Читать онлайн 1919 бесплатно

Предисловие

Судьбы героев вымышлены,

любые совпадения – случайность

Не задувай огонь свечи…

Взгляни на сердцевину пламя,

Постой и просто помолчи,

Огонь в душе поднимет знамя

– То, что несут сквозь горизонт,

Врагов Отечества сметая,

Препятствий разрывая фронт,

О мире будущем мечтая…

Не задувай огонь свечи,

Согреет он «больную» душу,

И не поднимутся «мечи»

Врагов, ни в небе, ни на суше…

Но если нет пути назад,

И неприятель в дверь стучится,

Пытаясь погрузить нас в «ад»,

Чтоб крови досыта напиться?

Ты встанешь в общий строй стеной,

В кулак, сжимая страх и волю,

Служа лишь Родине одной,

Солдатскую разделишь долю…

Не задувай огонь свечи,

Чтоб прошлого не забывали,

Ошибок вновь не повторяли…

Постой, и просто … помолчи!

Гражданская война на Южном Урале вспыхнула не внезапно. С октября 1917 года по февраль 1918 года Советская власть победоносно шествовала на всей территории страны. Новые государственники добрались и до Челябинского уезда Оренбургской губернии. В первые дни Октябрьской революции Советы взяли власть в Миньяре, Симе, Усть-Катаве, Аше, Катав-Ивановске, Кыштыме, Верхнем и Нижнем Уфалее, Нязепетровске и других местах современной Челябинской области. В этих районах большевики представляли серьёзную и организованную силу, пользовались большим влиянием в массах. Там же, где находились крупные силы белоказаков и эсеров, установление пролетарской власти встречало серьезные трудности. В Челябинске власть Советов провозгласили 8 ноября 1917 года, но в связи с контрреволюционным выступлением казачества она окончательно утвердилась только 3 декабря. В Троицке 7 января, в Верхнеуральске 25 марта 1918 года. С середины 1918 года Урал стал ареной жестокой классовой борьбы.

Первым оказал сопротивление Советской власти атаман Оренбургского казачьего войска Александр Ильич Дутов, ставивший своей целью организацию похода на Москву путём объединения с донскими казаками под командованием генералов Каледина и Корнилова. 14 ноября 1917 года атаман Дутов издаёт приказ по Оренбургскому казачьему войску, в котором содержался призыв к вооруженному выступлению против Советской власти. Попытка оренбуржцев ликвидировать Советскую власть в самом Челябинске оказалась безуспешной. В тоже время в ноябре 1917 года они захватили Оренбург, Верхнеуральск и Троицк, начав подготовку дальнейших выступлений против Советской республики.

25-27 ноября 1917 года в Челябинске состоялся краевой съезд Советов, обсудивший вопрос о совместной борьбе против дутовских казаков. На съезде присутствовали представители советов из Уфы, Миасса, Екатеринбурга, Белорецка, Самары, Омска, Златоуста и других городов.

К январю 1918 года на фронте противодействия атаману Дутову сосредоточилось около четырёх тысяч красных бойцов, под общим командованием командира «Северного летучего отряда» мичмана С.Д. Павлова. Наступление началось 7 января 1918 года. Красногвардейцы действовали решительно. Им помогали восставшие в городе пролетарии. 18 января 1918 года Оренбург заняли красноармейцы, а разбитые части казаков рассеялись по станицам Оренбургской губернии и Тургайских степей. Атаман Дутов с частью офицеров отступил в Верхнеуральск.

К весне 1918 года Дутову в районе Верхнеуральска удалось вновь собрать значительные силы. Над Оренбургом, Челябинском и заводами Урала нависла серьёзная угроза. Дутовцы спешно готовились к захвату Троицка, непрерывно совершая налёты на посёлки и железнодорожные станции. В марте 1918 года они окружили Троицк, полностью прервав связь с Челябинском.

В конце мая на средней Волге, Урале и в Сибири начался мятеж чехословацкого корпуса. Это огромное подразделение, состоявшее из бывших военнопленных чехов и словаков, получило разрешение Советского правительства выехать через Сибирь и Дальний Восток к себе на родину. Корпус, сформированный царским, а затем и Временным правительствами, предназначался для участия в военных действиях против австро-германского союза. Формирование корпуса проводилось на основе тщательного отбора. В его состав включались только благонадежные военнослужащие. Особое внимание уделялось комплектованию офицерского состава, включавшего 2500 человек.

26 мая чехословацкий эшелон после инцидента с венгерскими солдатами захватил Челябинск. Одновременно прошли восстания в Новониколаевске, Пензе и Томске, где Советская власть оказалась свергнутой.

Из Челябинска чехословаки развернули наступление на восток (г. Курган), на запад (г. Златоуст) и в направлении Екатеринбурга. После этого в период лета и осени 1918 года главным фронтом Советской республики стал Восточный. Здесь решалась судьба социалистической революции. В этом районе сосредотачивались основные военные силы белогвардейцев, значительно превосходившие по своей численности вооруженные отряды Советов. Чехословацкий мятеж отрезал от центра страны важные продовольственные районы Поволжья, Сибири, а основные его вдохновители использовали колебания среднего крестьянства, недовольного продовольственной диктатурой Советской власти. Эсеры и меньшевики широко распространяли слухи о том, что большевики продали Россию немцам, что они получают от них оружие и т. д., а за это немцы вывозят в Германию, хлеб, скот, сырье. К тому же в Сибири и в большей части территории Урала не было помещичьего землевладения, крестьяне сами имели сравнительно большое количество земли. Всё это привело к тому, что значительная часть середняков летом 1918 года поддержала контрреволюцию и чехословацкий мятеж.

В июне-июле 1918 года белочехи и белогвардейцы захватили Омск, Самару, Уфу, Троицк, Верхнеуральск, Златоуст, Сим, Миньяр, Кусу. Осенью 1918 года в Сибири установилась открытая военная диктатура. Адмирала Колчака провозгласили «Верховным правителем России». Колчаковцы разгоняли Советы, восстанавливали старые порядки, возвращали национализированные предприятия прежним владельцам.

В начале марта 1919 года в Челябинске в бывшем Народном доме на совещании Ставки Верховного с командующими армиями решалась судьба весеннего наступления. Невероятным образом большинством голосов решили ударить по Советской России не «кулаком», а «растопыренными пальцами»: одновременно силами Южной, Западной и Сибирской армий. В тот же месяц армия Колчака втянулась в роковое для себя крупномасштабное наступление на запад широким фронтом.

Уже 13 марта «белые» взяли Уфу. Правофланговой Сибирской армией 7 марта взят Оханск, на следующий день – Оса. 18 марта 1919 года на левом фланге Восточного фронта началось одновременное наступление частей Южной группы Западной армии и Отдельной Оренбургской армии, которые к двадцатым числам апреля вышли на подступы к Оренбургу, но увязли в попытках овладеть этим городом. История осады Оренбурга 150-летней давности повторялась вновь. 5 апреля Западная армия заняла Стерлитамак, 7 апреля Белебей, 10 апреля Бугульму и 15 апреля Бугуруслан. Сибирская и Западная армии нанесли тяжёлые удары по 2-й и 5-й армиям «красных».

Между тем, 10 апреля из состава 1-й, 4-й, 5-й и Туркестанской армий создаётся Южная группа Восточного фронта РККА под командованием Михаила Фрунзе, которая с 28 апреля перешла в контрнаступление. Уже 4 мая «красные» освободили Бугуруслан и Чистополь, 13 мая Бугульму, 17 мая Белебей, 26 мая Елабугу, 2 июня Сарапул, 7 июня Ижевск.

Наступление «красных» на Урале началось 24 июня после окончания успешной для них Уфимской операции. 26-я и 27-я стрелковые дивизии РККА форсировали реку Уфа. 27-я дивизия с боями продвигалась по Бирскому тракту. 26-я дивизия в невероятно трудных условиях наступала по долине реки Юрюзань и 2-го июля вышла к позиции «белых» у села Насибаш, где развернулись упорные бои. «Белые» практически окружили 26-ю дивизию, но 5 июля с севера к Насибашу подошли части 27-й дивизии и после трёхдневных боёв войска «белых» оказались отброшенными на рубеж Куса – Бердяуш – Сатка. В это же время к указанному рубежу подтянулась с юга 24-я стрелковая дивизия, до этого взявшая Белорецкий и Тирлянский заводы, а также с севера 35-я стрелковая дивизия. Совместными ударами 10-12 июля они прорвали оборону «белых» и 13 июля заняли Златоуст.

Всего, по данным командования «красных» в плену оказались 3000 человек, захвачено 8 орудий, 32 пулемета, бронепоезд, 30 паровозов и 600 вагонов, а также продовольственные склады Западной армии: 2 млн. пудов хлеба, 200 тыс. пудов гречневой крупы. В Златоусте остались не вывезенными 48000 тонн железа, стали и чугуна, 32000 тонн угля, 320 тонн меди, несколько сотен тысяч снарядов различного калибра. Мобилизация для армии «красных» проводилась по всем уральским заводам. Только на одном Миньярском заводе мобилизовано 800 человек! Это позволило восполнить и даже увеличить боевой и численный состав советских дивизий. В тоже время первоначальная цель операции «красных» – окружение и уничтожение Западной армии в районе Аша-Вязовая – оказалась не выполнена. В результате Златоустовской операции Западную армию «белых» вытеснили из горнозаводской зоны, при этом она сохранила кадры, артиллерию, материальную базу.

К 17 июля 1919 года на Восточном фронте у перекрёстка железнодорожных магистралей в районе Челябинска, позволявшем оперировать силами, как с севера на юг, так и с востока на запад, наступил переломный момент, от исхода которого зависела судьба всего «белого» движения на Востоке России. Так началось Челябинское сражение.

Глава 1. На главном направлении

Как раздражает скрип телег,

Шум от воды и топот строя,

И хочется, чтоб выпал снег,

Избавив нас от муки зноя.

Цевье сбивает спину в кровь,

Уж гимнастерка цвета флага,

К врагу проявим мы «любовь»,

А смерть от пули им во благо…

От пота вытерев лицо,

Июньский воздух выдыхая,

Мы вспомним отчее крыльцо

И красоту родного края…

Но слабость в раз уходит прочь,

Как только зашагаешь в ногу,

Кто сможет Родине помочь?

Ах, господа, – молитесь Богу!

Треск переполненных телег, качающихся на бездорожье, становился не выносим. Очень сложно избавиться от этого надоедливого шума, разъедающего твой мозг изнутри. Не гремящие телеги с оружием и фырканье лошадей сводят с ума. Даже к лязганью прикладов трёхлинеек о котелки, висящих на поясе красноармейцев, начинаешь привыкать. Вызывает волнение и внутренний холод почти все! Безысходность, или почти обречённость. Наряду с этим не спасает, а даже наоборот угрожающе пугает Юрюзань – река, угрюмо сопровождающая нас на фоне удивительного пейзажа Уральских гор.

Жара! И что за мудрость, говорящая, что «жар костей не ломит», – ещё как ломит. Особенно, когда идёшь во всём солдатском. Запах пота уставших людей уже не удивляет. Запах двигается вместе с ними, говоря о знойности июньских дней девятнадцатого года.

Приклад винтовки цепляет правую ногу. Какой неудобный ремень! Да ладно бы ремень, обмотки так и норовят развязаться. Может, на узел и вокруг ноги? – Засмеют?! Рубаха испачкалась – спина кровоточит, натёрло винтовкой. Как же хочется пить. Нательный крест прилип к мокрой груди. Нужно его убрать и спрятать. Спина впереди идущего товарища. Товарища?! Слово-то какое, новое. Привыкну! А нужно ли? Кто друг, кто враг – надо разбираться. За что всё это? За идею или, может, за собственную шкуру? Сам тоже хорош: – испугался и вот здесь с «товарищами». Не определился?! Выбора не было? – Смешно! Просто испугался. За себя и за семью, за всех... А может, бежать!?

Лёгкое чувство голода отвлекает от мыслей, возвращая к ещё более суровой реальности.

– А если снова придётся стрелять в людей? Нет! – Смутное время, – с такими тяжёлыми мыслями усталыми шагами продолжал свой путь красноармеец Мокей Мартынович Ложкин в составе 1-й Путиловской батареи артиллерийского дивизиона 26-й стрелковой дивизии, командовал которой Генрих Христофорович Эйхе.

– Ши-и-ирре шаг! – скомандовал начальник артиллерии Рожков. – Почему у вас лафеты от стволов отстали? Я же приказывал, чтобы дистанция между телегами не более десяти метров.

