногами. Вновь садящиеся пытались оторвать его и сбросить. Те и другие озлобленно ругались. Но он своего места не уступал и держался мертвой хваткой. Платить за билет, конечно, не стал.

На Охотном ряду он спрыгнул на ходу, потому что пропустил нужную остановку. Трамвай завернул к Большому театру. Востросаблин скорым шагом миновал площадь, где шумно колготился разнообразный московский и приезжий люд. Остановился перед узористыми краснокирпичными теремами Городской думы и Исторического музея. Дальше высилась кремлевская крепость, ее шатровые башни-сторо́жи с орлами. У Иверских ворот между теремами толпился народ.

Толпа была возбуждена. Наэлектризованный дух скандала Иван уловил тотчас. Кричали с разных сторон, выли бабы, кто-то отчаянно матерился, требуя разойтись.

– Не наседай!.. А ну раздайсь, граждане!.. Милиция разберется!..

Многие были без шапок, то тут, то там стояли на коленях. Крестились, плакали, иные рыдали. В несколько голосов молились нараспев: «Цари-ице моя преблага-а-а-я, надеждо моя Богоро-о-одице…»

– Владычице, заступи!.. Царице Небесная, не попусти!.. Матерь Божья, оборони!.. – истово клал земные поклоны кряжистый мужик, по виду из мастеровых.

Иверская часовня – первое место паломничества для всякого русского пришельца из иных городов и весей. Конечно, если он в Бога верует, а не на кочергу или звезду молится. Бывал тут с отцом и девятилетний Ванька Востросаблин, только что зачисленный в ученики вологодской гимназии и награжденный за это поездкой в Москву. Затеплили они тогда под чудотворной Иверской иконой Богоматери две самые большие свечи, а милостыни нищим раздали – Ваньке бы хватило месяц покупать леденцы.

Иверская часовня

Да и теперь, когда покидал родной дом, мать настояла, чтоб непременно поставил чудотворной толстую свечу и заказал молебен.

На стене ворот, над самым куполом часовни, была прибита красная холстина: «Религия есть опиум для народа!». Иван послушал скорбные разговоры. Толковали про ограбление. Ночью часовню вскрыли, пытались содрать с чтимого образа позолоченную ризу. Но риза грабителям не далась. Воры удоволились мелким подвесным золотом и серебром, что оставляли богомольники в благодарность за творимые чудеса.

У самой часовни ходили и стояли несколько милицейских. Бестолково покрикивали на верующих и, несмотря на озабоченный вид, явно не знали, что следует делать, как искать воров.

– Ты чего убиваешься, бабка? – спросил Востросаблин стонущую и горестно подвывающую пухлую бабу.

– Дак чудотворную ограбили, ироды, святое опохабили!

– Не тебя же ограбили.

Бабка прекратила стонать и недобро зыркнула на него:

– Иди, иди, куда шел, антихрист.

– Да я-то пойду, – не отставал Иван. – А у вас-то что творится? Тряпку над часовней видишь? Читать умеешь? «Религия опиум для народа». Разумеешь?

– Тьху на тебя, анчутка! – закрестилась старуха.

– А это, бабка, прямое дозволение ворам – приходи и грабь лавочку, где опиумом торгуют. Вот так. А ты воешь.

– Это куда ж ты загибаешь, солдатик? – всунулась меж ними другая баба, в цветастом платке, помоложе.

– А лестницу приставить да снять?

– Кто ж даст? За это и в Чеку заберут. Праздник у их, вишь ты. Первомай. Кремль в красные покрывала обряжают. Как покойников своих, тоже в красное.

– А ворам кто дал грабить? – наседал Иван на обеих баб. – Товарищ Троцкий мандат им выписал? Тут у вас без мандатов ночью на тот свет переселяют без причастия. Самому черту не поздоровится… Приходи ночью и сымай!

Женщины смотрели на него одинаково круглыми недоверчивыми глазами.

– А бант-то, бант… – потыкала пальцем на его грудь цветастая бабенка.

Иван развернулся и стал выбираться из толпы, которая все разбухала и плотнела. Про бант он забыл. Но бант был нужен, по крайности на первое время, пока не осмотрится, что да как, пока не поймет, как работает тут, в главной революционной кашеварке, охрана диктатуры пролетариата.

– А ведь прав парень, – догнал его басовитый мужской голос. – Осердилась на нас Владычица за похабную тряпку, ну и попустила разбойникам…

* * *

На стенах и башнях Кремля кипела работа. Сверху, между зубцами, и снизу, с приставных лестниц, тянули на веревках алые завесы, драпировали стягами в цвет крови. Заматывали башни в исписанный лозунгами кумач. Молодежь трудилась весело, споро, с матерком, жизнерадостно переругивалась и хохотала. Снизу за правильностью оформления нервно наблюдал человек в студенческой тужурке и засаленном картузе, перебирал в руках исчерканные эскизами листы бумаги.

– Товарищ художник, поглядите – теперь ровно?

– Митька, еще неси гвоздей!

– Держи крепше, чего зеваешь, так твою и распротак!..

Востросаблин с задранной головой остановился у Никольских ворот. Кумач уже прикрыл верх четверика башни. Из-под революционного савана выглядывали глубокие рытвины в кирпичной кладке. Дальше вниз все было словно изрыто оспой – изъедено орудийной октябрьской пальбой. По башням артиллерия работала прицельно. Никола Чудотворец на надвратной иконе был избит осколками снарядов и ружейными пулями, потерял левую руку. На месте одного из ангелов, стоявших по бокам иконы, остались сколотые кирпичи. Досмотреть Ивану не дали. Двое рабочих на деревянных лестницах размотали над образом сверток красной материи со словами «Да здравствует Интернационал!» и деловито, насвистывая, начали прибивать к краям киота.

Иван отправился дальше, к Спасским воротам. Попутно поглазел на недавно появившуюся братскую могилу бойцов революции под самой стеной. Длинный холм, уже покрывающийся травой, был обнесен колючей проволокой. Поверх лежали свежие хвойные венки. На проволоке висела жестяная табличка с выведенными стойкой краской словами: «Вы жертвою пали…»

Попасть внутрь Кремля он не надеялся. Новая власть превратила его в свою крепость, глухую и неприступную, куда пускают только по бумажкам с печатью и подписью коменданта, какого-то латыша. Если отойти подальше от стены, между обломанными ласточкиными хвостами кое-где можно увидеть дула пулеметов. За зубцами прохаживаются часовые.

Никольские ворота были заперты намертво, у Спасских же стояла охрана из четырех латышей. Они спрятали в кулаки папиросы и вытянулись, когда из-под свода башни выехал открытый автомобиль с пассажиром на заднем сиденье.

– Товарищи, смотрите, это же сам Троцкий! – восхищенно загомонила стена, облепленная флагами и юнцами в рабочих куртках.

– Ура, Лев Давыдович!

– Ура-а! – замахали картузами и кепками.

Востросаблин тоже узнал оригинал, знакомый по множеству портретов в газетах и агитлистовках. Наркомвоенмор, в фуражке на буйной шевелюре и с холодной улыбкой на губах, слегка поднял руку в черной перчатке, но головы не повернул. Авто переехало рельсы и повернуло к Москворецкому мосту. Подкативший трамвай остановился, пропуская его.

Лев Троцкий

Спасскую башню еще не успели разукрасить. Первозданно зияли выбоины от снарядов. Куранты с музыкальным боем, которые с восторгом слушал когда-то гимназист Ванька, погибли от прямого попадания.

– Проходи, ворона, чего встал? В цирке будешь рот разевать, – с латышским акцентом погнал его старший из охранников.

Востросаблин приветливо оскалился и помахал им. Делать на площади было больше нечего, и он отправился к набережной. У Беклемишевской башни советская артиллерия вовсе снесла верхушку. Иван вспомнил, как с месяц назад мать принесла домой под полой шубы тоненькую книжку «Расстрел Московского Кремля». Он полистал ее, пожал плечами – не очень-то поверил. Отец с матерью читали вечерами под керосиновой лампой вслух, внимательно. Егор Трофимович ругал большевиков на чем свет стоит, мать со страхом крестилась. Потом книжечка из дома исчезла, мать отдала кому-то. Автором брошюры был какой-то епископ, ходивший по Москве в самую кипень октябрьских боев. Иван запомнил только имя – Нестор, как у древнего летописца.

Теперь поверил епископу. Как не поверить, если глаза не ослепли и все видят. С Москворецкого моста и Софийской набережной они видели почерневшие, побитые, будто в язвинах, купола древних соборов, истерзанную свечу Ивана Великого, дыры и подпалины на фасаде Николаевского дворца. Только мемориал Царя-Освободителя высился на склоне кремлевского холма неколебимо: гигантская шатровая сень, накрывшая статую императора, и арочные галереи вокруг.

Вокруг Зарядья, по набережным и мостам, по Неглинной то и дело шныряли грузовики с солдатами и матросами в папахах набекрень, с перекрещенными на груди, как облачения у дьяконов в церкви, пулеметными лентами. Или набитые реквизированной мебелью, мешками и тюками, обувным товаром. Бренчали трамваи, выезжая с Васильевской площади в Замоскворечье и обратно. Заграничные моторы кремлевских вельмож грозным кряканьем гудков прижимали к обочинам извозчиков с бубенцами и ломовиков. Рычали, проносясь, мотоциклетки. Иногда рысили одиночные всадники с саблей на боку и винтовкой за спиной.

Иван сделал почти полный круг, обойдя посолонь цитадель новых хозяев страны. У Кутафьей башни перед Троицкими воротами ему подумалось, что так срамно и уныло Кремль, наверное, не выглядел, даже когда в нем ели человечье мясо голодные поляки, а снаружи стоял с войском князь Пожарский.

Перед входом у Кутафьей медленно двигался хвост, состоявший из монашенок, двух священников и нескольких граждан пролетарского обличья. Граждане скандалили, ругались на монашек и попов, требовали пропустить их вперед. Латыши, проверявшие пропуска, вяло отбрехивались.

От Александровского сада Иван перешел на Воздвиженку. Здесь было людно: офицерские беспогонные шинели и бескокардные фуражки, интеллигентские барашковые шапки, пальто с меховыми воротниками и дамские вуали. Мелькали костыли раненых. Воскресная публика гуляла как ни в чем не бывало, приветствовала знакомых, засматривалась на витрины лавок и магазинов. Двери были заколочены досками, вывески сообщали фамилии бывших хозяев. В стеклах – дыры от пуль с веерами трещин. Востросаблин тоже поглядывал на витрины. Посмотреть было на что: раскрашенные модели фруктов в корзинах, гипсовые жареные цыплята, связки засохшего чеснока, окаменевшая вобла, узоры из пустых бутылок, битое стекло, забытые и несчастные куклы, голые манекены – все серое от пыли. Следы исчезнувшей жизни. А город меж тем и сам был как эти витрины. Запущенный, грязный, опустившийся, точно пропойца. Замызганные стены и двери заляпаны старыми листовками, афишами, воззваниями, плакатами, декретами и портретами вождей революции. Ветер гнал по улицам пыль, обрывки бумаги, окурки и вездесущую шелуху от семечек.

На Никитском бульваре было потише. Здесь конкурировали друг с другом за интерес случайных прохожих голод и корысть. Прямо на земле, на женском платке были разложены медали, кресты и пара орденов. Иван нагнулся посмотреть, потом уставился в честные глаза продавца.

– Крадеными наградами торгуем?

– Да вы что, товарищ! Это все от моего деда-генерала осталось! – побожился тот.

– За оборону Севастополя… За взятие Плевны… И за Китайский поход?.. Сколько же лет было дедушке, когда он Пекин брал?

– Что вы прицепились, гражданин хороший! Интересуетесь – так берите, а голову мне не морочьте.

– Да ты знаешь, крыса тыловая, – рассвирепел Востросаблин, – сколько крови отдано за каждую такую медальку?

– Но-но, – отшатнулся продавец. – Я же не называл вас окопной вшой!

– В другом месте я бы тебе морду начистил, – пригрозил Иван, следя глазами за остановившимся напротив мотором.

Из салона автомобиля вышел человек в хорошем пальто и без шапки, со смоляной копной волос, тонкими и хищными чертами лица. Весь его вид говорил, что в советских верхах он занимает не последнее место. Шофер открыл дверцу перед дородной дамой в шубке и фетровой шляпке. Женщина взяла спутника под руку, и они неторопливо зашагали по бульвару.

