Читать онлайн Рыбки в мутной воде бесплатно

Часть 1

Веселись, юноша, в юности твоей,

и да вкушает сердце твоё радости,

Екклесиаст Глава 11

Глава первая

Холодным декабрьским утром, когда блеклое солнце едва озаряло седой замёрзший город, закованный ледяными обручами каналов, в обыкновенной советской семье инженера и учительницы родился мальчик. В этот час, пребывая пока что в полном неведении, его отец, как и положено всем, ожидающим чуда рождения, в сильном волнении перетаптывался с ноги на ногу и жутко мёрз под окнами старого, но всё ещё крепкого здания родильного дома. В кармане новоиспеченного папаши похрустывал ледяной шкалик водки. На лице застыла наивно-виноватая улыбка человека, впервые исполняющего непривычный ритуал. Неподалёку, в таком же неловком положении участников нерепетированного действа, виднелись две-три мужские фигуры неопределённого возраста. А поодаль, в глубине больничного двора, на рассохшейся лавочке какой-то лихой субъект, захмелевший от мороза и непривычной утренней порции огненной воды, открыто выпивал с больничным дворником, время от времени панибратски хлопая его по плечам и вскрикивая:

– Сын! Понимаешь, батя – сын у меня!

Инженер Валерий Никодимович Туманов, стройный сухощавый мужчина лет около тридцати, подходя к роддому, уже один раз приложился к скользкому горлышку маленькой бутылочки. Будучи по натуре трезвенником, сейчас он с неудовольствием ощущал, как приятное спиртовое тепло, так уютно плескавшееся у него внутри, быстро растворяется вместе с паром в густом морозном воздухе. Постояв ещё минут пять под заиндевевшими окнами, взволнованный предстоящим событием супруг решительно направился к входу в таинственное для большинства мужчин заведение, где и был совершенно ошарашен радостным известием. Полчаса назад у него родился наследник, вес три семьсот, роды прошли нормально.

– А теперь ступайте-ка домой, папаша! – строго приказала оторопевшему от счастья инженеру пожилая приземистая женщина в белом халате. – Роженице отдых нужен – завтра приходите.

Туманов вышел на улицу, и какое-то новое тёплое чувство внезапно поднялось у него из взволнованной груди, окатило неведомой радостью всё его существо, и, наконец, разродилось осознанием, что он теперь настоящий отец. И что только что любимая женщина родила ему сына. Захотелось крикнуть во всё горло и застыть надолго прямо посреди больничного двора невыносимо счастливой статуей. Но вместо этого он быстрыми шагами подошёл к лавочке, где его собрат по счастливому событию разливал остатки водки в довольно приличные гранёные стаканы, которые, видимо, были на время позаимствованы где-нибудь в родильном отделении расторопным дворником.

Сдружившиеся собутыльники вопросительно посмотрели на подошедшего мужчину и на миг приостановили процесс потребления. Туманов залихватски выхватил из-за пазухи свой подмороженный шкалик, щедро подлил водки незнакомцам. И сделав жадный глоток, который прикончил остатки ледяной жидкости, выдохнул прямо в сморщенное свекольное лицо дворника:

– Сын…

*****

Алёша Туманов в отличие от многих людей удивительно хорошо помнил своё детство и юность. Ну, конечно же, не так ярко, как хотелось бы, да и многие подробности не успевала отложить в себя маленькая юркая память крепкого любопытного малыша, который так радовал папу и маму (папу в особенности) своими живыми способностями к обучению и тягой ко всему новому. Но, тем не менее, повзрослев, Алексей мог легко припомнить интересные игры в тарелке с борщом, когда твёрдые капустные листки превращались в пиратские шхуны, кусочки картошки заменяли собой грозные скалы и рифы, а неприятные до тошноты желтоватые лепестки варёного лука должны были изображать страшных ядовитых медуз. Часто на ум приходил случай первого своего «подвига», когда маленький Алёша смело взял на себя вину нравившейся ему кукольной голубоглазой девочки, которая в детском садике сломала страшноватую новую игрушку и ни за что не хотела в этом признаться.

Правда, в каком возрасте происходили все эти обеденные тарелочные баталии и рыцарские поступки, повзрослев, он затруднился бы ответить, да и не это было важным. Важным были запомнившиеся подробности далёкого детства, которые словно непонятное предостережение добрых сил, помогали ему не закоснеть в застывающем на глазах взрослом мире. В жестковатом колючем мире, где необычные фантазии и джентльменские проявления становились не только невозможными, но и часто грозили серьёзными неприятностями.

Его отец, инженер Валерий Никодимович Туманов по советским меркам женился довольно поздно – в тридцать один. Но свою избранницу, недавнюю выпускницу педагогического института, обожал до полного умопомрачения. Будучи от природы тихим застенчивым человеком, Валерий долго не решался заговорить с крупной рыжеватой красавицей с хитрым лисьим прищуром, которая каждое утро встречала его строгим взглядом в первом классе «Б», куда он перед работой приводил свою маленькую шуструю племянницу. Её родители, а вернее родной брат Валерия Константин, вместе с женой в то время укатил на шесть месяцев по молодёжной путёвке куда-то под Тюмень. И перед отъездом вверил своё ненаглядное разбалованное сокровище заботам старенькой бабушки. А заодно и заручился честным словом Туманова лично сопровождать маленькую первоклассницу в школу, которая была в двух минутах ходьбы от его дома. После занятий Лидочку встречала бабушка, а Туманова весь день преследовал образ ядрёной учительницы, которая при встрече с ним напускала на себя неприступный вид и, осторожно пропуская Лидочку в тихо гудящий за спиной класс, всегда с укоризной без всякого кокетства качала головой:

– Ну вот, вы снова опаздываете, товарищ инженер…

Туманов же, выходя из школы, каждое утро давал себе слово сбежать с обеда и пригласить эту чудесную молодую женщину куда-нибудь, ну, скажем, в театр, где давали «Женитьбу Бальзаминова», или в кино, где неистовствовал неотразимый Бельмондо. Но к середине дня под ищущими, слегка насмешливыми взглядами молоденьких сослуживиц, его уверенность безжалостно таяла. А когда звенел звонок конца рабочей смены, все дерзкие пылкие намерения пропадали без следа. «А вдруг у неё уже кто-то есть?» – этот избитый вопрос вставал перед молодым мужчиной непреодолимой преградой.

Неизвестно сколько бы продлились инженерные мучения, но однажды зимой невыносимо желанная учительница попросила зайти к ней как-нибудь после уроков, предупредив, что разговор будет о Лидочке.

– Если, конечно, вы сможете – мы рано закрываемся, – официальным сухим тоном закончила она свою просьбу. И увидев загоревшийся взгляд Валерия, неожиданно смутившись, скрылась за дверью учительской.

Туманов был поражён и совершенно счастлив. Не думая ни о чём, он вызубрил расписание первого «Б» наизусть и, дав себе для некоторого успокоения один день, взял на заводе отгул. На следующий день, дрожащим от волнения подростком он явился в школу к концу четвёртого урока.

Её звали Вероника Николаевна. И хотя он мысленно твердил это имя вот уже три месяца по сто раз на дню, здороваясь, Туманов ухитрился перепутать её отчество, отчего сразу впал в отрешенную меланхолию. Невнимательно выслушав довольно долгое изложение шалостей и успехов племянницы, не помня себя от страха, он хрипло произнёс:

– Гм-хм… Простите, Вероника… Николаевна… Я очень хочу с вами встретиться…Ну, как бы это правильно сказать…..Вне школы.

Несколько мгновений в пустом классе стояла неприятно-скучная тишина. Первой в себя пришла она. Слегка подведённые тушью прищуренные глаза, сверкнув, наткнулись на виноватый взгляд испуганного мужчины, после чего её губы тихо произнесли согласие. С этого дня и началась большая как небо любовь Валерия, неизбежным результатом которой через год и стал сын Алексей, первый и последний отпрыск четы Тумановых.

* * *

Давно минул сероватый зимний день, когда инженер Туманов, будучи совершенно пьяным всего второй или может быть третий раз в жизни, не раздеваясь, заснул у себя в квартире под ритмичное тиканье дедовских ходиков. Наутро, с трудом проснувшись, он не сразу понял, в чём дело. Но, вспомнив о том, что Она вчера родила ему сына, Туманов радостно рассмеялся и, посмотрев на старинную фотографию своего деда, Валериана Алексеевича, стоявшую на книжной полке, твёрдо решил, что сына назовёт Алексеем.

Что говорить – дед был на фото что надо: с нафабренными длинными усами, в которых пряталась лёгкая мужественная улыбка и в роскошной железнодорожной форме времён первой мировой войны. Пращур важно восседал на высоком стуле с резной спинкой, и, положив руку на мраморный постамент с чахлой пальмой, покровительственно смотрел на невидимого фотографа.

А уже через шесть лет, маленький Алёша, в который раз перебирая содержимое своего новенького портфеля, тоже искоса поглядывал на фотографию своего блестящего прадеда и важно шевелил про себя несуществующими усами. Тем временем отец стоял у двери и, теребя в руках погасшую папиросу, философски размышлял о быстротечности времени. На мгновенье взгляды отца и сына пересеклись. И оба вдруг почувствовали что-то похожее на отчуждённую, не имеющую к ним никакого отношения грусть. У сына это неожиданное чувство походило скорее на нежную, ещё не омрачённую созреванием любовь к высокому мужчине с мятым окурком в руках. Отец же, глядя на аккуратного мальчика в наглаженной школьной форме, увидел в нём своего будущего внука, от чего внутренне поёжился. И вдруг понял – он неумолимо стареет, и едва уловимая неизбежность быстрой смены поколений впервые опробовала на нём свои беспощадные нотки.

Но долго грустить, как правило, не получалось – мать, торопившаяся на работу в новую школу с математическим уклоном, звала своих мужчин на кухню, где весело шипели румяные оладьи, а в ожидании неторопливых домочадцев начинал остывать крепкий грузинский чай. Месяц назад ей пришлось долго уговаривать директора школы, чтобы Алёшу приняли в первый класс – мальчику ещё не исполнилось и шести лет. Но после того, как её бывшая начальница лично проэкзаменовала юного «вундеркинда», сомнений в его способностях не осталось. И школьные правила в этот раз были слегка нарушены.

После привычно-вкусного завтрака, инженер Туманов (вот уж неделю как главный инженер) шёл со своим сыном мимо старой школы, где впервые увидел и полюбил его мать, и где, собственно, и началась вся эта история. Туманов-младший наотрез отказался давать руку отцу и гордо семенил рядом, слегка размахивая шероховатым коричневым портфелем с блестящим замком. Каждый раз знакомая улица выглядела по-новому, заставляя новоиспечённого первоклассника с любопытством озираться по сторонам.