– Товарищ начальник артиллерии, – начал рапортовать, немного заикаясь, командир батареи Береш. – Лафеты тяжелее стволов, лошади по бездорожью еле тянут. Я дал команду, сейчас резвости лошадке со стволами поубавим.

– Имейте в виду Карл Осипович, – продолжил начальник артиллерии. – Рядом с неприятелем идём. Всё, что угодно от беляков можно ожидать. Времени на разгильдяйство они нам могут не оставить и дожидаться, когда мы супроть них пушки развернём, не будут. Да и телеги со снарядами, смотрю, отстали.

– Вас понял, товарищ начальник артиллерии!

– Да, кстати, зачем подошёл-то!? Одну из четырёх пушек вечером на привале к боевому положению привести нужно будет. Мы к темноте до деревеньки Шам-ра-то-во должны дойти. Пушка с Вашим расчётом для прикрытия в авангарде пойдёт. Я приказ из штаба дивизии получил. Остальные с основными силами вдоль реки пойдут, там хоть дороги есть, но крюк приличный.

– А как мы с пушкой-то по горам, камням и есть ли там тропинки?

– Приказы я не обсуждаю и тебе не советую! Приставь к ней людей покрепче. А про тропинки… Нет там таковых вовсе.

– Пушка в авангарде, неслыхано?!

– Прикрывать будут тыл авангарда твои люди. Поспевать нужно будет вместе с орудием. Лошадь её по дороге легко утянет, а вот по бездорожью придется ей всячески помогать. В общем, пусть товарищи по обстановке действуют.

Ускорив шаг и отвернувшись от командира батареи Береша, начальник артиллерии показал своё нежелание продолжать разговор.

– Повезёт же кому-то пушку по горам таскать, – пробубнил рядом с Мокеем Ложкиным красноармеец Павлов. – Тут самому бы ноги уволочь.

Мокей посмотрел на Стёпку Павлова и подумал, что этот простодушный русский парень, единственный из окружающих его людей, пробуждал только добрые чувства.

– Чего тебе бояться, Стёпа, – ответил Мокей. – Ты же здоровый деревенский, если надо и один пушку утянешь не хуже лошади.

– Э, нет, Мокеюшка, кончилось то время, когда одни работали, а другие рядом стояли. Теперь вместе её потащим, небось, в университете своём тяжелее книжки ничего не поднимал.

– Поднимал, Стёпка, зря ты так.

– Да не обижайся, мне просто невдомёк. Вот ты умный вроде, а в командирах не ходишь? Вот и ответь!

– Командир – это ответственность. Я же не военный, не учился убивать.

– Велика наука, – удивился Павлов. – Бей врага, если он тебя, – значит судьба, если наоборот, – уже научен.

– Всё у тебя просто.

– У нас у Павловых всё просто. Открытые мы и прямые. Рубить – значит рубить, любить – значит любить.

– Смотрю на тебя, ничем от сообщников Пугачёва не отличаешься! И родом с Урала.

– Это кто таков? Белых генерал? Про Каппеля – злодея слышал и о Колчаке, а вот Пугачёва не знаю.

– Тёмная ты голова, – Ложкин позволил себе улыбнуться. Он вспомнил университет и свою курсовую работу по теме: «Антифеодальный протест уральских и сибирских крестьян-старообрядцев в XVIII веке». Мышечную усталость вмиг заменила интенсивная работа головного мозга. – Емельяна Пугачева в своё время тоже злодеем называли, так как против императрицы пошёл.

– Свой значит! Декабрист?

– Нет, он в восемнадцатом веке жил, – Мокей Ложкин отмахнулся, понимая, что беседа не может иметь продолжения.

– Сказывай?! У него получилось?

– Нет.

– Так почему же? А ну выкладывай! Расскажи, интересно ведь!

Ложкин удивился тому интересу, который вызвали у Павлова далёкие события Крестьянской войны. Он даже не представлял уровень познаний этого полуобразованного юноши, но отказывать ему не стал.

– Хорошо, обязательно расскажу, как-нибудь.

– Только не тяни, Мокей, а то завтра меня «белые» злодеи убьют, так и останусь тёмным.

– Да не убьют, ещё пушку с тобой потащим… в авангарде.

– Это с чего вдруг мы-то?

– А вот увидишь! Мы же заряжающие, к любому расчёту приставить могут. Ты ещё самый здоровый из нашей батареи, а я хоть и не богатырского виду, но твой друг… или товарищ. Не могу привыкнуть пока к этому слову.

– Тише ты, – заговорил шёпотом Стёпа. – Разговорчики эти дурные!

– Страшно?

– Боязно! Но знай: Павловы, не трусят, а страх и у них есть. Без страха жизни не узнаешь, но бороть его всё-таки нужно.

– Это ты точно подметил, – задумавшись, ответил Мокей. – У меня этих страхов столько накопилось, что порой кажется, появилось какое-то бесстрашие. Может, даже уныние, а оно, как говорится, грех.

– Вот ты опять о грехах. Слышал, что комиссар давеча говорил – Бога нет. Всё это, как он там говорил…

– Опиум!

– Да, дурман, в общем, для трудового народа!

– У каждого своя правда, – подытожил Ложкин, хлюпая ногами по воде. – Вот я своей семьи полгода не видел, сегодня уже 27 июня. Как время быстро бежит!

– А ты, Мокеюшка, хоть ведаешь, где они сейчас или что с ними?

– Почти ничего! Сынишка трёхлетний, Ванька, с бабушкой под Самарой. А жена Даша у «белых» ещё с осени прошлого года.

– Да что ты?! Пленили или сама?

– Я думаю, что сама, Стёпа. Маменька говорит, что силой их угнали. Но я не верю!

– Она у тебя кто? Дворянка?

– Её отец – купец первой гильдии, но где он я не знаю. Последний раз в Екатеринбурге с ним виделись, в августе позапрошлого года. Тогда ещё у нас теплились надежды на счастье и новую жизнь. Мы же с Дашей год, как свадьбу тогда сыграли.

– Он живет в Екатеринбурге?

– Да! Жил там. Может, до сих пор не переехал.

– А если она с батькой? Екатеринбург же ещё под беляками.

– Да кто её знает!

– А точно ли, что она сама с «белыми» ушла? Может, просто к батьке убегла?

– Не к отцу она, а в армию Колчака, – Мокей запнулся о камень. – Я её сам отпустил в ноябре прошлого года. Ваньку оставила матери и уехала. Она у меня курсы медсестёр закончила – нужное дело в наше время.

– Как так ты жену отпустил? Не пойму я что-то?

– А вот так, – нервно ответил Мокей. – Да и что я мог сделать? Она же бросила не только меня, но и сына. И не попрощалась. Правда мама говорит, что их силой…

– А командир знает?

– Знает, но я сказал, что силой её…

– Значит сомневаешься?

– Сомневаюсь! Я указал всё в анкете, не стал скрывать. Как видишь, не расстреляли. Но не вздумай болтать, Степан. Я же из-за семьи тут. Чтобы с голоду не повымерли.

– Да как я могу, не думай плохо. Это вон, как вас раскидало-то? Теперь ясно, почему не в командирах ходишь. Как у вас, у тилигентов, всё спутано. Угнать легко могли, вместе с госпиталем.

– Да какой я интеллигент! Иду вместе с тобой в одном строю. В рядах Рабоче-Крестьянской Красной Армии сознание меняется.

– Мать сама бы дитя не бросила. Тебя да, но не дитя. Так что подумай, Мокеюшка, ревность тебя, как погляжу, разъедает.

– Узнать бы правду. Сынишку жалко…

– А сам-то до армии, какого сословия был? – спустя время спросил Степан.

– Тоже из купцов, только второй гильдии. Осенью семнадцатого я в Самару с женой из Москвы переехал и принял дела у отца. Война нас разорила, а тут ещё февраль, а затем и октябрь. Революция! Поэтому пришлось продать дом, бросить пустые склады, магазины и переехать в деревню. Там сейчас и живут маменька с сыном.

– А сколько лет-то тебе?

– 1884 года рождения я. Родился, да и жил в Самаре. В 1901 году окончил гимназию, потом учился в Московском университете. Дальше уже знаешь.

– Царю служил?

– Мы же освобождены были. Купцы всех трех гильдий от военной повинности освобождены.

– Да не разбираюсь я в ваших купеческих гильдиях!

– Да всё просто, Стёпка: есть капитал от одной до пяти тысяч рублей, то значит, третьей гильдии, от пяти до десяти тысяч рублей – второй гильдии, ну а если от десяти до пятидесяти тысяч рублей – первая.

– Богатей всё-таки твой тесть, получается, – удивлённо произнёс Стёпка, пытаясь представить вес произнесённых сумм.

– Был таковым.

– Так я слыхивал, что многие купцы в дворяне подались?

– Были такие случаи, но я не из дворян, если хочешь знать.

Разведывательная сводка 26-й дивизии к 8 часам 27 июня 1919 г. д. Байки.

По донесению 26 июня в 19 часов на участке 2-й бригады боем установлено, что путь отхода противника в северо-восточном направлении на дер. Апрелово. Из опросов штабрига-2 от 19 часов 26 июня захваченных пленных в районе Шалфеевской переправы выяснено, что против участка 2-й бригады действуют 26 и 28-й полки противника (вправо по фронту противника от 26-го полка – 28-й полк, влево – 27-й полк, еще левее – 25-й полк). Опросом пленных 43-го полка установлено, что полк прибыл на подкрепление из района дер. Апрелова вечером 26 июня. По словам тех же пленных, волнения среди населения учащаются, в районе станции Миасс железная дорога занята рабочими, которые не пропускают поездов идущих из Сибири. По словам тех же пленных, выясняется, что 2-я Уфимская кавалерийская дивизия севернее по фронту (когда и в какой район не знают). По донесениям от 26 июня 4 часа 59 минут 22-й полк противника в составе двух батальонов сбитый нашими частями отходит в направлении пос. Александровский, а выбитые части 43, 44-го полков и остатки 22-го полка отошли в северо-восточном направлении на дер. Никольское.

Против участка 2-го кавполка застава противника. По донесению комполка от 26 июня 17 часов отошли (куда не указано). Опросом в штативе пленных 44-го полка 26 июня выяснено, что указанный полк 25 июня прибыл на подкрепление и, заняв участок 21-го полка восточнее деревни Айдос, совместно с остальными полками 11-й дивизии менее недели тому назад был отведен на 25 верст восточнее реки Уфа (установить не удалось).

По слухам, дивизия предназначалась к отправке на Пермский фронт, но вследствие нашего наступления на р. Уфа был брошен на поддержку 6-й дивизии.

№ 39/р

Наштадив-26 Егоров

Вридполиткомаштадива Фальк

За старшего помощника штадива по оперативной части Магер.

***

Широкая тропа, идущая вдоль реки, сужалась, приближаясь к самому берегу. Двигаться приходилось между рекой и непроходимым лесом, который местами подступал так близко, что приходилось идти по щиколотку в воде. Юрюзань ближе к берегу не отличалась глубиной, а дно плотно покрывали различной величины камнями. Лошади с вооружением продвигались прямо по краю русла. Прохладная, проточная река приятно остужала ноги солдат. Высыхали на ходу, при этом от интенсивной ходьбы они стирались до крови. Также сильно досаждали постоянно сбивающиеся обмотки.

Река Юрюзань на этом участке протекала по ущелью между высокими горными кряжами. Учитывая бездорожье и узкую полосу для движения, части 26-й дивизии катастрофически растянулись. Глубина колонны превышала двадцать километров! Своевременно обнаружить «белых», тем более их засаду, не представлялось возможным. О боковых охранениях в таких условиях никто даже и не думал.

Мокей Ложкин, хоть и не имел военного образования, но понимал необходимость безостановочного движения всей дивизии. Там, где они находились сейчас, смертельно опасно. Возможности для манёвра и перестроения в боевой порядок не имелось. Противнику хватило бы пары пулеметных расчётов, чтобы остановить дивизию. Поэтому красные командиры торопились проскочить опасный участок, кажущийся бесконечным. С каждым пройденным метром настроение красноармейцев заметно ухудшалось. Пейзаж не менялся: река, горы и лес. Ни одной живой души навстречу, лишь изредка встречались одинокие деревушки с редкими жителями в основном старшего возраста. Всё это, с учётом отсутствия связи со штабом армии, вынуждало начальника дивизии Генриха Христофоровича Эйхе крайне осторожно планировать действия вверенных ему двух бригад 26-й дивизии, находящихся фактически в тылу врага.

К вечеру 27 июня 1919 года батарея, в которой состоял Ложкин, вышла к деревне Шамратово и остановилась на привал.