Старуху, по виду аристократку, продававшую свои украшения ради куска хлеба, Востросаблин обошел стороной. Зато следующий бульварный торговец вцепился в него сам.

– Полные комплекты «Нивы» не желаете? Весь Чехов и Ключевский! Есть запрещенный Арцыбашев, скандальный писатель, рекомендую!

На скамейке лежали несколько ничем не примечательных книжек. Иван прочел названия и оглянулся. Человек из кремлевского авто примерял своей даме колье, которое продавала старуха. Он распахнул на женщине шубу и прилаживал украшение к ее полной шее.

Букинист был настроен не упустить шанс.

– Камасутра, английское издание – интересуетесь? – жарко дышал он в ухо Ивану. – С весьма пикантными картинками! Маркиз де Сад, «Злоключения добродетели», «Успехи порока», «Сто двадцать дней Содома»?!

– Порнография? – ошалело повернулся к нему Востросаблин.

– Помилуйте, как можно! Либертинизм не есть порнография! Это наука свободы и наслаждения…

Иван больше не слушал. Он следил, как старушка пересчитывает царские купюры, перешедшие к ней из рук мужчины.

– Но колье стоит больше… – растерянно прошелестела она.

– Довольно и этого. Вы где живете, мадам? Я бы сам к вам пришел, посмотреть еще что-нибудь. – Голос покупателя звучал отрывисто и властно. – Где-то здесь?

– Да, здесь недалеко…

Старушка осеклась, испуганно сжалась. Может быть, услышала, как Востросаблин мысленно кричал ей: «Молчи, старая! Молчи! Он не сам придет, а солдат с ордером отправит…»

– Так мы гуляем, Яша? – Женщина капризно потянула спутника дальше. В открытом вороте шубки сверкало на белой коже бриллиантовое колье. – Не видишь, она же тебя боится.

Иван наконец отвязался от букиниста и заспешил прочь с бульвара, где потерявшиеся в новой стране, изможденные люди с серыми лицами продавали домашний скарб, чиновничьи мундиры, кружева и вязанье, фарфоровые безделки, моченые яблоки и разную дрянь неопределенного назначения. Ему давно хотелось есть, и надо было разыскать ту знаменитую столовую, рекомендуемую для людей небогатых, но приличных, особенно бывшего офицерского звания. Ну а кто нынче богат?

Но площадь Никитских ворот его задержала. Он изумленно обошел ее по кругу. Топтал битое стекло окон и витрин, за полгода так и не убранное, оценивал интенсивность обстрелов и силу свинцового дождя, пролившегося тут осенью семнадцатого. Все-таки не веря глазам, озирал разрушения. Здание в центре площади было полуразвалено и выжжено. Огромный дом напротив являл взору скелетированные останки третьего этажа.

Однако жизнь брала свое. Желудок мощно урчал, когда Иван вошел наконец в столовую «Сытный трактиръ», загодя сняв с груди красный бант. Внутри было чадно от папиросного дыма и тесно от публики, которая не столько насыщалась, сколько проводила время в разговорах. Все столики оказались заняты, но здесь не стеснялись подсаживаться на свободные стулья. В глазах было серо от офицерских френчей, кителей без погон, галифе и гимнастерок, от шинелей, брошенных на спинки стульев и подоконники. Дамы почти отсутствовали. Меж столиками ловко лавировали с подносами официанты в военной форме со срезанными погонами. Наметанный взор угадывал в них бывших унтеров, фельдфебелей и прапорщиков. Все до одного с Георгиевскими крестами. Похоже, других сюда на работу не брали.

Востросаблин сделал заказ и поискал, куда примоститься. Взгляд упал на улыбчивого господина во френче, с гладко зализанными волосами, который жестом приглашал его за свой двухместный столик у окна. Официант принес и расставил две чашки кофе, тарелку с тремя пирожками и стакан воды.

– Здешний кофе не советую, – покачал головой визави Ивана. – Бурда как она есть. А пирожки, извольте видеть, с таком. На продовольственных складах Москвы пока что есть мука, но нет почти ничего другого. – Сам он доедал очень бледного цвета колбасу с чесноком.

– Мне рекомендовали это заведение как вполне приличное по ценам и качеству.

– По ценам – не ошиблись, а уж по качеству – простите. Я здесь не первый месяц столуюсь. Вынужден подыскивать хорошее общество, ибо служу в таком месте, где от рабоче-крестьянских рыл просто сводит скулы. Здесь я все же чувствую себя в своей тарелке, а там… Ну а вы-то, юноша, недавно в Москве?

– С ночи.

Иван попробовал кофе и молча согласился с собеседником – бурда. Пирожки же проглотил, не заметив.

– А с фронта?

– На фронте был до декабря.

Он сидел вполоборота и посматривал на посетителей столовой в надежде отыскать хоть какое знакомое лицо.

– До последнего, значит… М-да. Долг, отчизна… Всё это прекрасно. Но что теперь, после брестского позорища? Коммунисты обещали мир, а получили ползучее наступление немцев. Старой русской армии нет, красная же воевать не умеет. – Господин во френче пристально изучал Ивана. – М-да. Много нашего брата-офицера понаехало в Москву. Ищут угол для жилья, службу или хоть какую работу, кусок хлеба себе и семьям. А пуще того гоняются за слухами о тайных противобольшевистских организациях.

Иван навострил уши.

– А есть такие?

– Как не быть. Одни ждут прихода немцев, другие молятся на союзников. Большевики же первые кричат в своих газетах о заговорах. А дыма без огня… Про Чеку слыхали? О, это милое заведение в здании страхового общества на Лубянке, которое возглавляет этот сумасшедший поляк-каторжник Дзержинский. Ленин и его гнусная компания жуть как боятся потерять власть, и, поверьте мне, легко они ее не отдадут. Эти твари зальют страну кровью, когда хоть на волос почувствуют, что власть от них ускользает. Они, впрочем, чувствуют это с октября прошлого года. Господа товарищи из Совнаркома и Цека сидят в своих креслах как на гвоздях. И Дзержинский с Чекой роют носом землю. Без сомнения, со временем это будет нечто вроде советского опричного Ордена псов-рыцарей революции. Сейчас они еще не набрали силу, у них нет опыта и мало людей. Но есть злость, ненависть и наглость. Про расстрелы в Петровском парке не слышали? Еще услышите. На улицах, на пустырях каждое утро находят трупы. Кто убивает? Чека, бандиты, анархисты, матросы особого назначения? Мне довелось кое-что слышать о методах Чеки. Знаете, о чем молятся обыватели, которых арестовывают по ночам? Чтобы их довели до тюрьмы живыми, а не пристрелили по дороге. Чекистам лень возиться, они придумали законное основание для убийства: имярек пытался бежать и был застрелен, оказал сопротивление и был убит на месте. Ну а если уж вы попадете в лапы к левым эсерам, есть такой отряд матросов-эсеров при Чеке, вас безо всяких сразу пустят в расход. Даже если им просто понадобятся ваши сапоги…

Здание на Лубянке

За окном взревел мотором тяжелый грузовик. Его кузов был набит стоящими солдатами.

– Полюбуйтесь. Грабить едут, – кивнул на них господин во френче. – Какого-нибудь купчика, еще не сбежавшего из Совдепии. Или чей-нибудь магазин опять конфискуют… Однако разговор у нас что-то невеселый вышел. Затосковали, юноша?

– Вовсе нет. – Иван встряхнулся, допил махом воду из стакана. – Видал я все это.

– Хм. Вы пресыщены, как Онегин… В таком случае вам надо быть к четырем часам на Красной площади, у Лобного места.

– Зачем? Там будет публичный расстрел?

– Кое-что интереснее. Хотите услышать погромную агитацию против большевиков под самым носом у их кремлевской охраны? Некто протоиерей Восторгов, поп из собора Василия Блаженного, каждое воскресенье поносит с Лобного места советскую власть, а те только терпят! Этот фокус достоин внимания.

Священномученик Иоанн Восторгов

Господин во френче был явно доволен тем, что какой-то поп безнаказанно щелкает пальцем по лбу советскую власть. Но Иван не совсем поверил в эту историю. У него были веские основания не верить в такие поблажки попам от большевиков. Однако посмотреть на фокусника в рясе все же согласился. Он собрался уходить.

– Вы, я вижу, человек порядочный, – заторопился его визави. – Пойдете ко мне в напарники? Мне нужен сменщик на дежурство в гостинице… в «Национале». Жалованье, паек и жилье у вас будут. По правде говоря, это уже не вполне гостиница, а жилой дом для чинов советского правительства. Они недавно переехали из Петрограда и еще не успели нахватать себе особняки и квартиры. Заняли «Националь», «Метрополь» и пару-тройку бывших доходных домов в центре…

– Вы на каком фронте воевали? – перебил Востросаблин.

– На тамбовско-моршанском, – усмехнулся господин во френче. – В резервном пехотном полку.

– Ясно. Ну так вот. Холуем не был и никогда не буду.

Иван подхватил с пола вещмешок.

– Ваша, пардон, простецкая физиономия имеет дворянское происхождение? – поморщился в ответ собеседник. – Ах нет, пожалуй, скорее дворовое…

Востросаблин встал.

– Да, я из крестьян, из простых мужиков. Но у нас на севере никогда не было ни дворовых, ни крепостных. А холуйничать могут и с голубой кровью. Когда лижут руки тем, кого презирают.

Господин во френче тоже поднялся и, навалившись на стол, взял Ивана за грудки. Но сейчас же повалился обратно от сильного удара в лоб. Востросаблин поводил кулаком перед его осоловелым взором.

– Я в деревне так холмогорских быков успокаивал. – Он перешагнул через чьи-то ноги, вытянутые от соседнего столика. – Удачного навара от советской власти, сударь!

Мелкую стычку в общем гаме и дыму никто не заметил.

* * *

Круглая каменная арена, исстари называемая Лобным местом, лежала между древним пестроглавым собором Василия Блаженного и памятником спасителям Москвы от поляков. Князь Пожарский и гражданин Минин взирали от Верхних Торговых рядов на Кремль, и чудилась в их позах и жестах укоризна. Лавочник Кузьма рукой показывал воеводе на латышскую охрану у Спасской башни и свежее кладбище под стеной: «Смотри-ка, князь, опять в Кремле воровская дрянь завелась! Где ж люди русские, православные? Опять нам с тобой нет покоя…»

Вдоль Торговых рядов уныло сидели на козлах извозчики. Стену длинного ажурно-каменного здания перед ними подпоясал кумач с лихим заголовком революционной газетной передовицы: «Да здравствуют первые искры мирового пожара!». Извозчики недоуменно пялили глаза на здравицу. Оглядывались на Кремль, сплевывали и тихо переговаривались:

– Известно, кому здоровится на пожаре, кто руки греет на чужом добре.

К четырем часам Востросаблин не успел. Пока гулял по Тверской, пока пил дрянной чай и осматривался в кофейне Филиппова, а потом наблюдал, как пустой постамент из-под сверженного памятника генералу Скобелеву превращают в трибуну, заматывают в красные тряпки… Словом, опоздал. Но опоздал, как оказалось, только к молебну: когда подошел к Лобному месту, священник размашисто кропил толпу святой водой. Потом с крестом в руках он встал в проеме каменного парапета, спустившись на одну ступень, и зычно возгласил:

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!

Внимать попу собралось порядочно народу. Иван почувствовал, что господин во френче не обманул – будет что-то интересное. Вокруг Лобного места вплотную друг к дружке теснились сотни три человек. Люд самый пестрый – мужики, рабочие, образованные и даже профессорского вида, простые бабы, интеллигентные дамы, студенты, подростки, солдаты и беспогонные офицеры.

Начало проповеди Иван прослушал – давно отвык от этого занятия. Но неожиданно его зацепило.

– …Теперь нам всем предстоит особо напряженная борьба за веру и Церковь. К тому зовет нас январское Патриаршее послание. Не о политической борьбе мы говорим: Бог с ней! Пусть люди устраивают свою политическую жизнь как им нравится, пусть учатся на своих горьких уроках и ошибках… Но в области веры и Церкви мы, пастыри, должны быть готовы на муки и страдания, должны гореть желанием исповедничества и мученичества, а вы, пасомые, должны составить около пастырей дружину, которая будет бороться за нашу веру…

Храм Василия Блаженного на Красной площади

Патриаршее послание! Хоть и было прохладно, Востросаблин ощутил, как горит лицо. Он поймал на себе чужие взгляды. То один, то другой косились на него из толпы. Внезапно оказалось, что вокруг него пусто на несколько шагов. Толпа изогнулась, перетекла в иную форму, чтобы отделить его от себя.