Несмотря на свой не совсем школьный возраст, на втором уроке, после торжественной линейки, Алексей сразу по-хорошему выделился из шумной нарядной толпы первоклашек. Он прекрасно знал, где право, а где лево, и без труда слагал и вычитал яблоки и груши, нарисованные в букваре. На уроке правописания, его косые палочки оказались лучше, чем у всех. И только он, да ещё одна девочка в длинных косичках умудрились не испачкаться в чернилах и не поставить кляксы в новеньких тетрадях для прописи. Одним словом, в школе Алёше понравилось. И когда после положенных трёх уроков он увидел в нарядно покрашенных воротах любимое мамино лицо, он резко поднял вверх ладошку с пятью растопыренными пальцами – первая «пятёрка»!

Закружились школьные дни, вперемешку с быстро мелькающими каникулами, и неудержимо полетело вдаль октябрятско-пионерское детство, разламываясь надвое долгожданным обжигающим летом. Начиная с пятого класса, инженер Туманов на радость сыну «выбивал» из заводского профсоюза путёвку на все три смены в пионерлагерь на крымском взморье. Эти три месяца были непрерывным праздником для Алексея. Заповедной планетой бесконечного невинного счастья. А по мере взросления – и незнакомым захватывающим чувством мужского созревания. Об этом нужно рассказать особо.

Многие пионерские лагеря в восьмидесятые годы прошлого столетия были своеобразным оазисом свободы для подрастающего поколения, скованным лишь необременительными ритуалами утренних линеек, к которым добавлялась череда нелепых, но порою неожиданно весёлых конкурсов. Это было цельное неделимое лето без родителей, со своим собственным чемоданом в камере хранения и первыми самостоятельными решениями, что надеть вечером, если вдруг пошёл дождь.

Но в десять, а тем более в четырнадцать лет некогда задумываться о том, что ограничивает твою свободу и где она проявляется в полной мере. Времени на все забавы пионерской жизни вечно не хватает, и спать в двадцатиместной палате, за открытой дверью которой тихо дышало ночное море, Алексей всегда ложился с большой неохотой. Все привычные страшилки перед сном за многочисленные летние сезоны сообразительный мальчик выучил наизусть и даже дополнил своими оригинальными финалами. И когда очередной рассказчик зловещим шёпотом вещал о кровожадной белой простыне или о красном пятне на стене, Алёша, прикрыв глаза, с удовольствием прокручивал перед мысленным взором ещё один ушедший яркий день быстротечного радужного детства. И вскоре незаметно засыпал под баюкающий голос очередного отрядного сказочника.

Утром, под хриплые звуки горна, взбудораженный предчувствием новых приключений, он вместе со всем загорелым народцем выбегал на небольшую кромку песчаного пляжа перед самым лагерем, и, зевая, небрежно выполнял утреннюю гимнастику под переливы старенького баяна. На утренней линейке алешкин отряд в положенное время кричал звонкий пионерский девиз. Высшим шиком у малышни считалось только открывать рот, не произнеся слова, за что могли крепко пожурить молоденькие шоколадные от загара пионервожатые из столичного пединститута.

Ребята постарше из первого и второго отряда уже считали себя немного выше привычных обычаев в меру дисциплинированной Пионерии. Девизы и речёвки они произносили нестройно, часто с вызывающе ироничной интонацией. А перед самым отбоем за территорией лагеря возле стройки нового пансионата в темноте можно было заметить мигающие кровавые точки, Это хулиганистая комсомолия таинственно покуривала запретный табачок, добывая курево всеми возможными и невозможными способами.

Время бежало быстро, школа для Алёши была лишь затянувшимся ожиданием следующей поездки в пионерлагерь. И, хотя он был первым в классе учеником, но, как это всегда бывает, у задиристого отличника хромало поведение. Случилось даже так, что одно глупое происшествие привело вечного классного заводилу на заседание педсовета, где он, краснея, стоял в гордом одиночестве. Туманов-старший, прочитав в дневнике зловещее приглашение явиться в школу, лишь устало отмахнулся:

– Иди-ка туда сам, сынок…. Ты уже взрослый – разберёшься.

И вся вина-то мальчишки была пустяковой – балуясь на перемене со старым, неработающим английским замком в кабинете начальной военной подготовки, Алексей каким-то чудом умудрился заставить заржавевший механизм щёлкнуть, и весь класс (без учителя, разумеется) просидел в наглухо запертом кабинете два урока. После чего старенький преподаватель труда взломал довольно крепкую дверь и погрозил притихшим ученикам блестящим топориком:

– Ну, самоделкины, теперь держитесь!

Затем был долгий учительский разбор, кто всё это подстроил – у злосчастных дверей кабинета вертелись многие. Но классный коллектив оказался несгибаемо-крепким, и никто не пожелал «настучать» на товарища. Тогда, после двух сорванных всеобщей стоячей забастовкой уроков, Алёша припомнил свой детсадовский опыт самопожертвования, и сам пошёл в кабинет завуча, где и признался в содеянном преступлении.

Педсовет состоялся на следующий день, и для назидания лучшему ученику школы был объявлен строгий выговор, а в качестве дополнительного наказания комсомольца Туманова крепко «пропесочили» на школьном комитете комсомола. Конечно, бывали и ещё разного рода неурядицы, но Алёша придавал им мало значения. Ведь ничто не шло в сравнение с предвкушением скорой поездки в родной пионерский лагерь! Невероятно притягательное чёрное море звало и манило, и, словно взрослея вместе с ним, становилось всё более романтичным. И вот перед ним в очередной раз возникли заветные ворота со свежеокрашенной пунцовой звездой. А впереди была последняя пионерская смена, которую Алексей Туманов запомнил на всю жизнь.

Первое, что, несомненно, отличало этот заезд, это проходящая летняя Олимпиада в Москве. Весь Советский Союз шумно праздновал грандиозное событие, не обращая ни малейшего внимания на «кислые гримасы» Запада. Казалось, неуклюжий олимпийский мишка навеки поселится среди любимых персонажей советского детства – Чебурашки, Волка и Винни-Пуха. Со всех футболок, плакатов и полиэтиленовых пакетов на жителей страны, взбудораженной предвкушением невиданного праздника, смотрели хитрые, чуть прищуренные глаза симпатяги-толстячка в маечке с олимпийским символом. И на этот проникновенный взгляд все лояльные граждане царства мирового социализма, как и положено, откликнулись бурным спортивным энтузиазмом.

Так что в алешкином лагере с первого дня смены закрутился какой-то невероятный, даже по пионерским меркам, шквал спортивных турниров, олимпиад и спартакиад. В этот раз случались даже дружеские футбольные матчи между мальчиками и девочками. А иногда и между пионерами и пионервожатыми (кто бы мог об этом раньше подумать!). И эта нескончаемая состязательная кутерьма, ошарашившая пионеров неизведанной доселе свободой, захлестнула всё свободное время. Усталые обитатели пионерской «олимпийской деревни» без сил падали на кровати в тихий час, что в прошлые годы было совсем уж немыслимо. Ведь каждому настоящему «ветерану» летних заездов доподлинно известно – тихий час – это время для отчаянных подушечных сражений, в перерывах между которыми осуществляется скрупулезное планирование ночного набега в палату девчонок с зубной пастой под мышкой (чтобы была тёплой).

Однако в этот раз Алексей Туманов не спешил окунуться в водоворот олимпийской радостной жизни родного лагеря. За год он заметно возмужал, и у него пробились небольшие усики, красиво подчеркнувшие упрямую линию рта. В проёме лёгкой «блатной» усмешки стала частенько появляться стянутая в гармошку папироска «Беломорканала» или «Казбека», поначалу «позаимствованная» у отца, а чуть позже приобретённая на сэкономленные на завтраках медяки в табачном ларьке, служившим тайным святилищем для всех курящих старшеклассников.. Этой зимой ему исполнялось шестнадцать, и, скорее всего, это было последнее лето южного полудетского счастья, которое прежде всегда заканчивалось слезами прощания лагерных друзей, вперемешку с обменом адресами и телефонами, накарябанными на потрёпанных пионерских галстуках. И непременными обещаниями непременно встретится в следующем году.

Но повзрослевшего юношу мало волновала перспектива окончательного расставания с удалой пионерской страной. Также он оказался странно равнодушен ко всей навязчивой соревновательной катавасии, встретившей его в день приезда огромным плакатом всё с тем же олимпийским мишкой и расписанием предстоящих спортивных мероприятий на месяц вперёд. В этот памятный сезон не вызвали вдохновения и романтические пионерские костры на слегка остывшем от дневной жары вечернем пляже. И, что самое удивительное – за год, казалось, совсем растаяла его глубокая извечная страсть – лагерная футбольная сборная. Команда в это лето не узнавала своего бессменного лихого капитана, который всегда был гордостью и надеждой всех отрядов. А нынче, после короткого отнекивания, нехотя натягивал тяжёлые бутсы и равнодушно, словно автомат, играл самые ответственные матчи с другими пионерскими лагерями. Зато быстро дозревающая женская половина пионерлагеря этим летом была полностью шокирована превращением симпатичного азартного пацанёнка, всегда так ловко забивающего решающий мяч под перекладину, в разочарованного «Байрона». «Новый» загадочный Туманов лишь изредка томно усмехался про себя, стоя в тёмном углу танцевальной площадки, так за неделю никого и не пригласив на медленный танец. Это был уже настоящий вызов местным обычаям. Быть самым симпатичным комсомольцем первого, «взрослого» отряда, и не танцевать все «медляки» подряд, осторожно прижимаясь к замирающей от восторга партнёрше – такого вызывающего остракизма в лагерной летописи ещё не бывало!

Разгадка была простой и одновременно интригующей – весной перед самым отъездом в пионерский лагерь Алексей Туманов впервые безнадёжно и отчаянно влюбился. И увлёкся он своим чувством так, как и положено любить в пятнадцать лет – неукротимой силой своей слегка подросшей, но всё ещё по-детски утончённой души. Предмет его горячих волнений и быстро последовавших за ними ночных поллюций был на два года старше и работал в парикмахерской, которая примыкала к глухой стороне девятиэтажки. Именно в этом типично советском новострое главный инженер товарищ Туманов недавно получил роскошную трёхкомнатную квартиру. В огромных хоромах по этому поводу был задан шикарный семейный банкет, где папа с мамой посреди просторного зала так лихо отплясали рок-н-ролл, что их отпрыск, изрядно захмелевший от двух рюмок тайком выпитого коньяка, был в полном восхищении. А спустя три дня, отец, как всегда неожиданно подкравшись сзади, сильно взъерошил Алешкину шевелюру и хлопнул о стол железным рублём:

– А ну-ка, брат, нечего на лето в ботву уходить – марш подстригаться!