Из воспоминаний командира 26-й стрелковой дивизии Г.Х. Эйхе:

«Как-то во второй половине июня 1919 года в штаб 26-й дивизии, которой я командовал, неожиданно прибыли командующий 5-й армией М. Н. Тухачевский и член Реввоенсовета армии И. Н. Смирнов. Они сообщили мне и комиссару дивизии Н. К. Гончарову, что нашей армии предстоит освободить Южный Урал и главная роль в этой операции отводится 26-й дивизии.

Тухачевский вынул карту и обстоятельно разъяснил нашу задачу. Тут же был разработан план действий 26-й дивизии. 3-я бригада должна была продолжать энергичное продвижение вдоль железнодорожной линии от Уфы на Аша-Балашевские высоты, чтобы сковать силы белогвардейцев, защищавшие проходы в Уральские горы. Две другие бригады форсированным маршем пройдут в обход вдоль горной реки Юрюзань, чтобы захватить станцию Кропачево, находившуюся в 50-60 километрах в тылу колчаковских войск. Реввоенсовет армии считал задачу дивизии настолько важной, что отказался передавать мне приказ по обычным каналам. Вот почему Тухачевский и Смирнов приехали лично.

Я бы не сказал, что задание меня очень обрадовало. Ведь дивизия была совсем не подготовлена для такой операции. Мы знали, что никаких дорог вдоль Юрюзани нет. Правда, Тухачевский и Смирнов обещали помощь: дать хорошую радиостанцию, обеспечить своими средствами подвоз боеприпасов, продовольствия. Подпольные большевистские организации, связанные с Сибирским бюро ЦК РКП (б), руководителем которого был Смирнов, должны были выслать из Златоуста навстречу войскам двух проводников.

Однако присланная рация оказалась неисправной: она не приняла и не передала ни одной радиограммы. Проводники не прибыли. Не получили мы ни горной артиллерии, ни транспорта. Больше недели даже не имели связи с Реввоенсоветом и штабом армии.

Уже первые километры пути показали, что о наступлении вдоль Юрюзани с уставными мерами походного охранения не может быть и речи. Юрюзань течёт в сумрачных ущельях, между высокими, почти отвесными лесистыми горными кряжами. Лишь у самой кромки воды тянется узкая полоска. Но и она часто обрывается. Глубина дивизионной колонны превышала 20 километров. Заблаговременно обнаружить в горах засады противника или предотвратить внезапный огневой налёт на такую цель почти невозможно. Соединение двигалось быстрее, чем боковое охранение, которому пришлось бы, если бы оно было, продираться сквозь заросли и буреломы, то подниматься на скалы, то спускаться с них.

Учтя обстановку, я решил усилить темп марша, чтобы в кратчайший срок пройти наиболее опасный участок и выбраться на уфимское плоскогорье. За двое с небольших суток части должны преодолеть около 100 километров. Только в этом случае можно рассчитывать на успех. А пока мы движемся узкой цепочкой по ущелью, нас способен закупорить один батальон.

Чтобы задуманный манёвр удался, от всего личного состава требовался подвиг. А особенно от бойцов, командиров и политработников, находившихся в авангарде 228-го Карельского полка, которым командовал В. К. Путна. На эту часть, усиленную сапёрной ротой, помимо всего прочего возлагалась ещё обязанность прокладывать дорогу всей колонне. Самым трудным было наведение мостов через пропасти. Конечно, то были своеобразные мосты. Бойцы рубили высокие деревья, укладывали их поперёк расщелины, затем делали настил из жердей, покрывая его еловыми ветками, а иногда еще и присыпали небольшим слоем земли. По такому вот прогибающемуся мосту на высоте 8-10 метров над бушующей рекой шли люди, ехали повозки, переправлялась артиллерия. Но не сплошным потоком, а небольшими группами. Лошадей переводили поодиночке, орудия перекатывали на руках, снаряды тоже переносили. Переправы приходилось часто чинить. Это отнимало много времени. Части с трудом преодолевали препятствия. Короткий отдых, во время которого люди принимали пищу, не мог восстановить силы. К тому же ночи в горах были холодные, шинели имелись не у всех. Костры жгли небольшие и только в укрытых местах.

Но это ещё полбеды. Страшнее другое. Идём день, идём другой, идём третий, а кругом лес и горы без конца и края. И ни одной деревушки, ни одной живой души. Такая обстановка не может не действовать на психику. Особенно тех, кто первый раз оказался в горах. У бойцов невольно возникали вопросы: «Куда нас ведут? Может быть, идём не по той дороге? Вдруг упрёмся в такую пропасть, которую не одолеть?»

А сколько разных предположений о противнике: «Раз он нас бросил, раз не показывается, – значит, готовит какую-нибудь каверзу... Заманивает глубже в дебри Урала, а там окружит — и всем крышка...»

О психическом напряжении никто не говорил. Но видно было по лицам, слышно по отдельным вопросам и репликам, что красноармейцы в душе сильно обеспокоены.

Не раз я и Николай Кузьмич Гончаров, собравшись вместе к концу дня после объезда колонны, делились мыслями по поводу того, что настроение бойцов, да и некоторых командиров начинает вызывать тревогу... Мы видели свою задачу в том, чтобы каждый красноармеец понял цель похода дивизии. Лозунг «Даешь Урал!», который возник после Уфы, был хорош, но в конкретных теперешних условиях являлся слишком общим. На время нужно было дать другой, который бы объяснял, почему идём без дорог, без остановок, почему не соприкасаемся с врагом.

И вот командиры, комиссары, политические работники стали при каждом удобном случае говорить о том, как мы «накроем» белых, вдруг выйдя в их глубокий тыл... А, чтобы «нагрянуть внезапно», надо скорее выбраться из этих ущелий на плоскогорье... Там деревни, можно отдохнуть. Там свежий ветерок, солнышко. И светит оно не сквозь верхушки могучих сосен или марево утренних и вечерних туманов, а прямо с ясного неба... И разве неприятель устоит тогда перед нами?..».

***

Короткий вечерний привал не принёс желаемого отдыха. Мокей Ложкин и Стёпка Павлов в составе артиллерийского расчёта спешно приводили в боевую готовность трёхдюймовую полевую пушку образца 1902 года.

– Ну вот, кто тебя за язык тянул, товарищ Ложкин, – ворчал Стёпка. – Теперь тащи эту громадину по буреломам. Да ещё в авангарде и не со своим подразделением. Поубивает нас беляк! Вон глянь: горы да леса кругом. Я бы и сам не упустил возможность в засаде тут постоять. Ох, неспокойно мне!

– Да не переживай, Степан, какая разница, где и когда? Командиры в Шамратово, наверняка, проводников взяли, так что не вслепую пойдём.

– Да хоть и вслепую, но лишь бы налегке. Ты пойми, если засада, то нас же первых. Даже выстрела сделать не успеем. Ладно, хоть снаряды на себе не волочить.

– Выбора у нас с тобою, друг мой, всё равно нет. Так что кашу скорее закидывай в себя, а то от голода раньше времени помрёшь.

– Холодная уже эта каша, – закряхтел Степан. – Я же для порядку ворчу, всё понимаю. Ночью тяжело лошадёнке будет орудие тянуть, намучаемся. Вдоль реки безопасней идти было. Если засада, то только с одной стороны, а тут жди врага, откуда угодно.

– Не ждут они нас там, да ещё и ночью. У реки-то как раз вернее в засаду попасть.

– Заканчиваем приём пищи, – скомандовал командир расчёта Бубнов. – Степан, где Яшка?

– Он за фуражом побёг. Сейчас будет.

– А снаряды получили?

– Так точно! Пятнадцать выстрелов. Все уложены в телегу.

– Благодарю! – похвалил Бубнов.

– Служу трудовому народу, – чётко ответил Павлов.

– Яшка, это кто? Наш новый наводчик? – спросил позже Мокей у Степана.

– Да, – хороший парнишка. Ты не успел с ним познакомиться?

– Некогда было. Ведь мы с тобой за три месяца уже больше десятка расчётов сменили. Привыкнуть к новым людям не успеваем.

– А всё в заряжающих ходим.

– Так рапорт подай и обучись на наводчика, а там и в командиры пойдёшь, – посоветовал Ложкин, поправляя снаряжение и закидывая винтовку за спину.

– Вот ещё! Чтобы Павловы должность выпрашивали.

– Ну, как знаешь, – ухмыльнулся Ложкин. – Жди, когда командиры заметят.

– Мокей, вот скажи лучше, как мы ещё ночь без отдыха-то выдюжим?

– Да вот как-то надо, Стёпа, продержаться. Одна шинель на двоих есть.

– Вот молодец же ты, Мокеюшка, вроде и не улыбаешься, а не унываешь никогда. Ну, поторопимся, а то смеркается.

Разведывательная сводка 26–й дивизии к 17 часам 27 июня 1919 г. дер. Байки.

При занятии нашими частями дер. Абдулино боем установлено, что указанную деревню обороняли 22, 24-й полки и казаки (количество полк казачий не установлено), которые отошли северо-восточном направлении. Из опроса пленных в штабриге-2 по донесению от 26 июня 15 часов 35 минут выяснено, что штаб 6-й пехотной дивизии и 7-й пехотной дивизии и 11-й егерский батальон перешедшие из дер. Абдулино в дер. Апрелово.

Время, к которому относится неизвестно. Из опроса в штадиве 27 июня пленных 26-го полка установлено, что наша легкая артиллерия удачно стреляла по цепям противника, последние два дня.

№ 392/р

Егоров, Фалько, Магер.

***

Ночь выдалась тёмная и холодная. Первые несколько часов после привала двигались уверенно. Дневной летний зной сменился горным воздухом, накрывшим долину реки прохладой. Шли, стараясь соблюдать полную тишину. Однако шум сотен ботинок и сапог, фырканье лошадей, скрип телег и усталое дыхание бойцов спрятать довольно сложно.

– Тащи её за уздцы сильней, – шёпотом кричал командир расчёта Ложкину. – А вы, что там кряхтите, толкай орудие!

– Товарищ командир, – тяжело дыша, произнёс Степан.– Не идёт, зараза, встала в горку и всё тут.

– Давай, родненькая, тяни, – ласково пытался договориться с лошадью Мокей. – Мы же сейчас под откос уйдём! Ну, ещё немного в горочку.

Мокей Ложкин почувствовал, как солёный пот, начал разъедать пересохшие губы. Каждый мускул красноармейца напрягся. Ему и самому вдруг показалось, что он сможет удержать за уздцы лошадь вместе с орудием. Оставалось или вытянуть её, или вместе с ней уйти в пропасть. Выбора не было?!

– Может её плёткой? – не удержался Бубнов. – Мы, если отстанем, то всем мало не покажется.

– Предлагаю к орудию запрячь другую лошадёнку, эта кляча только со снарядами справится.

– Это правильно ты предлагаешь, товарищ Ложкин, давай отцепляй, – согласившись, скомандовал Бубнов. – В горку сами пушку затащим, потом перецепим доходягу.

Упираясь на лафет орудия, Мокей изо всех сил подался вперёд. Колёса пушки со скрипом сдвинулись с места.

– Товарищи, тянем, тянем, – подбадривал командир орудия, пытаясь вывернуть пушку. – Яшка, ко мне беги, иначе сейчас скатимся в пропасть.

Навалившись на правое колесо, командир с наводчиком вывернули орудие в сторону от откоса, а Степан с Мокеем вытолкнули его вперёд.

– Товарищ Павлов, за лошадь головой отвечаете! – скомандовал, еле отдышавшись, командир расчёта. – Ещё бы чуть-чуть и ушла бы наша кляча вместе с орудием в бездну. Хорошо, хоть удержала такой вес на месте.

– Товарищ командир расчёта, – обратился Ложкин. – Ничего не видно. Двигаемся на шум идущих впереди красноармейцев.

– Мы и подумать не могли, что они по краю пропасти идут, – добавил Павлов.

Уже через четверть часа расчёт Бубнова с вверенным ему орудием и боеприпасами на лошадиной тяге двинулись дальше. Быстро нагнав подразделение, к которому были причислены, они позволили себе сбавить темп.

– Прохладно как-то, смотри – дым изо рта валит, – проговорил Степан.

– Не дым, а пар, – поправил Мокей. – Но при этом у меня вся спина взмокла.

– Сейчас отдышимся и замерзать начнём.

– Страшно-то как! – заговорил наводчик Яков, укутываясь шинелью.

– Ну вот, уже кому-то и боязно, и холодно, – улыбнулся Степан. – Кто как работал.

– А чего страшного-то Яша? – спросил Мокей. – Почувствовал что?

