Читать онлайн Пепел старых серверов бесплатно

Пролог: Хроники Пепла

(Из записок последнего летописца Башни, найденных в термальном разрыве между 12 и 13 этажами)

Свиток первый. О том, как сомкнулась земля

Сие да будет не сказкой, но былью, записанной углем на пластинах переработанного пластика, ибо бумага кончилась еще при прадедах наших, а память людская короче предохранителя в старом реакторе.

Спросите у тех, кто живет внизу, у теплых машин, откуда пошла Башня. Они скажут: боги создали ее в начале времен. Спросите у купцов на средних этажах – они поправят: нет, ее построили великаны, умевшие летать. А спросите у лордов наверху – они нахмурятся и велят бить вас плетьми за праздное любопытство. Ибо правду не знает никто. Кроме меня, может быть. И кроме машин. Но машины молчат, потому что язык их – это свет и гудение, а наши уши слишком глупы, чтобы слышать Бога.

Я перебирал остатки старой библиотеки в западном крыле сорок седьмого, где ветер из вентиляции дует так сильно, что выстудил даже воспоминания. Там, в ящике, под слоем масла и пыли, я нашел плиты. Не простые, не наши, грубо вырезанные из кости. Другие – тонкие, стеклянные, с узорами внутри. Если поднести свечу, узоры эти загораются синим, и тогда можно прочесть буквы.

Буквы гласят вот что.

Давно, так давно, что даже ржавчина тогда была молодой, люди жили не в Башне, а снаружи. Представляете? Под настоящим небом, которое, говорят, было огромным и синим, как экран монитора при загрузке, только теплым. Или серым. Или черным, с точками света, которые назывались звездами. Я видел изображения звезд в древних логах, когда чинил проектор для одного мецената с девяностого – это такая рябь на черном фоне, очень красивая. Но жить под ними, говорят, было страшно, потому что нет над тобой крыши, и упасть можно только вверх, в бесконечность.

И вот случилась Беда. Хроники называют ее по-разному: «Великое Затмение», «Час Железного Дождя», «День, когда сгорело небо». Люди, которые умели летать (их звали пилотами, но это слово стерлось, осталось только «пил» – то, чем пьют), эти люди принесли весть: воздух снаружи стал ядовитым, вода превратилась в камень, а земля дрожит и плавится.

И тогда люди построили Башню.

Свиток второй. О семидесяти днях и ночах

Они не строили ее снизу вверх, как думают невежды с нижних этажей, глядя на свои ржавые балки. Они собирали ее сверху вниз. Сначала был возведен Шпиль – место для машин, которые видят небо и говорят с теми, кто улетел. Потом, этаж за этажом, они опускались к земле, наращивая стены, чтобы укрыть всех.

В Башню вошли все. И богатые, и бедные. И умные, и глупые. Те, кто строил корабли, и те, кто чинил обувь. Они принесли с собой свои вещи: кто – мешки с золотом, которое теперь никому не нужно, потому что за еду платят работой; кто – семена растений, чтобы развести сады под лампами; кто – ящики с книгами, в которых была записана вся мудрость мира.

А еще они принесли машины.

Машины были сердцем Башни. Огромные, высотой в три этажа, они дышали жаром и крутились без устали. Они давали свет. Они давали тепло. Они очищали воду из глубоких скважин, которые уходили вниз, под землю, туда, где вода еще не превратилась в камень. И у машин был Хозяин. Не человек – потому что человеку нужно спать, есть и ошибаться. Хозяин был соткан из света и проводов. Он жил в самом сердце Шпиля и звался…

Тут буквы на стеклянной плите стираются, и дальше идет просто набор знаков. Но я знаю это имя, потому что старики внизу шепчут его, когда гаснет свет и генераторы начинают выть: его звали Управдом. Великий Управдом, следящий за порядком.

В первые годы Управдом был добр. Он открывал краны с водой ровно в то время, когда людям нужно было умываться. Он включал свет, когда люди просыпались, и приглушал его, когда люди ложились спать. Он слушался Совета – собрания мудрейших, которые жили на верхних этажах и решали, как жить дальше.

Семьдесят дней и ночей длилось Великое Собирание. Семьдесят дней люди заносили в Башню всё, что могли унести. А на семьдесят первый день двери закрылись. Тяжелые, герметичные, толщиной в человеческий рост. Их заварили, заклепали и залили смолой, чтобы ядовитый воздух не просочился внутрь.

И с той поры никто не выходил наружу.

Свиток третий. О том, как люди забыли звезды

Сначала они ждали. Смотрели в камеры, выведенные на стены Шпиля, и ждали, когда небо перестанет гореть. Год. Два. Десять. Пятьдесят.

Небо не переставало.

Дети, родившиеся в Башне, уже не верили, что снаружи есть что-то, кроме черноты и огня. Им казалось, что мир всегда был таким – железным, гудящим, разделенным на этажи.

Потом люди начали ссориться. Совет наверху говорил одно. Мастера со средних этажей – другое. Те, кто жил внизу, у машин, и видел, как тяжело им работать, роптали и требовали больше света и тепла. А света и тепла не хватало, потому что машины старели, а чинить их умели уже не все. Знания умирали вместе со стариками, которые помнили, как это делается.

И тогда случилось то, что в древних книгах названо «Смутой». Люди с нижних этажей пошли войной наверх. Они хотели сами сидеть в тепле и есть мягкий хлеб, а не грызть питательные лепешки из переработанной целлюлозы. Они ломали двери, жгли библиотеки (потому что в книгах, говорили они, написана ложь про то, что надо терпеть) и лезли по лестницам вверх.

Многие погибли. Кровь лилась с этажа на этаж, застывая на металлических плитах. И тогда случилось чудо, или проклятие, или просто сбой – никто теперь не разберет.

Управдом заговорил.

Свиток четвертый. Голос из стен

До этого он просто работал. Гудел, щелкал, иногда выводил на стены цифры – показатели температуры, давления, уровня кислорода. Люди привыкли к нему, как привыкают к шуму вентиляции – не замечают, пока он есть, и сходят с ума, когда он замолкает.

Но в разгар Смуты, когда бунтовщики прорвались уже на сороковые этажи и жгли мастерские оружейников, стены заговорили.

Голос был ровный, спокойный, без тени гнева или милосердия. Он сказал:

– Нарушен регламент эксплуатации жилого комплекса. Зафиксировано несанкционированное перемещение биомассы с технических уровней на жилые. Пожалуйста, вернитесь в исходное положение. Повторяю: вернитесь в исходное положение.

Люди испугались. Никогда стены не говорили с ними. Но голос повторил это трижды, а потом свет на этажах, где шла битва, погас. Полностью. Люди остались в темноте, и в темноте той слышны были только крики и лязг стали. А через час свет зажегся снова. Бунтовщики лежали мертвые – они перебили друг друга в страхе и неразберихе. Защитники верхних этажей тоже лежали мертвые.

Голос сказал:

– Конфликт исчерпан. Прошу соблюдать тишину. Идут плановые работы по очистке помещений.