Алексей, не привыкший спорить с отцом, аккуратно дописал вопросы последнего экзамеционного билета и отправился в парикмахерскую. На улице в этот жаркий майский полдень было пыльно и безлюдно. По дороге ему встретился уличный приятель Севка, который тут же предложил ему хлебнуть по парочке кружек – к соседнему гастроному только-только подвезли новую бочку со свежим пивом. Но Алексей, подкинув перед носом приятеля горячий железный рубль, отказался. Говоря начистоту, он до сих пор предпочитал мутному горьковатому напитку стакан старого доброго лимонада «Буратино». А если и выпивал иногда во дворе с пацанами с десяток глотков из залапанной трёхлитровой банки, то, кроме тяжести в висках и сухости во рту ничего интересного не чувствовал.

Позже, он сильно пожалел, что не принял предложения Севки. Возможно, бокал пива отдалил, а, может быть, и навеки расстроил бы «роковую» встречу. Но погрустневший лохматый Севка ушёл пить пиво в гордом одиночестве. А Туманов, он же «Лёха Капитан», признанный лидер дворовой футбольной команды, вскоре лицезрел своё собственное отражение в широком зеркале парикмахерской, оказавшейся прямо за углом новостройки.

Своей внешностью подросший Лёшка был доволен. Пронзительные зеленоватые глаза, резко очерченные скулы и грубовато-дерзкие черты лица были несомненным подарком мамы. А вот в изящной худобе и высоком росте, несомненно, поучаствовал Туманов-старший. Одним словом, комплексовать было не из-за чего, ну, может только из-за парочки лишних угрей возле гордого «римского» носа. Но на такой временный косметический дефект вряд ли будет обращать внимание настоящий мужчина.

Не успел Алексей присмотреться к своей хипповой беспорядочной причёске, как перед носом у него вспорхнуло покрывало, и хрипловатый девичий голос над самым ухом вежливо поинтересовался:

– Как будем стричься, молодой человек?

Туманов поднял глаза и оторопел. Такие безупречные женские лица он видел только во французских комедиях про мушкетёров, и ещё в маминых модных журналах, которые изредка приносила прямо на дом какая-то тёмная личность в седом парике. Откуда в советской парикмахерской с её сомнительными ароматами возникло это чудо? Синеглазая кудрявая блондинка, никак не более восемнадцати лет с пухлыми губками, алеющими на нежной оливковой коже, насмешливо наклонив голову, смотрела из зеркала на онемевшего от волшебного явления парня. Но капитан всех футбольных команд на то и капитан, чтобы быстро принимать решения и действовать соответственно сложившейся ситуации. В своей решительности Алексей совсем не походил на своего отца. Слегка прикусив губу, чтобы ненароком не открыть своё смятение умопомрачительно улыбающемуся отражению, Лёха Капитан мужественно отрезал сквозь зубы:

– Коротко.

Тут же весело зажужжала машинка, и Туманов получил небольшую паузу, чтобы окончательно прийти в себя и подумать, что же делать дальше. А в том, что дальше надо было что-то делать, он не сомневался ни секунды. Решение пришло быстро, и когда незнакомая очаровательница осторожно подравнивала ему виски, Алексей, словно получив мяч в центре поля, пошёл в атаку.

– Вам, наверное, уже тысячу раз говорили, что вы неотразимы. Но, надеюсь, что ваш невидимый счётчик приевшихся любезностей накануне нашей встречи был обнулён. И теперь мой комплимент прозвучит словно в первый раз – вы действительно неотразимы!

Когда витиеватый словесный пируэт неловко повис в воздухе, стало ясно, что он явно переборщил со смысловой нагрузкой. Начинающего повесу в последнее время часто подводила серьёзная начитанность и совершенно неуместная в любовных делах тяжеловесная вычурность фраз. И в этот раз девушка с изумлением уставилась на Туманова. После чего, ничего не ответив, пожала плечами и стала осторожно брызгать водой на его жёсткую чёлку, безуспешно стараясь выровнять задравшийся набок хохолок. На ходу перестроившись, Алексей после двух-трёх банальных простых вопросов легко узнал имя длинноногой мастерицы мужских причёсок. А заодно и много полезных и совершенно бесполезных фактов её биографии. Красавица оказалась милой болтуньей, и, суша укоротившиеся волосы феном, непрерывно щебетала про всякую ерунду. В это время сердце клиента гулко стучало от неведомого возбуждения, и Туманов без особого труда вытянул из Людмилы обещание сходить с ним как-нибудь в кино.

– А лет-то тебе сколько, ухажёр? – кокетливо прищурившись, напоследок поинтересовалась Людочка. Алексей смело соврал, что семнадцать и решительно поднялся из кресла.

Первая его романтическая встреча закончилась банальным денежным расчётом – тридцать пять копеек за стрижку «полубокс». Немного замешкавшись, Алёксей не знал, как поступить со сдачей с рубля – не оставлять же шестьдесят пять копеек на чай предмету своей внезапной страсти, не дай бог подумает бог весть что! Людочка сама помогла ему выйти из нескладного положения – в поисках мелочи, она побежала в дамский зал, а когда вернулась, то её странный симпатичный клиент был уже далеко.

* * *

Совершенно безрассудный поход с пленившей его красавицей на вечерний сеанс в кинотеатр «Ракета» состоялся на следующий день. Старенький кинотеатр был расположен в соседнем «чужом» районе, где местная задиристая шпана вполне могла накостылять по полной программе. Алексей Туманов со свойственной ему решительностью твёрдо сказал себе, что это его судьба. Плевать ему было на свои неполные шестнадцать. Плевать, что она наверняка была главной героиней многих воздыхателей. Осторожно поддерживая под локоть непрерывно болтающую Людочку, он пьянел от непривычной близости красивой молодой девушки, которая совсем не вписывалась в «тургеневскую» женскую эфемерность, воспетую классиками русской литературы. Но пятнадцатилетний романтик быстро придал своей спутнице необходимые черты, достойные поэтического поклонения. Там были и скрытые ночные страдания неразделённой любви, и нескромные мысли, доверенные девичьему дневнику, а в недавнем прошлом – что-то совсем тёмное, неприличное и влекущее. Именно этот надуманный образ он унёс с собой в своё последнее пионерское лето. Поэтому не было ничего удивительного в том, что полностью очарованный своими фантазиями Лёха Капитан уже через неделю пребывания в лагере прослыл среди обидчивого девичьего населения «заносчивым занудой».

Между тем, среди шумной лагерной олимпийской карусели произошли события, которые впоследствии совершенно стёрли образ «скучного воздыхателя» из хорошеньких легковесных головок задорного женского коллектива. Началось всё с футбольного финального матча за первое место межлагерного турнира. После череды обоюдных тяжелейших встреч главная битва должна была состояться между «Орлёнком» и «Солнечным». За три дня до игры, физрук лагеря, уволенный по слухам за какую-то разгульную пьянку из легендарного «Зенита», начал усиленные тренировки.

– Бойцы из «Солнечного», – вещал он с лёгкой приблатнённой хрипотцой, – это вам не косоногие барышни из «Дзержинца». Они играют жёстко, упорно и крепко настроены стать чемпионами. Тут, мальчуганы, попыхтеть придётся изрядно. И то не факт….

Говоря всё это, проштрафившийся в прошлом футбольный авторитет сильно лукавил. Рослые парни из «Дзержинца» – пионерлагеря МВД, на прошлой неделе едва не вырвали победу у лёхиной команды, грубо костыляя «орлят» направо и налево. «Милицейские выкормыши» выставили на воротах явного пионервожатого, что было запрещено всеми правилами молодёжных турниров. И если бы не великолепный по меткости удар Туманова в верхний правый угол ворот «краснопёрых» за три минуты до конца встречи, то исход серии пенальти был совершенно непредсказуем. Правда, за этот красивый гол Алексей тут же поплатился. Капитан противника, рослый верзила с татуированным перстнем на пальце, просто смёл его с поля грубейшим подкатом, сильно расшибив при этом лёхину правую ногу. Так что теперь каждую тренировку физрук Палыч – тренер «орлят», с сожалением рассматривал медленно стухающий огромный синяк пониже голени своего форварда. Огорчённо цокая языком, он два раз в день натирал травмированную область каким-то особым составом. Опухоль стухала непозволительно медленно. Но о том, чтобы не выставить Туманова в решающей схватке речи быть не могло – за родной пионерский лагерь нужно было пострадать. Ради изнуряющих тренировок начальник лагеря, подполковник в отставке, Александр Сергеевич Пушкарёв, даже освободил футбольную сборную от обязательных пионерских линеек. А также от всех остальных мероприятий, показав тем самым, какое огромное значение предаётся предстоящему матчу.

Так что филонить или ныть не приходилось, вернее, было бесполезно. Поэтому Алексей вместе со всеми бежал утренний кросс по пляжу, затем отрабатывал «угловые» и подкаты, невольно отодвигая навязчивый образ своей возлюбленной немного в сторону. Но это было днём, и все эти нагрузки как-то помогали пережить давящую грудь тоску. Вечерами, тратя последний запас сил, вся футбольная команда, лихо отплясывала под «Бонни М». А куда было деваться – практически вся сборная за последние три дня стала предметом обожания женской половины «Орлёнка». Только Лёха, слегка прихрамывая, бродил по притихшему вечернему пляжу, с тоской припоминая все подробности своего единственного свидания. В голове то и дело вспыхивали планы и образы, и даже мелькали преступные мысли о досрочном отъезде домой. Но молодая капитанская душа всё же не могла долго предаваться грусти, и, будучи честным перед собой, Туманов не мог не признавать, что в эту смену все девчонки первого отряда были симпатяшки как на подбор. И особенно черноглазая длинноногая хохотунья Галя из города Харькова, которая злее всех подтрунивала над «дождливым настроением» центрального нападающего. А после того как он ответил вежливым отказом на её полушутливое приглашение пойти потанцевать белый танец, она даже кличку ему пушкинскую придумала – «Ленский». Все девчонки так со смеху и покатывались на футбольных матчах, когда Галя кричала, что было сил:

– Давай, Ленский! Целься лучше – не промажь!

Было не обидно и даже немного приятно – Алексей, в отличие от многих сверстников, любил «Онегина» и, наверное, один из всего класса прочитал поэму до конца. Образ меланхоличного Евгения импонировал внутреннему миру взрослеющего юноши, не лишённого склонности к философским размышлениям о природе и сути бытия. А финальная трагическая любовь главного героя к Татьяне ложилась на первое робкое чувство красивым отпечатком, взывающим к новым неудержимым фантазиям.

Но образы пушкинских холёных дам были весьма далеки от журнальной картинки смазливой парикмахерши. И отправляя в очередной раз мяч в ворота противника, он про себя всегда добавлял: «Посвящаю ей!» Всё это, конечно, было как-то по-детски несерьёзно, но повышенное внимание первой красавицы лагеря Туманову всё же льстило.