Яков, парнишка на вид лет восемнадцати – девятнадцати, завернув своё худое маленькое тело в шинель и забросив сверху трёхлинейку, ничего не ответил. В тот момент Мокею почему-то стало жаль его. Взрослый ребёнок идёт умирать за Советскую власть. И когда всё это началось? Великая Россия залита кровью собственного народа. Уже прошло больше двух лет, как свергли царя, а мы всё мордуем друг друга, и не знаем, как жить дальше?

– Яша, с тобой всё в порядке, – переспросил Степан.

– Да, всё нормально, товарищи. Я впервые оказался ночью в горах. Эти мёртвые тени повсюду над нами нависают. Умрём мы все, товарищи, – смерть впереди. Да и сзади она, повсюду.

– Быстро в телегу! – скомандовал Бубнов, отвешивая Яшке оплеуху. – Даю час на сон. Ещё не хватало без наводчика остаться. Какая смерть, какие тени? Жути тут не нагоняй и так всем тошно.

– Что-то мне тоже страшновато стало, – заговорил Павлов. – Тоже, видимо, отдых требуется...

– Отставить шуточки! – отрезал командир расчёта. – Тут совсем ещё молодо-зелено. Он присягу месяц назад, как принял, но наводчик хороший, проверенный.

– Присяга, – протянул еле слышно Мокей.

– Что? – переспросил Павлов, помогая Яшке улечься в телеге со снарядами.

– Я говорю у тебя, когда присяга была?

– У меня? В декабре восемнадцатого, как сейчас помню. И как ты потом принимал, помню: стоял в строю, от холода без шинельки трясся.

– А слова присяги помнишь?

– Конечно, помню, – неожиданно громко произнес Павлов, оглянувшись по сторонам.

– Правду говоришь?

– Ты зачем это спрашиваешь? – подойдя вплотную к Мокею, тихо зашипел Степан. – Хочешь, чтобы все знали, что Степан Павлов не может присягу выучить?

– Извини, не хотел тебя обидеть, но я и сам её плохо помню. Точнее ничего не помню, кроме последних строк. Они мне в душу запали – не вытащить.

– Это какие-такие слова? Про презрение?

– Да! Вот помнишь: «…Если по злому умыслу отступлю от этого моего торжественного обещания, то да будет моим уделом всеобщее презрение и да покарает меня суровая рука революционного закона».

Степан ничего не произнёс, погрузившись в свои мысли. Может быть, в тот момент он попытался ещё раз глубже осмыслить, произнесённые Ложкиным слова.

Формула торжественного обещания, утвержденного в заседании Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Совета Рабочих, Солдатских, Крестьянских и Казачьих Депутатов от 22-го апреля 1918 года.

1. Я, сын трудового народа, гражданин Советской Республики, принимаю на себя звание воина рабочей и крестьянской армии.

2. Пред лицом трудящихся классов России и всего мира я обязуюсь носить это звание с честью, добросовестно изучать военное дело и, как зеницу ока, охранять народное и военное имущество от порчи и расхищения.

3. Я обязуюсь строго и неуклонно соблюдать революционную дисциплину и беспрекословно выполнять все приказы командиров, поставленных властью Рабочего и Крестьянского Правительства.

4. Я обязуюсь воздерживаться сам и удерживать товарищей от всяких поступков, порочащих и унижающих достоинство гражданина Советской Республики, и все свои действия и мысли направлять к великой цели освобождения всех трудящихся.

5. Я обязуюсь по первому зову Рабочего и Крестьянского Правительства выступить на защиту Советской Республики от всяких опасностей и покушений со стороны всех её врагов, и в борьбе за Российскую Советскую Республику, за дело социализма и братство народов не щадить ни своих сил, ни самой жизни.

6. Если по злому умыслу отступлю от этого моего торжественного обещания, то да будет моим уделом всеобщее презрение и да покарает меня суровая рука революционного закона.

Председатель ЦИК Я. Свердлов

Секретарь ЦИК В. Аванесов

"25" апреля 1918 года

***

– Впереди непроходимый участок дороги, – оповестил командир расчёта. – Приближаемся к реке, придётся разбирать пушку.

– Как разбирать? – недовольно переспросил Павлов. Время – ночь, мы же на ногах не стоим.

– Кому сейчас легко, товарищ Павлов!? Там почти пропасть у реки. Другой дороги нет. Нам необходимо спуститься к воде, чтобы двигаться дальше.

– Так её, не разбирая, не скатить? – спросил Мокей.

– Не получится, – отрезал командир расчёта. – Придется разбирать и на верёвках спускать. Очень крутой здесь склон горы.

Спустившись к реке, части авангарда 26-й дивизии встали на привал. Расчёт Бубнова быстро отсоединил ствол от лафета орудия. Удерживая колёса, скатить облегченную часть пушки вниз по склону не составило труда.

– Левее выворачивай, – ворчал командир.

– Хоть бы костры зажечь, не видно же ничего, – нудил Степан. – И помощи от этой пехоты не дождёшься. Пока мы тут корячимся, они дрыхнут.

– А ты не завидуй, – перебил его Мокей. – Снаряд в зубы и вперёд. Пехота умирает первая. Ещё и окопы роет для нас. Если отдыхают, значит заслужили.

Повозку со снарядами расчёт орудия разгрузил за считанные минуты. Лошадей отцепили и аккуратно вывели к реке. Все заряды перенесли по отдельности. Оставалось самое сложное – спустить ствол.

Бросив под него специально приготовленные верёвки, бойцы встали вчетвером с двух сторон, приподняв тяжёлую казённую часть. Протащив пушку почти волоком несколько метров, остановились.

– Не осилим мы вчетвером, товарищ командир, – простонал Яшка.

– Правду говорит, – поддержал Ложкин. – Больше трёхсот кило не вытянем.

– Так, Павлов, понесёшь ствол впереди вместе с Ложкиным, – задумавшись, произнёс командир расчёта. – Вы нас с Яшкой здоровее будете. Главная задача – не обронить, иначе ударим о камни или чего ещё хуже в реку спустим. Поэтому я сейчас ещё пару красноармейцев приведу. Десять минут перекур!

Обрадовавшись внезапному отдыху, усталые от перехода, люди попадали прямо на землю, обняв ствол орудия.

Подул лёгкий ветерок. Шум реки сливался с шумом качающихся сосен. Ни звёзд, ни луны не видно.

– Тучами всё затянуло, – произнёс Мокей.

– Да уж, нам только дождичка не хватает сейчас.

– Шинель оденешь, Стёпа? А то я пригрелся в ней…

– Хлебушка бы сейчас и сала, – прошептал отрешённо Степан. – А шинель пока не снимай. Ещё вспотеем сейчас.

– До утра потерпи, накормят, – ответил Мокей. – Салом вряд ли, конечно, но, думаю, плашку каши мы заслужили.

– Не нужно о еде, товарищи, – взмолился Яшка. – Мне кажется, мой желудок к позвоночнику прилип.

– Давайте просто отдышимся, нам ещё ствол спускать, – констатировал Ложкин. – Сдаётся мне, что мы всех и задерживаем.

– Когда этот кошмарный путь закончится? – спросил снова в никуда Степан.

– Как только пулю головой словишь, так и закончится, – пошутил Мокей.

– Руки, глянь, как трясутся, как уши у зайца. Холодно, голодно. Даже не пойму, что сейчас важнее – сон, тепло или еда?

– Для тебя – пуля, – не унимался Мокей, – она все три проблемы решит. А если кроме шуток, то ноги, и правда, сильно гудят. Зря сели; сейчас мышцы остынут – не разогнемся.

Ложкин, кряхтя, снял шинель, постелил её на траве и лёг, позволив расслабить себе все части тела. Сладкая истома прошла по всему телу, от макушки до кончиков пальцев. Обняв трёхлинейку, он начал проваливаться в сон.

– Глаза не закрывай! Командир сейчас вернётся, – грубо произнёс Степан. – Всё равно отдохнуть не успеешь.

Слова Павлова перебил резкий храп, доносившийся со стороны Яшки.

– Да вы что, красноармейцы? Сутки на ногах и уже попадали,… Я же, глядючи на вас, сейчас сам задремлю. Где Бубнова носит?

Степан Павлов перестал сопротивляться в надежде на нескорое возвращение командира расчёта. Усталость быстро брала верх над осознанием долга перед молодой Советской властью. Прислушиваясь к шуму вековых сосен и топоту, проходящих мимо солдат, Павлов уловил еле различимое бормотание Ложкина.

– Ты что там воешь?

Ложкин ничего не ответил. Повернувшись на другой бок и закинув на себя полы шинели, он продолжал шевелить губами.

– Песня что ли? – не унимался любопытный Павлов.

– Стихотворение! Комиссар поставил задачу сочинить.

– Что? – удивился Павлов. – Ты стихи пишешь?

– Да не пишу я, – отрезал Ложкин. – Просто мнение такое: если институт, значит стихи. Ну, я набросал, конечно, немножко.

– Давай послушаем.

– Ну, это же рабочий вариант и немного…

– Рассказывай, Мокеюшка, – попросил Степан, – оценим по рабоче-крестьянски.

– Это как? – не понял Мокей.

– Это значит, по всей строгости.

– Ну, скажешь тоже, – не оценил шутки Ложкин. – Слушай тогда:

Угрюмая река течёт,

Не видно ни конца, ни края

РККА вперёд идёт,

Урал родной освобождая.

Из серой массы та река,

Красноармейцев мощь и сила,

Даёшь Урал! – Ура! Ура!

Колчаковцев всех ждёт могила!

– Если по мне, то неплохо! Только почему угрюмая и серая? Мы же красная река!

– Да, серая и угрюмая, – настоял на своем Ложкин. Но для командиров будет красная – перепишу.

– Доиграешься ты, Мокеюшка, – участливо произнёс Степан.

– Ладно, не ругайся и слушай другую версию:

И красная река течёт,

Не видно ни конца, ни края.

РККА вперёд идёт,

Урал родной освобождая.

Под стягом алого клинка,

Врагов в пути своем сметая,

По трупам беляков шагая,

С забвеньем сердца навсегда!

– Грубовато.

– Да, согласен. Мы так-то и по своим трупам шагаем.

– Слухай сюда, купец, какой там гильдии не помню, ещё раз тебе говорю, не надо сомневаться в Советской власти. Или с нами шагай или беги к тестю, в Екатеринбург.

Павлов не на шутку разозлился, вскочив на ноги. Мокей резко повернул голову в сторону.

– Вот и отдохнули! Командир идёт.

Донесение в штаб Западной армии от 26 июня 22 ч карта 8 вёрст.

После ожесточённых боёв в течение 20-26 июня благодаря значительному превосходству в силах красным удалось переправиться через р. Уфу и оттеснить наши части в районе Бирского тракта и южнее р. Юрюзань. Левофланговые части Сибармии занимают красноуфимский тракт, р. Тюя. Части уфимской и сибказачьей дивизии имеют разведку на линии кордон Бияваш – Чукур – Камашды. Правофланговые части Волжской группы занимают верховья реки Салыбаш. Командармзап разрешил отвести войска Уральской группы на линию Крушнар – Уфа – Каирова – Кадыси – Трубкина на р. Юрюзань Колмат, Герасимовка.

Шестой дивизии оборонять подступы к р. Юрюзань, заняв для обороны район Кадыси, (Трубкина), Мата, Буракова. Тыловой путь вдоль Юрюзань до устья Кошелевка и далее на Мазеевка, Михайловское (Кызыл Яр), Месогутов тракт. Штадив в Трапезниковский.

Уфимская кавалерийская дивизия прикрывает красноуфимское направление. Сибказ дивизии оставаясь на северном берегу р. Уфы на правом фланге группы, продолжать энергичную разведку на красноуфимский тракт и р. Тюя, держа связь со штагруппой через Уст-айская. Частям группы при отходе на восток вести энергичную разведку, отнюдь не теряя соприкосновения с противником. На лесных дорогах устраивать нападения и засады, уничтожая красных. Сибаказ партизанскому дивизиону есаула Парфентьева перейти в район Колмат – Герасимовка – тат. Кубан. Откуда в тесном единении с отрядами партизан крестьян Трапезникова и Путинцева, вести широкую разведку на запад и на юг. Развивая партизанские действия на флангах и в тылу противника поднимать население в большое народное восстание против красной армии и большевиков.

НР 02850

Комгруппы Уральской ген.майор Волков

Наштагруппы полковник Смелов ы.

Глава 2. Юрюзань

Ладонь, сжимая в кулаке,

Скрипя зубами, пот глотая…

Шагает воин по реке,

О камни, ноги в кровь сбивая.

Он знает цель свою и роль,

Хоть путь его – сплошная драма!

И «жилы рвёт», но терпит боль…

А на душе сочится рана!

– Где Яшка? – вполголоса спросил Ложкин. – Яшка пропал!