– …Вам объявляют безрелигиозную свободу, а вы, наоборот, всеми словами, делами, самой жизнью утверждайте веру и говорите прямо, что Божье проклятие и проклятие людское, от потомства, собирают себе на голову правители, которые обращают народ в собрание безрелигиозных скотов, а не разумно-нравственных существ…

Востросаблина сторонились, и он знал отчего. На груди его ярко краснел бант. Он нацепил его сейчас намеренно. Ведь надо было проверить, испытать, действительно ли так храбр этот блаженный поп и насколько простирается его смелость. Обыкновенно красный бант и красная звезда вблизи накрепко запирали самые безрассудные и откровенные уста.

– Советская власть с презрением объявляет вам, что религия есть пережиток и невежество или, по крайней мере, частное дело любого гражданина, а не всеобщее. А вы всеми законными и доступными средствами заявляйте обратное – что именно такое отношение к религии есть нелепость, безумие и невежество и что для человека быть человеком, а не скотом – вовсе не частное дело…

От Спасских ворот донесся хохот. Иван обернулся. Латышский охранник что-то говорил трем остальным, указывая на Лобное место, но слов было не разобрать. Наверное, глумились, что им еще делать.

– Вам объявляют, что нравственные и духовные ценности есть только надстройки на фундаменте экономики и выдумка буржуазии. А вы твердо стойте на том, что нравственное учение Евангелия вечно и заповеди Божьи одинаковы и обязательны и для буржуя, и для пролетария. Что грабить, убивать, пьянствовать, завидовать чужому имуществу – одинаковый для всех грех. Жить злобой и ненавистью, издеваться над беззащитными, оружие, данное для охраны порядка, обращать в средство насилия и грабежа, не знать ни чести, ни совести, ни жалости – все это грех равно для буржуя, пролетария и крестьянина!..

Жадно ловившую каждое слово толпу расшевелило внутреннее движение. Кто-то юркий пробирался сквозь нее, и слышался тонкий голос, то ли подростка, то ли женщины, монотонно что-то объяснявший. Вдруг прямо на Ивана из массы людей вывалился парнишка в драном зипуне, с нечесаными вихрами из-под шапки. К груди он прижимал листки бумаги, а увидев красный бант, вытаращился.

Востросаблин схватил его за плечо, пока мальчишка не ускользнул.

– Отпустите, дяинька! – жалобно заныл пацаненок, вырываясь. – Отпустите, что я вам сделал-то?

На них оглядывались. Кто-то шустро прятал под одежду полученную листовку.

– И мне дай! – потребовал Иван.

Мальчишка отслюнявил листок, что-то буркнул неприветливо и, отпущенный, вмиг исчез. Востросаблин не глядя сунул бумажку в карман шинели.

– Ваши храмы хотят сдавать в аренду, церковные Чаши, из которых мы причащаемся, и кресты, коими вас благословляют, хотят забрать, оклады с икон ободрать якобы на великую нужду государства, на жалованье красной гвардии, которая вместо внешних врагов идет воевать против каких-то внутренних якобы врагов. Ваших архиереев и священников арестовывают и расстреливают по всей стране, монастыри забирают, монахов изгоняют, в отобранных церковных типографиях печатают безбожные развращающие книги… Что же мы молчим? Или это и есть свобода Церкви, обещанная революцией?.. Идите в храмы, на улицы, на площади, в газетные редакции! Крестными ходами, петициями, протестами, самыми решительными обращениями к властям – всеми законными средствами, разрешенными христианской совестью, мы обязаны вести священную борьбу за веру и Церковь, за попираемые сокровища духа!.. И когда люди, не уважающие чужую веру во имя собственных теорий, увидят с нашей стороны стойкость и открытое порицание их дел, тогда они дрогнут. Всеобщее недовольство покажет им, что, действуя именем народа, они лгут и с народом на самом деле не имеют ничего общего. Они – враги народа, а не друзья, если топчут и оскорбляют народную веру. Мы должны говорить им словами апостолов, которым их иудейское правительство строго воспретило проповедь об Иисусе: «Судите, справедливо ли пред Богом слушать вас более, нежели Бога?»

– Во шпарит, контра поповская, как по писаному!

Позади Ивана дымил цыгаркой человек в кожаной куртке с портупеей и кожаной фуражке. Он кивнул Востросаблину:

– Ну, мы еще поглядим, кто враг народа. Прихлопнем контру!

Кожаный человек стрельнул окурком в сторону, сплюнул и пошел прочь.

– …Такова борьба христианина и его обязанность. Пускай каждый теперь услышит слово Господне, некогда сказанное святому и ревностному апостолу, всю жизнь боровшемуся с еврейским изуверством и гибельным языческим ослеплением: «Не бойся, Павел, говори и не умолкай!» Такая борьба приобщает нас к подвигу исповедничества, к которому и зовет нас Патриарх. Аминь.

Священник широко осенил паству крестом и спустился по ступеням. Один за другим к нему подходили, целовали крест и десницу. Иван отошел в сторону. В нем родилась странная, самому пока непонятная мысль дождаться батюшку и завести разговор. Теперь он понял, насколько нелепой была идея проверки красным бантом. Кожаный человек, несомненно, был из Чеки. Здесь, в Москве, их прозвали кожаными чертями. Конечно же они не пропускают мимо своих ушей ни одну проповедь этого чересчур неосторожного священника. В толпе наверняка есть и пара-тройка осведомителей, ничем не выделяющихся из паствы. Быть не может, чтобы поп этого не знал!

– Чего он, мать, про евреев-то сказал? – громко вопросил у бабульки шаркающий калошами старик, приложивши ладонь к уху. – Ась?

– Изуверы, говорит, жиды-то! – возвестила бабка. – Сам Христос так учил!

Толпа рассасывалась медленно. Надвигался вечер. Ивана беспокоила неуютная мысль, что пристанища в огромной Москве у него по-прежнему нет. Настоятеля собора ведь можно найти в любой другой день, да хоть и в следующее воскресенье. Но что-то не давало ему уйти просто так. Он переминался с ноги на ногу, пока священник не отпустил последнего богомольца и не направился к храму с большой чашей для освящения воды. Служка нес за ним стол-подставку и прочие принадлежности молебна.

Иван двинулся следом. В храм не пошел. Встал под сенью паперти у входа в маленькую придельную церковку, в которой скрылся настоятель. Вспомнил о листовке и стал читать. «Христиане! 1-го мая по новому стилю нас зовут на гражданский праздник. Будут украшения, музыка для нашего прельщения. Отчего бы и не попраздновать, может быть, кто-то скажет?! Нет, православные, мы не можем идти на торжество, так как этот день Великая среда. Вспомните, что это дни Страстной недели, когда мы переживаем страдания нашего Спасителя и Господа, – дни скорби, усиленных молитв и поста. Неужели христианин позволит себе в эти дни пировать и веселиться?!»

Иван отложил листок в карман и достал из мешка коробку папирос. На фронте он пробовал курить, но так и не привык. Закуривал иногда, за компанию или когда что-то находило на него. Вдруг потянуло и сейчас. Вдохнув дым, он закашлялся. Отдышался, сделал новую затяжку. Вынул воззвание.

«Участие христиан в гулянье в эти Великие дни будет изменой Христу, нашей вере, Церкви, нашим русским отеческим преданиям… Неужели мало нам еще ужасов и мы хотим сознательно идти против Христа, окончательно уничтожить устои нашего измученного, опозоренного и разделенного Отечества?.. Веру оставили, восстали на Церковь и Отечество и гибнем в мучениях за эти тяжкие грехи! Что теперь стало с нашей когда-то Святой Русью?!»

Он увидел, как дрожит в руках бумага. Не от ветра, а потому, что нервно, от возбуждения, дрожат сами руки. Отвлекшись, увидел старую бабу, входящую в храм. Она не смотрела на него, но недовольно ворчала:

– …Ишь, бесам кадит, беспутный.

«Русский православный человек! Если ты не хочешь быть рабом других народов, для которых Россия лакомый кусок, а мы все – рабочая сила, на нас они будут пахать землю и возить навоз, – опомнись, пойми, что ты русский и никакие другие народы не дадут тебе защиты и спасения, все они преследуют только свои цели. Только ты сам можешь спасти себя от мучений и Отечество от позора. Спасти не насилием, разорением и кровью своих отцов, братьев и сестер в междоусобной войне. А верою в Христа, которая еще есть в тебе. Нас разделили на партии, чтобы во вражде и разделении мы сами себя опозорили и уничтожили. Дошли мы до великих ужасов…»

Чуть не пропустил попа. Тот уже вышел, одетый в пальто и шапку.

– Батюшка! – Востросаблин бросил окурок и смял листок в кармане. – Подождите, отец… э-э…

– Отец Иоанн, – подсказал священник, оборотясь. – Что вы хотели?

Вблизи он оказался старше, чем думал Иван. Хорошо за пятьдесят. Широкое русское лицо, подстриженная в круг борода, умный, сосредоточенный взгляд за стеклами очков, темные волосы до плеч.

– Да в общем-то… поговорить.

– Хорошо, идемте в храм, – сразу согласился священник, будто и не собирался никуда уходить.

Под шапкой у него оказалась залысина во всю маковку. Иван сдернул свою фуражку. Через крохотный притвор они вошли в тесный придел, где почти половину пространства занимала богатая сень над ракой юродивого Василия. У массивного подсвечника прибиралась та самая баба-ворчунья.

– Слушаю вас, молодой человек.

Бант как будто вовсе не смущал его.

– Не здесь… – замялся Востросаблин.

– В таком случае прошу следовать за мной. Только осторожно, смотрите под ноги.

По темным переходам под низкими сводами, галереям между отдельными церковками этого храмового городка, затем по узкой изгибистой лестнице они вышли под центральный шатер с редкими окошками. Отец Иоанн зажег несколько свечей, воткнутых в подсвечник.

Иван пристроил свой мешок на узкой лавке. Пока он соображал, как ловчее завести разговор, священник начал с вопроса в лоб:

– Верующий ли вы? Исповедуете ли Господа нашего Иисуса Христа, Сына Божия?

– Я… я русский человек. – Востросаблин вспомнил листовку. – Православие мне не чуждо… – Он собрался с мыслями. – Вот что, батюшка. Слушал я вашу речь. Очень зажигательно. И знаете что? Может быть, вы тут, в Москве, не слышали, что во всей России за такие проповеди убивают. Сразу и без пощады. Даже без исповеди. – Он догадывался, что это существенное уточнение. – Знаю, о чем говорю, не сомневайтесь. Так что вы уж не нарывайтесь прямо так, под самым носом у товарища Троцкого и Ленина. Не дразните лихо. Зачем вам понапрасну помирать?

– Понимаете, молодой человек, мы тут, в Москве… Простите, как ваше имя? – Востросаблин назвался. – А сколько вам лет?

– Двадцать. А при чем тут сколько мне? Если не верите, я покажу удостоверение. Я служил у красных и знаю их дела…

Отец Иоанн покачал головой:

– В ваших словах я не сомневаюсь. Не далее как пару недель назад Святейший Патриарх отслужил заупокойную литургию по всем архиереям, священникам и мирянам, принявшим от безбожников мученическую кончину, называя их поименно. Их уже много, а будет еще больше.

– Так вы что же… – растерялся Иван.

Он чувствовал: этот поп сейчас задает ему непростую задачу, об которую ум вывихнется.

– Мой долг пастыря говорить, а не молчать, и говорить так, а не иначе.

Иван недоверчиво хмыкнул. Как еще убеждать попа? Да и не нужно, коли у того голова такая дурная, что сама под топор лезет.

– А ведь и вам приходилось безобразить? – пристально всматривался в него батюшка. – Там, у большевиков?

– Я солдат, привык исполнять приказы, – нехотя ответил Востросаблин. – Командир у нас был Колчин. Не слыхали? В Елабуге зимой после белогвар… после восстания в городе зверствовал.

– В Елабуге? Это под Казанью? Погодите-ка, – взволновался отец Иоанн. – Это ведь там убили местного священника и трех его сыновей-отроков?

– Как… – смутился Востросаблин. – Тут, в Москве, знают об этом?..

Он опустил голову. Его охватил на мгновение внезапный испуг.