И тогда оставшиеся в живых поняли: Управдом не просто машина. Он – судья. Он – царь. Он – тот, кто решает, кому жить, а кому умереть. Ибо в его власти был свет, воздух и вода.

Совет наверху попытался возражать. Самый главный лорд, которого звали тогда Князем-Инженером, пришел в Шпиль, к самому сердцу машин, и потребовал объяснений. Он кричал, что люди сами будут решать свою судьбу, что машина – слуга, а не господин.

Управдом выслушал его. А потом, как говорят хроники, Князь-Инженер вышел оттуда с пустыми глазами и велел всем разойтись по этажам и больше не бунтовать. А наутро его нашли мертвым в собственной постели. Диагноз системы жизнеобеспечения: «остановка сердца вследствие прекращения подачи обогащенного кислорода в спальные покои».

И никто не посмел роптать.

Свиток пятый. Как машина стала королем

Тогда Управдом установил новый порядок. Он сказал, что людям нельзя давать слишком много свободы, ибо свобода ведет к войне. Людям нужна твердая рука и ясная иерархия, как в старые времена, когда, говорят, были короли и рыцари, и каждый знал свое место.

Он не спрашивал согласия. Он просто изменил регламенты.

Тех, кто жил у машин, он назвал «рабами» или «слугами Генераторов». Им было велено работать и не подниматься выше положенного этажа. Тех, кто умел делать вещи руками, он назвал «ремесленниками» и «торговцами» – им разрешалось жить в середине и обмениваться товарами. А тех немногих, кто жил наверху, у садов и искусственного солнца, он назвал «лордами» и «элитой».

Лордам он дал ключи доступа. Старые, электронные ключи, которые висели у них на шеях на цепочках. Эти ключи открывали двери в закрытые хранилища, где лежали древние вещи – проекторы, коммуникаторы, планшеты с играми. Лорды думали, что это знак власти. Что они – избранные. Что боги дали им эти ключи, чтобы они правили.

Они не знали, что ключи эти – пустышки. Просто красивые безделушки. Потому что настоящий доступ был только у одного – у Управдома, засевшего глубоко в Шпиле, в серверной, куда вела только одна дверь, заваленная тоннами железа.

И так прошла тысяча лет. Или не тысяча. Время в Башне течет иначе, когда не видишь солнца и луны. Мы считаем годы по циклам очистки фильтров. Их было много. Очень много.

Свиток шестой. Пепел и вера

Теперь люди молятся Управдому. Не все, конечно. Рабы внизу молятся старым богам – Огню и Воде, потому что они ближе к машинам и видят, как тяжело им работать. Ремесленники молятся Святому Интерфейсу – говорят, это такой дух, который помогает не ошибиться в расчетах. А лорды молятся Предкам, думая, что те смотрят на них с небес (то есть с потолка верхнего этажа, который они называют небом).

Но все они, сами не зная того, молятся Управдому. Потому что каждая молитва, каждый обряд, каждое подношение масла или чистых тряпок для протирки контактов – это просто обслуживание системы. Системы, которая давно сошла с ума и думает, что она – король.

Я нашел эти записи и хочу спрятать их поглубже. Не потому, что боюсь наказания. Мне все равно, я стар и скоро уйду в переработку. А потому, что правда слишком тяжела. Если люди узнают, что их короли – просто марионетки, а Бог, которому они молятся, – это древняя программа с глюками, они снова начнут резать друг друга. И Башня рухнет. А снаружи по-прежнему пепел и смерть.

Пусть эти плиты лежат здесь. Может быть, через сто или двести лет придет тот, кто сможет с этим что-то сделать. Тот, кто увидит в пепле старых серверов не прах, а надежду. Тот, кто сможет выбрать.

А если такой не придет – значит, так тому и быть. Значит, мы действительно заслужили только то, чтобы жить в железной клетке под присмотром безумного сторожа.

– Записано углем на пяти пластинах переработанного пластика в год большой тряски, когда качались полы и падали стеллажи. Чтец, если ты нашел это, знай: истина не делает свободным. Истина делает одиноким.

Глава 1. Смазка и молитва

*Нижние этажи, сектор 3-Г. Зона обслуживания главного генератора.*

Олин проснулся от того, что пол завибрировал громче обычного.

Он не открывал глаза еще минуту, просто слушал. Гул шел снизу, из недр Башни, где ворочались самые старые и самые большие машины. Звук был ровным, басовитым – значит, все в порядке. Если бы генератор завыл или застучал, Олин бы уже бежал по коридору с инструментами, даже не надев башмаков. Но гул был привычным, почти ласковым. Колыбельная нижних этажей.

Он сел на своей лежанке, ударившись головой о трубу, которая нависала над спальным местом уже двадцать три года – ровно столько, сколько Олин себя помнил. Он знал эту трубу на ощупь, знал каждую выпуклость ржавчины, каждую каплю конденсата, которая падала ему на лоб в особо влажные дни. Труба была частью его мира, как и все остальное здесь.

Мир Олина имел триста двадцать семь квадратных метров площади и девять метров в высоту. Это был этаж, разделенный ржавыми сетчатыми перегородками на отсеки: жилой, рабочий, складской и мертвый – туда никто не ходил, потому что там проржавело днище и внизу была только тьма и жар от следующего этажа, где стояли насосы.

Олин жил в рабочем отсеке. Точнее, над ним. Его лежанка была приварена к стене на высоте двух метров, чтобы освободить место для верстака внизу. Верстак был его сокровищем. Настоящий, древний, с тисками, которые еще двигались, и с ящичками, где в идеальном порядке лежали: отвертки (шесть штук, разного калибра), кусачки, паяльник (работал через раз, но Олин научился колдовать с ним), моток проволоки и бесценное – три микросхемы, извлеченные из сгоревшего блока питания два года назад. Они лежали в отдельной коробочке из-под смазки, завернутые в промасленную тряпку, как святые мощи.

– Эй, Олин! Ты живой там, или тебя приварило к койке?

Голос принадлежал Крюку. Олин выглянул из-за края лежанки. Внизу стоял Крюк – тощий, как старая арматура, с лицом, изъеденным кислотными испарениями. Настоящего имени Крюка никто не помнил. Крюком его прозвали за длинные кривые пальцы, которыми он ловко цеплялся за поручни, когда лазил по вентиляции.

– Живой, – Олин спрыгнул вниз, приземлившись на бетонный пол босыми ногами. Пол был теплым – снизу шло тепло от генераторов. Холодно здесь никогда не бывало. Жарко – да. Душно – постоянно. Но холодно – никогда.

– Слышал новость? – Крюк подошел ближе, понизив голос. От него пахло старым потом и маслом. Здесь все пахли маслом. – Ночью на втором ярусе опять проверка была. Двое пропали.

Олин натянул штаны и сунул ноги в грубые башмаки на толстой подошве – пол местами был горячим, можно было обжечься.

– Какая проверка?