– Вместе с пушкой в реке, видать, утоп, – спокойно произнёс Павлов. – Даже не пикнул… Жалко парнишку.

– Какой парнишка? – невнятно произнёс Бубнов. – Что натворили? Мы же орудие утопили...

Командир расчёта, упав на колени, схватился за голову. Два красноармейца, помогавшие спускать ствол, стояли поодаль, до конца не понимая, как это произошло.

– Братцы! – подбежал к ним Мокей. – Надо достать его! Яшка же там со стволом – наводчик наш.

– Успокойся, Ложкин! – грубо остановил его Павлов. – Яшку не спасти, да и орудие тоже! Одного не пойму, почему он в него вцепился. Ну, не удержали – бывает. Все отпустили, а он нет. Почему?

– Всех теперь… расстреляют, – продолжал бормотать командир расчёта. – Все под трибунал пойдём.

– А может он и не хотел отпускаться? – спросил Павлов, посмотрев на тёмное булькающее пятно, которое только что поглотило ствол от пушки вместе с их товарищем. – Утёк, тихо оставив всех: и «белых», и «красных» – отмучался.

Мокей подошел к краю болотины, упав на колени. Произошедшее настолько произвело на него впечатление, что все мысли и чувства словно «замёрзли», упёрлись в какой-то тупик, выйти из которого сил не оставалось. Ни одна из смертей, произошедших за последние месяцы на его глазах, так не поразила, как эта. Она была бессмысленной и непонятной, но только на первый взгляд. Павлов подошёл ближе к товарищу и в знак солидарности похлопал его по плечу.

– Нам пора, Мокей!

– Да, да иду, – Ложкин набрал в ладони речной воды и облил ею своё лицо. Легче не стало. – Прости нас Яша, за всё прости!

По факту потери орудийного ствола начальство разбираться не стало. Расчёт получил задачу следовать дальше, сопровождая пушечный лафет и снаряды. До самого рассвета Ложкин с Павловым не проронили ни слова. Случившееся потрясло всех. Бубнов от самого обрыва сидел в телеге со снарядами не в силах пошевелиться. Никто, тем более он сам, не сомневался в суровости наказания, которое его могло ожидать.

С рассветом на горы и реку опустился туман. Видимость снизилась до двадцати метров. Колонна красноармейцев как будто появлялась из ниоткуда, и исчезала в никуда. Лица бойцов выражали усталость и напряжение. Терпение людей натянулось как струна, в надежде не порваться.

Мокей уже давно понял, что тыл авангарда растянулся на несколько километров от передовых частей. Даже если будет бой, то для их расчёта он неожиданностью не станет.

Разведывательная сводка 26-й дивизии 9 часов 28 июня 1919 г.

деревня Байки

По показаниям пленных 22-го полка, опрошенных в штадиве 27 июня, Колчаком издан приказ от 23 июня или 24 июня, где указывает, что за отступление частей, занимающих восточный берег реки Уфа будут расстреляны командиры полков и рот. Из опроса перебежчика выяснено, что 3-я Уральская кадровая бригада недели три тому назад была расположена на Миасской, состав её по 1000 с лишком штыков в каждом полку, командир бригады генерал Некрасов. Назначение бригады, мобилизация, обучение и отправка на фронт; при бригаде сформирован недавно кадровый пункт, назначение которого шпионаж среди белогвардейских солдат.

№ 393/р Егоров, Фалько, Магер.

***

– Часа три как рассвело, а привала всё нет, – мрачно произнёс Павлов. – Мне ещё ночью казалось, что не сдюжим, а нет, ноги сами несут.

– Главное не останавливаться, – добавил Ложкин. – Я, если точку опоры найду, больше не двинусь с места.

– А подумай, Мокеюшка, если беляка встретим? Голодные и усталые, как с ним совладаем?

– Ты ещё и злой, Степа, поэтому несдобровать противнику, если он тебя встретит.

– Ой, правда, злой я на них. За сопротивление и… непонимание.

– Непонимание чего? Власти рабочих и крестьян? Полное отчуждение старых порядков и, как следствие, кровопролития? Насильственная форма уничтожения частной собственности?

– Погубишь ты меня, Мокеюшка, своими размышлениями вслух. Утекал бы уж давно из Красной армии собственность, как ты там сказал, частную защищать! Я вообще про усталость говорю, а ты снова нехорошо начал. Может, донести командиру на тебя?

– Не донесёшь!

– Это почему?

– Потому что сомневаешься. Да и не время сейчас. Даже командирам не до нас. Это потом, не в боевой обстановке, уполномоченные начнут всё проверять. Вон командир расчёта с ночи никому не нужен, даст Бог, и нас минует суровый революционный закон.

– Согласен! Если ещё и поубивают в бою, так никто и не вспомнит плохого.

Мокей Ложкин, пошатнувшись, приостановился, поправляя снаряжение. Позади идущие солдаты лениво начали его обходить, хлюпая ботинками по воде. Всем своим видом они выражали недовольство виновнику внезапно «увеличенного» маршрута.

День предвещал быть безоблачным. Солнце, набирая силу, постепенно прогнало туманное утро, отогревая своими лучами уставших людей. Горный воздух в это время суток настолько приятен, что пьянил головы людей. Красноармейцы шли против течения реки. Стоило на неё засмотреться, как казалось, что земля уходит из-под ног. Горные хребты, полностью поросшие многолетними соснами, оставались угрюмо молчаливыми. Они, как будто, упрекали людей в их неблагоразумии и неумении жить, не проливая собственной крови. Солдаты искоса, не без страха, но поглядывали на вершины, уважая их непостижимое величие. Каждый надеялся на гостеприимство этого края, на то, что «духи», живущие тут, будут к ним благосклонны.

– Смотри, Степан, как от ног парит? – произнёс Мокей. – Промочил нас все-таки утренний туман. И дождя-то не было. Необычное для меня явление.

Стёпка Павлов ничего не ответил. Словоохотливость испарилась, и он уже не мог проронить ни слова. Будучи человеком крепкого телосложения и привыкший к тяжёлым изнурительным переходам, он не испытывал физического изнеможения, как Мокей. Подавленность его была психологической. Степану симпатизировал Ложкин, как правило, поддерживающий разговоры со своим малообразованным другом. Все беседы носили лёгкую философскую подоплёку, заставляющую думать и спорить. Порой приходилось размышлять о тех вещах, в которых Павлов плохо разбирался. Интуитивно он понимал, что Мокей не принял идеологию ни «белых», ни «красных». За это Степан испытывал чувство вины. Ему казалось, что будь он немного умнее, то смог бы убедить Ложкина в правоте пролетарских идей. Но стоило об этом заговорить, как из его уст выходила какая-то нелепица. Мокей легко разбивал его доводы чередой примеров и все приведённые аргументы в пользу Советской власти.

На долгожданном привале разрешили развести костры. По ущелью понеслись смешанные запахи от полевых кухонь. Мокей Ложкин присел у лафета и сразу же провалился в глубокий сон. В голове проносились искажённые события прошлых лет. Лица родных сменялись одни за другими, напоминая об их существовании. Он увидел лицо своей Даши. Мысли водоворотом запутывали сознание, задавая вопросы: как же она там одна!? За ней промелькнуло лицо сынишки, рассеиваясь в тумане сознания. Не понимая, что уже спит, Мокей «физически» почувствовал присутствие тоски, разъедающей его изнутри. Он хотел позвать сына, протянув ему руку, но тот исчез также быстро, как и появился. Тоска по семье, по прошлой жизни нахлынула и поглотила. Хотелось всё вернуть и не допускать уже ошибок. А как же всё исправить? Слишком поздно!? Понимание, что ничего не изменить, присутствовало рядом, как будто насмехаясь над ним.

– Марина! – произнёс Мокей, увидев лицо девушки, красота которой являлась для него образцом, с которым он постоянно и бессознательно сравнивал лица всех женщин, встречавшихся ему на пути. Впервые он увидел её очень давно... Тогда ещё совсем девчонкой. Считалось, что дружба, основанная на письмах, самая крепкая. Они много писали друг другу. Их письма не содержали ничего особенного, но были той самой необъяснимой связью, которая важнее слов, эмоций и прочей мишуры. В своих письмах они были рядом и медленно приближались друг к другу, как герои Экзюпери по законам каких-то межгалактических пространств. Мокея поначалу что-то отпугивало в ней. Марина не отпускала ни одно из своих чувств и её сдержанность просто зашкаливала. В ней поселилось что-то отшельническое, а «закрытость» её характера вызывала тревогу. С их последней встречи на Самарском вокзале в августе 1913 года прошло несколько лет. Он провожал жену в Москву и не смог сказать Марине ни слова, а взгляд их длился чуть больше секунды, что смогла заметить Даша, позже расспрашивая о незнакомке…

Вдруг послышались разрывы снарядов и крики людей – воспоминания смешались с реальностью в глубоком сне и оборвались внезапной тишиной.

– Вставай, Мокей! – громко произнёс Павлов. – Держи жиденькую кашу, пока тёплая. Похлебай. Не хотел будить, но стонешь громко. Кошмары?

– Спасибо за кашу! Война, как всегда снится, взрывы вокруг, но ничего… Ты хоть сам отдохнул чуток? – Ложкин расправил плечи, позволив себе сладко потянуться.

– Даже купаться разрешили. Жара такая! Я узнал, что ещё немного постоим, так что можешь успеть.

Мокей ткнул ложкой в котелок, из которого до него дошёл приятный запах каши. Он уже давно не задавал себе вопроса о том, из чего она сварена. Просто открывал для себя разные виды крупы вперемешку с лесными травами. Иногда присутствовал запах мяса, но его самого находить не приходилось. Ещё пару лет назад Мокей не смог бы проглотить и одной ложки этой подозрительной смеси. Запах такой еды породил бы крайне неприятные ощущения. Но сейчас он жадно поглощал эту жижу.

Опустошив котелок, Ложкин оглянулся. По тропе вдоль реки продолжали непрерывно двигаться на восток красноармейцы. Воины молодой Советской республики, остановившиеся на привал, заполонили собой весь берег реки. Обозы с боеприпасами и телеги со снарядами загнали прямо в воду, чтобы не создавать затора. Красноармейцы ютились у костров и телег. Одни пытались уснуть, другие привести себя в порядок, застирывая обмундирование, третьи купались и брились.

– Стёпка, скажи, мы к какой части сейчас приписаны? Я ничего уже не понимаю!

– А-а-а, зачем тебе это?

– Где командир-то наш? Я, когда уснул, он на телеге сидел…

– Увели его…

– Как увели? А мы?

– Нам велено тут оставаться вместе со своим барахлом и ждать своих.

– Так авангард уже ушёл?

– Ты два часа спал! Конечно, ушёл. Они и не останавливались. Как я понял, тут теперь временная полевая столовая. Части подходят – обедают и двигаются дальше. Нам приказали ждать своих. Потом какой-то комиссар подошёл с двумя красноармейцами и увёл командира. Думаю, нам радоваться нужно, что обошлось так. Сам посуди: пушку утопили, наводчика потеряли! И даже до врага ещё не дошли. Если под расстрел не пошли, значит, прямая дорога в пехоту – и на том спасибо.

– Устал я, – угрюмо произнёс Ложкин. – Мне кажется, рано или поздно доберутся до всех. Чужой я тут. Даже ты, друг мой, товарищем меня своим не считаешь.

– Да почему?! Брось такое говорить. Ну, из купцов! И что? Стоишь же рядом в строю за власть Советов! Или, может, ты сам нас своими не считаешь? Коли так, лучше тикай! Не выдам тебя, но будешь на другой стороне, пристрелю, рука не дрогнет.

Мокей уже не слушал. Он наблюдал за купанием красноармейцев в прохладной, проточной воде. И чем они, нагие, поснимавшие с себя всё, отличаются от белогвардейцев, купающихся в той же реке только с другого конца? – недоумевал Ложкин. – Такие же русские, на русской земле, но по разные стороны окопов. Когда всё это случилось? С чего всё началось?

– Что бы я хотел увидеть в каждом русском? – произнёс он вслух. – Здоровые тела, здоровый дух!

– А что видишь? – спокойно спросил Павлов, привыкший к резким сменам тем.

– Знаешь, что видел князь Андрей с Пьером, проезжая через реку, где купались солдаты?

– Какие князья? Лучше замолчи, пока я тебя прикладом не огрел. Смотрю, совсем ты перегрелся на солнышке.

– Это из романа: «Война и мир»! Лев Толстой описывал события перед Бородинским сражением.

– Про Бородино знаю и про Толстого слышал.

– Уже неплохо.

– Тогда продолжай, что же видел твой… Пьер?