– Да-да, отец Павел… как же его фамилия?.. Патриарх поминал его на той заупокойной литургии…

– Колчин – зверь лютый, хитрый и умный, – горячо и убежденно заявил Иван, не подымая глаз. – Такого на кривой козе не объедешь, наскоком не возьмешь. Если все большевистские вожаки такие, то…

– Что – то?

– Не знаю…

– Как вы попали к красным? – заинтересовался батюшка.

– По пьяни. Не успел проспаться – повязали, поверстали, дали подписать какую-то бумажку.

– Сбежали от них в Москву?

– Нет, сначала домой. Отца с матерью повидал. Я же в шестнадцатом году на фронт ушел, вольнопером… Вольноопределяющимся. Гимназию окончил, ну и…

– А под Казань-то вас как занесло?

Востросаблин нахмурился.

– Проверяете, батюшка? – Он пошарил на груди под шинелью, протянул священнику бумагу. – Читайте.

– «Предъявитель сего действительно есть студент Казанского университета Иван Егорович Востросаблин… Дано восемнадцатого января…»

– После гимназии поступил. Потом сразу на фронт. А с фронта туда. Узнать, что да как. Академический отпуск продлили. А тут Колчин, будь он неладен…

– Ну а родом-то вы откуда, Иван Егорович? – улыбнулся священник, возвращая справку.

– Усольские мы. Из Соли на Вычегде. Отец на отхожем промысле барыш копит – рубит лес и по весне сплавляет в Архангельск. Артель у него своя. Не бедствуем… А в Москве я проездом. Осмотрюсь, может, фронтовых товарищей найду.

– А потом? На Дон, к Корнилову? – Отец Иоанн стал серьезен.

– Корнилов убит. В поезде солдатня про это трепала, водку пили на радостях.

– Храбрый был человек, – священник перекрестился, – но безрассудный.

– Это вы про то, что он царицу арестовывал в революцию?

– Общий наш русский грех, – вздохнул батюшка и повернулся к иконам. Снова несколько раз осенился крестом, повторяя: – Прости нас, Господи, грешных, слабых и неразумных.

– На Дон так на Дон, – объявил Востросаблин. – Если другое не подвернется. А неужто здесь, в Москве, против большевиков не поднимутся? Офицеров, как я слышал, полон город.

– Да, почитай, пол-Москвы про тайные организации шепчутся. Едва ли не на каждом углу. Но, вероятно, это все несерьезно.

– А у вас, я гляжу, тоже контрреволюция. – Иван предъявил смятую листовку из кармана. – И ваши проповеди… Дух-то боевой?

Священник пробежал глазами первые строки воззвания и вернул ему бумагу.

– Я уже видел это. Всего лишь пастырское вразумление и предостережение против греха. Никакой контрреволюции в этом нет.

– Уверяю вас, батюшка, за такие листки хоть в Казани, хоть в Курске красные на куски рвут, – с чувством возразил Востросаблин.

– Чего же вы все-таки от меня хотите?

Иван подумал.

– Ночлег. Временное пристанище. Мне некуда идти. С прошлой ночи шатаюсь по городу.

– Будет вам пристанище, – обещал настоятель.

На лестнице Востросаблин вспомнил. Рассказал, как его обругали рогатым. Спросил.

– Вас, видимо, приняли за красногвардейца из Петрограда. Когда советское правительство переехало в Москву, часть петроградского гарнизона перевели сюда. А там повелось носить красную звезду двумя концами кверху. Но у вас же нет звезды?.. Между прочим, ночью по городу ходить не рекомендую. Обязательно нарветесь если не на настоящих грабителей, то на «законных» с ордерами уж непременно.

Они вернулись в придел с гробницей блаженного.

– А, Прокопьевна, ты еще тут? Ты-то мне и нужна, баба Дуся. У тебя ведь есть свободная комната? Принимай постояльца. Иван Егорович поживет у вас несколько времени.

– Кому этот смолокур красномаковый нужен-то? – мрачно пробубнила старуха. – В Бога не верует, нечисти кадит.

– Прокопьевна, за послушание! – строго наказал священник.

Иван сорвал с ремня бант.

– То-то же. – Бабка уставила на него маленькие колючие глазки. – Ладно, поселю, коли велишь, батюшка. Только чтоб не смолил у меня! И к Дашке моей чтоб не лез. Она у нас вдовая, мужа на войне схоронили, детишек Бог не дал. Так что смотри у меня! Если увижу что, палкой-то приласкаю. В обиду себя и Дашку не дам.

– Ну, застращала парня, Прокопьевна!

– Согласен, баб Дусь. Вашей Дарье от меня никакого ущерба не будет!

– Да, слышь, чтоб Иудину пасху-то не праздновал!

– А что это?

– Так у нас прозвали Первомай в Великую среду, который всенародно собираются праздновать наши правители, – объяснил батюшка. – В день, когда Иуда предал Христа.

– Нет, бабушка, не буду я праздновать, – заверил Иван.

На старухин клич из какого-то угла вылез мальчонка.

– Внучок мой, от старшей дочки. Ты, Васька, давай-ка покажи путь до моего дому этому вот. Да потом сразу к мамке, слышь!.. Отец Иван, а, отец Иван, храм-то запирать пора…

– Ага, – хлюпнул носом малец и прищурил один глаз на незнакомца в шинели. – А ты мне пистолет покажешь? Или у тебя револьвер?..

Часа два спустя Иван лежал на чистой постели в крохотной каморке. Маленькое окно было забрано цветистыми занавесками, на столе горела свеча в плошке. Тикали на стене ходики. Из угла строго-печально смотрел Никола Угодник. Квартира бабы Дуси на втором этаже дома находилась в Замоскворечье, в переулках у Ордынки.

Хозяйки сытно накормили его картошкой с черным хлебом и молоком. Под тихий говор часов накатывала сладкая дрема. Встать и раздеться было совсем уж лень. Почти засыпая, Иван приглушенно рассмеялся.

– Ну и наглец же ты, унтер Востросаблин, товарищ помощник комиссара.

Уже сквозь сон его хлестнула, будто жгучей крапивой, мысль – разгадка загадки. Этот поп в самом деле верует в Бога! Так верует, что не боится ничего, даже лютой смерти.

И тот, в Елабуге, тоже верил… Тоже ничего не боялся…

Глава вторая. Первомай и Никола Чудотворец

Праздновать советский Первомай Востросаблин не стал бы и безо всяких обещаний. Но отказываться от зрелищ, которые приготовило большевистское правительство, не собирался.

В этот день, как и два предыдущих, он проснулся поздно. Бабы Дуси дома не было, почти все время старуха проводила в церкви или на сухаревской толкучке. Добывать в Москве продукты становилось все труднее. Хозяйкина дочь, молодая пригожая баба с потухшим взглядом, поставила на стол перед Иваном тарелку жидкой овсяной каши и налила в чашку желтый морковный чай. Деньги на свою кормежку он отдал им вперед.

– Жизнь-то какая пошла. – Дарья села по другую сторону стола с шитьем, которым худо-бедно зарабатывала. – Скоро все нищими и голодными будем. Кому от этой революции лучше стало? Одним коммунистам, которые в начальство пролезли и свои склады грабленым набивают. Ночью на первом этаже, у Лампасовых, шарили.

– Обыск? – Иван спал крепко, не слышал.

– Ножами пол расковыряли, в печной дымоход лазали, что твои трубочисты. Сказали, оружие ищут. Да известно, чего они ищут. Серафима с утра прибегла, жаловалась. Бумажку какую-то хозяевам показали да как пошли револьверами махать и ругаться, страху нагнали. А что с них взять-то, с Лампасовых? Михайла Петрович при царе фельдшером в полицейском околотке служил. Теперь врагом трудящихся сделался. И то слава Те, Господи, не прихватили его с собой. Живым-то довели бы до арестного дома или нет, поди знай. А так колечками и брошками поживились, вещичками карманы набили и ушли. Пригрозили напоследок.

Дарья перекусила нитку и подняла на Ивана тусклые, печальные глаза – будто о чем вопрошала молча, а не то просьба какая-то не шла с языка. Иван догадался, что не о своем, не о бабьем-вдовьем этот затаенный спрос, а о чем-то большем, что касалось и самой Дарьи с бабой Дусей, и этих неизвестных Лампасовых, и всей увядшей, прижухнувшей Москвы, да и целой России, истаскавшейся по рукам то господ временных-поверенных, то товарищей с бандитскими рожами. Востросаблину не хотелось отвечать на эту смутительную, заклинающую скорбь во взгляде простой русской бабы.

С Пятницкой на трамвае он доехал до Васильевской площади. Дальше ходу не было. На рельсах выстроились в загнутую углами цепочку полдюжины вагонов, а перед головным лежала гора мешков – путь перекрыт.

Красная площадь гомонила толпой. Сильный холодный ветер рвал красные ленты на мачтах трамвайных путей и флаги на фонарях, свирепо играл гирляндами из березовых веток с еще мелкой листвой на воротах. Гулко бултыхались кумачовые транспаранты на кремлевских башнях. По четырем сторонам площади установили трибуны для ораторов. У могилы под Кремлем и возле Исторического музея это были грузовики, повитые красными полотнищами. Перед собором Василия Блаженного и у Минина с Пожарским сколотили помосты, тоже одетые в алое. Зрители в рабочих куртках и кепках, в мужицких армяках и лохматых шапках, в пальто с червонными маками на груди толпились вдоль Торговых рядов и стен Кремля. Посредине выстроились в колонны красноармейцы и демонстранты-пролетарии. Все ждали начала.

Небо тяжело хмурилось, взирая на человеческий праздник. Иван, озябнув от ветра, поднял ворот шинели. Неприветлива революционная весна, того и гляди повалит снег.

Он не сразу заметил, что между колоннами хаотично движется небольшая группа людей. Она то останавливалась, и тогда вокруг с криком взвивались кверху шапки, фуражки, картузы и кепки. То шла дальше, и напиравшая толпа зрителей раздавалась в стороны. Наконец эта группа добралась до трибуны у памятника освободителям Москвы. Один за другим на помост взошли десятка полтора правительственных комиссаров.

Востросаблин, работая плечом и голосом, пробился через людскую массу на круглую площадку за парапетом Лобного места. Поглазеть с возвышения хотелось многим, и стиснутые внутри у парапета взбирались на ограждение, с удобством садились, свесив ноги, рискуя быть скинутыми. Но такая плата за временный комфорт никого не смущала. Несколько рабочих щелкали семечки, белозубо посмеиваясь и сплевывая лузгу на головы стоящих внизу. Смех, грубые шутки, брань, женские взвизги. Где-то запели Интернационал.

– Гляди, гляди, сам Ленин!

– Росточком-то не вышел, эх…

– А ты на рост не смотри, кулема. В ём сила! Наша, пролетарская!

Человек, кричавший с трибуны у Верхних Торговых рядов, был в пальто с барашковым воротником и в барашковой плоской шапке. Ветер приносил к Лобному месту отрывочные фразы. Оратор сильно картавил и, как кукла на нитках, резко взмахивал рукой.

– …Широкую борьбу с контрреволюцией по всем фронтам… Мы нанесли мощный удар… Гражданская война закончена… Реакция бесповоротно убита усилиями восставшего народа… Конечно, отдельные стычки… кое-где на улицах перестрелки… Наступила наиболее трудная полоса в жизни нашей революции… Только железная выдержка и трудовая дисциплина поможет революционному народу… Дождаться, когда международный пролетариат придет нам на помощь…

Иван пытался разглядеть остальных на трибуне. В очках, с козлиной бородкой, с горделиво вздетой головой, одетый по-военному Троцкий. Этого Востросаблин уже видел. С невыразительным мышастым лицом, кажется, Калинин. А вот и давешний знакомый, Яшка с Никитского бульвара, тот, что надул старуху-аристократку, покупая колье. Председатель советского Всероссийского ЦИКа Свердлов.

– …Грозный призрак голода… Наша работа по контролю за распределением продуктов и пролетарскому регулированию производства сильно отстала от работы непосредственной экспроприации… Иными словами, товарищи, грабить эксплуататоров мы научились хорошо, а работать пока не очень… Декрет о продовольственной диктатуре… Вести беспощадную террористическую войну против крестьянской буржуазии, удерживающей излишки хлеба… Объявить всех владельцев хлеба, не вывозящих его на ссыпные пункты, врагами народа и подвергать заключению в тюрьме не ниже десяти лет… Мобилизовать сознательных рабочих для помощи деревенской бедноте в борьбе против кулаков-богатеев… Кто будет идти против нас, тот явится врагом мирового пролетариата…

Вокруг трибуны бурно захлопали в ладоши. Делегация советского правительства чинно спустилась с помоста и отправилась на другую сторону площади, к Историческому музею. Там они взгромоздились на грузовик, и снова Ленин, казавшийся Ивану с такого расстояния крохотным паяцем, энергично взмахивал рукой, завораживая толпу.