И вот наступил тот решающий день, когда всю футбольную сборную не подняли на утреннюю зарядку, а дали спокойно выспаться до девяти утра. Затем последовал специальный «спортивный» завтрак – яйца, овощной салат из морковки с капустой и яблочный сок. А в десять часов утра половина лагеря во главе с Палычем, исключая недовольную малышню последних отрядов, отправилась в лагерь «Солнечный». В легендарный футбольный лагерь, сборная которого брала чемпионский кубок на протяжении нескольких сезонов. Курировала этот пионерский табор фабрика спортивных изделий «Динамо». Поэтому экипировка у серьёзного соперника была на высшем уровне. Но Палыч в этот раз тоже не подкачал и совершил маленькое чудо – накануне из каких-то фондов выбил всей своей команде новенькие бутсы «Адидас».

– Ну, пионерия, выиграете этот матч – эту «фирму» себе оставите! – сгоряча пообещал он команде, сразу же ошалевшей от перспективы неожиданного счастья.

Неожиданный царский жест придал ещё больше значимости предстоящей битве. И все члены сборной не просто шли все эти три километра под набирающим силу июньским солнцем, а то и дело подпрыгивали, разминались, тихо перекидываясь между собой таинственными стратегическими фразами.

– Лёха пусть и левый край под себя прихватит – там у «Никулина» слабовато…

– Да как он на левый пойдёт – у него же нога…. Тут лучше немного Бысова вперёд подтянуть, и главное, чтобы назад все отходили.

– «Шпала», ты в прошлый раз левый угол вообще не держал! Не надо сегодня снова кордебалет в воротах танцевать!

Вскоре показались ворота «Солнечного». Палыч быстро пробежался в конец колонны, подровнял ряды болельщиков, все выстроились по парам и сразу же стали весело чеканить неофициальный гимн «Орлёнка»: «Поспели вишни в саду у дяди Вани!». Но физрук так яростно замахал руками и зашикал, что пришлось прервать любимую нелегальную песню. Официальный запев лагеря, конечно же, был «Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца…». Однако, несмотря на пафос и бесспорно трагичную красоту текста, для хорового походного пения она совсем не подходила. Поэтому слегка приблатнённый шансон про дядю Ваню и тётю Груню вот уже несколько лет служил главным певческим символом «орлят».

Пионерлагерь «Солнечный» был по площади гораздо больше «Орлёнка», да и расположен живописнее – на склоне лесистой горы, уходящей своим подножием в море. Поэтому большая часть его территории, включая ухоженное футбольное поле, находилась в тени. Как выяснилось на центральных воротах лагеря, этим летом в «Солнечном» был комсомольский заезд. Это означало, что все одиннадцать отрядов состояли сплошь из молодёжи от четырнадцати до шестнадцати лет. Услышав это известие, расстроенный Палыч громко прищёлкнул языком:

– Оба-на – приехали! Вот так вот, карапузы….Комсомолия вам жопку быстро надерёт!

И внезапно остановившись в задумчивости, он с какой-то жалостью осмотрел свою разношёрстную сборную, в которой самому младшему было двенадцать, а старшим был Лёха Капитан, хоть и высокий крепкий паренёк, но всё же вполне ещё ребёнок. Ограничения по возрасту соревнования не предполагали – нельзя было только выставлять на поле пионервожатых или лучших игроков, нелегально «купленных» из других лагерей. Одним словом, членами сборной могли быть только официальные «пионеры» соответствующего лагеря, среди которых, бывало, и попадались переростки по шестнадцати-семнадцати лет. Но «комсомольский» заезд стал несомненным ударом под дых и бывшему тренеру «Зенита» и его напрягшимся подопечным

Известие о солидной возрастной форе «солнечных» быстро разлетелось по колонне, и, проходя через «вражеский» стан, «орлята» бурно обсуждали неожиданную новость. Туманов воспринял неприятную информацию без особых эмоций – от долгой ходьбы в гору у него разболелась ушибленная нога и теперь, стараясь не сильно хромать, Алексей больше всего хотел оказаться подальше от всего, что связано с футболом. Но гордость и упрямство (опять же унаследованное от мамочки) не позволяли ему просто так выйти из игры. Он лишь подумал, что первый тайм ему лучше всё-таки посидеть в запасных. Нагнав приунывшего Палыча, Туманов тихо высказал ему свои соображения, на что физрук горько махнул рукой, мол, теперь уже всё равно – делай как знаешь.

Ровно в одиннадцать часов утра, как было и прописано в расписании футбольных встреч Малой Пионерской Олимпиады лета 1980 года, матч за звание чемпиона Южнобережного региона между командами пионерского лагеря «Орлёнок» и «Солнечный» начался.

Как и предполагал опытный Палыч, его соперник, физрук «Солнечного», оказавшийся фигуристой женщиной в облегающем трико, выставил против его «орлят» огромных бугаёв. Не особо сильных и точных, но массивно-устрашающих в каждой атаке и беспощадных в непробиваемой защите. Первые пять минут встречи сборная «Орлёнка» лишь с трудом приходила в себя от мощной размашистой игры рослых усатых парней. Хотя, надо отдать должное спортивному духу – имея явное физическое превосходство «солнечные» играли аккуратно и даже с юморком. И когда низкорослый кривоногий «Никулин» на десятой минуте всё же ухитрился нанести первый робкий удар по воротам соперника, плечистый двухметровый верзила-вратарь, без труда поймавший мяч, задыхаясь от смеха, выкрикнул:

– Осторожно, гномик – зашибёшь ведь дядьку насмерть!

И хотя «орлята» были гораздо техничнее, напор великовозрастного соперника не ослабевал, и на двадцатой минуте матча Гоша-Шпала вынимал первый мяч из сетки своих ворот. Через две минуты со штрафного, капитан «Солнечного» страшным ударом пробил хлипкую «стенку» Лехиной команды и вогнал второй гол под перекладину. Палыч в отчаянии закрыл лицо руками и тихо про себя заматерился. Затем бросил осторожный взгляд на противоположную сторону поля, где под навесом, в небольшом шезлонге комфортно устроилась его «соперница». Увидев, что физрук гостей украдкой поглядывает на неё, женщина широко улыбнулась, и сделала едва заметный, весьма непристойный жест двумя руками, который на дворовом сигнальном языке обозначал: «Как мы вас натягиваем?» Палыч вспыхнул и, забывшись, повторил этот жест дважды, но уже в открытую, что заставило пионерок, сидящих близко от него притихнуть и покраснеть. А борьба на поле продолжалась с нарастающей силой.

Выпросив временную скамью запасных, Туманов не видел всего кошмара. После первого гола он отлучился к умывальнику, чтобы сделать себе холодный компресс на ногу, которая уже ныла гораздо слабее, подарив надежду на участие капитана в разгромном поединке. Вернувшись, он застал на футбольном поле законный перерыв, счёт «два – ноль» на табло, и разгорячённую, всю в мыле, собственную команду, которую физрук отвёл в сторонку, где и «прописывал люлей» по-полной, не стесняясь в выражениях. Лёха же присел в сторонке на траву и прижал мокрый носовой платок к ноющей голени. Через минуту коротко тренькнул свисток арбитра – пора начинать.

На первых секундах второго тайма Туманов забил ответный гол. В этом не было ничего неожиданного, просто взрослые ребята из «Солнечного» во время перерыва расслабились и, решив, что дело сделано, весело заигрались. Защита «зевнула» мяч, который после розыгрыша с центра и быстрого прохода «Никулина» по флангу неожиданно достался Лёхе, дежурившему возле «штрафной». А уж точно отправить его с семи метров в ворота, каким бы там ни был вратарь, Туманову было несложно. Недаром во дворе на его не берущиеся пенальти иногда подходили смотреть далёкие от спорта «взросляки», потягивающие пиво у гастронома напротив.

А ещё через десять минут в пяти метрах от ворот «Солнечного» был сбит с ног «Никулин». И Алексей, с пенальти, снова продемонстрировал свой коронный неотразимый удар – под перекладину в правую «девятку». Два-два. Болельщики с той и с другой стороны неистовствали. С появлением на поле нового игрока встреча приобретала острый неожиданный характер. Озверевшие «солнечные» амбалы бросились вперёд, словно подраненные кабаны, начисто позабыв об изначальной вежливости и юморе. Два рослых нападающих буквально разметали защиту «Орлёнка», но поставить точку в атаке так и не сумели – длинноногий верзила заделал горячечный «промах по воробьям». Лёха вместе со всей командой отошёл в глухую оборону, где игроки сборной «Орлёнка» на деле стали доказывать, что их лагерь недаром носит своё гордое имя. Забыв о собственной безопасности, они бросались под ноги крепким долговязым соперникам, получая при этом ссадины и шишки, выбивая мяч из-под ноги у штрафной площадки чуть ли не собственной головой. Штрафные удары и предупреждения сыпались один за другим. Палыч сделал уже две замены – «Прянику» расквасили ногой нос, а на ногу непробиваемому защитнику Серёге шипастой бутсой всем весом наступил дюжий нападающий соперника. Тем не менее, команда «Орлёнка» стояла насмерть. Казалось, над футбольным полем звенят гордые слова лагерного гимна: «Орлёнком меня называли в отряде, враги называли орлом!» Девчонки, позабыв обо всех обидах и кличках, дружно скандировали: «Лёша! Лёша! Орлята – вперёд!!» Громче всех старалась Галя, которая, несмотря на свой неофициальный титул «Королева 1980», словно первоклассница скакала на месте, размахивала руками и кричала до хрипоты. Палыч был тоже вне себя – он свистел, с трудом удерживаясь от нецензурщины, и, брызгая на полметра слюной, орал наставления своим питомцам так громко, что некоторым болельщицам пришлось отсесть подальше от разгорячённого тренера.

До конца матча оставалось минут пять, когда во время одной из небольших пауз, Лёха нагнулся, чтобы подтянуть гетру, и вдруг боковым зрением увидел Галю, пересевшую со всеми девчонками на переднюю скамейку. Девушка во все глаза смотрела на него с неподдельным восхищением. Какая-то сладкая волна пронеслась по телу капитана – под жарким девичьим взглядом он бросился наперерез рослому патлатому сопернику, удачно переиграл его и, отпустив мяч немного вперёд себя, метров с пятнадцати в состоянии полного восторга засадил его по воротам «солнечных». Заскучавший в последние десять минут вратарь не ожидал ничего подобного и оказался бессилен перед дальним внезапным ударом в нижний угол. Три-два. Это был неожиданный триумф, заслуженный потом, ссадинами и кровью настоящих футбольных гладиаторов!