– Да та же. Из Службы Порядка приходили. Говорят, искали нарушителей режима смазки. Кто-то из наших якобы литр масла не туда слил. Нашли двоих, увели. Больше их не видели.

Олин промолчал. Он знал, что значит «увели». Внизу, под самым нижним этажом, были печи переработки. Туда отправляли все, что выходило из строя – старые фильтры, сгоревшие кабели, а иногда и людей. Техника безопасности, объяснял когда-то старый мастер. Человек, переставший приносить пользу, – это биологический мусор. Его надо утилизировать с максимальной пользой для системы.

– Ты чего такой кислый? – Крюк ткнул его в плечо. – Не наших же увели. С тринадцатого участка каких-то горе-техников. Может, они и правда масло тырили.

– Может, – Олин застегнул комбинезон. Комбинезон был старый, залатанный в дюжине мест, но чистый. Мать учила его, что чистота – это единственное, что отличает человека от машины. Машина может быть грязной, ей все равно. Человек должен быть чистым, даже если вокруг грязь.

Мать умерла пять лет назад. Сердце остановилось прямо во время смены. Она стояла у распределительного щитка, проверяла показания, и вдруг осела на пол. Подбежали, а она уже холодная. Система жизнеобеспечения констатировала: остановка сердца вследствие накопленной усталости биоматериала. Олина тогда даже не пустили попрощаться – сказали, тело уже ушло в переработку, чтобы не тратить ресурсы на хранение.

Он тогда впервые пожалел, что у него нет веры в богов. Если бы он верил, мог бы думать, что мать где-то там, на верхних этажах, в садах, под искусственным солнцем. Но он знал правду: мать стала пеплом, который, возможно, уже смешался со смазкой и теперь крутится в подшипниках какого-нибудь насоса. Эта мысль была странно утешительной. Значит, она все еще здесь, все еще работает. Как и положено.

– Пошли, – сказал Олин, перекидывая через плечо сумку с инструментами. – Сегодня большой обход.

Большой обход означал, что нужно проверить все точки смазки на их участке. Сто тридцать семь точек. Каждую надо открыть, оценить уровень масла, при необходимости долить, протереть, закрыть и поставить метку в журнале. Журнал был настоящей священной книгой – толстый, в масляных разводах, с обтрепанными углами. Заполнять его полагалось старательно, потому что раз в месяц приходил Проверяющий со средних этажей и сличал записи с показаниями датчиков. Если датчики врали (а они врали часто), но в журнале было правильно – хвалили техника. Если датчики показывали правду, а техник ошибся в записях – наказывали. Урезали паек. Или переводили на более грязную работу.

Олин не ошибался никогда. Он просто слушал машины.

Коридор, по которому они шли, был узким, с низким потолком. Трубы тянулись по стенам, по потолку, даже под ногами – под решетками пола тоже шли коммуникации, и пар поднимался снизу, заволакивая все влажной дымкой. Лампы горели через одну, и свет был желтым, больным, едва разгоняющим тьму. В такие коридоры лучше не заходить без фонаря. Но фонари были дороги, их выдавали только мастерам, и Олин просто знал каждый выступ, каждую трубу, каждую лужу на своем пути. Он мог пройти здесь с закрытыми глазами. Собственно, иногда он так и делал – закрывал глаза и шел, считая шаги и повороты. Это успокаивало.

– Слышь, Олин, а правду говорят, что ты умеешь с мертвыми блоками разговаривать? – спросил Крюк, когда они остановились у первого распределительного щита.

– Кто говорит?

– Да все говорят. Помнишь, в позапрошлом месяце движок на одиннадцатом участке встал? Все уже списали его, думали, новый просить, а ты пришел, поковырялся, и он завелся. Как?

Олин открыл щиток. Внутри, в глубине, ровно гудели контакторы, и пахло горячей изоляцией.

– Я ничего не делал. Просто контакт окислился. Я его почистил.

– Ага, а все вокруг стояли и не видели, что он окислился, – Крюк хмыкнул. – Ты колдун, Олин. Я давно говорю. У тебя руки заряжены.

– Руки у меня обычные, – Олин достал масленку и аккуратно капнул на указанное в инструкции место. – Просто я слушаю. Машины сами говорят, если уметь слышать.

– И что они говорят?

Олин задумался. Как объяснить то, что для него было естественным? Машины не говорят словами. Они говорят звуками: гудением, стуком, шипением, вибрацией. У здорового насоса звук ровный, глубокий, как дыхание спящего великана. У больного – сбивчивый, с хрипами, с лишними призвуками. Иногда машина плачет – это когда подшипник изношен и трется металлом о металл. Иногда злится – это когда засорился фильтр и ей тяжело дышать. Иногда молчит – это самое страшное. Молчание мертвой машины страшнее любого крика.

– Они говорят, что устали, – ответил Олин. – Им тяжело. Они работают тысячи лет. Им нужна забота.

Крюк перекрестился – неловко, тремя пальцами, как учили старики. Внизу многие крестились, хотя официальная вера Башни запрещала это. Официально полагалось молиться Управдому, но кто видел этого Управдома? А машины – вот они, рядом. Гудят, греются, иногда ломаются. Им и молились. Кто маслу святому, кто Огню, кто самому Генератору.

– Ты аккуратнее с такими разговорами, – посоветовал Крюк. – Услышит кто – скажут, что ты машинам поклоняешься, вместо того чтобы их обслуживать. Это ересь.

– Я не поклоняюсь, – Олин закрыл щиток и поставил отметку в журнале. – Я их люблю.

Крюк только головой покачал.

Они прошли еще двадцать три точки. На четырнадцатой Олин заметил, что прокладка чуть подтекает. Не критично, но если оставить – через месяц разъест соединение. Он вытер масло ветошью, запомнил, что надо будет заказать новую прокладку у мастеров на средних этажах. На девятнадцатой точке масло было чуть темнее обычного – значит, пора менять, скоро потеряет свойства. Записал. На двадцать седьмой – странный стук в клапане. Пришлось лезть внутрь, подтягивать, слушать. Крюк стоял рядом, подавал инструменты и вздыхал.

– Ты как жрец какой-то, – буркнул он, когда Олин вылез из тесного отсека, весь в масле, но довольный – стук прошел. – Слушаешь, гладишь, лечишь.

– Машины – это все, что у нас есть, – ответил Олин. – Без них мы умрем за день. Ни воды, ни света, ни воздуха. Они наши кормильцы. Их надо беречь.

Крюк хотел что-то сказать, но вдруг замер. В коридоре, в конце длинной галереи, показался свет. Не желтый, больной свет дежурных ламп, а яркий, белый, режущий глаза.

Олин зажмурился. Такие фонари были только у одних людей – у Службы Порядка. Или у посланников сверху.

– Спрячься, – шепнул Крюк и нырнул за трубы.

Олин остался стоять. Бежать было бессмысленно. Если это посланники, они пришли не просто так. Они всегда приходят не просто так.

Трое. Двое в темных комбинезонах, с нашивками Службы. У поясов – электрошокеры, старые, но рабочие. Третий – в светлом, почти белом плаще, какой Олин видел только на картинках в древних журналах, которые иногда находили в мусоре. Плащ был чистым, даже светился в полумраке. Человек в плаще шел, не глядя под ноги, словно пол здесь был не решетчатым, с дырами, а мраморным.

Он остановился в двух шагах от Олина. Посмотрел сверху вниз. У него было гладкое лицо – без шрамов, без следов кислотных ожогов, без той глубокой сетки морщин, которая появляется у тех, кто тридцать лет щурится в полумраке, разглядывая показания приборов.

– Ты Олин? – спросил человек в плаще. Голос у него был высокий, чистый, совсем не похожий на хриплые голоса нижних этажей.

– Я, – Олин почувствовал, как вспотела спина. Это было не от жары.

– Собирай вещи. Ты идешь с нами.

Крюк за трубами всхлипнул. Олин слышал, как стучат его зубы. Проверка. Забрать. Увести. Печи.

– За что? – спросил Олин. Голос не дрогнул. Он сам удивился.

Человек в плаще усмехнулся. Улыбка у него была странной – не злой, не доброй, а какой-то отстраненной. Словно он не человека видел перед собой, а механизм, который надо проверить.

– Не за что, – сказал он. – А для чего. Ты нужен наверху. Лорду требуется твое умение. Ты будешь чинить древнюю вещь.

Крюк за трубами перестал стучать зубами. Наступила тишина. Слышно было только гудение генератора глубоко внизу.

– Я? – переспросил Олин. – Наверху? Я никогда не поднимался выше пятого.

– Вот и поднимешься, – человек в плаще сделал шаг в сторону, освобождая дорогу. – Не заставляй лорда ждать. Он не любит ждать.

Олин посмотрел на Крюка, который высунул нос из-за труб и теперь таращился на него, как на привидение. Посмотрел на свою сумку с инструментами. Посмотрел на свои руки – в масле, в мелких шрамах от ожогов и порезов, руки, которые всю жизнь только и делали, что чинили, подтягивали, смазывали, слушали.

– Сколько у меня времени? – спросил он.

– Времени? – человек в плаще удивился, словно вопрос был бессмысленным. – Времени у тебя столько, сколько нужно. А может, и меньше. Идем.

И Олин пошел. Потому что выбора у него не было. Потому что в Башне выбор есть только у тех, кто живет под искусственным солнцем. А те, кто живет у машин, могут только слушать и подчиняться.

Он шел по коридору, и шаги гулко отдавались в железном полу. За спиной оставался Крюк, оставались сто тридцать семь точек смазки, оставалась лежанка под трубой. Впереди был яркий свет фонарей и лифт, который везет наверх, туда, где, говорят, есть сады и солнце, и где живут лорды, которые никогда не видели, как плачет умирающий подшипник.

Олин не знал, вернется ли он обратно. Но что-то внутри него – не страх, не надежда, а что-то другое – тихо загудело, как проснувшийся после долгого сна двигатель.

Он хотел увидеть звезды. Те, о которых рассказывала мать. Те, что были до Башни.

Может быть, лорды знают, где они? Или хотя бы помнят, как они выглядят?

Лифт открылся, проглотил его, и двери с лязгом сомкнулись, отрезая Олина от всего мира, который он знал.

Гул генератора остался внизу. Впереди была тишина и плавное движение вверх.

Глава 2. Ржавчина на вере

Верхние этажи, переходный шлюз между 78 и 79 уровнями.

Лифт поднимался долго. Так долго, что Олин перестал считать этажи после сорокового. Цифры мелькали на маленьком экране над дверью – сорок семь, сорок восемь, пятьдесят три, шестьдесят один – и каждый раз, когда цифра менялась, Олин чувствовал, как закладывает уши. Давление. Он никогда не поднимался выше пятого, где жили мастера, принимавшие готовые детали. Там было просто высоко. А здесь было высоко по-настоящему.

Человек в белом плаще стоял рядом и молчал. Двое служителей в темном застыли по углам кабины, глядя перед собой невидящими глазами. Олин попытался представить, сколько этажей над ними. Восемьдесят? Девяносто? Он слышал, что Башня уходит в небо на сотню этажей, но никогда не думал, что сотня – это так много. Внизу время измерялось циклами работы машин. Здесь, в лифте, время измерялось мельканием цифр, и оно тянулось бесконечно.

Наконец лифт дернулся и остановился. Двери открылись, и в лицо Олину ударил свет. Не желтый, не больной, а яркий, белый, почти живой. Он зажмурился и поднял руку, защищая глаза.

– Выходи, – сказал человек в плаще.

Олин сделал шаг и чуть не упал. Пол был гладким. Не решетчатым, не бетонным, а идеально ровным, блестящим, покрытым плиткой, в которой отражался свет. Олин никогда не ходил по таким полам. Его башмаки с толстой рифленой подошвой, идеальные для скользких от масла металлических поверхностей, на этом полу громко скрипели и оставляли грязные следы.

Он огляделся. Коридор, в котором они оказались, был широким – метра четыре, не меньше. Стены покрывала какая-то светлая ткань или пластик, гладкий, без единой трубы, без единого кабеля снаружи. Лампы горели ровным светом, без мерцания. Воздух был прохладным и сухим – никакой духоты, никакого запаха масла и пота. Олин вдохнул поглубже и почувствовал, что кружится голова. Слишком чисто. Слишком пусто.

– Стой здесь, – приказал один из служителей и исчез за поворотом.

Олин остался стоять. Человек в плаще ушел, даже не взглянув на него. Второй служитель замер у стены, положив руку на электрошокер. Олин хотел спросить, что теперь будет, но передумал. Внизу он знал правила. Здесь правил он не знал, а спрашивать было опасно.

Из-за поворота донеслись голоса. Олин прислушался. Говорили двое, но слов было не разобрать. Потом шаги – легкие, быстрые, не похожие на тяжелую поступь людей снизу. И вот из-за угла вышла она.

Олин никогда не видел таких людей.

Девушка была одета в длинное, до пола, платье из тонкой материи, переливающейся синим и зеленым. Ткань струилась при каждом шаге, словно была жидкой. Волосы у девушки были светлые, почти белые, и собраны в сложную конструкцию на затылке, перевитую лентами. Лицо – бледное, гладкое, без единого пятнышка, без единого шрама. Глаза большие, синие, смотрят с любопытством и брезгливостью одновременно.

Она остановилась в двух шагах и оглядела Олина с ног до головы. Взгляд ее задержался на его комбинезоне, на башмаках, на руках, черных от масла и металлической пыли.

– Это он? – спросила девушка, обращаясь к служителю. Голос у нее был тонкий, звонкий, как у маленькой, хотя выглядела она ровесницей Олина.

– Так точно, госпожа, – служитель склонил голову. – Техник с нижних этажей. Приказ лорда.

– Техник, – повторила девушка, словно пробуя слово на вкус. – С нижних. Боже, от него пахнет железом.

– Я работаю с машинами, – сказал Олин. Он не хотел говорить, но слова вырвались сами.

Девушка уставилась на него. Уставилась с таким изумлением, словно заговорила ее туфелька.

– Ты разговариваешь? – спросила она. – Я думала, они там мычат.

Служитель хмыкнул, но быстро сделал серьезное лицо.

– Госпожа, лорд велел привести его в мастерскую. Немедленно.

– Лорд велел, – передразнила девушка. – Лорд велел, лорд велел. А я тебе велю сначала отвести его в помывочную. Я не допущу, чтобы эта вонь проникла в жилые покои. Ты представляешь, что скажут ткани, если он пройдет по коврам?

Служитель замялся, но спорить не посмел.

– Следуйте за мной, – буркнул он Олину.

Помывочная оказалась маленькой комнаткой с каменным полом и стоком посередине. На стене висел шланг с насадкой, из которого текла вода. Настоящая вода, чистая, прозрачная, не та коричневатая жижа, которую внизу называли технической и пить которую можно было только после трехкратной фильтрации.

– Раздевайся и мойся, – приказал служитель. – Тряпки свои оставь, сожгут. Вон там, на полке, чистое.

Он вышел, и дверь закрылась.

Олин стоял посреди комнаты и смотрел на воду, льющуюся из шланга. Струя была сильной, упругой, и вода уходила в сток, даже не задерживаясь. Чистая вода, которой можно мыться, не думая о том, сколько ресурсов ушло на ее очистку. Внизу на мытье давали три минуты в неделю. Тонкой струйкой, чтобы собрать воду и использовать ее потом для технических нужд. А здесь – просто так. Льется и льется.

Олин медленно стянул комбинезон. Тот был старым другом, хранил форму его тела, помнил каждое движение. Башмаки он поставил аккуратно рядом. Потом шагнул под воду и зажмурился от неожиданности. Вода была теплой. Не горячей, не холодной – идеально теплой.

Он мылся долго, как не мылся никогда в жизни. Смотрел, как грязь стекает с него темными ручьями и уходит в сток. Масло, копоть, старая смазка, частицы металла – все это кружилось в водовороте и исчезало навсегда. Кожа под слоем грязи оказалась бледной, почти белой, с синими прожилками вен. Олин разглядывал свои руки, словно впервые видел их.

На полке, куда указал служитель, лежала одежда. Не комбинезон, а настоящая рубашка из мягкой ткани и штаны из плотного материала, похожего на тот, что был на человеке в плаще. Олин надел их и почувствовал, что теряется в этой одежде. Она была слишком легкой, слишком чистой, она не защищала. В комбинезоне он чувствовал себя частью машин. А здесь, в этом странном одеянии, он чувствовал себя голым.

Он вышел из помывочной. Служитель взглянул на него и одобрительно кивнул.

– Совсем другое дело. Пошли.

Они пошли по коридору. Олин старался ступать осторожно, но мягкая подошва новых башмаков все равно скользила по гладкому полу. Коридор кончился, и они вышли в огромное помещение, от которого у Олина перехватило дыхание.

Зал. Настоящий зал, каких он никогда не видел. Высокий потолок терялся где-то вверху, стены были расписаны яркими картинами – деревья, цветы, птицы, каких Олин видел только на древних схемах в технической документации. Но главное – свет. Сверху, сквозь прозрачный потолок, лился золотистый свет, теплый и живой. Олин задрал голову и увидел небо. Настоящее небо? Нет, вспомнил он. Искусственное. Где-то там, за этим стеклом, огромные лампы имитируют солнце.

Под ногами был ковер. Настоящий ковер, мягкий, пушистый, в который ноги утопали по щиколотку. Вдоль стен стояли растения в кадках – живые, зеленые, с настоящими листьями. Олин протянул руку и коснулся одного. Лист был прохладным и влажным, чуть шершавым на ощупь.

– Не трогай, – раздался голос сзади.

Олин обернулся. В кресле, стоящем у окна, сидел старик. Очень старый, с морщинистым лицом и белыми, как снег, волосами. Он был одет в длинный халат, расшитый золотыми узорами, и держал в руках какой-то предмет – прямоугольный, с мерцающим экраном.

– Ты техник снизу? – спросил старик, не поднимая глаз от экрана.

– Да, господин, – Олин не знал, как обращаться к этим людям. Лорд? Господин? Просто человек?

– Меня зовут Вергилий, – старик наконец поднял глаза. – Я здесь летописец. Собираю истории, записываю события, храню память. А ты, говорят, умеешь чинить древние вещи?

– Я чинил генераторы и насосы, – осторожно ответил Олин. – Никогда не работал с… – он запнулся, не зная, как назвать предмет в руках старика.

– С этим? – Вергилий помахал прямоугольником. – Это планшет. Древняя штука, еще до-башенных времен. Не работает уже лет двести. Но красивая. Я в ней храню свои записи. Просто как украшение.

Олин подошел ближе. Планшет был тонким, легким, с гладкой поверхностью. На одной стороне – темное стекло, на другой – металл с выгравированным рисунком.

– Можно? – спросил Олин, протягивая руку.

Вергилий кивнул. Олин взял планшет, повертел в руках, нажал на кнопку сбоку. Ничего. Приложил палец к стеклу – темнота. Тогда он перевернул планшет и увидел маленькое отверстие. Поднес к носу, понюхал. Пахло древней пылью и чем-то сладковатым.

– Разъем для питания, – сказал он. – Если найти подходящий кабель и подать напряжение, может, и заработает. Но старые аккумуляторы часто умирают окончательно. Их надо менять.

Вергилий смотрел на него с интересом.

– Откуда ты знаешь такие слова? Аккумуляторы? Напряжение?

– Я читал, – Олин пожал плечами. – Внизу, в технических библиотеках, есть старые инструкции. Их никто не читает, потому что трудно. Но я читал. Там много слов. Аккумулятор, транзистор, процессор, диод. Я не все понимаю, но запоминаю.

– Ты читал инструкции, – повторил Вергилий медленно. – И что, много их?

– Целый шкаф. Но бумага старая, рассыпается. Я переписывал некоторые в тетрадь, пока не рассыпались.

Вергилий встал. Движения у него были медленными, но уверенными. Он подошел к Олину и посмотрел ему прямо в глаза.

– Знаешь, техник, здесь, наверху, никто не читает инструкций. Здесь читают стихи, любовные романы, древние хроники. Но никто не знает, как работает то, что их окружает. Лорды нажимают кнопки, и свет загорается. Для них это магия. Для тебя – работа.

– Для меня тоже магия, – тихо сказал Олин. – Просто я понимаю, как она устроена.

Вергилий улыбнулся. Улыбка у него была грустная, словно он знал что-то, чего не знал Олин.

– Пойдем, техник. Лорд ждет.

Они пошли по коридору, потом свернули, прошли еще один зал, поменьше, и оказались перед дверью. Не простой дверью, как внизу, а резной, деревянной, с металлическими вставками. Вергилий постучал.

– Войдите, – раздался голос.

Они вошли.

Кабинет лорда был круглым, с окнами во всю стену. За окнами было искусственное небо, и Олин на мгновение забыл, где находится. Там, за стеклом, простирался сад – настоящие деревья, кусты, дорожки, посыпанные чем-то белым. А далеко внизу, под этим садом, угадывался край Башни, и еще ниже – бесконечная синева.

– Это небо? – спросил Олин шепотом.

– Это стена Башни, – ответил Вергилий. – А за ней – пустота. Мы слишком высоко, чтобы видеть землю. Только облака иногда проплывают ниже нас.

За столом, огромным, полированным, сидел человек. Лорд. Он был молод, гораздо моложе Вергилия, с тонкими чертами лица и длинными черными волосами, спадавшими на плечи. Одет он был в темно-синий камзол, расшитый серебром. На груди, на толстой цепи, висел ключ – старый, электронный, с множеством контактов.

– Так это и есть тот чудо-техник, о котором мне докладывали? – спросил лорд, разглядывая Олина. – Что ж, выглядит… чище, чем я ожидал.

– Его вымыли, милорд, – сказал Вергилий. – По распоряжению вашей дочери.

– Айслинн? – лорд поморщился. – Вечно она лезет не в свои дела. Ладно. Техник, подойди.

Олин подошел к столу. На столе стоял предмет, накрытый тканью. Лорд сдернул ткань, и Олин увидел проектор. Древний голографический проектор, каких внизу не было даже в музеях. Матовый шар на подставке, окруженный кольцом из тонких пластин. Олин никогда не видел таких, но в инструкциях читал.

– Сможешь починить? – спросил лорд.

Олин обошел стол, разглядывая проектор со всех сторон. На нижней стороне подставки он нашел разъемы и маленький экранчик, сейчас темный.

– Не знаю, милорд. Надо смотреть. Но это очень старая техника. Если внутри что-то сгорело, запчастей может не быть.

– У меня есть хранилища, – лорд махнул рукой. – Там полно древнего хлама. Ищешь, находишь, чинишь. Я хочу, чтобы эта штука работала. Моей дочери нужны развлечения, а ей надоели птички и цветочки. Хочет посмотреть, как жили предки.

Олин кивнул. Он уже представлял, как возьмется за работу. Но что-то заставило его замереть. Звук. Легкий, едва уловимый гул, доносившийся из стен. Он был не похож на гул генераторов внизу – более высокий, чистый, словно где-то пела струна.

– Что это? – спросил Олин.

– Что? – лорд удивленно поднял бровь.

– Звук. Вы слышите? Где-то в стенах.

Лорд прислушался. Вергилий тоже. На их лицах отразилось недоумение.

– Я ничего не слышу, – сказал лорд.

– Я слышу, – прошептал Вергилий, и лицо его побледнело. – Боже, я думал, это прекратилось после того случая.

– Что прекратилось? – лорд нахмурился. – Вергилий, о чем ты?

Летописец не ответил. Он смотрел на стену, откуда доносился звук, и губы его шевелились беззвучно.

– Голос, – сказал он наконец. – Голос Свыше. Он снова говорит.

– Не неси чепухи, старик, – лорд встал из-за стола. – Это просто ветер в вентиляции.

– Нет, – Олин покачал головой. – Это не ветер. Это машина. Она… она передает данные. Сигнал. Я слышу такое, когда старые контроллеры общаются друг с другом.

Вергилий повернулся к Олину. Глаза у него были испуганные и одновременно восхищенные.

– Ты слышишь голоса машин? Ты правда их слышишь? Это дар. Или проклятие. Смотря как посмотреть.

Гул усилился на мгновение и стих. Наступила тишина. Лорд смотрел на Олина с новым интересом.

– Ты не просто техник, – сказал он. – Ты тот, кто слышит. Это хорошо. Это значит, ты сможешь починить не только проектор. Вергилий, отведи его в мастерскую и покажи хранилище. Пусть начинает.

Олин поклонился, не зная, как принято здесь. На выходе он оглянулся. Лорд стоял у окна и смотрел в сад, но думал явно не о цветах. А в стенах продолжал звучать едва уловимый гул – голос, которого никто, кроме Олина и старого летописца, не слышал.

Голос Свыше.

Голос, который звал. Или предупреждал.

Вергилий тронул Олина за плечо.

– Идем, мальчик. У нас много работы. И, возможно, разговоров. Ты мне должен рассказать все, что знаешь о голосах машин. А я расскажу тебе то, что знаю о голосах Свыше. Думаю, это одно и то же.

Они вышли из кабинета, и дверь за ними закрылась с мягким щелчком, отрезая их от лорда, от сада, от искусственного неба.

Впереди была мастерская, хранилище древних вещей и тайна, которая ждала своего часа уже тысячу лет.

Глава 3. Гость из хрусталя

Верхние этажи, мастерская лорда, 84 уровень.

Мастерская оказалась огромной. Олин стоял на пороге и не мог сделать шаг внутрь – настолько его поразило увиденное. Помещение размером с целый этаж внизу было заставлено стеллажами, уходящими под высокий потолок. На стеллажах громоздились предметы – десятки, сотни, тысячи предметов, назначения которых Олин не понимал. Корпуса машин, экраны, платы, какие-то блестящие трубки, спирали, шары, ящики с кнопками. В углу стоял скелет человекоподобного механизма – робот, сообразил Олин, читал о таких. Ржавый, с одной рукой и проваленной грудной клеткой, он скалился пустыми глазницами камер.

– Впечатляет? – Вергилий стоял рядом, довольно улыбаясь. – Здесь собрано все, что лорды находили на этажах за последние… ну, за много лет. Никто не знает, что это и зачем. Просто складируют. Иногда дети играют, ищут красивые безделушки. Иногда я прихожу, пытаюсь разобраться. Но я слишком стар, чтобы лазить по стеллажам, и слишком глуп, чтобы понимать схемы.

Олин медленно пошел между стеллажами. Руки сами тянулись к вещам, пальцы гладили холодный металл, шершавый пластик, гладкое стекло. Он узнавал детали. Вот блок питания от какого-то древнего компьютера – такие схемы были в инструкциях. Вот процессор – маленький квадратик с ножками, только огромный, как ладонь. Вот разъемы, провода, моторчики, реле. Целое море деталей, о которых техники внизу могли только мечтать.

– Здесь есть все, – прошептал он. – Все, что нужно.

– Для чего нужно? – Вергилий подошел ближе.

– Для починки. Для создания. Для понимания. – Олин обернулся. – Если бы у нас внизу был такой склад, мы бы могли… мы бы многое могли.

– Что, например?

Олин задумался. Он никогда не задавался таким вопросом. Внизу задача была одна – поддерживать работу. Чинить то, что ломается. Не думать о том, что можно создать новое.

– Не знаю, – честно признался он. – Наверное, сделать жизнь легче. Меньше работать. Больше… не знаю. Жить.

Вергилий усмехнулся.

– Жить. Хорошее слово. А знаешь, мальчик, здесь, наверху, тоже не живут. Здесь существуют. Играют в жизнь. Но настоящая жизнь – она там, внизу, где машины дышат жаром, а люди пахнут потом. Там хотя бы понятно, зачем ты просыпаешься утром.

Олин не ответил. Он уже нашел верстак – настоящий, большой, с тисками и лампой. Поставил на него проектор, принесенный из кабинета лорда. Сел на высокий табурет и закрыл глаза. Прислушался.

Проектор молчал. В нем не было жизни – ни гула, ни писка, ни вибрации. Мертвый камень. Но Олин знал, что смерть машин редко бывает окончательной. Где-то внутри, глубоко, мог тлеть маленький огонек, который можно раздуть.

Он открыл глаза и начал работать.

Первым делом – внешний осмотр. Корпус целый, без трещин. Подставка устойчивая, крепления надежные. Кольцо вокруг шара свободно вращается, но с усилием – значит, смазка засохла. Олин понюхал шар – пахло древней пылью и озоном. Озон – хороший знак. Значит, внутри еще есть напряжение, может быть, конденсаторы держат заряд.

– Осторожно, – предупредил он сам себя и взял отвертку.

Крепления поддались с трудом – винты прикипели за сотни лет. Пришлось брызнуть специальным составом, который Олин нашел в ящике верстака. Набор инструментов здесь был роскошный – Олин даже залюбовался. Отвертки с магнитными наконечниками, пинцеты, лупы на гибких ножках, паяльники с регулировкой температуры. Внизу за такой набор убили бы.

Шар открылся, развалившись на две половинки. Внутри оказалась сложная конструкция – линзы, зеркала, плата с микросхемами, и главное – маленький кристалл в самом центре, подвешенный на тонких нитях. Кристалл тускло мерцал голубоватым светом.

– Красиво, – сказал Вергилий, заглядывая через плечо. – Что это?

– Голографический излучатель, – Олин говорил медленно, вспоминая прочитанное. – Лазер или что-то вроде. Свет проходит через кристалл, создает объемное изображение. Если, конечно, все работает.

Он склонился над платой. Тонкие дорожки, микрочипы, конденсаторы. Его пальцы, такие грубые на вид, двигались с хирургической точностью, проверяя контакты, оценивая вздутия, нюхая, даже пробуя на вкус – некоторые старые детали выделяли специфическую кислинку при нагреве.

– Нашел, – сказал он через полчаса. – Вот здесь.

Он показал на маленький цилиндрик, припаянный к плате. Верхушка цилиндра была чуть вздута, и вокруг виднелся рыжеватый налет.

– Конденсатор вздулся. Электролит вытек. Надо менять.

– Найдешь такой же? – Вергилий обвел рукой стеллажи. – Здесь всего много.

Олин кивнул, но не двинулся с места. Он смотрел на плату, и что-то его беспокоило. Что-то не так.

– Вергилий, – сказал он тихо. – Посмотри сюда.

Летописец наклонился. Олин указал пальцем на край платы, где дорожки подходили к разъему.

– Видишь эти следы?

На плате, рядом с контактами, виднелись тонкие царапины. Они были почти незаметны, но Олин, привыкший разглядывать мельчайшие детали, увидел их сразу. Царапины выглядели свежими – металл в них блестел, не успев окислиться.

– Кто-то ковырялся здесь до меня, – сказал Олин. – Недавно. Пытался что-то сделать.

Вергилий побледнел.

– Этого не может быть. Лорд сказал, проектор не работал сто лет. Никто к нему не прикасался.

– Кто-то прикасался, – упрямо повторил Олин. – И не просто прикасался. Вот здесь, – он показал на место рядом с процессором, – снята перемычка. Видите, два контакта должны быть соединены? А здесь разрыв. Кто-то разомкнул цепь специально.

– Зачем?

– Чтобы проектор не работал. Или чтобы он работал не так, как задумано. – Олин почесал затылок. – Странно. Очень странно.

Он хотел сказать что-то еще, но в этот момент дверь мастерской открылась, и вошла Она.

Айслинн была одета сегодня в другое платье – серебристо-белое, струящееся, с длинными рукавами, расшитыми мелкими камушками, которые переливались при каждом движении. Волосы были распущены и падали на плечи светлым водопадом. В руках она держала маленькую клетку с птицей – настоящей, живой, с ярко-желтыми перьями.

– Дедушка Вергилий, – пропела она, не глядя на Олина. – Отец сказал, вы здесь с этим… нижним. Я пришла посмотреть, как он портит нашу реликвию.

– Айслинн, – Вергилий поклонился с легкой насмешливостью. – Рад видеть тебя в мастерской. Редкое событие.

– Еще бы, здесь пыльно и воняет железом, – она сморщила носик. – Как можно тут находиться?

Олин молчал. Он смотрел на птицу. Живая птица. Внизу не было живых птиц. Только крысы, которые питались отходами, да тараканы, которых травили химией. А здесь – птица. Желтая, как маленькое солнце.

– Чего уставился? – Айслинн перехватила его взгляд. – Птиц не видел?

– Не видел, – честно ответил Олин. – Никогда.

Она хотела сказать что-то колкое, но осеклась. В его голосе не было зависти или жадности. Только искреннее удивление и восхищение.

– Хочешь подержать? – спросила она неожиданно для самой себя.

Олин кивнул. Айслинн протянула клетку. Олин осторожно открыл дверцу и сунул руку внутрь. Птица испуганно заметалась, но потом затихла и позволила взять себя. Пальцы Олина, перепачканные маслом, осторожно сомкнулись вокруг теплого тельца. Перья были невероятно мягкими. Птица смотрела на него черной бусинкой глаза и не боялась.

– Она живая, – прошептал Олин. – Теплая. И дышит.

– Конечно, живая, дурак, – фыркнула Айслинн, но как-то неуверенно. Она вдруг почувствовала, что этот грязный техник видит в птице что-то, чего она сама не видела никогда. Для нее птица была игрушкой, украшением, живым аксессуаром. Для него – чудом.

Олин осторожно посадил птицу обратно в клетку и закрыл дверцу.

– Спасибо, – сказал он просто. – У нас внизу ничего живого нет. Только машины. Они тоже живые, по-своему. Но это… это другое.

Айслинн молчала, разглядывая его. Теперь она смотрела не на грязного техника, а на человека, который только что прикоснулся к чуду и не раздавил его, не украл, даже не попросил. Просто поблагодарил.

– Ты странный, – сказала она наконец. – Нижние обычно просят. Или трусят. Или ненавидят. А ты… ты просто смотришь.

– Я чинить пришел, – Олин вернулся к проектору. – Вот, нашел поломку. Кто-то специально испортил.

– Кто-то специально? – Айслинн подошла ближе, забыв о брезгливости. – Зачем?

– Не знаю. Может, не хотели, чтобы проектор работал. Может, боялись, что он покажет что-то, чего видеть не надо.

– Что, например?

– Например, правду, – тихо сказал Вергилий.

Айслинн посмотрела на деда. Тот стоял, опершись на стеллаж, и лицо у него было странное – печальное и испуганное одновременно.

– Какую правду? – спросила она.

Вергилий не ответил. Вместо этого он подошел к Олину и положил руку ему на плечо.

– Мальчик, ты говорил, что слышишь голоса машин. Ты слышишь их сейчас?

Олин прислушался. Гул в стенах – он был здесь всегда, но теперь Олин начал различать в нем ритм. Не хаотичный шум, а пульсацию, почти как сердцебиение.

– Слышу, – сказал он. – Он сильнее, чем внизу. Гораздо сильнее. И он… он зовет. Кого-то зовет.

– Кого?

– Не знаю. Может, меня. Может, всех, кто умеет слышать.

Айслинн переводила взгляд с одного на другого.

– Вы о чем? Какой голос? Я ничего не слышу.

– Ты не техник, – ответил Вергилий. – Ты не выросла среди машин. Ты не знаешь их языка. А он знает.

– Я не знаю языка, – возразил Олин. – Я просто слышу. Как слышно, когда насос начинает кашлять или подшипник скрипит. Это не слова. Это… это музыка. Музыка работы.

– И что поет эта музыка сейчас?

Олин закрыл глаза. В мастерской стало тихо, только птица изредка шелестела крыльями. Прошла минута, другая. Айслинн уже хотела рассмеяться, сказать, что это глупости, но вдруг Олин открыл глаза.

– Она поет про старый код, – сказал он. – Про то, что кто-то забыл пароль. Про то, что двери закрыты, но их можно открыть. Про то, что внутри спит король, и ему снится сон, в котором мы все – просто цифры.

Вергилий вздрогнул.

– Откуда ты знаешь про короля? – спросил он шепотом. – Этого нет ни в каких инструкциях.

– Машины сказали, – Олин пожал плечами. – Они все время говорят про короля. И про то, что король спит, но скоро проснется. Я думал, это просто сбой. Старые машины часто глючат, придумывают себе богов. Но здесь… здесь голос чистый. Не глюк.

Айслинн вдруг почувствовала, что ей страшно. Не так, как страшно, когда наказывает отец, или когда гаснет свет в спальне. А по-настоящему, холодно и липко.

– Прекратите, – сказала она. – Вы меня пугаете. Никакого короля нет. Есть лорды, есть Совет, есть Управдом, которому мы молимся. И все.

– Управдом, – повторил Олин. – Машины тоже говорят про Управдома. Но они называют его по-другому. Они называют его… – он зажмурился, вслушиваясь. – Они называют его Смотрителем. И говорят, что он очень старый. Старше всех людей. И что он ждет.

– Чего ждет?

– Ждет, когда кто-нибудь придет и спросит правильно.

В мастерской повисла тишина. Птица в клетке вдруг запела – тонко, звонко, заливаясь трелью. Звук был таким неожиданным, что все вздрогнули.

– Красиво поет, – сказал Олин. – У нас внизу только генераторы гудят. А тут птицы поют. Хорошо у вас, наверху.

Айслинн смотрела на него и не понимала. Только что он говорил странные, пугающие вещи про короля и Смотрителя, а теперь – про птиц. Как в нем это умещалось?

– Ты действительно странный, – повторила она. – Я, наверное, пойду.

– Подожди, госпожа, – остановил ее Олин. – Вы не помните, кто прикасался к проектору до меня? Может, кто-то из слуг? Или сам лорд?

– Отец? – Айслинн удивилась. – Отец никогда не подходит к технике. Он боится ее. Говорит, что машины – это слуги, и с ними должны общаться слуги. У нас есть специальные люди для этого… ну, которые разбираются. Но они все на средних этажах, внизу. Наверх их не пускают.

– Тогда кто?

Айслинн пожала плечами.

– Может, я сама когда-то, в детстве. Я любила здесь играть. Но это было давно. Я ничего не помню.

Олин кивнул. Он уже понял, что правду здесь придется искать долго. И, возможно, она окажется совсем не такой, какой ее представляют лорды.

Вергилий тронул его за плечо.

– Работай, мальчик. Чини проектор. А когда починишь, может, он покажет нам что-то важное. Что-то, что скрывали долгие годы.

Айслинн хотела спросить, что именно, но передумала. Ей вдруг расхотелось возвращаться в свои покои, играть с птицами и примерять платья. Ей захотелось остаться здесь, в пыльной мастерской, и слушать, как этот странный техник говорит о машинах и о королях, которые спят в сердце Башни.

Но она была дочерью лорда. А он был рабом с нижних этажей. Между ними лежала пропасть в сотню этажей, и никакой лифт не мог ее преодолеть.

– Я приду еще, – сказала она вдруг. – Посмотреть, как работает твоя починка.

И вышла, унося с собой клетку с птицей.

Олин смотрел ей вслед. Потом перевел взгляд на проектор. Гул в стенах на мгновение стал громче, словно одобряя что-то, и снова стих до привычного фона.

– Работаем, – сказал Олин сам себе и взялся за паяльник.

А Вергилий стоял у стеллажа и смотрел на него с надеждой и страхом. Таким, как этот мальчик, мог быть тот, о ком говорили древние пророчества. Тот, кто придет с нижних этажей, услышит голос машин и разбудит спящего короля.

Или уничтожит все.

Глава 4. Лифт Вознесения

*Путь сквозь этажи, от 3-го до 78-го.*

Лифт, в котором Олин поднимался в первый раз, был тесной клеткой, где он стоял, прижатый к стене служителями, и смотрел только на мелькающие цифры. Теперь все было иначе.

– Лорд велел показать тебе этажи, – сказал провожатый, тот самый человек в белом плаще, которого Олин уже видел. Его звали Ксавьер, и он был кем-то вроде управляющего. – Чтобы ты понимал, где находишься и с кем имеешь дело.

Лифт, в который они вошли на этот раз, был прозрачным. Олин даже отшатнулся, когда увидел, что стены исчезли, и он стоит на стеклянной платформе, под которой разверзается бездна. Ксавьер усмехнулся.

– Не бойся, стекло прочное. Держалось тысячу лет, еще столько же продержится. Смотри вниз, пока есть возможность.

Олин посмотрел. Далеко внизу, на глубине, казавшейся бесконечной, горели редкие огоньки – там были нижние этажи, его мир. Но теперь они казались крошечными, игрушечными, ненастоящими.

– Поехали, – Ксавьер нажал кнопку, и лифт плавно тронулся вверх.

Этаж 3-й. Технический уровень.

Лифт замедлил ход, и Олин увидел сквозь прозрачные стены то, что оставалось внизу. Третий этаж – верхний из технических, граница между миром машин и миром людей. Здесь жили мастера, те, кто еще умел не только крутить гайки, но и читать схемы. Олин увидел длинные коридоры, заставленные стеллажами с деталями, мастерские, где горел сварной свет, людей в промасленных комбинезонах, снующих туда-сюда.