Когда он закончил, в свинцовое небо взвилась ракета. Колонны демонстрантов вздрогнули и пришли в движение. Промаршировали красноармейцы со знаменами. С суровыми революционными песнями прошагали рабочие. От Арсенальной башни на площадь входили конные отряды. Коней с притороченными к седлам пулеметами вели под уздцы. Тройки тянули грохочущие по булыжнику тачанки с «максимами». Тягловые лошадки везли на подводах пушки с прочеканенной гербовой контрреволюцией – царскими орлами.

За ними с пением Интернационала и Марсельезы, с флагами и транспарантами хлынули в беспорядке прочие демонстранты. Советские чиновники невысокого ранга, курсанты школ красных командиров, рабочие под управлением партийных вожаков, женщины-работницы, бурно радующаяся празднику молодежь, смеющиеся подростки, играющие оркестры. На телегах ехали произведения революционной пропаганды: фигуры советской символики, чучела врагов трудящегося народа – помещиков, капиталистов и попов. С трибун еще раздавались речи, которые в общем веселье и торжестве мало кто слушал.

На приближающийся гул мотора поднимали к небу головы, жадно искали глазами. Самолет вынырнул из-за теремковых башенок музея и сразу попал в прицел сотен взвившихся рук с вытянутыми пальцами. Тяжело, медленно, как утруженный шмель, над площадью летела «этажерка» – деревянный корпус и крылья из парусины на каркасе. «Ура-а-а!» – встречали его торжествующими криками.

– Ура советскому летчику Виноградову!

– Ай, молодца! Орел!

– Вот чертушка! – восхищались авиатором. – Смотрите, встал! Бросает!

Из кабины самолета на площадь безумно красиво посыпался снег: закружилась метель из бумажных листочков. «Этажерка» шла так низко, что видна была широкая улыбка пилота, привставшего в кабине.

– Божечки мой, упадет! Прямо на головы!

– Да не упадет, дуреха! Летчик мастеровитый, знает, что делает.

Кто-то ловил листовки, кто-то шарахался от самолета, который, казалось, летит к земле.

– Вынужденная посадка! Р-разойдись!

– Не-е… это не посадка. Щас рухнет!

– Спасайся, кто может!!

Толпа испуганно подалась в стороны. Кто-то присел, кого-то смяли, поднялся крик с матерщиною. Но авиатор Виноградов, помахав рукой, выправил свою машину и улетел. В руки Ивану упала с неба листовка.

«Товарищи!

Крепко держите знамя пролетарского интернационализма и зорко оберегайте завоевания Октября. Защита Советской республики с оружием в руках – священный долг каждого рабочего и крестьянина. Все на борьбу с контрреволюцией! Смерть эксплуататорам! Террор буржуям! Грабь награбленное! Пролетарии всех стран, соединяйтесь! 1 Мая 1918 года».

* * *

От Охотного ряда до Сухаревки Иван прокатился в трамвае как человек – не на подножке, а на открытой площадке вагона. Внутрь самих вагонов, всегда переполненных, он еще ни разу за все свои поездки пробиться не сумел и тщетно взывающим оттуда кондукторам за билет не платил. Но и на площадке было интересно.

– О Господи, скорее бы уж немцы пришли да свергли этого советского царя Ленина.

– Житья от большевиков нету. Торговлю запрещают, магазины позакрывали. Хлеб только у мешочников и купишь. Да и тех как спекулянтов гоняют.

– За что боролись, на то и напоролись. Кто про голод кричал в позапрошлом феврале? А скоро муки вообще не станет. Всю Москву заградотрядами окружили.

– Так не мы кричали, а петроградские.

– Граждане, ну что за глупости! Свергать большевиков немцы не будут. Ленин их агент. Кайзер Вильгельм союзник большевиков и покровитель. Даром, что ли, ему столько русской земли отвалили?

– Правильно говорите, гражданин, немцы нас еще больше закабалят, а не освободят…

Знаменитая сухаревская толкучка со своей башней чернокнижника Брюса теперь кормила почти всю Москву. Были, конечно, и другие рынки, Смоленский, Хитровский и прочие. Но Сухаревка превосходила их обилием лавочников, коробейников, зазывал, дымных жаровен, трактиров, брадобреев, чистильщиков обуви, мошенников-игроков, карманников, воров иной специализации, беспризорников и, конечно, публики. Хитровке она уступала разве что числом краж с убийством среди бела дня.

Ивану Сухаревка полюбилась. Народу – яблоку негде упасть. Все галдят, толкутся, торгуются, перебивают друг дружке цену, спешат покупать и продавать. Здесь можно не только сытно наесться дешевыми картофельными оладьями, но и много чего узнать, услышать последние новости, вволю наговориться о гибнущей России с совершенно незнакомыми личностями, перемигнуться с разбитной молодайкой, а то и крепко пощупать ее. Но все же искал он на Сухаревке не этого. До болезненности в сердце хотелось увидеть кого-нибудь из фронтовых товарищей, полковых сослуживцев. Московские в полку были, и немало, но на войне Ивану не приходило в голову спрашивать адреса у шапочных знакомых, тем паче старших по званию. Сейчас он корил себя за эту оплошность.

Сухаревская площадь

– Пожалуйте-с.

Бакалейщик в подбитой мехом жилетке сгреб купюру-керенку и вручил покупателю кулек с прошлогодними лесными орехами.

– Что это? – Иван разглядывал цветистый рисунок на кульке, сделанном из плотной желтоватой бумаги под пергамент. Потянув за угол, он обнаружил на обратной стороне киноварную буквицу. – «Вы – соль земли, – прочитал. – Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему не годна…» Евангелие?!

– Так точно-с, товарищ, – приятно и широко улыбнулся бакалейщик. – Из синодальной типографии много этого опиума выкинули. Ну а мы тут рассудили – не пропадать же добру. Обертка больно хороша. И мучку, и картошечку, и огурчики соленые, и всякое иное в ней отпускают.

– А… – Востросаблин не нашелся, что ответить.

Взгляд упал на бумагу, приклеенную к наружной стене лавошной будки. Разгрызая орехи, Иван ознакомился с написанным. «Всероссийский Священный собор Православной Церкви… 1 мая нового стиля политическое торжество с шествием по улицам… тяжелое оскорбление, нанесенное религиозному чувству православного народа… Собор предостерегает… Призывая верных сынов Церкви в упомянутый день наполнить храмы… Каковы бы ни были перемены в русском государственном строе, Россия народная была, есть и останется православной…»

– Это так, это ничего-с. – Бакалейщик, выбежав, поспешно сорвал бумагу, поскоблил ногтем остатки. – Кто-то расклеил по всем рядам, не успели отодрать.

– Не меньше недели провисела, – хмыкнул Иван, определив по виду бумаги.

– Не успели, – пожал плечами продавец. – Много их тут, не уследишь за всем.

Иван ссыпал орехи в карман, лист напрестольного Евангелия положил на прилавок и отправился дальше. У входа в трактир собралась плотная толпа. О чем-то громко спорили.

– …Ей-богу, вот те крест, – божилась баба, замотанная в платки, – сама видела, вот этими глазами! Никола Угодник с иконы руку протянул, а в руке-то меч огненный! Да ка-ак стал им красную тряпку сечь, от нее только лоскуты посыпались! Лик у Николы очистился, сияет, яко солнце!

– Вот баба вредная, насочиняла чего!

– Ну, может, и приврала маленько, а только я тоже видел, как Никола Чудотворец со своего лика завесу сымает по клочкам! Только что оттуда. Народ там собирается. От казанского попа молебен требуют заради чуда.

– Еще разобраться надо, что ты там видел. Ветром, небось, порвало. Ветер сегодни, вишь, какой злой.

– Ветром? На ленточки эдак ровно порезало? Мели емеля, твоя неделя!

– Чудо! Знамение Божье…

– Агитация поповская!.. Попы подстроили, не иначе!..

Востросаблин зашагал к Сретенке, свистнул извозчика. Чудо не чудо, а посмотреть любопытно. Еще того интересней, как кремлевская охрана и милиция станут отвечать на внезапную контрреволюцию.

После утренней демонстрации Красная площадь опустела. Но перед Никольской башней с двумя часовнями по бокам в самом деле толпился народ, разрезанный надвое трамвайными путями. Стояли с задранными головами, многие крестились.

– Николушка наш! Родненький! Не оставил нас, убогих, – радостно плакали женщины.

Затесавшиеся в толпе красноармейцы смеялись:

– Поповские фокусы. Знаем, видали. В иконе дырку провертят и масло по капле льют. А брешут, будто мироточит. И тут чего-нибудь накрутили.

По краю иконы снизу свисали на гвоздях длинные красные ленты. Сверху осталась каемка, и узкий остаток кумача сбоку медленно рвался вдоль напополам. Еще одна лента повисла. В прозвеневшем трамвае пассажиры прилипли к окнам. Несколько человек соскочили на ходу.

– Ветром рвет, а?

– Если ветром, почему ленты внизу не бултыхаются?

– Молебен! Молебен надо!

– Разгневался святитель Николай на богохулов, показал себя.

– Батюшков-то позвали, отчего не идут? Крестный ход нужон!

Опала последняя, боковая полоска. И вдруг то одна, то другая ленты стали отрываться от края. Плавно кружа, они спускались на площадь, прямо в подставленные руки.

Со стены меж зубцов на толпу смотрели латыши с винтовками в руках, готовые стрелять. Однако выстрелы загрохали не сверху, а от музея, недалеко от места, где стоял Востросаблин. Раздались испуганные и возмущенные крики.

Красноармеец палил в икону почти не целясь. Передергивал затвор, прикладывал к плечу и жал на крючок. Пули одна за другой язвами ложились на фигуру святого, добавлялись к прежним выбоинам. Лицо стрелка было молодое, крестьянское, на лбу набрякли от напряжения жилы. Ивана поразило его тупое выражение. На фронте таких лиц, животно-бессмысленных, он никогда у солдат не видел.

Какая-то гневная сила дернула его к стрелявшему. Вокруг солдата образовалось пустое пространство. Иван ударом снизу вышиб винтовку из его рук. Через мгновение, пока красноармеец приходил в себя от растерянности, второй удар в челюсть свалил стрелка с ног.

По камням площади и по торцу музея зацокали пули – заработали латыши со стены Кремля. Люди в сумятице, с воплем и визгом разбегались. Востросаблин отпрыгнул, перекувырнулся по мостовой и тоже побежал, но не к угловой Арсенальной, а в другую сторону, к рельсам, по которым дребезжал трамвай. Вагон закрыл его от латышей. Поравнявшись с задней площадкой, Иван оторвал от поручня какого-то гражданина и вскочил вместо него на подножку. Когда трамвай проезжал мимо красноармейца, стрелявшего по иконе, Востросаблин хищно оскалился в его сторону. Солдат проводил его мутным, изумленным взором.

Во встречном направлении на площадь по проезду катил грузовик, полный матросов. Из уходящего трамвая Иван видел, как машина остановилась перед Никольской башней, как защелкали затворами матросы и как сильнее заметались по мостовой свидетели происшествия с надвратной иконой Николая Чудотворца.

Сердце загнанно билось, но не от возбуждения скоротечной схватки, а от иного. Ему явственно представилось в ту минуту, когда пули били в икону, что солдат стреляет по человеку. Стоит перед ним старичок-священник в ризах, руку поднял – да не с мечом, как у Николы, – то ли перекреститься напоследок, то ли благословляет убийцу, а тот, ошалевший от собственной дури, не может остановиться – и палит, и палит. Жмет курок, дергает затвор, снова жмет и снова дергает – как механическая кукла. В тот миг Ивану стало не по себе. Как тогда, на скованной льдом реке…

С усилием он проторил себе путь на площадку вагона. Понемногу успокоился. Ехать было далеко, за Бутырскую заставу, к Петровскому парку. На соседнем с парком Ходынском поле Советская республика готовилась демонстрировать свою военно-техническую мощь. Парад был назначен на четыре часа. Иван как раз успевал к началу.

Глава третья. Отец Иоанн и гость из Кремля

– Христосоваться-то будем, Дарья Михална?