– Да не Пьер, а Андрей! – Мокей немного задумался и продолжил. – Он испытал боль, свойственную русскому человеку. Вместо здоровых тел, увидел «пушечное мясо». Теперь оглянись на всех купающихся. Как же он это верно подметил?!

– И чего на них смотреть? Были бы девки! Нашёл, кем любоваться!

– Не мы создаем революции и ими управляем. Мы лишь марионетки в масштабных и глобальных общественных межклассовых отношениях. Сегодня здесь купаемся, а завтра? На телегах в последний путь с фронта прокатимся и будем в братских могилах аккуратно уложенные штабелями лежать.

– Да ну тебя, – отмахнулся Степан. – Пойду на кухню лучше. Попробую ещё харчей нам раздобыть.

Мокей заставил себя встать и, с трудом раздевшись, пошёл в воду. Стёртые в кровь мозоли на ногах, не давали возможности полноценно передвигаться. Аккуратно, стараясь не порезаться об острые края камней, Ложкин вошёл по колено в прохладную, освежающую воду. Ноющая боль в ногах сразу исчезла. Опустившись на колени и обняв омываемый быстрым течением валун, выступающий из воды на поверхность, Мокей полностью с головой погрузился в реку. Быстрое течение пыталось его оторвать от камня, приподнять тело, тем самым создавая иллюзию полёта. Как же хорошо бывает! – думал Ложкин. – Как же не хочется выныривать! Слиться с водой и понестись вместе с ней по всем закоулкам Урала. Почувствовать её величие, невозмутимую красоту и мощь. Может быть, даже свободу!

Вынырнув, он снова очутился среди сотен таких же обнажённых, худощавых тел, плескающихся вокруг.

– Может, переплыть её и сбежать? – шёпотом произнёс Мокей, про себя отметив бессмысленность таких действий.

Дезертирство случалось, несмотря на отступление «белых». Неудачные попытки жесточайше карались. Мысль о расстреле покоробила Мокея. «Ещё поживём!» – подумал он.

– Первый, второй, третий взвод закончить приём пищи! – раздалась внезапная команда. За ней последовали дублирующие команды младших командиров. Сразу же левый берег реки превратился в один большой, покинувший свой дом улей. Кто-то наспех натягивал на себя исподнее, кто-то поторапливал товарищей. Река быстро опустела, продолжая своё движение на запад. Люди вошли в неё и вышли, как будто и не было никого.

– Тут деревенька недалёко, по ту сторону реки, – подошёл со словами к Мокею Степан Павлов.

– Я знаю. Атняш, кажется. Мне один тут солдатик сказывал. Мы в тумане её не заметили, а жаль. Хоть на людей бы посмотреть.

– Вот ты дал. На людей посмотреть. А мы что не люди? Тысячи вокруг тебя, а ему всё на людей дай посмотреть?! Чудной ты.

– Какие вы люди? Солдаты. Точнее даже не солдаты, а красноармейцы. Я на гражданских хочу посмотреть. Запах мирной жизни почувствовать.

– Да, по девкам-то мы все очень соскучились! Это ты прав! Гражданскую жизнь всё вспоминаешь. Вон, три часа назад язык на плече и глаза мутные, а сейчас? Стоило поесть, помыться и отдохнуть – сразу жить захотелось, да, Мокеюшка?

– А вот тут ты прав, Стёпа! Жить захотелось.

– Эх, ладно! Собираться надо. Не пойму, где же наша батарея?

– Приказали ждать, значит подождём. Может, ещё искупаемся? Я вот, сколько мы здесь, ни разу не видел, чтобы столько людей хоть на чуток остановились!

– Да, тысячи красноармейцев, подумай, разве есть у беляка сила, чтобы остановить такую мощь!

– Ты вспомни, Степан, как «красные» весной отступали, сам уже служил в армии. И что, видел мощь «белых»? Почувствовал её?

– Видел. Силен ещё, вражина, но мы их били и бить будем. Вчера ещё под Уфой стояли, а сегодня вот: Златоуст на носу! И Челябинск рядом! Драпает буржуй, идём днём и ночью без продыху и догнать не можем.

– Догоним, обязательно догоним. Силён – несомненно. И, возможно, не драпает, а тактически отходит для решающего сражения. Если так, нам всем мало не покажется…

– Смерти будут неизбежны. Мы-то точно до конца готовы биться, если же и они упрутся, то ударятся лоб в лоб русские люди. А там, на чьей стороне правда, тот и победит!

Разведывательная сводка 26-й дивизии к 17 часам 29 июня 1919 г. деревня Байки

По донесению от 28 июня в 13 часов 15 минут боем установлено, что противник в составе остатков 21, 22 и 44-го полков, насчитывая по непроверенным сведениям до 500 штыков, отступает вверх по реке Юрюзань при одном пулемёте, не имея ни одного орудия. По данным агентурной разведки установлено, что 27 июня в деревне Малая Бианка стояла 10-я караульная рота 7-го кадрового полка численностью 200 штыков, за деревней стояли два пулемёта, штаб полка в заводе Миасс. Назначение роты мобилизация крестьян. В деревне Нетрушкого (Казбаева) стоит штаб полковника Мартьянова, задача его поимка дезертиров. Около Малой Бианки агент видел движение обозов 44, 43 и 30-го полков противника направлявшихся к Златоусту.

25 июня, по словам подводчика, установлено, что на станции Сулея грузятся грузы и снаряды для отправки на Челябинск, за недостатком эшелонов остальное вывозится на подводах. 25 июня в деревне Апрелова стоял в резерве Чистопольский отряд численностью 200 штыков при двух пулемётах. В деревне Каирова стоял штаб 3-й казачьей Сибирской дивизии. 26 июня в деревне Тастуба стоял артиллерийский парк 30 подвод снарядов и два орудия.

В деревне Дуван стоял штаб 6-й пехотной дивизии. 27 июня в деревне Бартыш стоял 25-й Екатеринбургский полк, один батальон которого 250 штыков направлялся на позицию. В деревне Татарский Кудаш стояла часть 2-го Оренбургского казачьего полка численностью 50 сабель с автоматической винтовкой. Везде в тылу противника расклеены широкие плакаты о взятии города Петрограда и Царицына. Из опроса местных жителей 28 июня установлено, что противник, отошедший от дер. Никольское и Мага прошёл на деревню Озеро Курбатское, где и закрепляется. Из опроса сторожей местных дач и перебежчиков выясняется, что в лесах в районе деревне Тебезей и Курбатская скрывается отряд белых около 200 человек с четырьмя пулемётами, который намерен сдаться, кроме того в лесах действуют партизанские отряды противника.

№ 396/р

Егоров, Фалько, Магер.

***

В районе обеда 28 июня красноармейцы Мокей Ложкин и Степан Павлов влились в состав родной 1-й Путиловской батареи артиллерийского дивизиона. Командир батареи, товарищ Береш, холодно встретил своих подчинённых. Высказывать своё мнение по поводу потери орудия не стал. Очевидно, что воспитательная работа в условиях изнурительного перехода в тылу противника неуместна. Ближайшие дни или недели вопрос об их наказании никто поднимать не будет. Если уж не увели сразу, как командира расчёта, то шансы выйти сухими из воды возросли в разы.

Мокея Ложкина тяготила условность их наказания. Любая, даже самая малая провинность теперь могла стоить жизни. Нарушение удваивалось и отягощалось. Он знал, что теперь за ними наблюдают и контролируют.

Со Степаном Павловым во время дальнейшего движения он старался разговаривать как можно меньше, чтобы не привлекать к себе внимания. Тяжесть гибели товарища и потеря орудия легли на них внушительным грузом.

К вечеру голова батареи приблизилась к окраине деревни Трапезниково.

– Слушай, Стёпа, – обратился Мокей к товарищу. – Может, и к лучшему, что нас пока ни к одному из расчётов не приставили. Двигаемся сами по себе, как пехота.

– Да, думаю, не скоро теперь приставят, если речь о наказании не пойдёт, – позволил себе улыбнуться Павлов. – Молись о том, чтобы забыли.

– Ты же вроде, как не верующий теперь? Утопия и всё такое!?

– Да я же тебе молиться-то предлагаю за нас двоих, – сквозь зубы, улыбнувшись, пошутил Степан, затем осёкся, сделав небольшую молчаливую паузу. – Яшка перед глазами стоит. Днём, вроде, не было такого, а сейчас к вечеру опять. И зачем паренёк ушёл в реку? Ну, сам же, ей Богу! И не спасти никак. Как понять человеческую душу? Мокей, скажи? Ведь лучше же в бою, за Советскую власть!

– Может, он не хотел за Советскую?!

– Я это понимаю, с одной стороны, но принять не могу. Самоубийство, а на деле вроде как несчастный случай. И неважно всё сейчас – парнишку жалко.

– Говорят, авангард беляка встретил, – вступил в разговор товарищей, рядом идущий в строю красноармеец. – Поговаривают, большие потери есть. Скоро и мы повоюем.

– Значит, ждут нас, укрепляются, – сделал вывод Степан.

– Эх, товарищи, в самое же пекло идём! – закончил Мокей.

Со стороны деревни донёсся еле уловимый запах костров. Стало вечереть. Солнце опустилось за кромку горных хребтов. Дневной зной резко спал. Было ещё достаточно светло, чтобы рассмотреть происходящее. Однако, кроме заполонивших деревню красноармейцев, Мокей никого не увидел. Не было никакой мирной и размеренной жизни. Да и откуда ей взяться, если всего несколько дней назад там стояли «белые», а сегодня пришли «красные»? Кто лучше? Как разобрать простому крестьянину?

За оврагом донёсся звук от выстрелов.

– Осторожнее нужно. Тут народ непредсказуемый живёт, самобытный и упрямый. Сибирь и Урал. Силушку только и уважают!

– Тут я с тобой соглашусь, Стёпа. Только не физической силой берёт русский мужик, хотя и этого у него не отнять. Он духом силён. Перед врагом бесстрашен.

– Упёртый, то есть!

– Ну, почти…

– А когда разобрать не может, кто друг, а кто враг, что делает?

– Сам определяет, за кого умирать. Если, конечно, ему не подскажут. То есть, управлять мужиком можно, но для этого весомые доводы, то есть пропаганда толковая нужна.

– Вот что ты сказал!? Поясни хоть, Мокеюшка? Не забывай, с кем разговоры ведёшь. Я университетов не кончал.

– Убеждать народ нужно, рассказывать, ради чего или ради кого ему стоит брать в руки оружие вместо плуга, серпа и молота. Показывать на примерах, что его ждёт при той или иной власти, что приобретёт и что потеряет. Тут главное – не обманывать. Всё мужик чувствует интуитивно. И Отечество своё любит – любому глотку перегрызёт. А тут незадача: что «белые», что «красные» тоже своё Отечество любят и за него дерутся. Чувство такое, как будто врага нет. Как нет абсолютного зла или добра. Всё перемешалось и затянуло русские души в трясину...

– Опять ты Рабоче-Крестьянскую Красную Армию рядом с буржуями ставишь и сравниваешь, – возмущался Степан. – Говори громче, чтобы комиссар услышал. Он тебе разом разъяснит, что есть «абсолютное зло». И мне не нужно будет донос на тебя строчить. Пишу медленно, а так бы давно уж…

Навстречу колонне красноармейцев шла похоронная команда, сопровождающая четыре телеги, гружённые мёртвыми телами. Кое-где различимые разговоры из строя сразу же прекратились. Люди, не сговариваясь, приутихли. Тела погибших бойцов в одном исподнем солдатском белье прикрыли рогожей. На ногах у ступней виднелись развязавшиеся бретельки, которые раскачивались на ухабах. За телегами бежал мальчонка, лет пяти. Запнувшись о камни, он упал в воду. Поднявшись и утирая нос, он увидел перед собой сухарь, протянутый ему командиром батареи. Приняв неожиданный гостинец, тут же начал его смачно надкусывать, при этом издавая специфический хруст. Командир батареи остановился, отвернувшись от своего подразделения. Он пытался скрыть прокатившуюся по его щеке скупую слезу.

Скрип телег и хруст сухаря во рту у мальчонки запали в сознание Мокея. На фоне убитых товарищей этот шум действовал на него с удвоенной силой. Шум ветра, топот сапог и ботинок, журчание воды – ничего не могло перебить этот невыносимый звук.