В оставшиеся пять минут игра превратилась в бесконечную свалку у ворот «орлят», но как бы там ни было, мяч в ворота так и не протиснулся. После финального свистка, Палыч, не помня себя от радости, послал горячий воздушный поцелуй тренерше напротив, на который она неожиданно изящно отвесила реверанс. В полном изумлении Палыч крепко призадумался, да и было над чем. Мускулистая фигура физрука «Солнечного» своими обтянутыми формами даже издалека заставляла сердце старого футболиста, сладко замирая, ускорять темп.

Девчонки окружили плотным кольцом своих смущённых сильно потрёпанных победителей и наперебой изливали свои восторги. Команда «Солнечного» была в таком шоке, что даже не осталась на вручение грамот и главного приза – кубка Малой Олимпиады. После торжественной части Палыч, плодотворно пообщавшись с аппетитной физручкой, стал собирать делегацию «орлят» для обратного победного похода. Алексей, вместе с тремя своими слегка подраненными товарищами отпросились в умывальник – обмыться, и запастись компрессами на обратную дорогу. К ним, предложив свою помощь, хотела примкнуть и Галя с подружками, но физрук, опасаясь за девчонок, бросил Туманову:

– Так, только ты, и эти трое. И бегом – чтобы догнали нас ещё в дороге!

Провожаемый восхищёнными взглядами «орлят», Алексей вместе с тремя героями схватки – «Пряником» из третьего отряда, лицо которого для пущего героического эффекта было намеренно вымазано давно переставшей идти кровью из носа; первоотрядным комиком «Никулиным» и преувеличенно хромающим дружинным барабанщиком Серёгой – направился в сторону умывальника.

…Там их уже ждали. Пятеро дюжих парней из проигравшей команды, над которыми возвышался патлатый капитан с сигареткой в углу ухмыляющегося рта. Туманов сразу всё понял, внутренне напрягся, и, прислонившись к дверному косяку, замер на входе. Погрустневший Серёга покорно стал рядом. Только недалёкий «Пряник», беспомощно улыбаясь недавнему сопернику, подошёл к раковине и стал осторожно смывать остатки крови с лица. Тут раздался низкий глухой голос вражьего капитана:

– Не торопись рыло мыть, жирный…

… Били их не сильно, но со знанием дела – в основном по туловищу. Тумановым, как старшим, занялись двое самых крепких. На первый несильный удар в лицо он ответил, не глядя, что привело в ярость нападающих, и на него набросились уже втроём. Как ни группировался Алексей, всё равно несколько чувствительных ударов пришлись по спине, а после одного, короткого «под дых», он присел на пол и часто-часто задышал, стараясь справиться с судорогой, сковавшей его внутренности. Нападавшие, немного испугавшись, тут же оставили Лёху в покое. Друзья-мушкетёры пострадали не так сильно. У «Пряника», после первого толчка, снова пошла носом кровь, и патлатый предводитель «солнечных», выписав для верности парочку несильных пинков толстоватому увальню, милостиво разрешил ему умыться. Охающего после каждого удара «Серого», тихо мутузили в дальнем углу умывальника далеко не самые крупные комсомольцы «Солнечного». Да и они, после приказа патлатого, послушно отошли от своей жертвы и, закурив, стали издевательски комментировать тихие «ахи» и «охи» недавних триумфаторов.

Приправив свои тумаки угрозами и грязной руганью, местные футболисты вытолкали незадачливых гостей из умывальника и дружно зареготали на прощание. Взбешённый собственным бессилием и позорным унижением, Туманов, чувствуя, как под пульсирующим глазом быстро наливается соком «фонарь», повёл свою растерзанную дружину назад в «Орлёнок».

***

Но даже побоище в умывальнике не смогло испортить всеобщее ликование по поводу нежданного трофея – великолепного блестящего кубка Малой Олимпиады, который на вечерней линейке торжественно водрузили под стекло на аллее лагерной славы. По поводу же лёхиного «фонаря», цветущий помолодевший Палычпривычно прищёлкнул языком и ободряюще потрепал своего капитана по плечу:

– Выписала-таки комсомолия вам люлей? Это ничего…. Бывает…

В отряде Лёху (впрочем, как и остальных участников легендарного матча) девчонки окружили таким глубоким вниманием, что синяк под глазом был немедленно забыт под бесконечными пахучими компрессами и примочками. Вот только немного болела перетружденная игрой нога, и лёгкий озноб сладко пронизывал усталое тело после каждого прикосновения Гали, которая не отходила от своего героя. Однако после ужина озноб усилился, и девчонки вместе с вожатыми прямо таки погнали Алексея в медпункт, где строгая докторша, померив температуру и осмотрев ногу капитана, не стала слушать никаких возражений и отвела Туманова в пустующий медицинский изолятор. В прохладной комнате с двумя образцово застеленными кроватями утомлённого Капитана уложили в кровать. Затем, оставив на тумбочке пригоршню каких-то снадобий и графин с водой, вторая симпатичная докторша в кокетливом халатике шутливо погрозила ему пальцем и удалилась.

За окном быстро темнело. В открытую форточку проливался свежий морской воздух и бледный лунный свет. Выбеливая ещё больше и без того белоснежный подоконник изолятора чарующие меловые светотени, устремлялись к самому подножию лёхиной кровати. Прислушиваясь к далёким ритмичным звукам, доносящимся с лагерной танцплощадки, в сладкой полудрёме Алексей начал было мечтать о предстоящей встрече с Людой. И тут неожиданно тихо скрипнула входная дверь, и в сказочном лунном свете к кровати Туманова скользнула быстрая тень. Он чуть не вскрикнул от страха и неожиданности, когда гибкие прохладные руки легли на пылающие щёки, и частое девичье дыхание приблизилось к потрескавшимся губам.

– Галя… – только и смог прошептать изумлённый Капитан, почувствовав, как осторожно приподнимается простыня, и через миг рядом с ним затрепетало пылающее от возбуждения тело первой красавицы олимпийского сезона…

* * *

Нескончаемо-сладкая ночь беспощадно раскроила молодую жизнь нашего героя. Впервые познав томную глубину женского обожания, утром следующего дня, когда ночная гостья исчезла так же тихо, как и появилась, Туманов долго не мог заснуть, терзаемый самыми противоречивыми чувствами. С одной стороны где-то неподалёку ему чудились кристально голубые глаза Людочки, из которых беззвучно текли слёзы отчаяния, вызванного его невольным предательством. Но губы ещё хранили вкус поцелуев страстной дивчины, которая сделала его мужчиной, и ради которой Лёха Капитан теперь был готов на всё. С горящей головой, полной противоречивых мыслей, мечтая о скорейшей встрече теперь уже непонятно с кем, Алексей, сморённый жаром и чувственной ночной усталостью, всё же умудрился заснуть, погрузившись в футбольно-эротичные молодые сны.

К обеду докторша пришла не одна – с ней был юркий хмурый старичок, ужасно похожий на Айболита из мультика, только гораздо строже.

– Ну-с, герой, как же это ты так ушибся? – ехидно поинтересовался «злой Айболит», беспощадно ощупывая опухшую за ночь лёхину ногу сильными холёными пальцами, при этом, так надавив на больную костяшку, что Алексей невольно вскрикнул.

Ещё больше нахмурившись, старичок обернулся к напуганной докторше и коротко бросил через плечо:

– Немедленная госпитализация.

После несложной операции под местным наркозом, Туманов три дня провалялся в грязноватой городской больнице. Это скучное время ничем ему не запомнилось, разве что бесконечными ночными грёзами, и лихорадочными метаниями между двумя дамами сердца. На выписке всё тот же строгий седенький доктор, осмотрев перевязанную стопу и голень, порекомендовал в этом сезоне воздержаться от футбола и прочих подвижных игр. Но, увидев внезапно потухшие глаза чемпиона, хитро улыбнулся ему цыганистым прищуром из-под очков:

– Ничего – до свадьбы-то точно заживёт. Вижу в глазах твоих тоску романтическую неизбывную. Ох, набегаешься ты ещё с этими бабами.

Немного забегая вперёд, стоит сообщить, что опытный доктор ошибся – после была ещё одна операция, намного сложнее первой, и от всего лёхиного футбольного детства к шестнадцати годам ему осталось лишь гордое прозвище «Капитан», да синяя с золотым грамота чемпиона Малой Олимпиады. Играть в футбол он больше не мог. Лёгкая хромота – последствие хирургического вмешательства, была почти незаметна для окружающих. Но для Туманова она явилась причиной освобождения не только от футбола, но и от службы в рядах Советской армии, недавно вторгнувшейся в пределы далёкой мусульманской страны.

Но это было впереди, а теперь, после возращения из больницы в родной отряд, лагерь не узнавал «хандрящего Ленского», который совсем ещё недавно не танцевал на танцах и, тихо покурив где-нибудь в сторонке со своими верными оруженосцами, рано уходил в палату спать. Футбольные тренировки, которые, к слову сказать, после яркой победы проводились уже не с такой страстью, Лёха Капитан по причине травмы теперь забросил. Но это была лишь отговорка. Всему лагерю была известна другая, настоящая причина отлынивания Туманова от всех публичных мероприятий. Эта длинноногая причина, сверкая карими глазами, сутки напролёт с обожанием смотрела на изящно прихрамывающего Лёху, и получала ровно столько же обожания в ответ. Одним словом, Люда была забыта совершенно с соответствующими внутренними извинениями и оправданиями. А все силы ликующей души пятнадцатилетнего Туманова были отданы своему первому настоящему роману. Правда, до конца второй смены ему так и не довелось ещё раз испытать то страшное и невообразимое по своим масштабам счастье, накрывшее его лунной ночью в медицинском изоляторе. Но Галя всеми правдами и неправдами вымолила по телефону у своих родителей путёвку на третью смену, и, таким образом, впереди у влюблённой пары был ещё целый месяц. Последний месяц отрочества и первый месяц настоящего пылающего чувства, которому было суждено пролететь так быстро, оставив за собой лишь солоноватый привкус тёплого августовского моря, смешанный с бездонной печалью неизбежной разлуки.

****

А где-то в раскалённом пыльном городе в конце этого памятного лета в спокойной счастливой жизни инженера Валерия Туманова-старшего наметились кое-какие изменения, которые и стали, как выяснилось немного позже, предвестниками грядущей катастрофы. Началось всё на заседании заводского парткома, где разбиралось персональное дело старого друга Туманова, инженера по технике безопасности Косицкого Володи. На прошлой неделе на заводе произошло ЧП – лопнул железный трос электрического подъёмника, отправив с тяжелыми травмами на больничную койку двух рабочих, а одного, работавшего под грузом без каски – в морг. Все присутствующие на заседании прекрасно понимали, что никакой прямой вины Косицкого, который в одиночестве понуро сидел на стуле у стены, нет и быть не может – пойди-ка, уследи за всем на огромном промышленном предприятии! Но различные инструкции и директивы свыше во всех подобных случаях требовали найти и наказать виновного, которым всегда и везде оказывался ответственный по технике безопасности. И в данном случае «козлом отпущения» стал ветеран с двадцатилетнем стажем безупречной заводской службы Косицкий Владимир Иванович. И виноватому без вины грозило не только партийное взыскание. После неизбежной в данной ситуации прокурорской проверки попавшего под бюрократический молот могли легко упечь и на скамью подсудимых.

