Читать онлайн Мальчик с собакой бесплатно

Через неделю мой день рождения. Мне исполнится десять лет. Отец считает, что десятилетие – это определенный рубеж в жизни человека.

– Представляешь, проснешься утром и скажешь: «Вот и разменял второй десяток!», а потом задумаешься, как дальше жить!

Честно говоря, я не совсем понимаю его философию. Расту и расту, как другие. Может быть, и меняюсь. Но для меня это совсем незаметно.

А вот наша классная руководительница, Эльвира Григорьевна, считает, что именно за последний год я стал совершенно другим. Замкнутым, неразговорчивым, не улыбчивым. Именно так она и сказала моему отцу, задержав его после очередного родительского собрания.

– Надеюсь, вы понимаете, почему? – понизив голос, произнесла учительница, многозначительно скосив глаза в мою сторону.

Я сделал вид, что ничего не слышу, так как очень увлечен разглядыванием пейзажа за окном. Пусть не шепчется, а говорит нормально.

– Почему? Ума не приложу, – отец нервно затеребил свою рыжую бородку.

–Ребенок растет в неполной семье, – прошептала Эльвира, косясь в мою сторону.

– И что прикажете делать? – вздохнул отец.

По его голосу я понял, что ему очень не нравится тема разговора.

– Что?! Попытаться заполнить эмоциональную брешь.

– Каким образом, может быть, подскажете? – отец явно нервничал. И я начал переживать за него, лихорадочно соображая, как нам побыстрее выбраться из школьных стен. И вдруг услышал то, что даже не поверил своим ушам.

– Заведите зверюшку, только милую, славную, чтобы даже намека не было на агрессию. Поверьте мне, педагогу со стажем, присутствие животного в доме отогревает сердца, – всю эту тираду Эльвира произнесла таким ласковым, домашним голосом, что я забыл о том, что делаю вид, дескать, ничего не слушаю и не слышу, и посмотрел с восхищением на учительницу. Вот так, молодец, вот так, умница, Эльвира!

– Папа, – я крепко сжал руку отца, – конечно, давай заведем зверюшку. А еще лучше, если – несколько. А то.. я ведь замкнутым стал, не улыбаюсь, – вздохнул я, как можно печальнее.

– Тимофей, никогда не встревай, когда разговаривают взрослые, – резко оборвал меня отец.

Но я чувствовал, что он совсем не сердится, а говорит строгим голосом ради воспитательного момента.

Как только я пришел домой, я сразу открыл толковый словарь, чтобы уточнить значение слова «брешь». Как я и предполагал, по-простому «брешь» – это дырка. Интересно получается, Эльвира считает, что в моей жизни есть дыра и залатать ее можно при помощи какой-нибудь живности. Странные люди взрослые!

До семи лет я жил вместе с бабушкой и отцом. Когда я был совсем мелким, то ошибочно считал, что бабушка – эта наша общая с отцом мать. Я и называл ее мамой. Пока однажды наша соседка по лестничной площадке, всегда красная, словно она умывается томатным соком, тетя Люся, на замечание моей бабушки не сквернословить возле детской площадки, не выкрикнула.

– Ты, старая перечница, вообще заглохни. У вас не семейка, а смех один. Твоего чумного сына, не смешно ли, баба бросила. Хоть бы малому голову не дурили. Какая ты ему мать? Бабка она и есть бабка!

В тот вечер и состоялся у нас с отцом мужской разговор. Никогда я не видел раньше, чтобы отец так волновался. Он теребил бороду, то вставал, то садился, повторяя:

– Не знаю, не знаю, с чего начать, какие слова подобрать.

– А ты говори все, как есть, – это я постарался помочь ему.

– Да? – он обрадовался и посмотрел на меня так, словно увидел впервые. – Оказывается, ты уже взрослый.

– А то, – расправил я плечи, подумав про себя, знал бы отец, какие новости сообщает мне Сережка, тети Люсин младший сын.

– Значит так. Слушай. Когда я поступал в университет, то на первом же экзамене увидел необыкновенную девушку, с длинной русой косой, добрыми серыми глазами и бесподобной улыбкой. Конечно, я влюбился в нее с первого взгляда. Людмила приехала из маленького волжского городка. Все экзамены мы сдавали вместе и первого сентября зашли в аудиторию рука в руке. Так мы и ходили, крепко держась друг за друга, на лекции, в библиотеку, в столовую, кино. Вечером я провожал ее до общежития. Расставаться даже на короткую ночь не было никаких сил. Я сидел в девчоночьей комнате до последнего трамвая.