«Бунт и война, – это же закономерное следствие человеческих грехопадений, – подумал Мокей. – У каждого из нас всё с чего-то началось. С какой-нибудь неправды или любодеяния. Сколько грехов-то всего имеется? И какой из них самый страшный и не прощаемый? Неужели можно считать грех нормой? И жить с ним годами? Он что член семьи, грех-то? Надо же хотя бы не смиряться с ним, а если нет сил бороться, то попросить их... Не стесняться, а честно признать свою немощь и сказать: «Господи, ну не в силах я быть подобным тебе! Прошу тебя дай мне сил и терпения хоть крупицу своей немощи преодолеть, победить страсть и блуд!» Почему это я всё на блуд свожу? Ведь не это самый страшный грех кажется… Как же много надо гадостей натворить, чтобы так вот всё закончилось? А закончилось ли?!»

Снова посмотрев на телеги, Ложкин непроизвольно произнёс вслух:

– С чего всё началось?

– Ты бы, Мокеюшка, следил за своим языком, – шёпотом заговорил Павлов. – Про такие телеги ты давеча говорил, в которых нас до братской могилы повезут?

– Это в лучшем случае.

– Да ну тебя, – Стёпка смачно сплюнул себе под ноги. – Куда ещё хуже может быть?

– Могут и не похоронить.

– Да как же такое возможно-то, Мокей? Мы же и своих, и беляков – всех закапываем!? Никого в чистом поле не оставляем.

– Сменим тему, – обрезал Ложкин. – Не будем больше о смерти. Шлёпнут за какую-нибудь провинность на том и точка… А, чтобы другим не повадно было, и не закопают! Будут идти полки, да батальоны и смотреть на нас в назиданье… Вот так-то, Стёпа!

В деревеньке Трапезниково допрос о потери орудия всё-таки состоялся. Допрашивал незнакомый начальник. Не представившись, он задавал шаблонные и «неудобные» вопросы, сначала обоим красноармейцам затем приказал остаться по одному.

Мокей понимал, что неверное или необдуманное слово приведёт к тяжёлым последствиям. Особенно переживал за своего товарища, по натуре «правдоруба». Бежать? – снова пришла мысль в голову. – Нет! На привале, днём через реку шансов больше…

***

– Ваша фамилия, имя и отчество?

– Мокей Мартынович Ложкин красноармеец 1-й Путиловской батареи артиллерийского дивизиона 26-й…

– Отвечайте только на заданные вопросы, – прервал его комиссар. – Должность?

– Красноармеец.

– Из купцов значит?

– Так точно, но смею Вас заверить, что испытываю чувство ненависти к буржуазии, как классу.

– Что же так? Плохо кормили? – усмехнулся начальник. – Стоишь тут передо мной, ненависть разыгрываешь. Ты ещё скажи, что с детства проявлял симпатию к партии большевиков и прочее.

– Я не участвовал в движениях ни одной из партий. До революции учился в университете, жил на средства отца…

– Я это знаю, не нужно мне свою биографию рассказывать, – комиссар закашлялся. – Вступил в Красную армию добровольно?

Повисла небольшая пауза.

– Нет. Но, изучая политическую обстановку, начал испытывать симпатию к большевикам. Осознаю необходимость мировой революции. Неизбежна гибель частной собственности и освобождение трудового класса от гнёта буржуазии и зависимости от банкиров. Да, я не добровольно вступил в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии, но готов с оружием в руках отстаивать её интересы.

– Хорошо говоришь! Нам бы побольше таких агитаторов – идейных и преданных. Но я тебе почему-то не доверяю!

Командир пристально посмотрел на Мокея. Ложкин почувствовал, как ладони на его руках вспотели. В комнате, где они находились, господствовала уютная деревенская обстановка. Из мебели только стол и лавки, что создавало иллюзию простора и чистоты. Окна задёрнуты старенькими занавесками. Часть помещения занимала печка, со стороны которой доносился приятный запах варёной картошки.

– Виновным Вас в умышленном уничтожении имущества Красной Армии не считаю. Время неспокойное, несём потери, и расстреливать своих за такое просто нерационально.

– Разрешите вопрос, товарищ комиссар?

– Да, слушаю вас.

– Где командир расчёта?

– Вы считаете его невиновным?

– Нет, он не виноват! Он выполнял всё вместе с нами.

– Значит вы сообщники! Повторите ещё раз то, что Вы сказали и пойдёте за ним под арест.

– Его не расстреляли?

– Повторите, что считаете его невиновным! – вскочив с лавки, закричал неизвестный командир.

– Не считаю его виновным, – шёпотом, интуитивно сделав шаг назад, произнёс Ложкин.

– Тебе, что, жить надоело? Кто такой командир расчёта ты хотя бы себе представляешь? Это, прежде всего, командир Красной Армии! Он должен командовать и нести ответственность за свои решения и вверенное ему вооружение. Его вина в потере орудия более чем очевидна. Крайне безответственный командир! А Вы ещё хуже, раз подобное здесь открыто заявляете!

– Виноват!

– Виноват он! Теперь ответьте, знакома ли вам Ложкина Дарья Петровна?

– Да, это моя жена, – Мокей удивлённо посмотрел на командира.

– Известно ли вам, где она находится?

– Точно неизвестно, но предполагаю, что в Екатеринбурге у своего отца.

– Она вступила в ряды армии Колчака?

– Мне неизвестно, я потерял с ней всякую связь.

– Хотите её найти?

– Я хотел, … не знаю, скорее даже… Затрудняюсь ответить.

– Она способна пойти против Советской власти?

– Думаю, что нет! Но если такое произойдёт, то она пойдёт не только против Советской власти, но и против своей семьи.

– Точнее выражайте свои мысли!

– Нет!

– Что нет?

– Не пойдёт против Советской власти, да и против «белых» тоже. Думаю, что классовая борьба ей чужда.

– Сейчас, товарищ Ложкин, не то время, чтобы чураться классовой борьбы!

– Не смею возражать!

– Пока не задерживаю. Помните, что теперь я наблюдаю за Вами. Пока смешанные чувства Вы во мне вызываете. От вас веет неопределённостью. Если это так на самом деле, то мой совет – внимательно во всём разберитесь и определяйтесь как можно быстрее. К тому же старайтесь не забывать о больной матери и родном сынишке под Самарой.

Оперативная сводка по 26-й дивизии к 17 часам 29 июня 1919 г. деревня Байки.

Части дивизии продолжают движение, выполняя приказ по дивизии № 38/о. Авангард – 228-й полк, 1-й эскадрон 26-го кавдивизиона и взвод 3-й батареи вчера к вечеру прибыли в район деревни Трапезниково, Волково и после небольшого привала выступили дальше.

К вечеру того же дня главные силы (227, 230 и 231-й полки, 4-я и 7-я батареи) прибыли в район деревни Трапезниково, Волково. Арьергард – 229-й полк к утру сего числа прибыл в Шамратово. 1-й эскадрон 26-го кавдивизиона в 4 часа 28 июня занял деревню Никольский, выставив заставу в деревне Мага, и по смене последней частями 27-й дивизии должен был присоединиться к 229-му полку. От бокового отряда (226-й полк, 2-й Петроградский кавалерийский полк, взвод 3-й батареи) донесений не поступало.

№ 423/о

Наштадив-26 Егоров.

Глава 3. Призрак Пугачёва

Стоишь над пропастью пустой,

И пулю ждёшь себе в затылок…

Кричишь во тьму: «постой, постой!»

Нельзя же в жизни без ошибок?

Но нет ответа на вопрос!

Надежда снова умирает!?

Шагай солдат и в полный рост…

Хоть грудь в тески, тоска сжимает.

Оперативная сводка 26-й дивизии.

К 8 часам 30 июня 1919 г. деревня Байки.

По дополнительным донесениям от 3 часов 29 июня при занятии деревни Трапезниково и Софроновской противник оказал небольшое сопротивление, у деревни Трапезниковой начал упорно обороняться на горах, что в 1 версте восточнее деревни Трапезниковой, но натиском 228-го полка был сбит и в панике отошёл, оставив пленных и трофеи, количество коих выясняется. Боковой отряд (226-й полк, 2-й Петроградский кавполк и взвод 3-й батареи) выбил противника из деревни Бурнова (к югу от деревни Маты), захватив 289 пленных и три пулемёта 22-го Златоустовского полка и заняв деревни Мата и Малый Атняш, присоединился к колонне главных сил около 1 часа 28 июня.

Части дивизии, преодолевая невероятно трудные условия похода, продвигаются вперёд. Дорог совершенно нет, есть лишь лесные просеки и горные тропинки. Крутизна некоторых подъёмов доходит до того, что орудия срывались вниз, и приходилось при подъёме и спуске применять канаты. Часть артиллерии и обозы двигаются по руслу реки Юрюзань, заходя местами на аршин в воду.

№ 424/о

Наштадив-26 Егоров.

***

Свист пуль от ружейных и пулемётных выстрелов сильно отвлекал от голосов командиров, которые раздавались по всему Юрюзаньскому ущелью. Не ожидая организованного сопротивления в районе деревеньки Трапезниково, личный состав 1-й Путиловской батареи спешно разворачивался в боевые расчёты. Стрельба велась хаотично с нескольких направлений.

– Дождались! – кричал Павлов, подтаскивая снаряды из телег к орудиям. – Начались танцы, да с приплясами!

Предвкушение радости от азарта боя воодушевляли Павлова, но недолго. Стрельба со стороны реки прекратилась так же резко, как и началась. Какое-то время из леса доносились редкие и одиночные выстрелы.

– Эх, – с досадой выдыхал Павлов, – Слишком легко беляка бьём. Всё кто-то за нас успевает сделать.

– Успеешь ещё! До Тихого океана далеко! – успокаивал Ложкин. – Лишь бы командиры не подвели. Того и гляди как к стенке поставят.

– Время такое! Нужен порядок. Без дисциплины пока никак. Вот построим новую жизнь, и дисциплина не нужна станет! А сейчас мы с тобой оружие в руках держим, значит, нет за нами вины. Я верю в справедливость Советской власти. А ты, смотрю, опять сомневаешься?

– Нет, Стёпа, не сомневаюсь, – Мокей задумался. – Всего лишь самоуверенность свою сбиваю. Говорят, к ночи опять снимаемся и в путь?

– Да, погоним, думаю, вражину!

– Ждёт он нас на заранее готовых позициях. Не верится мне, что Колчак и его генералы так легко Урал отдадут. Идём прямо на них.

– Да всё равно, Мокей, уже. Лучше в бой, чем по этим забытым всеми местам мыкаться. Сил уже никаких нет. Чем дольше идём, тем ненависть к белякам всё больше и больше. Передушил бы их собственными руками.

– Русских людей?

– Замолкни! Они враги Красной армии, они враги новой жизни, равной для всех. Они не примирятся, поэтому выход один. И хватит мне такие вопросы задавать. Из-за тебя комиссар допрашивал.

– Это почему из-за меня?

– Так он у меня только про тебя и спрашивал. Как, говорит, себя ведёт этот Ложкин? Что подозрительного делает?

– А ты?

– А что я? Так, мол, и так – всем хорош этот красноармеец.

– Так-то оно так и есть, – улыбнулся Мокей.

– Да ну тебя, – толкнул Павлов Мокея в бок. – Лучше бы мне про этого, ну как его…?

– Пугачёва?

– Да, про Пугачёва! Расскажи, история как-никак, а поучительная вещь!

– Ладно, как выдвинемся по дороге, расскажу, если молчать не прикажут. Заодно и ночь быстрее пролетит. Только с чего тебе начать?

– Да с чего хошь, всё равно ничего не знаю.

– Хорошо, попробую.

– Только давай по-простому, без премудростей.

– Да я, как сейчас, помню наши научные изыскания. Мы старались излагать свои мысли применительно к штилю восемнадцатого века, когда писали о Пугачёве.

– Не понял?!

– Писать на старорусском! Ну, например: – «Азм есть Мокей!» – что означает: я есть Мокей.

– Чудно, конечно, но интересно.

– Мы, окажись в том времени, поняли бы их не без труда, всё-таки кое-какие словечки выходят из разговорного обихода.

***

– Царица Екатерина II в своё время сказала: «Граница России проходит по острию казачьих пик. Так и было почти во все времена…».

– Тихо ты, цыть! Погоди про казачьи пики. Услышат и недопоймут.

– Ничего антибольшевистского в этой фразе нет, говорим об истории – пускай слушают. Причём, можно заметить, что фактически проходит политзанятие в тяжёлых полевых условиях.

– Даже сейчас всё шуточки и прибауточки. Э-э-эх, – снова возмущался Павлов. – Это не политзанятие, когда ты сначала про казачьи пики, а затем о царе вспомнил. Соображать же нужно, кумекать маленечко!

Ночь 29 июня 1919 года выдалась тёплой. Уставшие красноармейцы, с трудом преодолевая все тяготы и лишения воинской службы, километр за километром продвигались на Восток. Туда, где их не ждали, как дорогих гостей, с хлебом солью и где они могли бы, наконец, отдохнуть после изнурительного перехода. Они шли под град пуль, свист картечи, крики ура, под лязганье русских штыков. Туда, где их ждал уставший от кровопролитных боёв, но ещё очень сильный противник.

Каждый красноармеец, будь то командир или простой солдат, по-своему переживали этот рейд. Предвидеть всё наперёд – задача непосильная никому. Точно знать свои возможности, не соприкасаясь с противником, очень непросто. Оставалось молча идти с тяжёлыми мыслями о гнетущем ущелье и о возможном столкновении с беляками.

Кое-где из строя доносились тихие разговоры бойцов между собой. Борясь со сном, усталые и измождённые, они отвлекали себя рассказами о семье, о дореволюционной жизни и о будущем. Обо всём том, что отвлекало от солдатских бесконечных будней, несущих смерть и разруху.

– Мне продолжать? Или так и будем молча прыгать по камням? Будь они не ладны!

– Давай, Мокей. Извинения мои прими – перебил тебя.

– Хорошо, слушай: в веке восемнадцатом перед тем, когда вспыхнул пугачёвский бунт, обременились яицкие казаки службою. Посчитали, что излишне усердствуют вельможи государыни в привлечении их к войнам, да походам разным. Вознамерились петиции писать в Петербург, спорить с Военной коллегией, волноваться, да замышлять думу тайную… Люди они вольные, эти казаки, степи кругом их широкие и бескрайние, поэтому и мысли их привыкли не стеснять себя размерами черепной коробки.

– Какой коробки? – снова перебил Степан.

– Да слушай ты, не перебивай. Потом разъясню. Их мысли просто вышли за пределы дозволенного, за допустимые границы, за пределы законных и веками упорядоченных устоев.

– Это я их понимаю, – не унимался Степан. – Эх, степь, да воля-вольная. Конь вороной, да сабля острая. Ветер в лицо – чем не жизнь!?

– Слазь с коня, пехота, – перебил нахлынувшие на Павлова чувства Мокей. – Дальше слушай: в государстве нашем тоже не всё гладко было. Законного императора гвардия задушила, возвела на трон жену его Екатерину. И это при том, что Пётр III освободил дворянство российское от обязанности служить своему государству. Он им волю, а они его – в могилу. Преступление, как ни крути: кровь законного императора в основе царствования. Так ведь нельзя! А Екатерина-то старалась! Много для государства сделала. В тоже время вельможи её в праздности жили. А когда человек в праздности живёт, то всё порочное к нему и прилипает. Душа в грехах задыхается. Отсюда непотребства все пошли и беззакония. Простой народ мучиться стал, тяготы, и невзгоды невыносимые на него упали. Что бедному человеку делать? Куда идти? У кого помощи просить? Почти всё было бесполезно.

– Ты, как за живое задел. Про такую старину рассказываешь, а как будто про нас. Это что же получается: революция уже раньше была, а только беляки победили?

– Не совсем так, но в чём-то ты прав, Степан. Тогда слухи пошли разные, начали расти и шириться. Жив, мол, царь Пётр III, сумел-таки скрыться, а теперь идёт спасать Россию и весь свой народ! Сыскался и «кандидат» на царский трон – Емелька Пугачёв, донской казак, уклонист от ратной службы, в семье нерадетель, детей воспитывать не охочь – морока, да канитель с ними ведь только одна! Куда как интереснее: судить, да править! Вертеть, да скитаться. Яицкие казаки тут и смекнули: нашёлся охотник – «козёл отпущения», пускай идёт, куда мы укажем, нашу «правду» вершить. Ну и закрутилось: восстание, вольность, делай, что хочешь, бери, что пожелаешь, народ настрадался – компенсаций требует! Одним словом, разбудил Емеля вкупе с яицкими казаками в народе нашем разрушительное, как ни крути, начало!

– Ух, сильно сказано, Мокеюшка. Даже до меня, полуобразованного, доходит суть того времени.

– А ведь на каждый народный вопрос: что делать? куда идти? – имелся известный вроде бы всем и каждому ответ: молитесь за врагов ваших, просите у Бога милости простить им их грехи, то есть образумить, сделать их совестливыми, а при том и непременно себя блюдите, читай – не грешите. В Писании сказано: не пошлёт вам Господь испытания большего, чем вы сможете выдержать, маловерные…

– Давай про Бога, не будем, – тихо проговорил Павлов. – Ну, ведь давеча с комиссаром только полюбовно разошлись.

– Вот посуди сам и скажи, в чём сила народная? Мне кажется, что в правде. А правда, от слова «праведность». Кто праведен, с тем и сила!

– Всё! Погубишь ты меня, Мокей…

– Вспомним адмирала Ушакова или фельдмаршала Суворова. Ведь ни одного поражения они в битвах не знали! Блюли они себя, честь берегли. Ушаков на эскадре вообще почти монастырский устав использовал! Вот, а ты говоришь…

– Комиссару ты это тоже рассказывал? Под запись, наверное?

– А Пугачёв ведь не знал побед настоящих, ни одной, представляешь. Он побеждал лишь слабые и малочисленные гарнизоны. В серьёзных же сражениях у Оренбурга, Троицка, Лягушино, Казани всегда Пугачёва били, и били весьма жестоко.

– Я-то думал, Пугачёв для тебя – герой. Он же, получается, за наши идеи воевал. Ты на его примере хочешь сказать, что без Бога мы не устоим? А если так зажать, чтобы прыснуло? А? Может, сдюжим?

Мокей не слушал Павлова, как завороженный продолжал свой рассказ:

– Видать удавалось каким-то русским командирам сберечь свою честь и достоинство, как в жизни, так в боях и походах дальних. А бывало и предательство, и ложь, и всякое…

– Замолчи ради себя, и меня, и семьи своей – замолчи. Иначе пристрелю тебя, как пособника «белому» движению. Не шучу!

– Не захлестнула тогда волна народного бунта государство Российское, выстояло оно благодаря преданности служивых людей Богу и государыне. Понимаешь, при любой власти, если по чести жить, то всё в порядке будет, не попустит Господь. По-другому надо вопросы трудные решать, Божью милость стяжать и будить в себе не разрушительное, а созидательное начало…

От неожиданного удара по голове у Мокея помутилось сознание, подкосились ноги. Падая на камни, омываемые холодной водой, он уже ничего не чувствовал.

Оперативная сводка 26-й дивизии.

К 10 часам 55 минутам 1 июля 1919 г. деревня Абдулина.

По полученным донесениям от 2 часов 30 июня части дивизии к ночи 29 июня вышли на линию: авангард – деревня Елань – Черемисская, главные силы – деревня Большой Кутюм, Малый Кутюм, арьергард – деревня Бурцевский.

Продвижению сильно препятствуют непроходимость дорог, в некоторых местах дороги проходят по скалам, подмытым водой. Выдвинуты заставы на левый фланг. По пути части дивизии не встречают сопротивления противника.

№ 426/о

Наштадив-26 Егоров.

***

Красноармеец Ложкин потерял счёт времени. Было непонятно, сколько прошло часов или даже дней. Связанный верёвками по рукам и ногам, он иногда приходил в себя. Развязывали только на временных стоянках, при этом сильно били. Бывало, кто-то приносил воды с коркой хлеба. Голод брал своё: корку приходилось «шамкать» разбитыми губами и через силу проглатывать.

Рубаху разорвали, она испачкалась от собственных ссадин на теле. Он лежал на телеге с боеприпасами без портупеи, ботинок и обмоток. Никакого сожаления не было – простое отчуждение от реальности, принятие неминуемой гибели, как неотъемлемой части бытия.

Он всегда помнил о паспортной книжке подданного Российской империи, спрятанной в обмотках. Прятал усердно, храня как последнюю ниточку, связывающую его с прошлым. Теперь, когда на нём не было не то что обмоток, но даже ботинок, сомнений не было – паспорт нашли. Если не расстреляли сразу, значит, ещё будут дознаваться, значит, считают врагом. Мокей иногда думал о Павлове. Понимал, что подвёл и себя, и его своей вспышкой никому на первый взгляд ненужной правды. Впереди – мрак, будущее куда-то исчезло...

Кто-то снова резко дёрнул за ноги. «Снова будут бить? – промелькнуло в голове. – Или, наконец, уже расстреляют…»

Чьи-то сильные руки вытолкнули его из телеги. Не успев сориентироваться, он сильно ударился об острые камни. Рука судорожно забегала по груди, пытаясь нащупать нательный крест, но его там не оказалось. От боли, унижения и обиды из глаз покатились слёзы.

– Хватит его бить, – послышался чей-то голос. – Обратно в телегу бросьте! Комиссар приказал, чтобы выжил! Зачем-то этот белогвардейский прихвостень ему нужен.

Больше Мокея никто не трогал. Отлежавшись и немного придя в себя, он стал глубже анализировать происходящее. Когда притуплялись физические страдания, сильнее хотелось цепляться за нити, соединяющие душу с телом.

Позже состоялся короткий разговор с Павловым:

– Что ты натворил, Мокей!? Погубил себя, напрочь сгубил!

– А, может, всё наоборот, – процедил Ложкин, чувствуя свинцовый привкус запекшейся крови на губах.

– Скоро пойдём наконец-то в бой! Разведка обнаружила «белых» возле деревни Ахуновой. Получается, настигли мы их! Мне нельзя к тебе подходить, но и не предупредить не могу.

– Расстреляют?

– На ближайшей стоянке, поговаривают. И жив ты только потому, что комиссар хотел показной суд устроить, дабы другим неповадно было. Они и пушку вспомнили. Теперь ты с командиром расчёта заодно.

– Неправильно всё как-то получилось! Глупо!

– До деревни пару часов ходу. Мы пытаемся артиллерию подтянуть. Смекнул?

Внимание Павлова к обозу с боеприпасами заметили. Далёкий командный окрик заставил спешно его ретироваться.

Приняв во внимание всё сказанное, Ложкин приподнялся, но тут же застонал от сильной боли. Нужно любой ценой развязать руки и ноги. Но как?

Из воспоминаний командира 26-й стрелковой дивизии Г.Х. Эйхе:

«…1 июля головной полк вышел на Уфимское плоскогорье в районе деревни Ахуново. Его появление было настолько неожиданным для колчаковцев, что произошёл такой случай.

В Ахуново стоял какой-то белогвардейский полк из корпуса генерала Войцеховского. Как потом выяснилось из опроса пленных, корпус находился во фронтовом резерве, спешно пополнялся мобилизованными, получал обмундирование, готовился к отправке на передовую. Дислокация корпуса на Уфимском плоскогорье объяснялась многими причинами. Находясь за центром фронта колчаковской Западной армии, он мог отсюда легко двинуться или на помощь корпусу Каппеля, оборонявшему Аша-Балашевские высоты, или в район Старо-Сибирского тракта. Войцеховский и командиры частей с полным основанием считали, что их войска находятся в глубоком тылу. Так было и с белогвардейским полком в деревне Ахуново.

В тот момент, когда авангардный Карельский полк вышел из Юрюзанского ущелья, неприятельский полк занимался восточнее Ахуново строевыми занятиями. Головные дозоры карельцев сразу же заметили вражеских солдат. Их было около 800 человек. Витовт Казимирович Путна распорядился не стрелять. Он приказал подразделениям идти в сомкнутой колонне прямо на Ахуново. Пленные потом рассказывали, что они видели, как из ущелья вышла какая-то колонна. Но им и в голову не пришло, что это могли быть «красные». Приняв карельцев за солдат одного из соседних полков, они продолжали строевые занятия. Тем временем наши бойцы приблизились к деревне, а затем без единого выстрела, без криков «ура» бросились прямо в штыки на врага... Коротким ударом оба батальона противника были разгромлены.

Не задерживаясь в Ахуново, Карельский полк на плечах белогвардейцев через полчаса ворвался в деревню Мусятово, а затем повел наступление на Насибаш. Однако к этому времени «белые» успели прийти в себя, подтянуть крупные силы и организовать оборону. Получив от Путны донесение, я немедленно направил ему подкрепление – два полка с артиллерией.

Над нашей колонной, большая часть которой ещё не вышла из ущелья, появился неприятельский аэроплан-разведчик. Немедленно была дана команда:

– Ни в коем случае не стрелять! Движение приостановить, маскироваться, став под самые отвесные скалы и под деревья!

Так и было сделано, благо, дело шло к вечеру и от скал и деревьев везде легли на землю длинные чёрные тени.

«Белый» лётчик не рискнул углубляться в Юрюзанское ущелье, да, видимо, и не надеялся там увидеть что-либо сверху. Сделав несколько кругов над Ахуново, самолёт повернул назад, и больше мы его не видели.