Жилец в распоясанной гимнастерке, с мокрым полотенцем на плече радостно ухмылялся.

– Отчего же нет, Иван Егорович. Христос для всех воскрес.

Она протянула руку. На раскрытой ладони лежало красное яйцо. Постоялец взял его, затем по-свойски облапил хозяйкину дочь и трижды всласть облобызал. Она уперлась в грудь ему кулаками.

– Экий вы горячий, Иван Егорович!

Бледные щеки Дарьи зарумянились. Она захлопотала, выставляя на стол пасхальную снедь.

– Так воистину же воскрес, Дарья Михална, – смеясь, развел он руками.

– Вы сегодня веселый. – Приготовив трапезу, женщина села на краешек стула. – Это Пасха веселит душу. Посмотрите, какая погода – солнце, небо, клены распускаются. Вы молоды, у вас вся жизнь впереди…

– Вы, Дарья Михална, говорите это так, будто сидите на поминках. Что ж вы сами празднику не радуетесь?

Востросаблин облупил яичко и отмахнул ножом половину очень скромного куличика.

– Я радуюсь. Только ничему мирскому не могу уже радоваться. Матушка к Лизе пошла, это моя старшая сестра. С ними разговляется. А я накормлю вас и пойду в Зачатьевский монастырь. Там сестры меня знают, мне с ними хорошо. Душа делается эдак покойна и светла.

Кулич едва не застрял у Ивана в горле. С усилием проглотив, он запил яблочным компотом.

– Вы что же, в монашки собираетесь?

– Да в миру-то мне нечего делать. А Бог даст, и постригусь… Петенька мой… – На глаза молодой вдовы навернулись слезы. Дарья тряхнула головой, сгоняя их. – Вы на каком фронте воевали, Иван Егорович?

– В степях Молдавии убогой… – пробормотал он, уносясь мыслями совсем в другую сторону.

– А мой Петенька в Галиции погиб. Осенью четырнадцатого…

Она рассказывала, а Востросаблин сквозь ее голос слышал пьяный хохот, жалобные вскрики, стоны и горький плач.

Колокольный набат взлетел над городом, как стая вспугнутых голубей, но носился в небе недолго. Монашка-звонарница сама взлетела с колокольни, только не ввысь, а наземь, сброшенная ударом кулака, и тело ее изгвоздили штыками. Стенала и горестно выла старая черница, у которой от сильного страха отнялись ноги. Монахинь сгоняли в церковь, тащили за волосы, подкалывали штыками, а эту, подкошенно севшую на утоптанный снег, так и бросили в монастырском дворе. С десяток молодых послушниц и монашенок отобрали для забавы. Построили в круг и плетками заставили бежать, как лошадей в манеже. Монастырки задыхались от бега, мороза, стыда и слез. Остановившуюся стегали плетью, упавшую оттаскивали – становилась добычей. Поодаль, на куче снега, беззвучно лежала игуменья. Ее взяли с одра болезни, распороли ножом облачение, со смехом щупали увядшую плоть. Красногвардейцам не понравился ее взгляд, и глаза игуменье вырезали. Напоследок выбросили ее в окно на двор, и она молча, без единого стона умирала. Из запертой церкви разливалось скорбное, погребальное пение монашек: «Свя-атый Бо-оже, Свя-атый Кре-епкий… поми-илуй нас…»

– Что с вами, Иван Егорович? – Голос Дарьи прозвучал испуганно. – Вы… Вы вспомнили войну?

– Нет. – Он закрыл глаза и с четверть минуты не отвечал, сжав зубы. Наваждение отпустило. – Не войну… Заклинаю вас всем, что для вас дорого и свято, Дарья Михайловна… Вы так добры ко мне. Я отплачу вам тем же. Я дам вам добрый совет. Нет, не совет… Это скорее просьба. Ради памяти вашего мужа. Хотя я, конечно, не знал его. Но я тоже фронтовик, как и он. Считайте меня его фронтовым товарищем. Вы должны мне поверить и довериться…

– Вы все больше пугаете меня, Иван Егорович.

– Умоляю вас, если вам дорога ваша жизнь, не уходите в монастырь. Забудьте о своем желании стать монашкой!

– Но почему?

– Это… опасно. Пока власть в руках у этих… Они объявили войну религии. Они беспощадны…

Большего он не мог ей сказать. Дарья колебалась, подыскивая ответные слова. Наконец, решившись, сухо произнесла:

– Благодарю вас, Иван Егорович. Но вы не должны вмешиваться в мою жизнь… Лучше расскажите, что вы видели в Кремле?

В эту ночь советские вожди открыли Кремль для всех, кто желал прийти на пасхальную службу в соборы. Востросаблин пошел. Хотел увидеть, что сделали большевики с этой русской сердцевиной. Но ничего особенного узреть и выведать не удалось. Всегда освещенный, на Пасху Кремль погрузился во тьму. Уступив церковникам в малом, народные комиссары не отказали себе в удовольствии насолить. Электричества не было ни в соборах, ни на площадях. В расстрелянный Успенский собор на патриаршую службу Иван только заглянул и немного прошелся с крестным ходом вокруг храма. Богомольцев было немного. Не всякий решится сунуть голову прямо в пасть рыкающему льву. Редкие огоньки свечек и лампад не могли одолеть темноту и лишь бросали отсветы на сосредоточенные, как будто страшащиеся торжествовать лица. Несколько огоньков мерцало в верхних просветах Ивана Великого. Колокола звучали глухо, осторожно, почти зловеще.

Востросаблин, оторвавшись от крестного хода, ткнулся в одну сторону, в другую. К Большому дворцу, к Теремным храмам, к Арсеналу. Там и сям путь преграждал латыш с винтовкой. Иван рассмотрел только вдрызг разбитое снарядом крыльцо-лоджетту Благовещенского собора, продырявленные стены Патриаршей ризницы, пробоины собора Двенадцати апостолов. На выходе у Троицких ворот, как и при входе, его старательно обыскали. Оружие он, конечно, оставил на квартире.

– Патриарха видел, – равнодушно ответил он. – Старичок симпатичный, простой, с совершенно крестьянским лицом. А больше ничего. Было темно и мрачно.

– Говорят, когда патриарх служит, все бывает так величественно. И сам он вовсе не прост…

– Не знаю. Не заметил… – Иван подумал и спросил: – Будет ли сегодня проповедь отца Восторгова?

– Отец Иоанн не пропускает ни одного воскресного дня.

После холода Страстной недели пригревшее солнце и голубое небо казались совсем летними. Застоявшаяся зелень деревьев буйно полезла наружу, замерзшие было клейкие листочки стремительно пошли в рост. Вдыхать полной грудью весну, воздух надежд и молодых грез было наслаждением. В распахнутой шинели Иван пешком отправился на Красную площадь. Он был сыт, свеж, здоров, полон сил, и в голове, как закваска, бродили мысли, что вскоре непременно что-то случится. Вспухало предчувствие будущего большого дела, трудной, отчасти, вероятно, и грязной, но необходимой для отечества работы. Не может быть, чтоб советская власть утвердилась в России насовсем. Народ нельзя обмануть надолго, он, народ, уже давно все понял…

Иван наведался к Никольской башне. Кремль еще оставался в красном первомайском убранстве, но кумачи поблекли, начали рыжеть после дождя со снегом, сыпавшего сутки назад. Надвратную икону завесить заново власть не рискнула. Верующие и досужие зеваки все еще толпились под башней, но уже не так густо, как вначале. Глазели на образ и чего-то словно бы ждали, еще каких-то чудес и знамений. Слышались слова читаемого акафиста.

Подойти ближе Востросаблин не решился, опасаясь быть узнанным. Когда толпа разрослась, из Спасских ворот поскакал конный патруль. Верховые обнажили для острастки шашки и врезались в человеческую массу. Через пять минут у башни сделалось пусто. Но едва Иван пересек площадь, на том конце ее снова стали собираться, притягиваться один к другому, как молекулы нового вещества, упрямые верующие и просто прохожие.

У Лобного места свое собрание. Людей явственно больше, чем в прошлое воскресенье.

– …Трудно согласить то, чему они учат, с тем, что они делают. Учат они и говорят как будто о благе народном, а на деле приносят и уже принесли народу великое зло, и не на год или два, а на целые десятки лет вперед. Вся Россия стонет от грабежей. Всех грабят ради свободы! Так исполнилось евангельское слово об этих учителях: они волки хищные, приходящие в овечьей шкуре. По плодам их узнаете их.

Иван невольно оглянулся. Но кожаных курток или красноармейского наряда, пришедшего арестовывать чересчур бесстрашного, до безумия смелого священника, не увидел.

– Из Вязьмы сегодня получены печальные известия, – продолжал пастырь. – Во время Светлой заутрени на прихожан соборного храма напали пьяные солдаты. С разбойным гиканьем они накинулись на женщин и детей, отнимали узелки с куличами и с богохульной руганью топтали их. Наши христианки не робкого десятка и отбивались, как могли. Солдаты били их прикладами винтовок, стреляли. На помощь своим женам прибежали мужья-фронтовики. Завязалась безобразная драка. С обеих сторон есть погибшие и раненые. Таковы плоды того учения, которое навязывают народу наши властители! Вся Россия стала теперь дном, смрадным и отвратительным, куда нас всех затянуло и где мы захлебываемся всякой нечистотой!..

– Антихристы! – взвился над толпой истеричный женский голос. – Сатанинское воинство!

«Это цветочки. Это только цветочки, товарищ поп, – стучало в голове Ивана. – Да и ягодки тоже поспели».

– Спросим: почему же, несмотря на явный вред, приносимый обманными речами, находятся люди, которые соглашаются с ними? Конечно, злые люди всегда потянутся ко всему злому: оно сродни им, потому и нравится. Ленивые, испорченные, злые, пьяницы, уличные бездельники охотно идут за ложными учителями. У кого разбойничество живет в крови, тому нравятся беспорядки, как пьянице – кабак, как сове – ночь, как земляному жуку – навоз… При этом обещают, что под их управлением все будут одинаково трудиться, поровну будет у всех пища, одежда, жилье и всякие жизненные удобства, что не будет богатых и бедных. Обещают, что учение социализма заменит всякую религию, устранит Бога. Этими обещаниями блага для всех и земного рая они прикрывают свои злые дела – насилия, грабежи, убийства, усыпляют свою и чужую совесть… Но это – ложь! Насилием и ненавистью нельзя устроить доброй жизни, как нельзя в грязной воде отстирать белье. Из насилия не выйдет равенства и свободы, из принуждения не родится любовь и счастье… Берегись, русский православный человек! Берегись обманных речей и плачь кровавыми слезами по своей гибнущей родине! Наш долг теперь, как и всегда, – борьба за веру во Христа, распятого за грехи людские и воскресшего. Борьба до конца, без тени уступки – слышите ли? Борьба всеми средствами, дозволенными совестью христианской и законами человеческими! Христос воскресе, братья и сестры! Ничто не отлучит нас от этой веры, ни скорбь, ни голод, ни теснота узилища, ни муки телесные, ни сама смерть! Аминь.

Ивану почудилось, что священник смотрит прямо на него. Но призыв бороться за веру не тронул в нем ни единой струны.

Он отправился к Ильинке. В начале улицы, на углу здания Торговых рядов услышал позади топот башмаков. Его догонял молодчик в белой подпоясанной рубахе, с веснушчатой физиономией.

– Постой, парень!.. Тебя Иваном звать?

– Допустим.

– Отец Иоанн велел передать тебе: если хочешь, приходи к нему на дом в семь часов, после Великой вечерни. Он приглашает.

– С чего это? – удивился Востросаблин. – Он меня едва знает.

– Мне только велено передать. – Веснушчатый и сам недоумевал, источая зависть и ревность. Свысока объяснил, как чужаку и простофиле: – Батюшка Иоанн живет на Пятницкой, в доме причта Покровского собора, номер восемнадцать. Смотри не перепутай.

– Конопатый, а это не ты убил дедушку лопатой?

Посланец скривил физиономию и до ответа не снизошел.

* * *

Дом на Пятницкой под указанным номером был весьма хорош. Немаленькое трехэтажное здание, украшенное портиком с полуколоннами над цокольным этажом, прежде принадлежало какому-нибудь аристократу или же купцу-миллионщику. Потом аристократ разорился, дети купца промотали наследство… Ровно в семь Востросаблин нажал кнопку звонка у дверцы в ограде. Бессловесный сторож провел его к лестнице на верхние этажи.