Собравшимся на бюро коммунистам было неловко – Косицкий был хорошим специалистом и неплохим товарищем, так и не сумевшим за долгие годы нажить себе на заводе хоть каких-нибудь недоброжелателей. Однако, порядок предписывал наложение строжайшего взыскания. И после вялого разнобойного голосования, при котором пять человек воздержались, а один – инженер Туманов был против, было принято решение: дело коммуниста Косицкого с вынесением строгого выговора передать на рассмотрение в бюро обкома. Это было стандартное списание человека вчистую, на котором и настоял председатель партийного комитета, начальник отдела снабжения завода, поставленный сюда три года назад властным решением Главка. Этот равнодушный корыстный человек втайне глубоко презирал тех, кто стоял ниже его на служебной лестнице. Поэтому так легко настоял на гибельном для Косицкого решении.

После объявления несправедливого приговора Туманов не выдержал. В своей длинной излишне эмоциональной речи, приводя примеры различных немногочисленных несчастных случаев прошедших лет, он яростно убеждал собрание не спешить с выводами. А до опубликования результатов работы следственной комиссии ограничиться строгим выговором. Не думая о кощунственных смыслах, он пару раз сказанул лишнего, назвав тучного председателя бюро «формалистом», а высшее заводское начальство «кучкой отстранившихся от производства технократов». Что было тут же подмечено кем надо, и его искреннее горячее выступление перешло в общий жаркий спор. Вернее, в крикливую перебранку, грозящуюся вылиться в настоящую обличительную кампанию недостатков всего производственного процесса и далеко не положительного морального облика верхушки заводского коллектива.

Как бы там ни было, после бурных высказываний и выкриков с места, предыдущее решение было отменено, и за основу взыскания принята формулировка Туманова. После чего отёчное лицо взбешённого председателя заводского парткома приняло свекольный оттенок, и заседание было закончено ускоренными темпами под его громкое возмущённое сопение.

Туманов выходил из ленинской комнаты последним, когда услышал властный окрик заместителя директора завода:

– Товарищ главный инженер! Задержитесь, пожалуйста, на несколько минут.

Валерий Никодимович повернулся и, спокойно глядя на возвышающуюся над длинным столом с кумачовой скатертью расплывшуюся фигуру парторга, придвинул к себе ближайший стул и сел. Несмотря на предстоящий неприятный разговор с глазу на глаз, в душе его воцарилось радостное ощущение выигранной битвы. Но председатель бюро знал своё дело крепко и был избран на эту должность не случайно. Разговор он начал издалека, поинтересовавшись жилищными условиями главного инженера.

– Не жалуюсь, – сухо ответил Туманов на длинную вступительную тираду несимпатичного ему человека, в которой было вмещено многое: и забота коммунистической партии о повышении благосостояния трудящихся, и мнение руководства завода о деловых способностях главного инженера и много другой словесной шелухи. Продолжавший сопеть парторг походя поинтересовался и семейными делами Валерия, и этот попутный интерес Валерию совсем не понравился.

С трудом сдерживаясь чтобы не нагрубить, Туманов снова без эмоций посмотрел в широкое лицо собеседника, украшенное тяжёлыми мешочками под глубоко посаженными глазками, и слегка приподнялся, давая понять, что разговор окончен. Но тут председатель сам встал с места и подошёл к нему вплотную.

– Есть сведения, – слегка морщась, словно подбирая нужные слова, выдавил он из себя, – что…гм… ваша супруга, которая преподаёт в лучшей школе нашего города, как бы это поточнее выразиться… гм… позорит ваше честное имя и, собственно, моральный облик коммуниста.

Тут на лице парторга расплылась фальшивая виноватая ухмылка, и он, перейдя на доверительный полушёпот, быстро заговорил:

– Одним словом, Валерий Никодимович у неё есть любовник. Гораздо младше её и работающий в этой же школе. И, скорее всего, на ближайшем заседании Гороно этот вопрос будет поднят, а дальше… ну, вы понимаете….

Но Туманов закончить фразу не дал. Он вызывающе громко рассмеялся и, отшвырнув от себя стул, выскочил из кабинета.

Домой в этот вечер Валерий пришёл поздно. Просидев три часа на лавочке возле алёшкиной школы, где пятнадцать лет назад они с Вероникой встретились впервые, уставившись в темноту школьного двора, он в подробностях припоминал каждый миг первых робких свиданий, нежность и тепло молодой учительницы, доверчиво прижимавшейся к нему на бесконечных вечерних прогулках. В онемевшей, словно чужой голове чередой проплывали все годы их совместной жизни. И Туманов-старший вдруг понял нутром, что всё, о чём рассказал ему этот тошнотворный субъект, правда. От начала и до конца. И что обратной дороги нет, его любовь закончена, а вместе с ней навсегда и бесповоротно исчезла счастливая безмятежная жизнь.

Жене он ничего не сказал, лишь долго курил, стоя на балконе и дожидаясь, пока Вероника уснёт. Свою кровоточащую сердечную рану Туманов этой бессонной ночью прижигал бесконечными сигаретами, и с отчаянием думал об Алёшке, который скоро должен был вернуться из пионерлагеря. Сын обожал мать и безоглядно любил отца. «Пусть всё идёт как раньше. Может, обойдётся….» – решил он под утро, глядя на светлеющее над далёким церковным шпилем небо. И, горько усмехнувшись свалившемуся несчастью, пошёл в спальню.

****

Наступила осень. Все три месяца природной плаксивой поры, Алексей мужественно боролся с первой в своей жизни разлукой. Каждые три дня, поздно вечером, он запирался в своей комнате и писал Гале длинные, полные самых нежных чувств письма. Своей ненаглядной Гале, от которой всю третью смену не отходил ни на шаг, начисто позабыв о многочисленных верных друзьях, прикативших как назло полным составом на «прощальный» в их жизни пионерский заезд.

Называя свою возлюбленную по-гоголевски «панночкой», восторженный Туманов жалел лишь об одном. Последствия травмы не позволяли ему в честь своей любимой снова продемонстрировать мужество и отвагу на футбольном ристалище. Но даже проигрыш родной команды «орлят» в полуфинале межлагерного турнира, (который конечно был не таким пышным и авторитетным, как Малая Олимпиада), не смог омрачить счастье бывшего Капитана. Каждый день на пляже он любовался смуглой стройной фигурой девушки, которая и в эту смену была признанной «королевой лагеря» и всегда была рядом с ним. Потерявшая голову Галинка проявляла переполнявшую любовь так демонстративно, что в конце смены даже пионерское начальство стало немного беспокоиться – ребята взрослеют быстро, не вышло бы беды.

Но беды не вышло, несмотря на то, что Туманову удалось ещё дважды пережить, как он про себя выражался «главное мужское счастье». А его более опытная наставница, балагуря и смеясь, научила его, как получать наслаждение, не рискуя «залететь».

– Ты же не ревнуешь меня, Капитан? – игриво целовала она его в нос и в щёки, когда Алексей пытался осторожно выпытать у своей возлюбленной об источнике подобного образования, – ведь правда же, не ревнуешь ни капельки?

Конечно же, Лёха ужасно ревновал. Но и это чувство, переплетаясь с мальчишечьим обожанием своей королевы, привносило в их отношения необычный пряный привкус чего-то запретного и таинственного.

Быстро сгорело пионерское лето, и увёз скорый поезд алёшкино счастье в далёкий шумное украинский город. И теперь, в холодном дождливом ноябре, Туманов, с упорством скопидома, бросил курить и покупать пирожки на переменах. Он копил деньги. Чтобы уехать на Новый год к своей «панночке», и хотя бы пару дней провести вместе, а там будь что будет. В самодельную копилку, сделанную из конфетной жестяной коробки, отправился и новенький сложенный вчетверо «червонец», подаренный отцом на день рождения.

– Может добавить? – с лёгкой усмешкой задал имениннику свой традиционный вопрос Туманов-старший.

– Добавь, – коротко и серьёзно на этот раз ответил сын, на что Валерий Никодимович внимательно посмотрел Алексею в глаза и спросил:

– У тебя всё в порядке, сынок?

У Туманова-младшего было всё в порядке, включая сумасбродное, но вполне понятное желание встретиться с Галей. Это желание было так велико, что, сам того не ожидая, Алексей вышел во второй четверти на первое место в школе по успеваемости. Словно далёкая любимая могла его услышать, он с глубоким чувством читал стихи Пушкина и Есенина у доски, покоряя мимоходом вместе с девичьими неопытными сердцами и душу классного руководителя – пожилой учительницы литературы.

– У тебя несомненный талант чтеца, – ставя очередную пятёрку, качала головой Людмила Алексеевна, – поразительно, как ты тонко чувствуешь поэзию.

Так же самоотверженно, словно на ворота соперника, Лёха бросался на контрольные по математике и физике. Дома же, в перерывах между воспоминаниями о лете и романтическими письмами, с каким-то непонятным ожесточённым наслаждением зубрил теоремы и правила, словно от этого зависела будущая встреча с возлюбленной. Так главный заводила двора стал домоседом, и уличные пацаны, как бы мстя за своё прошлое почитание отчаянного футболиста и не понимая причин столь внезапного затворничества своего Капитана (в конце концов, не можешь бегать – стой на воротах!), прозвали его «Лёха в тумане». Но влюблённому Ромео было не до колких обидных прозвищ – приближался Новый год, а вместе с ним и долгожданное свидание. Сообщить родителям о предстоящей самостоятельной поездке в далёкий город, Алексей решил в день отъезда, чтобы ничто не смогло бы помешать ему встретиться с любимой, которая тоже с нетерпением ждала его. А в последнем письме сообщила, что, возможно, у её подруги родители уедут встречать Новый год на дачу, и тогда вопрос с праздником и ночёвкой будет решён.

Занятый своими тайными переживаниями, Туманов-младший совершенно не замечал, что мать и отец в этот раз как-то тускло справили его день рождения, который обычно славился шумом и весёлыми танцами. Что теперь они уже не ходят в выходные в Летний сад, чтобы полюбоваться осенними красками и принести домой живописный букет из разноцветных листьев. Что отец заметно поник, словно под невидимым грузом, стал больше курить, стоя подолгу в одиночестве на холодном балконе. А когда Вероника звала его ужинать, как-то невольно вздрагивал и мрачнел. Мать же наоборот, помолодела, стала какой-то невероятно красивой и эффектной. Но вместе с тем незаметно отдалилась от своих мальчиков, часто задерживалась после работы, забывая поцеловать сына в макушку по утрам.