Так продолжалось несколько месяцев. И с каждым днем я все больше и больше любил свою сероглазую волжаночку. Мама моя сказала:

– Дети мои, зачем вам так много ненужных переживаний. Жизнь так коротка, и, если вы любите друг друга, то и живите вместе. Пусть будет у вас побольше счастливых мгновений.

– Хорошее то было время, – отец вздохнул. – Мне казалось, что Людмилка полюбила меня и мою маму так же искренне и глубоко, как мы ее. И вдруг однажды Людмила мне сказала.

– Прости меня. Я должна уйти от вас. Я поняла, что ошиблась. Ты хороший, добрый, у тебя замечательная мама, но я люблю другого человека. Мы с ним знакомы с детства. Над нашими чувствами все смеялись. Вот и мы поверили чужим голосам, считающим, что детская дружба – это игра, а школьная любовь заканчивается под звуки прощального вальса. И на выпускном вечере мы поссорились, впервые за пятнадцать лет. Как будто бы специально. Назло всем и себе. Разлетелись по разным городам. Я в Питер, он в Москву. Я тебя встретила, он Альбину. Но… настоящая любовь бывает только один раз, – Людмила заплакала. – И ребенка я не хочу. Он мне чужой. Ты понимаешь меня?

– Не понимаю, – я сам еле сдерживал слезы. Потому что чувствовал, Людмила все решила очень серьезно, и мы с ней расстаемся. А жизни без нее я не представлял. Но еще больше я испугался за тебя. Ведь ты уже был, и на свет белый должен был взглянуть через четыре месяца. Людмила не хотела, чтобы ты родился. Она даже узнала адрес нехорошей врачихи, которая могла сделать так, чтобы ты умер, не успев почувствовать что же такое земная жизнь.

Я зажмурился от ужаса.

– Меня хотели убить?

Отец спохватился.

– Ты не подумай ничего плохого про Людмилу. Она была очень молодая, можно сказать, совсем девчонка. Сама себя по-настоящему не понимала. Жила порывами, эмоциями. И вдруг такая серьезная ответственность – ребенок. Может быть, испугалась?

Моя мама, а значит, твоя бабушка долго потом разговаривала с Людочкой. И уговорила ее. Еще четыре месяца мы были вместе. То было грустное время. Людмилка почти не улыбалась, часто плакала. А потом появился ты. И через две недели Людмила уехала.

– А я? – мурашки бегали у меня по спине.

– А ты? – отец улыбнулся. – Ты сделал нас счастливыми. Меня и мою маму. Ни на одну секунду мы не пожалели о том, что ты ворвался в нашу жизнь.

– Я тоже нисколько не жалею, что родился! – по-идиотски громко воскликнул я. Совершенно не подозревая, какая мучительная жизнь начнется у меня после нашего, так называемого, мужского разговора.

Теперь, ложась спать, я пытался представить эту женщину, мою мать, которая почему-то меня не любила. Чем я ей мог не понравиться? Рыжий, конопушек много? Ну, так бабушка всегда говорила, что мы, солнцем меченые. Худой? Так, я могу через силу и манную кашу есть, и пить жирное молоко. Нет, определенно, чего-то главного я не понимал. И от этого в груди начинал царапаться какой-то зверек. Было больно, обидно. Я плакал в подушку, стыдясь своих ночных слез.

А днем, я стал присматриваться к матерям моих дружков. У Вовки Долбикова мать тихая, усталая, через слово произносит одну и ту же фразу – «У меня не жизнь, а наказание. За что маюсь на земле?» Мне было бесконечно жаль ее. Хотелось сделать что-нибудь такое, чтобы она улыбнулась от всего сердца. А Вовка, словно и не слышал ее жалобных слов. Он жил безалаберно. Рвал брюки, стаптывал новые ботинки в гармошку, не учил уроков.

У Светки Пескаревой – мамаша веселая. Окна моет – поет, пол подметает – поет. Светку иначе, как «золотко мое», не называет. А дочка ногой топает, губы надувает:

– Почему у Ирки есть Барби, а у меня нет?

– Будет и у тебя, птичка моя нежная! – тетя Галя подмигивает мне. – Представляешь, Тимоха, сегодня я на глазках стояла.

– Это как?

– А вот так. Сидят на резиновой ленте пупсики, медленно ко мне подплывают. А я должна кисточкой махнуть и точнехонько в глаз попасть. Сначала рисовали черненькие точечки, потом голубенькие.