Дом на Пятницкой улице, № 18. Общий вид

Обстановка дома была не вельможной и не расточительно купеческой. Весьма скромная мебель, потертые обои, зашарканный паркет. Иван вошел в гостиную на втором этаже. Никто не встретил его. Круглый стол посреди залы был накрыт для ужина на три персоны. В центре его стоял массивный подсвечник – вечерами электричество могло погаснуть в любую минуту.

Стену против окна закрывали фотографии в рамках. Востросаблин засмотрелся. Были засняты неведомые страны с чудно́й архитектурой. На одном снимке он узнал отца Иоанна – помоложе, в круглой белой шляпе и светлой рясе, возле странного многоярусного сооружения с загнутыми кверху углами кровельных покрытий. На другой фотографии священник сидел в лодке с туземцем у берега широкой реки. В самом центре фотографической выставки висел старый снимок, запечатлевший молодого отца Иоанна и женщину, строго глядящую прямо в камеру. Две другие стены занимали большие иконы в рост с фигурами древних святителей – каких, Иван не разобрал. Под одним из образов стоял непритязательный деревянный диван с зеленой суконной обивкой. В углу справа от окна – киот с лампадой цветного стекла.

– А, Иван Егорович! Очень рад вас видеть. – Быстро вошедший в залу священник был весел и любезен. – Прошу простить, телефонный разговор задержал меня. Обнимемся по русскому обычаю? Христос воскресе!

– Воистину воскресе, батюшка, – промямлил Востросаблин с детства затверженные слова и неловко ответил на лобызание. – А это?.. – Он кивнул на фотографии.

– Это все моя Елена Евпловна, супруга дражайшая, рукодельничала, развешивала. Три года как схоронил ее. А это осталось на память о ней. Руки не поднимаются убрать.

Иван ткнул пальцем в сооружение с выгнутой кровлей.

– Где это?

– В Китае. Я миссионер, мне приходилось путешествовать. Бывал в Корее, Японии, изъездил всю Сибирь. Однако прошу к столу! Владыка Ефрем задерживается на приеме у Святейшего, так что третьим… А если не возражаете, за третий прибор мы посадим Прасковью Власьевну.

Кухарка, расставлявшая блюда, ойкнула и смущенно принялась отнекиваться. Согласилась только с условием, что за стол позовут ее внука Федьку, забежавшего проведать бабку.

– Приятно разговеться после долгого, трудного поста, – улыбнулся отец Иоанн, разделывая большой пирог с курятиной.

– Но я не постился.

– Помните пасхальное слово Иоанна Златоуста? И постившиеся, и не постившиеся – все призваны разделить радость о воскресшем Сыне Божием.

– А что это за книги? – Востросаблин кивнул на книжную горку в углу.

– Сборник моих проповедей за последний год. Страшный год революций и смуты… Боюсь, это последняя книга, которую мне удалось напечатать в нашей типографии. Можете взять себе одну, если не боитесь попасться с этой «контрреволюцией» патрулю.

Вернулась кухарка с четвертым прибором. За ней в гостиную скользнул мальчишка лет двенадцати в форме реального училища. Школяр скромно поздоровался, пристроился на стул и деловито занялся своим куском пирога.

– Пасок-то я не сготовила, – сокрушалась старуха, сложив руки на фартуке. – Ни за что во всей Москве нынче творогу не купить. Вот времечко приспело, а, батюшка? Куды ж это наша Россиюшка без царя валится?

– Да, – вздохнул священник, – народ наш гибнет и губит своим беззаконием родину. Вместо России теперь – обгорелая, бесформенная, сожженная, избитая, кровавая масса… Бывают, Прасковья Власьевна, такие особенные времена и сроки, когда непрерывно идущая в мире борьба добра и зла усиливается, обостряется. Тогда происходят необычайно ожесточенные духовные битвы…

Он говорил, как будто отвечая старухе, но при этом отчего-то не сводил глаз с Ивана.

– Теперешние ужасы нашей жизни напоминают века злой монголо-татарщины. В такие времена борцам за правое дело, за Бога и Его нравственный закон нужен ободряющий призыв. И он есть в Евангелии: «Не бойся, только веруй!» Брось малодушие и страх перед врагами истины. Они взяли засилье только потому, что им нет отпора, смелого сопротивления… Наше с вами дело – бороться со злом, вооружась верой и любовью. А победу даст Сам Господь. Ведь сила Божия в нашей немощи совершается…

Федька слушал, открыв рот и забыв про угощение. Востросаблин же гадал, для чего священник говорит ему все это? Именно ему, не мальчишке же и не старухе.

– Мы с Прасковьей Власьевной свой век, считай, прожили. А вам, юным, доведется увидеть то, что нам и присниться не могло. Многим придется погибнуть в наступивших беспорядках жизни. В грядущих потрясениях многие из нас принесут кровавые жертвы. Одни – во искупление собственных грехов, другие будут убиты как жертвы за родину… Помнишь ли последнюю заповедь блаженства, Федор?

– Блаженны, когда вас будут гнать за слово Божье, – с запинкой пробормотал мальчишка. Затем, покраснев, выпалил: – Я от Христа не отрекусь, даже если меня станут в кипятке варить!

Его бабка охнула, в страхе перекрестилась. Отец Иоанн ободряюще улыбнулся отроку.

– Все же многие уцелеют, жизнь не прекратится. И мы, обреченные, быть может, на гибель, приговоренные, самой нашей гибелью оставим потомкам урок…

Востросаблина охватило состояние столбняка, и дальнейшее он слушал вполуха. Священник все говорил, говорил, речь его лилась, как жидкий прозрачный мед с ложки. Иван уже понял, что настоятель собора Василия Блаженного – отменный проповедник, очень хороший собеседник, настоящий пастырь, каким он и должен быть… Но… не это нужно было бывшему помощнику комиссара красногвардейского отряда. Не слова, хотя бы и самые страшные или самые утешительные.

– А скажите, батюшка, как получилось, что Церковь из господствующей меньше чем за год стала гонимой? – спросил он.

– Единственно Божьим попущением, – с живостью отреагировал отец Иоанн. – Помните, ни один волос не упадет с вашей головы без воли Господней. Это трудно понять разумом, но надо принять сердцем. Когда примете это в душу, согласитесь с волей Божией, тогда станете спокойны и будете благодушествовать даже в самых тяжких узах.

Востросаблину подумалось, что не слишком-то приятна эта Божья воля – в первую очередь для самих же священников.

– Но мы-то, пастыри, надо признать, во многом заслужили это гонение, – сокрушенно продолжал священник, качая головой. – Мало и лениво молились, мало и плохо учили, худо жили, не противились растлению народа. Скажу вам откровенно, Иван Егорович, в феврале-марте прошлого года мы шли вовсе не как пастыри во главе паствы, призывая к спокойствию и христианскому трезвомыслию. Мы двигались в хвосте у тех, кто вел нас злобными призывами, обманывал несбыточными обещаниями… Теперь же получаем должное по заслугам.

– А эта история с разорванной завесой на иконе Николая Угодника – чудо?

– Чудо явное и несомненное! – воскликнул отец Иоанн. – Возьмите любую советскую газету за последние дни. В каждой отыщется пространная статья с рассуждениями о том, чего якобы не было. А если не было – зачем писать об этом?.. Господь дарует нам чудеса, значит, не вконец мы ослепли и онечестились. Помните, в Деяниях апостольских написано, что Бог не посылал апостолов исцелять больных и изгонять бесов там, где люди отвергали Его? Но нам Господь протягивает руку как немощным, чтобы поддержать и укрепить. На праздник Николы летнего, двадцать второго числа по советскому календарю, увидите на Красной площади всю православную Москву, всю древнюю славу Святой Руси, – убежденно подытожил священник.

На улице под самыми окнами дома крякнул сигнал автомобиля. Взвизгнули тормоза, заржала лошадь. Раздалась ругань в несколько голосов. Федька резво выпрыгнул из-за стола и прилип к стеклу.

– Хамовоз чуть не врезался в извозчика!

– Что еще за хамовоз?! Ты от кого таких слов набрался, Федор? – отчитал мальчишку отец Иоанн.

– Да все их так называют, – стал оправдываться школяр. – Ну моторы, на которых эти ездят… коммунисты. Они же наглые, на дорогах всех распихивают!

– Не перечь батюшке, Федька. Вот я тебе, паршивцу! – пригрозила кухарка.

– А это к вам, отец Иоанн! – заорал мальчишка. – К воротам идет. Важнющий такой, будто квартальный полицейский.

– К нам гости? – ничуть не взволновался священник.

По дому прокатились трели звонка, долгие, настойчивые.

– Батюшки-светы, чего им тут надо, аспидам? – всплеснула руками Прасковья Власьевна и принялась суетливо убирать со стола лишнюю посуду.

Отец Иоанн отправился встречать незваного гостя. Востросаблин тоже вышел из гостиной и прислушался к голосам внизу.

– …Вы меня не узнали, это неудивительно. Сколько лет прошло. Но я не забыл вашу помощь, батюшка. Когда-то вы упросили покойного протоиерея Иоанна Сергиева из Кронштадта приехать помолиться у одра моей больной жены. Ольга Петровна после этого пошла на поправку. Вы вспомнили?

– Простите, что-то не очень… Как вас величать?..

Посетитель представился. Иван не расслышал, как звучит его должность.

– Христос воскресе, Роман Александрович! Вы не возражаете? – В последних словах священника сквозила ирония.

– Против воскресения Христа я не могу возражать. По совести я должен бы ответить вам «Воистину воскрес», но по положению своему в советском правительстве не имею на это права, уж простите, батюшка.

Хозяин и гость поднялись наверх, прошли к гостиной. Федьки простыл и след, кухарка незаметно прошмыгнула мимо них. Советский чиновник оказался крупным, осанистым мужчиной с рыхлым, как будто стертым и незапоминающимся лицом. На Ивана он посмотрел строго и настороженно, но затем, очевидно, решил, что обращать внимание на пустое место излишне.

– Я приехал к вам, отец Иоанн, чтобы сказать прямо, безо всяких: в ЧК на вас заведено дело и вскоре возможен арест. Считайте это товарищеским предупреждением.

– Благодарю за откровенность. – Священник слегка поклонился. – Ареста я не страшусь. Но позвольте узнать, в чем меня обвиняют?

Оба собеседника стояли в трех шагах друг перед другом. Отец Иоанн сделал было жест, приглашающий садиться на диван, но гость словно не увидел этого.

– Вы слывете антисемитом. Вы служите молебны у гроба этого младенца… как его… – Советский чин пощелкал пальцами. – Якобы ритуально убитого евреями.

– У мощей младенца Гавриила Белостокского, привезенных к нам в собор из прифронтовой полосы.

– Вот именно. Вы проповедуете ненависть к еврейской нации, тогда как революция уничтожила российскую тюрьму народов.

– Это неправда. И даже две неправды. Что еще?

– Вы натравливаете массы против рабоче-крестьянской власти. Ваши проповеди, ваши статьи в церковной газете очерняют все усилия и стремления советского правительства к построению первого в мире общества справедливости! Вы один из самых активных церковников Москвы, да, пожалуй, и всей России.

– И это все?

– Для ЧК этого достаточно, чтобы счесть вас злейшим врагом Советской республики.

– Однако я и не сомневался, что это замечательное учреждение питает склонность к наполнению своих тюрем ни в чем не повинными людьми, – подвел черту священник.

– Вы нас не любите… – печально развел руками представитель советской власти. Не то констатировал, не то добавил еще один пункт обвинения. – За что же вы нас не любите? Ведь и сами признаёте правоту социализма. Да-да, я просматривал вашу книгу, вы же издали против нас, социалистов, целый том.

– Весьма частичную правоту, прошу заметить! Вы все же невнимательно просматривали мою книгу. Все, что есть справедливого в социализме, содержится не в его учении и не в его безбожии, а в указаниях на социальные неправды жизни. Верно, что на свете много несовершенства. Верно, что рабочий часто голодает, а капиталист роскошествует, предается безумному разврату и прожиганию жизни. Все это жестокая правда: горький и справедливый упрек современному ложно-христианскому обществу, среди которого столь сильно возобладали интересы животности и себялюбия…

Ивану показалось, что священник оседлал «любимого конька». Лицо его несколько порозовело, он увлеченно жестикулировал.

– Но неужели потребности человека ограничиваются материальными благами? Неужели, разделив пищу и питье поровну, вы доставите человеку рай на земле? Между равными и сытыми разве всегда все мирно? Простите, но такое рассуждение, какое допускают социалисты, можно применить только к скотному двору, а не к человеческому обществу. Впрочем, и скоты, хотя и сытые, дерутся между собой…

– А разве не Христос, батюшка, призывал накормить голодного, одеть раздетого, раздать все свое имение неимущим? – саркастично поинтересовался большевик.

– Раздать. Но не отнять. Разница велика! В то время как христианин говорит: «все мое – твое», социалисты говорят то же, да не то же: «все твое – мое». Вы затвердили одно: надо поделить поровну хлеб, одежду, землю, капиталы. Не хотите сообразить: отчего это столько несправедливости в распределении этих благ, отчего столько злобы и насилия со стороны и богатых, и бедных? Ведь это все от нравственного несовершенства, от греховности людской. Почему же можно думать, что как только у меня будет такой же сытный обед, как у другого, то не будет между людьми злобы и пороков? Это какое-то детское рассуждение, – горячился отец Иоанн.

– В том-то и дело, что при коммунизме не будет пороков и злобы! – торжествуя, как будто поймал на чем-то оппонента, воскликнул советский чиновник. – Строя коммунизм, мы переделаем человечество, улучшим его породу. Тогда и в голову никому не придет красть, убивать, издеваться над слабыми.

– Позвольте мне не поверить в эту Марксову фантазию, – с улыбкой ответствовал батюшка. – Христианство две тысячи лет воспитывает нового человека из старого ветхого и то изменило его лишь на чуть, смягчив общественные нравы. А вы хотите за несколько лет или десятков лет вывести новую безгрешную породу! Не получится у вас. Прав был один ученый, который сказал, что для исполнения пожеланий социализма нужны особые существа, а не люди, какими мы видим их на земле.

– Христианство само погрязло в пороках, обслуживая классы эксплуататоров, – сердито и с едкостью в голосе проговорил гость. – Мы изменим это.

– Уничтожите Церковь? Дорогой Роман Александрович, никакой земной власти это не под силу. Да и, кроме того, вы лукавите. Не веря в христианство, вы, коммунисты, сами пользуетесь им, его призывами, заветами, понятиями, чем и вводите в заблуждение слабые души. Вы твердите слова о честности, справедливости, братстве, равенстве, но скажем откровенно – вы украли их у христианства. Вы же не придумали ничего своего, кроме способов достижения «всеобщей справедливости». Помните, еще в первую нашу революцию рабочие распевали песню: «И взойдет за кровавой зарею солнце правды и братство людей». Трудно представить, каким образом потоки крови породят любовь между людьми. Скорее от такого посева взойдет вечная злоба…

Иван вернулся к столу, сел лицом к говорящим и отрезал себе еще пирога. Стал есть, наблюдая за спорщиками. Мысленно он сделал ставку на священника, уверенный, что тот каким-либо образом посрамит комиссара.

– Насилие – временная мера, – отвечал гость, – пока нашему положению и нашей работе угрожают внутренние и внешние враги, те, которые хотят по-прежнему, как вы сказали, прожигать жизнь на хребте трудового народа.

– Ой ли, – покачал головой отец Иоанн. – Социализм несет с собой вечную войну. Пролившему кровь трудно остановиться, чтобы не лить ее вновь и вновь. Злоба, ненависть и убийства – следствие нравственного падения. И одновременно причина еще большего падения в бездну зла, если не остановить его покаянием, переменой ума… Чтобы человечество стало счастливым, необходимо долгое перевоспитание людей, нравственное их развитие. Сделать это может только религия, Церковь. Надо, чтобы люди исполняли Христов закон. Без этого, повторюсь, поделите между людьми все блага земные – они передерутся из-за них сегодня же, а завтра все снова надо будет делить. Социализм указывает человеку путь не вперед, не к развитию и совершенствованию, а назад, к первобытной дикости. У диких людей все зависит от рода, там отдельный человек – ничто, там-то прежде всего и наблюдается общее владение имуществом. Социализм есть восстановление древнего языческого государства, только в гораздо более жестокой степени.

– Советская власть не более жестока, чем власть царя-палача Николая Кровавого и его сатрапов! – запальчиво отрубил большевик, будто представил себя на митинге.

– Сатрапов, говорите? – невесело усмехнулся священник и развел руками. – Слишком легко они уступили свое место революционерам да отправились в тюрьмы. Эти, так сказать, сатрапы из царского правительства были плоть от плоти российской интеллигенции, проникнутой духом толстовского непротивленчества… Нет, я говорю не о государе-императоре. Он, насколько могу догадываться, при своем отречении от престола в пользу брата исполнял завет Христов… А по поводу жестокости – время покажет. Но из того, что я вижу сейчас, могу сказать определенно – советская власть превзойдет все тирании и деспотии, бывшие в истории человечества. Вспомните предупреждение Достоевского в его «Бесах»!

Гость нахлобучил на голову шляпу, которую держал в руке все время разговора.

– Ну, вас не переупрямишь, батюшка. – Уходя, он повернулся: – А все-таки мы правы, и мы победим. И без вашей, церковников, помощи. Я надеялся убедить вас, но…

Отец Иоанн отправился провожать гостя, напутствуя:

– Поймите же, религиозные запросы – вечные в душе человека. Никто и никогда не в силах подавить их в человеке. И вы тоже никуда от них не уйдете… Против христианства много черных туч поднималось на протяжении всей его истории, и оно пережило их. Переживет оно и нынешнее облако шумящее, а в сущности пустое.

Вернувшись, священник задумчиво присел на стул. Иван отправил в рот крошки пирога с ладони, почти с теплым чувством глядя на хозяина дома.

– Странная история. Не могу вспомнить тот случай, о котором он помянул. О приглашении кронштадтского пастыря-молитвенника к его больной супруге. Уж не перепало ли мне нежданное благодеяние за чужие заслуги?

– Так я возьму вашу книгу, отец Иоанн, – стал прощаться Востросаблин.

– А ведь я хотел расспросить вас, Иван Егорович, – встрепенулся батюшка. – Да вот, видите, нам помешали… О том священнике из Елабуги, отце Павле Дернове, убитом в феврале красногвардейцами. Я не могу лезть к вам в душу без приглашения, вызнавать, были ли вы очевидцем той расправы. Однако можете ли вы поведать подробности?

Священномученик Павел Дернов

Востросаблин будто окаменел. Челюсти непроизвольно сжались, а книга едва не выпала из руки. Он чувствовал себя в этот миг бессловесной статуей, и положение это было стыдным, беспомощным… страшным.

С трудом он разлепил уста.

– Я бы не хотел говорить об этом, простите… Это не моя тайна, – ляпнул он первое, что пришло в голову, и почти выбежал из гостиной.

Соврал нелепо, позорно. Это была его, и только его тайна.

Глава четвертая. «Союз защиты Родины и свободы»

Дней через пять после Пасхи на Чистых прудах Востросаблин убедился, что не зря слонялся все это время по московским закоулкам. Его окликнул знакомый, но порядком подзабытый голос.

Он рассмеялся, не поверив глазам. С противоположного тротуара к нему трусил, лавируя между извозчиками, подпоручик Колокольников.

– А я гляжу – он или не он? Здоро́во, чертяка! Жив и даже невредим!

– Пашка! – Востросаблин размахнул руки для объятий. – Пал Лексеич! Колокольников! Вот так встреча!

Они обнялись, ударили друг друга по плечам и снова обнялись, счастливые этой случайной встречей, своей фронтовой, пусть и недолгой дружбой, молодостью и весной.

Колокольников был на три года старше. На фронт, тоже из студентов, ушел годом раньше. Любитель конной выездки, он записался в кавалерию. Окончил школу прапорщиков и к лету семнадцатого был уже подпоручик. Служил в том же полку, но в другом эскадроне. Столкнул их друг с другом и подружил бой – конная атака на позиции противника, загодя обработанные артиллерией. Дело кончилось ничем, германцы успели развернуть свой артдивизион, и атака захлебнулась. В овраге, спасаясь от вражьих снарядов, они разговорились. О способах перегонки и возгонки, синтезе вторичных и третичных спиртов, о фосфористой кислоте и деструктивном окислении. Колокольников был студент-химик Московского университета, сын профессора Императорского технического училища. Востросаблин собирался обживать знаменитые химические лаборатории университета в Казани. Эскадроны отступали, обтекая поверху удобно устроившихся собеседников, и те вскочили на коней, лишь когда разрывы стали ложиться по самой кромке оврага. Вернулись на свои позиции в хвосте арьергарда… В июне семнадцатого Колокольников был тяжело ранен.

Теперь они шли по улице, забрасывая друг друга вопросами и ответами: «Ты так и остался в унтерах?.. Был представлен?.. А я после госпиталя уже не вернулся на фронт. Не успел… – Где ты живешь? Я не записал твой адрес… – Друг мой, прибавил ли ты третьего Георгия к первым двум?.. – Вернулся в университет?.. – Да где там, теперь не до учебы… – И у тебя ученье не заладилось? Да, времечко… – Отец со всеми московскими профессорами и инженерами бузит против советской власти, отказываются сотрудничать… Ты видел крушение фронта?.. Эти твари-большевики… Брестский мир – позор России на века, если мы не изменим это!..»

– Пойдем-ка, брат, вон в ту столовую. Знаешь, теперь этих забегаловок в Москве стало видимо-невидимо. И все, как на подбор, вегетарианские, ха-ха-ха…

В прокуренной харчевне, полной самого разного люда, они нашли столик на двоих.

– Ну, рассказывай, Иван, чем планируешь заниматься?

Востросаблин огляделся и, понизив голос, стал излагать:

– В Москве огромное количество организаций, но ничего определенного. Есть организация Михаила Архангела – монархисты, церковные, ориентируются на немцев. Подобраться к ним можно, но без толку. Есть организация «Брусиловский прорыв», тоже рассчитывают на помощь немцев…

– Думаю, именем Брусилова злоупотребляют. Генерал был ранен во время обстрелов в октябре, до сих пор лечится и политикой не занимается.

– Говорят еще о военной организации кадетской партии.

– Сомневаюсь, что кадеты годятся на что-либо, кроме произнесения речей.

– Слышал, будто у эсеров тоже есть антибольшевистское военное подполье. Но тут и я сомневаюсь. Что им делить с большевиками? У них и так много власти в советах и комитетах…

– Ну не скажи… – Колокольников разлил по рюмкам невзрачного вида и непонятного запаха настойку. – А впрочем, все это и вправду несущественно. Давай выпьем за наш успех!

– Какой успех? – Иван выпил, сморщился и закусил коркой черного жесткого хлеба.

– Все, что ты перечислил, ерунда. Если такие организации и существуют, то составляют их горстки никчемных болтунов или неумных радикалов. У меня есть вариант получше.

Официант в гимнастерке и галифе принес на подносе две тарелки с дымящейся картофельной похлебкой. Пока он сгружал их, Павел заговорил о постороннем.

– А ты заметил, сколько омерзительных лиц появилось на улицах? Не лица, а какие-то хари, с печатью вырождения и каторжного прошлого. Притом у каждого в кармане мандат и пара-тройка ордеров на обыск. К нам два раза приходили. Потом вещей не досчитывались. На иных смотришь, а там сквозь черты физиономии вылезает натуральный бес. Впору дяде Гиляю писать «Москву советскую, дегенеративную»…

Официант ушел.

– К делу. – Голос Колокольникова упал почти до шепота. – В конце зимы в Москву от генерала Корнилова с Дона приехал полковник Перхуров. Его задача – объединение всех здешних антибольшевистских сил. Главным образом офицеров. Формально во главе организации стоит Борис Савинков…

– Это тот эсер-террорист, на счету у которого…

– Да, да, он лично или косвенно причастен к убийствам многих сановников и даже царской родни. Но его роль в «Союзе защиты Родины и свободы» только представительная. Он контактирует с союзниками, посланцами Антанты, согласует с ними планы и изыскивает финансовые средства. Начальник Штаба организации – полковник Перхуров, он и руководит всей боевой стороной дела. В самой Москве и в губернии у нас уже, я думаю, около двух-трех тысяч человек. Все офицеры. Сформированы пехотная дивизия и конный полк. То есть сформировано их командование. Набор нижних чинов будет производиться в момент выступления. Организация строго засекречена. Войти в «Союз» можно только по рекомендации кого-нибудь из его членов. Всем выплачивается жалованье. По необходимости дается временное жилье и документы.