Заметные печальные перемены в бывшей образцовой семье пролетали мимо юного мечтателя. И вот настал тот день, когда билет на поезд был тайком куплен, а табель с пятёрками лежал в зале на обеденном столе. Немногочисленные вещи, вместе с увесистым томиком Достоевского, который после девятого класса стал для Алексея главным рассказчиком, были запакованы в лёгкую матерчатую сумку. Накопленные деньги были разменяны на две красные десятирублёвые купюры и надёжно спрятаны во внутренний карман новенькой спортивной куртки на «молнии». Пришедший к обеду после короткого рабочего дня Туманов-старший молча выслушал приготовленную сыном взволнованную речь, и, достав из кармана кошелёк, положил на стол ещё «десятку».

– Счастливо, сынок….

Глава 2

Харьков встретил Алексея мокрым снегом и ледяным промозглым ветром. Весь день в дороге Туманов-младший вспоминал, как, торопясь на поезд, он на автобусной остановке столкнулся с Людой. Полгода прошло с того вечера, когда он, провожая из кинотеатра взбалмошную красавицу, мечтал, как через несколько лет эта прекрасная девушка, чей профиль сводил его с ума, станет его женой и родит ему такую же красивую дочку. В тот теплый весенний вечер они почти не разговаривали, а когда, прощаясь, Люда, слегка улыбнувшись, тихонько чмокнула его в щёку, алёшкино сердце забилось радостной надеждой будущей взаимности. И, распевая во весь голос песню из фильма «Морской дьявол», Лёха словно ураган нёсся по притихшему чужому району, совершенно позабыв все незримые правила вражеской уличной территории. И поэтому, когда за очередным поворотом он внезапно налетел на троих скучающих в поисках жертвы «местных чуваков», Лёха Капитан, что было силы, заорал им в лицо окончание куплета, и припустил дальше. Этот странный неожиданный приём возымел действие – ошалевшие парни испуганно отшатнулись от бегущего ночного сумасшедшего, и вдогонку ему никто не бросился.

Все события того далёкого вечера в мельчайших подробностях всплыли в лёхиной голове под мерный перестук колёс скорого поезда. Ему было бесконечно грустно от собственной «измены», перед ним стояли насмешливые глаза Люды, а в ушах звучал жалкий укор:

– Что, мальчишечка, другую невесту нашёл? Эх ты, тютя….

И в который раз, пытаясь читать «Игрока», он ловил себя на мысли, что вот уже второй абзац книги совершенно не доходит до него. А вместо Рулетенбурга, по которому в поисках средства от любви скитается главный герой, перед внутренним взором вновь и вновь всплывает презрительное пожатие плечами и брошенное на прощанье:

– Уж лучше бы в футбол гонял… Капитан хромоногий…

И всё. И потом только цокот сапожек по замёрзшему ледяному асфальту и удаляющийся силуэт девушки с слегка опущенной то ли от ветра, то ли от обиды головой.

«Да и не было между нами ничего серьёзного. Просто я полюбил Галю. Это бывает. Хотя Люда мне и сейчас очень нравится. И зачем только я её повстречал! И ещё перед самым отъездом…. Вот незадача-то…»

И сколько не настраивался юный романтик на то, чтобы поскорее выбросить из головы досадную встречу, но в поездном сне ему явилась Люда, которая одиноко сидела где-то на берегу высохшего большого водоёма под жарким белым солнцем в своём беленьком халатике парикмахера. А у длинных точёных ног, словно отвратительные кожаные медузы, сгрудились спущенные футбольные мячи.

Перед самым прибытием поезда на конечную станцию хмурый зимний день, затянувший стёкла вагона тонкой ледяной коростой, снова нагнал небольшую хандру на измученную метаниями душу Туманова, который, по-взрослому покурив в тамбуре, решил про себя навсегда позабыть белокурую парикмахершу. Тем более, что её последняя едкая фраза наверняка была сказана для того, чтобы слегка унизить пренебрегшего ею «мальчишку». Решить-то он, конечно, решил. Но маленький червячок сомнения всё же не умер до конца. Коварный невидимый паразит, услышав как проводница объявляет конечную остановку, на всякий случай заполз поглубже в горячие лабиринты упругого тумановского сердца. И затаился там до поры до времени.

Но какими мелкими показались Туманову все его сомнительные поездные переживания по сравнению с тем, что на холодном промёрзшем перроне в короткой коричневой шубке под чёрным зонтом, сияя от радости, его встречала румяная Галя! Поскользнувшись на обледеневшей ступеньке вагона, Алексей буквально упал в объятие любимой и, бросив сумку прямо на асфальт, крепко схватил свою прекрасную «панночку» на руки и закружил, что было сил.

– Хватит! Пусти, дурачок! – шутливо вырывалась из его крепких объятий девушка, – Ну, хватит же – люди смотрят!

И действительно на них смотрели. Невольно улыбаясь и бормоча про себя что-то ободряющее, выходящие из вагона пассажиры аккуратно обходили бесстыдно целующихся влюблённых. И, наверное, почти каждый, столкнувшийся на харьковском вокзале в морозное предновогоднее утро с ярким, по-юношески наивным счастьем, под бой курантов припомнил высокого симпатичного парня, кружившего на скользком перроне звонко смеющуюся от восторга и гордости черноглазую красавицу.

****

В этот же день, ставший для сына новым отсчётом небывалого счастья, инженер Туманов дочитывал длинное сумбурное письмо, которое он нашёл на столе, рядом со вторыми ключами от собственной опустевшей квартиры.

«Дорогой мой, хороший мой Валерка! Даже не знаю, как ты сможешь всё это пережить, но другого выхода у нас просто нет. Я так сильно тебя люблю, даже сейчас, что когда пишу эти строки, всё время думаю, что никогда не сделаю того, что надо сделать, и что я совсем распущенная и совсем никудышная жена тебе, да и последнее время мать плохая для нашего Лёшки. Извини, что так нескладно всё говорю, но, понимаешь, это какое-то наваждение. Вот прожили мы с тобой без малого, почти двадцать лет, и казалось мне всегда, что я безумно счастлива и так было и так будет всегда. Но вот уже полгода, как на нашу беду я познала, что такое безудержное, головокружительное чувство, перед которым всё прошлое и настоящее теряет свой смысл. Я знаю – меня трудно понять, а простить и вовсе невозможно! Но, несмотря на всю низость моего поступка, не поверишь, дорогой мой Валерка – я всё равно рада, что нашла в себе силы пойти на этот шаг. Не знаю, откуда это берётся – просто без него я уже существовать не смогу.

Главная теперь проблема для нас обоих это Алёша. Но я знаю, как вы преданно любите друг друга, и вам вдвоём будет гораздо легче, чем мне одной. Расскажи ему про всё как-нибудь правильно. Чтобы не считал свою мать, которая его будет любить всю жизнь больше всех на свете, каким-то бесчувственным чудовищем. И ты, пожалуйста, не считай меня таковой. Можешь думать что угодно, но, пожалуйста, пойми и поверь – я тебя бесконечно и нежно люблю. Но, как я теперь убедилась – у любви много масок. И то лицо, которое было повёрнуто к нам с тобой все эти годы, пожалуй, самое доброе и надёжное. Но, к сожалению, теперь на меня смотрит совершенно другое лицо этой проклятой капризной богини. Подчиняясь её властному взгляду, я и совершаю это безумство, о котором, быть может, буду сожалеть до конца дней своих.

Прости за излишнюю высокопарность слов, я понимаю, каково тебе сейчас, но, конечно же, не до конца. Прости меня за этот ужасный новогодний подарок, если сможешь, но, пожалуйста, не ищи встречи со мной. Пусть наша общая рана поскорее затянется, если это, конечно, возможно. Увидимся мы с тобой тогда, когда я сама тебя разыщу. Всё, что мне нужно, я забрала. Ещё раз прости. Целуй за меня Алёшу и ради всего святого не сделай из него моего врага!

Вероника»

Дочитав последние строки, Валерий Туманов, аккуратно положил письмо на стол и, почувствовав внезапную острую боль в груди, прилёг на диван. Мыслей не было. Была только невыносимая незнакомая боль, которая липкой паутиной расползалась по всему его телу. Сжимаясь в пульсирующий комок возле самого сердца, боль стремительно поднималась к вискам, раскрашивая шторки прикрытых век в кровавый цвет. Больно…. Боже, как же больно….

В кровоточащем полузабытьи, отчаянно борясь с приступами физической боли и невыносимостью душевной катастрофы, Туманов пролежал до самого вечера. Очнувшись, через силу открыл глаза, привстал и посмотрел на улицу. За окном лежал какой-то странный голубой снег. Точно такой же голубоватый снег удивил природу и в то далёкое утро, когда счастливый долговязый мужчина сжимал за пазухой ледяной шкалик водки у родильного дома и думал, что впереди у него целая жизнь, полная добрых семейных радостей и незначительных огорчений.

…дрожащие неверные ноги с трудом нащупали тапки и понесли его на балкон. Спичка зажглась со третьего раза. Закурив, Туманов снова прикрыл глаза и стал восстанавливать про себя текст страшного письма. Само письмо он взять так и не решился – белый обрез бумаги, прикончивший несколькими строками историю его любви, сиротливо белел на краю полированного обеденного стола. После второй сигареты боль немного утихла, но в груди остался какой-то тяжёлый комок, словно загустевший излишек крови, выплеснутой в вены разорванным пополам сердцем.

Внизу во дворе, шумела детвора, очнувшаяся от бесконечных новогодних утренников, Посмотрев на галдящую пёструю толпу маленьких людей, которые, весело переругиваясь в наступивших сумерках, споро мастерили грязноватого снеговика, Валерий Никодимович вдруг отчётливо понял, что совсем не помнит своего сына в детстве. Вся жизнь инженера крутилась на производстве, а дома он заставал жену с сыном, которые жили какой-то своей жизнью, принимая и уважая своего «папочку», а иногда втихомолку добродушно посмеиваясь над его рассеянностью и лёгкой неуклюжестью. И сейчас, совершенно позабыв о кошмарном письме, Туманов поймал себя на мысли, что он совершенно не знает своего сына, и тут же всплыл странный вопрос – а знал ли он когда-нибудь свою жену? Какая-то незнакомая, таящая в себе угрозу окончательного понимания, волна ворвалась в его сознание. И, ощутив свою окончательную беспомощность, Туманов выкинул недокуренную сигарету. Затем стремглав бросился к серванту, где лежал семейный альбом с фотографиями. Трясущимися от волнения пальцами перебирал цветные и чёрно-белые снимки и понемногу успокаивался. Всё было на месте. И карапуз Алёшка, и роскошная Вероника вся в белом где-то на курорте, и семейное фото на последнем дне рождении сына. И когда Туманов положил альбом обратно в шкаф, в душе его остался лишь напрасный стыд за то, что он так мало уделял времени жене и сыну. Особенно жене.