– Здорово! А завтра, что делать будете? – я обожаю слушать рассказы тети Гали, которая работает на фабрике игрушек.

А Светке почему-то совершенно не интересно. Она опять канючит и попрошайничает.

– Мам, купи жвачку. Еще мороженого хочу.

– Куплю, мое солнышко!

Смотрел я на чужих мам и думал, но ведь не хотели они убить ни Вовку, ни Светку, ни Пашку. Чем же я так нехорош? Однажды я не выдержал и все-таки спросил у бабушки.

– Почему же я маме родной не нужен, не совсем же я пропащий?

В тот момент мы с бабусей сидели у печки в деревне в домике, который купили по случаю моего рождения. Здесь мы прятались от шумного города с ранней весны и до поздней осени. Домишко этот очень уютный. Летом в жару в нем прохладно, зимой тепло от печки. Так вот, у этой печки мы любили посидеть в дождливые вечера. Моя бабушка раньше работала в школе учителем истории, поэтому знала она очень много интересного. Я мог часами слушать ее рассказы про французских королей, римлян и греков. А тут вдруг спросил про маму.

Бабушка побледнела, меня к себе прижала.

– Неужели тебе так плохо с нами живется?

– Хорошо, я просто хочу узнать, почему именно меня мама бросила, – упрямо пробормотал я.

Бабушка схватилась за сердце и стала сползать с кресла. Тут уж я испугался не на шутку. Побежал к шкафчику с лекарствами, достал склянку самую пахучую, на ней была приклеена бумажка с четкими отцовскими буквами «от сердца». Накапал в чашку с водой, аж глаза защипало от запаха. Бабушка выпила, вроде ей полегчало. Но с тех пор, я никогда ни отца, ни бабушку не беспокоил подобными вопросами. Я решил, что сам во всем разберусь. Вот только чуть-чуть подрасту.

Зима в тот год выдалась студеная. Холодно было везде – дома, в школе, на улице. Люди кашляли, чихали, шмыгали носами. Мы с отцом как-то перекантовались, а бабуся загрипповала. Да так тяжело, что несколько дней не поднималась с постели. Я сидел рядом с ней, читал вслух Жюль Верна, поил ее клюквенным морсом, но ей не становилось лучше. А через неделю строгая врачиха, которая сама гнусавила и сопливила, приказала:

– В стационар и немедленно. Нынешний грипп чреват страшными последствиями.

Бабушку увезли в больницу, когда я был в школе. Я ждал её каждый день, допытываясь у отца, когда же мы поедем, чтобы навестить ее. А вскоре у нас с отцом опять состоялся мужской разговор. Он сказал мне, что бабушка умерла.

Я до сих пор не понимаю, как так, жил человек, ходил, разговаривал, варил варенье и вдруг раз, в одно мгновение его не стало. По вечерам я вспоминал бабушку. Стыдился, что иногда ее не слушался. Я говорил:

– Бабушка, ты только вернись. Прошу тебя. Я готов пить на ночь теплое молоко, чистить каждый день ботинки, я не буду часами сидеть у компьютера, я буду с тобой полоть грядки. А, когда ты устанешь, буду читать тебе долго-долго твои самые любимые книжки, – слезы наполняли мои глаза. Я ревел громко, безутешно. Отец не успокаивал меня. После похорон он мне сказал.

– Печалься, страдания очищают душу.

– А разве моя душа грязная? – всхлипнул я в ответ.

Он растерялся.

– Действительно, Тимоха, не пойму, отчего у нас с тобой такая грустная жизнь вырисовывается, – голос его дрогнул.

– Наверное, оттого что мы рыжие, – тут уж я постарался поддержать отца.

Он в ответ похлопал меня по плечу. Но, как бы мы не сдерживались и не пытались быть беспечными на улице, в нашем доме, после ухода бабушки поселилась тоска. Она цвела в бабушкиной герани на окнах, жужжала в пылесосе и больно обжигала раскаленным утюгом, когда я пытался гладить свои и отцовские брюки.

Я очень люблю отца. Сейчас немного расскажу о нем. Зовут его Тимофей Кириллович Тарасов. У него кудрявые рыжие волосы, усы и борода. И, если у него хорошее настроение, то он похож на веселого льва. Глаза у отца круглые, синие. Ресниц много и они тоже кучерявятся. На мой взгляд, он очень красивый.

Бабушка всегда говорила, что полюбила Кирюшу, это значит моего деда, за ослепительную солнечность. И бабушка мечтала, чтобы их дети тоже были бы такими солнечными зайчиками. Мой дед разбился на машине, когда отцу был всего год. Так что солнечный зайчик был один.

Отец рос примерным и послушным мальчиком. В школе, университете учился на одни пятерки. Сейчас он работает компьютерщиком. Я не совсем точно представляю, какие он сочиняет программы. Но хорошо помню, как бабуся горделиво рассказывала знакомым.

– Мой Тимка – программист от бога. Солидные фирмы его к себе зазывают, американцы, немцы на работу приглашают. Но!

Отец отказывался от заманчивых заморских вояжей, потому что не хотел расставаться со мной. Это я позже узнал. Может быть, той осенью, когда соседка объяснила мне, что такое отец-одиночка.

Характер у папки всегда был юморной. Он все время нас с бабушкой смешил. Причем, хохмочки преподносил с серьезным видом. И от этого было еще смешнее.

Это он раньше был таким. А, как бабушка не вернулась из больницы, отец как-то затих и стал походить на осеннее дерево. Золотое, красивое, но грустное.

Осень я не люблю. В эту пору мне жалко все вокруг. Деревья роняют листья, как слезы, цветы, как старушки, скукоживаются. И надо же мне было родиться осенью, когда утром страшно в окно выглянуть. Где он, пестрый, цветной мир? Голо, зябко, мокро.

Двадцать пятое октября. Вот я и проснулся в свой день рождения.

– Второй десяток мне пошел, – прошептал сам себе. И ничего не ощутил внутри. Ни радости, ни грусти.

– Ну, Тимофей, сегодня у нас с тобой необычный день. Мы идем выбирать эмоциональную радость, – отец достал с антресолей большую сумку.

– Па! Я ведь еще не решил, кто нам больше подойдет.

– У тебя есть время подумать.

Пока умывался, чистил зубы, одевался, я мучительно размышлял. Кто же мне нужен? Попугайчик? У Славки Коржикова живет смешная зелененькая птичка. Она машет круглой головкой и картаво произносит: «Привет»! Забавно! Словно кто-то невидимый на кнопочку нажимает. Нет, пожалуй, он мне не подойдет. Очень на игрушку похож.

А, если взять кота? Вон у Ленки такой умный Барсик. Он ее у школы встречает, а потом гордо идет впереди, будто дорогу указывает, и хвост трубой держит.

О собаке, честно говоря, я и не мечтал. Бабушка всегда говорила, что животное в доме – это большая ответственность. А пес, тем более породистый, это особая статья. Им нужно заниматься, кормить по часам, дрессировать, выгуливать. А я часто бываю рассеянным, забываю разные мелочи. Ну, например, побегу в булочную, которая напротив, захлопну дверь, а потом только вспомню, что ключ и деньги на тумбочке оставил. Потом приходится торчать до вечера у парадной, поджидая возвращения отца с работы. Или вот однажды поставил вариться яйца и забыл. Нет, не то чтобы забыл, а зачитался. Очнулся, когда они черные и вонючие стали трещать и выпрыгивать из миски. Хотя, наверное, с кем подобного не случалось?

В тот день мы быстро позавтракали гречневой кашей, выпили по стакану чая с лимоном и отправились на Кондратьевский рынок. Как только мы вошли на пятачок, где продавались животные, я забыл обо всем. Кого здесь только не было. Даже обезьянка в кепочке. Мартышка сидела на плече толстого дядьки и почесывала у него за ухом. Хозяин сердился:

– Бася, не шали! Высматривай себе лучше нового папу или маму.

Я ходил по рядам и заглядывал в глаза тем, кто сидел в клетках, плавал в аквариумах, копошился в коробках.

Я искал друга. Но глаза у всей живности были какие-то пуговичные. Они блестели, и, казалось, меня не видели.

– Ну что, Тимыч, никому ты не нужен! – рядом со мной проговорила тетка, которую я вовсе не знал. И очень возмутился про себя: почему она так решила, что я никому не нужен. Просто я еще в поиске, и пока ни одна зверюшка не пришлась мне по душе. И вдруг я заметил, что тетка-то обращается не ко мне, а к собаке, которая сидела как неподвижная статуя.

Я еще не сказал, что мы, Тарасовы, все небольшого роста. «Мал золотник, да дорог», – так научила меня бабушка отвечать на глупые дразнилки, типа «коротышка», «метр с кепкой на коньках» и прочую белиберду. И, представляете, какой огромной была та собака, если мои глаза оказались прямо напротив ее глаз. Я, как заглянул в них, в эти влажные темные омуты, так и не смог отвести взгляда.

– Дай лапу, – прошептал я.

И собака услышала. Она как-то радостно фыркнула, дескать, какие приятные пустяки, и подняла навстречу мне лапу. Лапа была увесистая, снизу горячая и шершавая, как замша. Я улыбнулся. И у пса тоже дернулись губы и немножко растянулись. Я даже зубы увидел, белые, ровненькие, один к одному.

– Ты, посмотри-ка, как пацаны друг другу понравились, – тетка подмигнула отцу.

– Допустим, одного пацана я вижу, но вот ваш питомец из юношеского возраста давно уже вышел.

– Ты это брось, – возмутилась женщина. – Тимоша совсем малыш. Ему чуть больше года, а, если помножить на восемь, как считают специалисты, то по человеческим меркам, как раз твоему пареньку пес ровесником будет. А уж какой толковый пес. Аккуратист, интеллигент, красавец. Ты посмотри, посмотри получше.

Тетка говорила правду. Собака была необыкновенная. Мощная грудь, крупная голова, окрас коричневый с черным. А морда такая выразительная, такая умная, что взгляд невозможно оторвать. Хочется смотреть и смотреть.

– Тогда что же вы такого замечательного зверя продавать надумали? – отец, как и я откровенно любовался псом.

– Да, не мой он, а соседский. Их дочка завела щенка, а потом раз и замуж укатила, не куда-нибудь в российские просторы, а аж в Германию!

– Шустрая девчонка! – присвистнул отец. – Но ведь она не сиротой жила, наверняка, родители остались?

– Родители-то есть, да какой с них спрос. Мать давно уже с другим сошлась, в Курске живет. А папаша, душа шебутная, по прозвищу Витька-малина, опять на нары угодил. Как с малолетства хулиганом был, таким и остался. Вот и пришлось мне взять шефство над Тимофеем. Не выгонишь же на улицу. Породистые собаки такие беззащитные. Это от ума большого. Не будет же овчарка питаться с помойки или в компании с мелюзгой шавкающей. Она собака с достоинством, – тетка вздохнула. – Трудно мне. У меня на руках сестра старшая, парализованная. Ее бы успеть обиходить. Да, и потом, я же понимаю, пес растет, кормить нужно по науке. А я что могу ему предложить? Щи постные, кашу, сухарики. Вы только не подумайте, что я бессердечная, как говорят, по пояс деревянная, Тиму в плохие руки ни за что не отдам. Вон их, сколько оболтусов ходит, шапошников проклятых!

– Кого, кого? – переспросил я.

– Гады они, – женщина шмыгнула носом. – Берут за бесценок таких красавцев, шкуру снимают на шапки, а мясо пускают на шашлыки.

– Да, нравы нынче жестокие, – отец прервал тетку, явно желая меня защитить от грубых подробностей жизни.

А мне и слова одного достаточно. В глазах защипало, как представил, что с этой милой собаченции сняли шкурку, и она, бедная, скулит и дрожит. В деревне я видел курицу. У нее от какой-то болезни все перья выпали, так бедняжка все время дрожала каждой жилочкой.

Женщина не унималась.

– Я уже целый месяц сюда катаю. И в приют пробовала заходить. Но там… Даже рассказывать не могу, сердце болеть начинает, как вспомню страдания брошенных животных. А здесь любопытных хватает. Как вы, постоят, поговорят и отчаливают, – тетка скорбно поджала губы.

– Натерпелся ты, парень? – отец склонился к собаке. – Пойдешь к нам жить?

Я никогда не слышал у отца такого голоса, он, словно шел изнутри. Мягкий, ласковый, завораживающий, как музыка.

Отец положил ладонь на собачью голову и легонько почесал за ухом, которое торчало, как рыжая пирамидка. Пес скосил один глаз на хозяйку.

– Нравится, Тимка? Знаю, знаю, как ты ласку любишь.

– Сколько просите? – отец спросил строго у тетки.

– Сколько не жалко! – она вдруг заморгала ресницами и заревела, как девчонка. – Тимочка, не сердись на меня. У меня ведь работа сменная. Да, и Любка все силы отнимает. А с тобой гулять нужно, бегать, прыгать. Я ведь баба старая. Твой алкаш не скоро вернется. Лучше тебе будет у хороших, не жадных людей жить. Тебе развиваться нужно, ты порода!

Пес, казалось, понимал все слова хозяйки и смотрел на нее со спокойной мудростью, даже лизнул ее в мокрые от слез щеки, дескать, не переживай, все в жизни случается.

– Кстати, что вы там о породе сказали? – отец внимательно смотрел на продавщицу. – Документы не прихватили?

– Есть, есть какие-то бумаги, если найду, то позвоню, – затараторила тетка.

Отец протянул деньги. Продавщица отшатнулась.

– Много. Я не хапуга какая.

– Такому красавцу нет цены. Разве не ваши это слова? – отец взял поводок.

– И то верно. А я на эти деньги Витьке-соседу передачу соберу. Мы с ним в одном классе учились. Вот какая судьба. Телефончик-то оставьте, я ведь скучать буду. А позвоню, поговорю, дыхание Тимоши послушаю, и на сердце полегчает.

Да, кстати, а как у пса полное имя? – отец с нежностью смотрел на собаку.

– Ой, какое-то заковыристое по тем бумажкам-то. Но соседи мои Тимофеевы, вот я и стала пузатика Тимкой звать. Он и привык. Видели бы вы, какой он смешной был. На брюхе ползал, ноги расползались. Ой, не могу говорить, – тетка опять скривилась, и слезы потекли по морщинкам, как ручейки. – За что такая жизнь? Кого люблю, того добровольно и отдаю. Я ведь бездетная, безмужняя. Всем подругам личную жизнь устроила. А сама кукую. Сердце болит.

– Успокойтесь, успокойтесь. Вы ведь сюда и шли с этой целью, чтобы найти собаке нового хозяина. Вот и нашли. Как ваше имя-отчество?

– Галя я, по батьке Петровна. Ты тоже мой телефон запиши.

– Рядом! – произнес отец спокойно, и пес пошел нога в ногу с нами.

Мы шли к трамвайной остановке, и мне казалось, что вся улица любуется нашим приобретением. Тимофей шагал, красиво выкатив мощную грудь, держа высоко голову, с достоинством короля.

– Знаешь, сын, я всю жизнь мечтал о собаке. Я читал много книг о том, как нужно собак воспитывать, кормить, дрессировать. Ложась спать, я представлял, что где-то недалеко улегся и мой добрый друг. Но ни разу я не сказал о своей мечте вслух. Жили мы с мамой вдвоем на ее учительскую зарплату, и я понимал, что хорошая собака нам не по бюджету. Наверное, я был не прав. Эмоциональная радость перевесила бы все материальные трудности. Сейчас мне кажется, что в моих детских снах ко мне приходил именно такой пес, как Тимофей, – он вдруг остановился, наклонился и поцеловал собаку в нос.

Тимофей немного оторопел от такой смелой ласки, но потом раздвинул губы и улыбнулся своей забавной улыбкой.

Мне пришлись по душе слова отца. И еще я подумал о том, что, значит, и у него была в детстве та дыра, о которой говорила Эльвира, эмоциональная брешь. Похоже я, не совсем ущербный.

– Куда в трамвай прешь с псиной без намордника, – взвизгнула женщина, загораживая толстым животом мальчишку в панамке. – Не видишь, приличные люди на транспорт садятся и с малыми детьми.

– Да, он такой же славный и смирный, как и ваш малыш, – весело попытался ответить отец.

– Знаем мы, как ваши смирные скальпы снимают, – окрысилась пассажирка.

Кондукторша, размалеванная и круглая, как матрешка, вдруг тоже пошла на отца мясистым телом.

– Освободите вагон. У нас распоряжение – без намордника животных не пускать…

Пять остановок мы шли пешком. Какая замечательная была та дорога! Тимка все замечал и на все бурно реагировал. А с ним и я заметил и мышку, юркнувшую под корень, и мячик, брошенный малышом, и несколько встречных собак, с которыми он обменивался взглядами, фырканьем и легким рыком.

Мы зашли домой.

– Иди, Тимыч, знакомься с жилищем, – отец отстегнул ошейник, – теперь это твое царство-государство.

Но пес сел у двери и не двигался. Я снял ботинки, ох, и промокли они, нашел свои шлепанцы. И тут меня осенило, а, может, пес тоже хочет лапы протереть. Наверное, заметил, что у нас чистый пол. Вчера была моя очередь по уборке. А я все делаю тщательно.