Это она по воскресеньям водила Алёшку в зоопарк и на утренний сеанс мультфильмов. А когда маленький сорванец, перебрав с мороженным, подхватывал ангину, это она сидела с ним ночи напролёт, что-то тихо рассказывая и меняя ему остывшие компрессы. Что она тогда ему рассказывала? И почему его сын, взрослея, неумолимо отдалялся от отца? И почему нынешний Алексей представлялся Туманову-старшему в какой-то нелепой укоризненной позе, словно винил его за то, что такое письмо вообще могло быть написано.

«С Алёшкой будет трудно», – в который раз подумал главный инженер, заваривая крепкий кофе на кухне. О Веронике Туманов вообще старался не вспоминать – выжигающий душу образ за последние два часа был надёжно припрятан в самые глубокие тайники души. Налив в чашку горячий напиток, он вдруг ощутил непереносимый голод и потянулся к холодильнику, который ломился от новогодних вероникиных припасов. Среди разных деликатесов, в урчащей утробе новенького «Минска», дожидаясь Нового года с самого лета, гордо стояли две нарядных бутылки дефицитного крымского шампанского и бутылка «Посольской» водки на винте. Не понимая до конца, зачем это нужно, Туманов выхватил бутылку водки из холодильника, и, позабыв о винтовой пробке, сорвал её зубами, поранив при этом до крови губу. Затем, неизвестно зачем, он выплеснул остывающий кофе в раковину, и наполнил горячую фарфоровую кружку до краёв холодной водкой. Вкус «посольской» перемешался во рту с солёным привкусом крови, и тошнотворная смесь обожгла горячей волной пустой желудок. Кухня сразу закружилась, и, непривычный к алкоголю организм мгновенно среагировал позывом на рвоту. Но Туманов сдержался. Сглатывая противную слюну, он несколько раз глубоко вздохнул, и, схватив палку сырокопченой колбасы, откусил от неё большой кусок вместе со шкуркой. Стоя в застиранных семейных трусах посреди большой кухни, со слезами на глазах он, громко чавкая, жевал эту бережно хранимую к празднику колбасу и с ужасом ощущал, как со всех сторон на него наваливается полное и бесповоротное опьянение. Запихнув в рот резиновый плавленый сырок, Туманов, пребывая в каком-то нереальном дурмане, налил себе ещё полную кружку водки и выпил.

«С Лёшкой б-будет трудно…»

Это было последнее, что он запомнил из разрушившего его жизнь проклятого предновогоднего дня.

****

А Лёха…. Пребывая в полном восторге, Лёха совершенно счастливый ехал со своей подругой в чистеньком вагоне харьковского метрополитена, набитом весёлой предпраздничной толпой и пропитанном запахом свежей хвои. Крепко державшая его под руку Галя была бесконечно красива. Зардевшаяся от удовольствия и шипучего морозца девушка беспрестанно крутила головой по сторонам, время от времени, сверкая белоснежными зубами. А ещё она постоянно поворачивалась к Алёшке и, приподнявшись на цыпочки, нежно целовала его в холодную щёку. При каждом поцелуе сладкие ощущения наполняли молодое тело Туманова. И он, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не расцеловать любимую прямо здесь, только слегка покачивал головой и отрешённо улыбался.

В предвкушении главного праздника, народ вокруг одобрительно поглядывал на красивую молодую пару, а слегка подвыпивший седоусый дядька с маленькой ёлкой под мышкой, чем-то похожий на деда Мороза, только без бороды, даже тихо присвистнул от восхищения: «Во, блин, даёт молодёжь!». Ехать пришлось долго, с двумя пересадками. Примерно через час путешествия по городу, включая увлекательную поездку по новым станциям метро, под набирающим силу снегопадом они подошли к серому многоэтажному дому. Остановившись на минутку у подъезда, девушка возбуждающе прошептала Лёхе на ухо: «Это снова случится между нами, мой милый Капитан…. Как же я этого ждала!»

Квартира под номером сто два на шестом этаже была до краёв наполнена взбудораженной молодёжью. Миловидная хозяйка Лидочка – беспрерывно смеющееся миниатюрное создание, отворила новым гостям двери и, поцеловавшись с Галей, распахнула свои огромные серые глаза на Туманова:

– Ой, какой гарный парубок! И вы шо, прямо-таки из Ленинграда и до нас? А вот и вешалка – раздягайтесь!

Алексей не успел ответить, как весёлая дивчина схватила под руку его Галю, и исчезла вместе с ней за широкими двустворчатыми дверями, за которыми была слышна музыка, то и дело перекрываемая шумом разношёрстных голосов. Туманов поставил сумку в угол, неторопливо разделся и после некоторых усилий пристроил свою дутую куртку на трещавшей от пёстрой одежды хромоногой вешалке. Затем осторожно осмотрелся. Увиденное впечатляло. Отставному футбольному Капитану, проживающему в «главноинженерской» просторной квартире, просторная лидочкина прихожая показалась просто огромной. Импортные обои и хрустальные светильники-бра, массивные деревянные двери и красивый дубовый паркет, фантастически большой аквариум, чудом вошедший прямо в бетонную стенку – всё это наводило на мысль о неплохих доходах семьи, сумевшей «оторвать» себе в кооперативном доме такие царские хоромы.

Не найдя тапочек, Алексей осторожно заглянул на кухню, впечатляющие размеры которой после необъятной прихожей уже не вызвали особого удивления. На большом деревянном столе расположилось огромное блюдо с бесчисленными бутербродами с сыром, ветчиной и копчёной колбасой. Эту невыносимую кулинарную роскошь обступали небольшие симпатичные вазочки с маслинами двух сортов и с какими-то ещё совсем уж немыслимыми дефицитами. Повсюду, переливаясь в свете королевской люстры, мерцали пустые и полупустые хрустальные рюмки и бокалы. Несмотря на яркое освещение, возле высокого финского холодильника, горячо целовалась какая-то парочка. И Туманов, смутившись, осторожно прикрыл дверь. Внезапно брошенный своей возлюбленной в чужой квартире Лёха на миг почувствовал себя одиноким и никому не нужным. Но когда он заглянул в большое зеркало, занимавшее полстены в прихожей, и хищно ухмыльнулся своему отражению, в нём тут же взыграл азарт бессменного футбольного фаворита. И, пригладив непокорный вихор чёлки, Туманов уверенно распахнул перед собой двери в зал.

Несмотря на то, что до Нового года оставалось ещё часов пять, народ здесь праздновал и веселился вовсю ивановскую. К аромату импортных сигарет примешивался ещё какой-то странный незнакомый Лёхе запах, словно кто-то неподалёку поджёг копну с сеном. Стало ясно, что молодой народ на Украине гулял по-взрослому без особой осмотрительности на строгие запреты. В большом, светлом от множества огней помещении в дальнем углу, переливаясь маленькими лампочками, медленно вращалась красавица-ёлка, усеянная разноцветными змейками серпантина и густыми серебряными нитями разноцветного «дождика». Натянутые от углов комнаты к люстре гирлянды, были увиты натуральной хвоей, на которой, покачиваясь, висели какие-то незнакомые, наверняка импортные нарядные игрушки. Вся обстановка создавала впечатление какого-то шикарного детского утренника в далёком зарубежье, проводимого с капитальным состоятельным размахом. Гостей было человек пятнадцать, некоторые в детских дешёвых масках. И вся эта гудящая расписная ярмарка, выкрикивая английские слова знаменитой песни, дружно отплясывала под полузапрещённый «Чингизхан» – «Москоу! Москоу!»

На появление Алексея никто не обратил внимание. Внезапно исчезнувшей Гали среди танцующих не наблюдалось. И он, приподнявшись на цыпочки, начал осматриваться. Увидев знакомый силуэт на балконе, Туманов ловко продрался сквозь плотную толпу танцующей подвыпившей молодёжи. Возле самой двери на балкон, он почувствовал, как сзади его обвили женские руки, и, обернувшись, увидел перед собой высокую светловолосую девушку в вечернем платье с блёстками, которая крепко обняла его и плотоядно улыбалась полными яркими губами под полумаской лисички. Туманов хотел что-то сказать, но незнакомка, послав ему короткий воздушный поцелуй, расхохоталась и тут же улизнула прочь. Алексей, сам не зная почему, вдруг рассердился и сильно дёрнул за балконную ручку.

Галя была не одна. Рядом с ней стоял невысокий широкоплечий паренёк с комическими чёрными усиками под широким приплюснутым носом. Он недовольно зыркнул на вошедшего, и, повернувшись к девушке, которая растерянно заморгала глазами, процедил:

– Этот, что ли, твой гость?

Сделал шаг вперёд, Туманов спокойно приблизился к незнакомцу, мысленно прикидывая область первого удара. Его соперник, (а в том, что это обиженный соперник сомневаться не приходилось), нехорошо прищурил глаза и тоже слегка подался вперёд.

– Славик, не заводись! – Галя, неуверенно улыбнувшись Лёхе, положила свою ладошку на плечо недовольного парня, и примирительно добавила:

– Не стоит, мальчики, праздник портить. Лучше познакомьтесь, выпейте, там, и не ругайтесь…. А я ужас как танцевать хочу! Пока-пока – увидимся!

С этими словами «панночка» проскользнула между двумя насупившимися молодыми людьми, и пропала в тумане шумного зала. Крепыш Славик медленно полез во внутренний карман, и, пристально следя за Алексеем маленькими бульдожьими глазками, так же медленно извлёк пачку «Мальборо». Выбив из неё сигарету, он протянул её сопернику:

– Кури…

– Спасибо, у меня свои, – вежливо отозвался Туманов, и сделал шаг назад, словно примеряясь к одиннадцатиметровому штрафному.

Но ситуация неожиданно перестала быть тревожной. И приготовившийся было к неизбежному удару Лёха Капитан уверенно прикурил от протянутой позолоченной зажигалки свой питерский «Беломор» легендарной табачной фабрики Урицкого. С минуту соперники постояли в молчании, глубоко затягиваясь и пуская тугие струи дыма в приоткрытую балконную створку, из-за которой потягивало быстро крепчающим морозом. Лёха уже собрался просто выкинуть окурок и уйти по-английски, когда вдруг Славик заговорщицки приблизился к нему вплотную, и коротко кивнул на прикрытую балконную дверь: