Читать онлайн Стеклянная бабочка бесплатно

Глава 1. Иллюзия прозрачности

Блэкуотер встретил меня так, словно заранее знал, зачем я приехала, и всеми силами пытался прогнать. Ветер со стороны штормящего океана швырял в лобовое стекло старого такси пригоршни ледяной мороси, а дворники отчаянно скрипели, размазывая по стеклу серую, унылую муть. В салоне пахло мокрым асфальтом, гниющими водорослями и застарелым табаком. Этот запах въедался в одежду, оседал на коже липкой пленкой.

Я сидела на продавленном заднем сиденье, плотнее кутаясь в тонкое, купленное на распродаже драповое пальто. Дорога извивалась серой лентой, ползя всё выше и выше, к острым черным скалам. Мои пальцы в кармане безостановочно, до побелевших костяшек, сжимали телефон. Там, в архиве сообщений, были спрятаны последние крупицы жизни Анны.

Мы не были родными сестрами. Детский дом не раздает таких привилегий. Но когда ты растешь в сером, пропахшем хлоркой здании, кровь теряет всякий смысл.

Я закрыла глаза, и под стук дворников в памяти всплыла та зима, когда нам было по двенадцать. Старшие девочки отобрали у Анны кусок дешевого земляничного мыла — единственную вещь, которая вкусно пахла в нашем убогом казенном быту. Анна сидела на холодном, выщербленном кафеле в душевой, обхватив острые коленки, и беззвучно плакала. Я тогда ничего ей не сказала. Просто пошла в спальню старших и дралась так отчаянно, словно от этого зависела моя жизнь. Мне разбили губу и порвали единственную нормальную водолазку, но мыло я вернула. Вечером, спрятавшись под колючим одеялом, я прижимала к себе дрожащую Анну и слизывала соленую кровь с разбитой губы. Мы были одним целым. Я была ее щитом, а она — моим сердцем.

И теперь я ехала сюда, чтобы найти того, кто это сердце разбил.

Мы выучились на одну профессию, обе стали преподавателями, но потом реальная жизнь развела нас по разным углам. Анна всегда была другой. Мягкой, доверчивой, отчаянно жаждущей красивой сказки. Я же привыкла скалить зубы и ждать подвоха от каждого встречного.

Когда она получила место в престижной закрытой академии «Сент-Эльмо» с проживанием, она буквально светилась от счастья. Ее первые письма пахли щенячьим восторгом: старинный особняк, хорошая зарплата, океан за окном. Сказка стала явью. А потом в ее текстах появился Он. Анна никогда не называла его по имени, только с заглавной буквы. Сначала это было робкое восхищение, затаенная, трепетная девичья влюбленность. Я читала между строк, как она теряет голову от одного его взгляда, как ловит каждое его слово.

Но сказка быстро сгнила. Спустя полгода тон сообщений неуловимо изменился. Восторг сменился рваной, лихорадочной тревогой.

«Здесь слишком тихо, Мира. Я задыхаюсь».

«Он смотрит на меня так, будто ждет, когда я сломаюсь».

«Мне страшно, я не знаю, что реально, а что нет».

А потом она просто перестала выходить на связь. Гудки в пустоту. Соцсети давно заброшены. Полиция в вялом ответе на мой настойчивый запрос сухо сообщила, что девушка уволилась по собственному желанию и покинула город. Никто не будет искать сироту без связей, которая просто решила сменить обстановку.

Поэтому я приехала сама. Нашла вакансию на ее место. Составила безупречное резюме. Я ехала сюда с холодным, расчетливым планом в голове: втереться в доверие, найти зацепки, выяснить, до чего этот извращенец довел мою сестру. Я была готова к долгой и грязной борьбе.

— Приехали, мисс, — хрипло бросил таксист, резко ударив по тормозам.

Академия «Сент-Эльмо» выросла из тумана настолько внезапно, что я вздрогнула. Это было не просто здание. Это был исполинский, мрачный особняк викторианской эпохи, вцепившийся каменными когтями в самый край черного утеса. Когда я вышла из машины, порыв ветра едва не сбил меня с ног, бросив в лицо колючие соленые брызги. Внизу, в сотне метров под обрывом, с яростным ревом разбивался о камни океан. Место казалось оторванным от всего остального мира.

Я подхватила свой тканевый чемодан и решительно шагнула к массивным дубовым дверям.

Но стоило им захлопнуться за моей спиной, отсекая шум шторма, как вся моя боевая готовность вдруг дала сбой.

Внутри не было ни мрака, ни холода, ни готической сырости, которую я себе нафантазировала. В огромном холле было тепло — так обволакивающе, бесстыдно тепло, как бывает только в домах, где деньги не считают. Пахло дорогим пчелиным воском, горячим деревом и тонкими нотами свежих лилий, стоящих в высоких хрустальных вазах. Мягкий свет лился из витражных окон, отражаясь в безупречном паркете.

Я стояла посреди этого пугающего великолепия в своем промокшем пальто, с дешевой сумкой в руках, и внезапно почувствовала себя не грозной мстительницей, а грязной, оборванной бродяжкой, случайно забредшей во дворец.

— Вы, должно быть, Мира.

Голос прозвучал негромко, но он мгновенно заполнил собой всё пространство, не оставив места даже для эха. Низкий, бархатный, с едва уловимой, гипнотической вибрацией. Звук, от которого где-то внизу живота внезапно стянулся тугой, горячий узел.

Я резко подняла голову.

Он стоял на верхней ступени широкой мраморной лестницы. Элиас Торн. Директор. Человек, которого я последние недели рисовала в своем воображении как седого, жестокого старика с холодными глазами садиста.

Мой внутренний щит, который я так старательно ковала все эти месяцы, разлетелся вдребезги за одну секунду.

Ему было на вид около сорока. Высокий, широкоплечий, с осанкой аристократа, не требующей никаких усилий. На нем был темно-синий костюм, который сидел так идеально, словно был второй кожей. Темные волосы чуть тронула небрежность, а лицо… Боже, это было лицо человека, с которым невозможно спорить. Резкие скулы, волевой подбородок и глаза — темные, проницательные, невероятно умные. В них читалась абсолютная власть.

Он медленно спустился по лестнице. Его походка была плавной, но в ней чувствовалась скрытая, тяжелая сила хищника. Когда он подошел ближе, воздух вокруг меня словно сгустился. Я уловила его запах — морозный ветивер, чистый хлопок и что-то теплое, сугубо мужское, от чего у меня внезапно пересохло во рту.

— Добро пожаловать в «Сент-Эльмо», Мира, — он остановился в шаге от меня и протянул руку.

Я заставила себя разжать онемевшие пальцы, вцепившиеся в ручку чемодана, и вложила свою ладонь в его. Его кожа была горячей и сухой. Он пожал мою руку не формально-сухо, а как-то слишком бережно, задержав свои пальцы на моей коже ровно на долю секунды дольше, чем позволяли строгие приличия.

От этого легкого давления по моему предплечью пробежала электрическая искра, ударив прямо в сердце. Я судорожно сглотнула, не в силах отвести взгляд от его лица.

— Вы проделали долгий и, должно быть, утомительный путь в такую скверную погоду, — Элиас чуть склонил голову. В уголках его губ пряталась вежливая, едва заметная полуулыбка, от которой его лицо казалось невероятно притягательным. В нем не было ни капли жестокости. Только спокойная, уверенная забота.

— Д-да… погода здесь суровая, — пролепетала я.

Господи, мой голос дрожал. Где вся моя расчетливость? Где ледяной, обвиняющий тон, который я репетировала перед зеркалом в своей съемной квартире? Рядом с ним я чувствовала себя растерянной, завороженной девчонкой.

— Океан не любит непрошеных гостей. Но внутри этих стен вам ничего не угрожает, — он плавно отпустил мою руку, и я вдруг ощутила острую нехватку его тепла. — Наша экономка, миссис Вейн, покажет вам комнату. Отдохните, согрейтесь. А завтра утром мы с вами спокойно обсудим ваше расписание.

Он посмотрел мне прямо в глаза. Долго. Глубоко. Словно пытался прочесть мои мысли, но делал это так мягко, что хотелось рассказать ему всё самой. Положить голову ему на плечо и признаться, зачем я здесь.

— Спасибо, мистер Торн.

— Элиас. Для преподавательского состава — просто Элиас, — он еще раз улыбнулся мне и неспешно пошел по коридору, оставив меня стоять в глупом оцепенении.

Я смотрела в его широкую спину и чувствовала, как внутри меня разрастается паника. Совершенно не та паника, к которой я готовилась.

Меня накрыло липким, удушливым стыдом. Я приехала сюда ненавидеть его. Приехала искать сестру. Но вместо этого я стою здесь, дышу его парфюмом и чувствую, как у меня дрожат колени от одного его тембра.

Полчаса спустя я сидела на краю огромной, мягкой кровати в своей новой комнате. Она была светлой, обставленной дорогой мебелью, с широким подоконником, на который заботливо бросили пушистый плед. Я достала из двойного дна чемодана фотографию Анны.

Снимок смотрел на меня счастливой, беззаботной улыбкой.

Я провела большим пальцем по ее лицу, чувствуя, как внутри начинает шевелиться предательский червяк сомнения.

«Ты говорила, что задыхаешься здесь, Анна, — подумала я, глядя на роскошные обои. — Ты писала, что он тебя пугает. Но разве может такой мужчина… пугать?»

Я поспешно спрятала фотографию в самую глубину шкафа, под стопку свитеров, словно прятала улику против самой себя, и отошла к окну.

Дождь закончился, туман немного рассеялся. Там, внизу, прямо над бушующими черными волнами, на массивных бетонных сваях парил Стеклянный дом. Резиденция Элиаса. Сквозь огромные панорамные окна лился теплый, золотистый свет.

Я прижалась горячим лбом к холодному стеклу. Моя злость испарилась, оставив после себя лишь щемящую пустоту и странное, тянущее любопытство. Я приехала сюда ради правды об Анне. Но глядя на этот далекий, сияющий куб над океаном, я с ужасом поняла, что больше всего на свете сейчас хочу узнать, каково это — оказаться там, внутри. Рядом с ним.

Глава 2. Жаба в преподавательской

Второе сентября. Мой первый официальный рабочий день.

Академия «Сент-Эльмо» при свете дня оказалась еще более ошеломляющей, чем накануне. Если вчера туман и дождь придавали ей сходство с мрачным замком, то сегодня, в бледных лучах осеннего солнца, она демонстрировала свою истинную суть — неприлично дорогие, безупречно выверенные декорации для жизни элиты.

Утро началось в общей столовой. Огромный зал с витражными окнами, сквозь которые на паркет падали цветные блики, напоминал зал приемов в королевском дворце. Студенты — подростки в идеально отглаженной форме глубокого синего цвета — сидели за длинными дубовыми столами. Меня поразила тишина. Здесь не было привычного школьного гула, никто не перекидывался скомканными салфетками и не хохотал. Они ели с достоинством аристократов на званом ужине: тихо позвякивало тяжелое столовое серебро, звучали приглушенные, вежливые голоса.

Я смотрела на свою тарелку. Безупречно прожаренный стейк, нежный сливочный соус, веточка розмарина, источающая тонкий аромат. Рядом — чашка потрясающего кофе. Все это было так далеко от моей крошечной съемной квартиры и вечной экономии на продуктах, что у меня слегка закружилась голова. Я попробовала кусочек мяса — оно таяло во рту. Но от волнения кусок встал поперек горла. Я чувствовала себя самозванкой, пробравшейся на чужой праздник.

Мой взгляд невольно метнулся к преподавательскому столу на возвышении. Место Элиаса пустовало. От этого открытия внутри почему-то кольнуло легкое, почти детское разочарование.

Первую половину дня я решила посвятить не только лекциям, но и своему расследованию. Я приехала сюда не для того, чтобы есть стейки. В перерыве между занятиями я попыталась заговорить с несколькими старшекурсницами в коридоре.

— Девочки, вы помните мисс Анну? Она вела у вас литературу в прошлом семестре.

Они остановились. Их лица, до этого оживленные, мгновенно превратились в непроницаемые, гладкие маски.

— Мисс Анна уволилась, — заученно ответила одна из них, блондинка с идеальной осанкой. — Извините, мисс Мира, нам нужно готовиться к латыни.

Они обошли меня по широкой дуге, словно я была заразна.

Я свернула в галерею второго этажа, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. И тут я чуть не сбила с ног сухонькую, похожую на нахохлившуюся птицу женщину. У нее были седые волосы, убранные в строгий пучок, и выцветшие, тревожные глаза.

— Ох, простите! — я поспешно отступила.

— Ничего, ничего... — она нервно поправила шаль на острых плечах. Я узнала ее: миссис Кроу, преподаватель истории.

Я решила рискнуть.

— Миссис Кроу, могу я задать вам один вопрос? О моей предшественнице. Об Анне. Вы ведь с ней работали?

При звуке этого имени женщина побледнела так стремительно, словно из нее выкачали всю кровь. Она оглянулась по сторонам, ее сухие, холодные пальцы вдруг вцепились в мое запястье с пугающей силой.

Она смотрела на меня не с равнодушием, как студенты, а с глубокой, парализующей жалостью.

— Девочка, — ее голос сорвался на сухой шепот. — Вы слишком яркая искра для этого склепа. У вас живые глаза. А некоторые механизмы здесь... они перемалывают всё живое, если оно не вписывается в чертеж.

— О чем вы? Что случилось с Анной? — я подалась вперед.

— Не задавайте вопросов, — она отдернула руку, словно обожглась, и ее глаза наполнились неподдельным ужасом.

Она развернулась и почти бегом скрылась за поворотом, оставив меня стоять в холодном коридоре с бешено колотящимся сердцем.

Пытаясь унять дрожь, я пошла искать спасение в чашке кофе. Я скользнула в преподавательскую.

Комната оказалась просторной, с кожаными диванами и стеллажами, но воздух в ней был душным и тяжелым. У дребезжащей кофемашины стоял мужчина. Услышав стук двери, он обернулся, и меня мгновенно обдало липким, неприятным холодком.

Это был Марк. Преподаватель латыни, к которому так спешили студентки. Анна упоминала его в своих письмах: «Здесь есть один коллега, Марк. Он вроде как пытается со мной дружить, всё время крутится рядом».

Теперь я поняла, почему слово «дружить» было написано с такой неуверенностью. Марк был омерзителен. Грузный, с рыхлым, одутловатым лицом, на котором блестела испарина. Его реденькие светлые волосы были небрежно зачесаны назад, а сквозь толстые линзы очков на меня смотрели маленькие, водянистые глазки. И этот взгляд… Он не был приветливым. Он был сальным, оценивающим. Бесцеремонно скользнув по моей груди, затянутой в строгую блузку, Марк медленно облизнул пухлые губы.

— О, новенькая, значит, — его голос оказался сиплым, с какой-то неприятной, въедливой интонацией. От него пахло несвежим телом, луком и дешевым табаком. — Мира, верно? Добро пожаловать в нашу обитель. Как вам здесь?

Я внутренне подобралась, но натянула на лицо дежурную, вежливую улыбку.

— Здравствуйте. Здесь очень... академично, — нейтрально ответила я, подходя к столу, чтобы налить себе воды. Главное — держать дистанцию.

— Академично? — Марк хмыкнул, и его двойной подбородок затрясся. Он сделал шаг ко мне, нарушая личное пространство. — Скажете тоже. Вы ведь приехали на место нашей сбежавшей птички? На место Анны.

Услышав имя сестры из этого слюнявого рта, я почувствовала, как внутри всё сжимается в ледяной комок. Но мое лицо осталось непроницаемой маской.

— Мне сказали, она уволилась по семейным обстоятельствам, — я постаралась, чтобы в моем голосе звучало лишь легкое светское любопытство. — Вы были с ней знакомы?

Марк тяжело вздохнул, делая вид, что опечален, но в его глазках заплясали откровенно похотливые и хитрые искорки.

— Знакомы? О, Мира, мы с Анечкой были... весьма близки, — он многозначительно понизил голос, и меня едва не передернуло от отвращения. Анна, моя тонкая, чистая Анна, и этот слизняк? Никогда в жизни. — Она была с характером, да. Но здесь, знаете ли, у всех свои секреты. Анечка много чего мне рассказывала. О директоре. О том, что тут творится по ночам.

Он наклонился ко мне так близко, что я почувствовала влажный жар его дыхания. Мои пальцы вцепились в край стола. Я хотела отшатнуться, хотела выплеснуть ему в лицо стакан воды, но жажда узнать хоть что-то об Анне пригвоздила меня к месту.

— И что же она рассказывала? — тихо спросила я.

Марк довольно осклабился. Он понял, что зацепил меня. Его влажные, пухлые пальцы вдруг потянулись к моему локтю.

— Знаете, Мира, эти стены давят. Новичкам бывает очень одиноко. Приходите сегодня вечером ко мне. Я открою бутылочку хорошего кьянти, мы расслабимся, и я расскажу вам всё, что знаю про вашу предшественницу. Уверен, мы с вами найдем... общий язык.

Его пальцы сжали мой рукав. Внутри меня вспыхнула чистая, концентрированная ярость.

— Уберите руку, — процедила я, резко выдергивая локоть. Мой голос дрожал от брезгливости. — Я предпочитаю отдыхать одна. И вино не пью.

Вся напускная доброжелательность Марка слетела в один миг. Лицо пошло некрасивыми красными пятнами, губы скривились в злой усмешке.

— Гордая, да? — прошипел он, брызгая слюной. — Ну-ну. Анна тоже сначала строила из себя недотрогу. Думала, что схватила удачу за хвост, когда Торн начал обращать на нее внимание. Развесила уши, дура провинциальная. Только где она теперь, а? Выбросили за ненадобностью! И с тобой будет то же самое, милочка!

У меня перехватило дыхание. Значит, у Анны и Элиаса действительно был роман? И он ее бросил?

Я открыла рот, чтобы ответить этому мерзавцу, но не успела.

Тишину комнаты разрезал звук открывающейся двери. Мы оба резко обернулись.

На пороге стоял Элиас.

На нем был расстегнутый кашемировый пиджак, а на волосах блестели крошечные капли начавшегося на улице дождя. Он выглядел настолько безупречно, настолько по-мужски притягательно, что на фоне задыхающегося, потного Марка контраст казался почти сюрреалистичным. Принц и жаба.

Элиас не кричал. Он даже не изменился в лице. Но температура в преподавательской словно упала на десять градусов. Он посмотрел на Марка одним долгим, тяжелым взглядом, в котором читалась абсолютная, неоспоримая власть.

— Марк, — голос директора был ровным, бархатным, но от этого бархата веяло льдом. — Насколько я помню ваше расписание, через три минуты у вас начинается лекция у выпускного курса. А вы всё еще здесь.

Спесь с Марка слетела так быстро, словно из него выпустили воздух. Он мгновенно ссутулился, его глазки забегали.

— Д-да, мистер Торн. Извините, я... я просто вводил мисс Миру в курс дела. Уже иду.

Он сгреб со стола какую-то папку и, не поднимая глаз на директора, буквально боком выскользнул из комнаты, стараясь слиться со стеной.

Я осталась стоять, всё еще тяжело дыша, чувствуя, как мелко дрожат руки от пережитого омерзения.

Дверь закрылась. Элиас медленно подошел ко мне. Лед в его глазах исчез, растаяв без следа. Он остановился непозволительно близко, так, что я снова оказалась в плену его аромата. Его взгляд, темный и проницательный, скользнул по моему лицу, по сжатым кулакам.

— Он вас не напугал, Мира? — Элиас заглянул мне в глаза, и его низкий голос заставил мои натянутые нервы странно завибрировать. — Марк бывает... бестактен. Если он позволил себе лишнее, вам достаточно сказать мне одно слово. Здесь никто не смеет вас обижать.

— Всё в порядке... Элиас. Спасибо, — мягко ответила я, заставляя себя разжать пальцы.

Он не ушел. Он чуть склонил голову набок, изучая меня с каким-то новым, пугающе глубоким интересом.

— Вы держите удар, — задумчиво произнес он. — Не опускаете глаза. Приютская закалка?

Я вздрогнула. В моем резюме значился детский дом, но то, как небрежно он это произнес, словно забираясь ко мне в душу грязными ботинками, заставило меня ощетиниться.

— Я предпочитаю называть это способностью выживать, — мой голос прозвучал резче, чем я планировала. — Когда за тебя некому заступиться, быстро учишься не показывать страх. А вы, Элиас?

Я сама не ожидала от себя такой дерзости, но слова вырвались сами собой. Мне хотелось вернуть ему этот укол.

— У вас, должно быть, было совершенно другое детство. Огромный дом, любящая семья, которая сдувала с вас пылинки?

Уголок его губ дрогнул в горькой усмешке. Воздух между нами стал тяжелым.

— Семья? — он произнес это слово так, словно пробовал на вкус что-то испорченное. — Моя семья владела этим зданием, Мира. Но в них не было любви. Были только хаос, ложь и уродливые скандалы за закрытыми дверями. Я с детства ненавидел грязь, которую они разводили вокруг себя. Поэтому я вырос с четким пониманием: всё должно быть идеальным. Порядок. Прозрачность. Никаких сбоев и грязных секретов.

Он сделал полшага вперед, его темные глаза буквально пригвоздили меня к месту. В этот момент он не был директором. Он был мужчиной, открывающим мне свою темную сторону, приглашая заглянуть в его бездну.

— Вы выживали в нищете, Мира. А я выживал в роскоши, которая гнила изнутри. В каком-то смысле, мы с вами очень похожи. Мы оба знаем цену чистоте.

У меня перехватило дыхание. В его словах была такая гипнотическая искренность, такая мрачная глубина, что слова миссис Кроу и мерзкие намеки Марка мгновенно потускнели.

Он плавно отстранился, возвращая дистанцию, и морок рассеялся.

— Обживайтесь, Мира. Мои двери всегда открыты для вас.

Он кивнул мне и вышел, оставив после себя шлейф озона.

Я медленно подошла к окну и прижалась горячим лбом к стеклу. Там, внизу, над серыми волнами парил его Стеклянный дом. Идеальный, прозрачный, очищенный от любой грязи.

Слова Марка всё еще звучали в голове: «Анна думала, что схватила удачу за хвост».

Я закрыла глаза. Гнев на директора, с которым я ехала в такси, куда-то испарился. Вместо него появилась другая, куда более страшная мысль.

А что, если Анна действительно всё выдумала? Что, если она просто не справилась с собой, влюбилась до одержимости, а этот сильный, травмированный собственной семьей мужчина, просто пытался навести порядок в ее хаосе? И когда он дал ей понять, что между ними всё кончено, её гордость просто этого не вынесла? Она сбежала, потому что ей было стыдно.

Это было логично. Это всё объясняло. Я коснулась своих губ пальцами. Внутри меня, расправляя крылья, рождалось чувство, за которое мне следовало бы провалиться сквозь землю. Мне хотелось, чтобы Анна оказалась неправа. Потому что я поймала себя на мысли, что отчаянно хочу, чтобы Элиас Торн считал меня той самой «чистотой», которую он искал всю жизнь.

Глава 3. Скала и бездна

Третье сентября. Моя первая лекция.

Я проснулась задолго до рассвета, с тяжелой головой и тревожным предчувствием, свернувшимся в животе. Разговор с Элиасом накануне выбил меня из колеи. Я хотела увидеть в нем монстра, а увидела человека с глубокой раной, зацикленного на чистоте и порядке. И это пугало меня гораздо больше, чем откровенная агрессия.

Аудитория западного крыла, куда меня направило расписание, напоминала классический анатомический театр: крутые ступени потемневших от времени дубовых парт уходили высоко вверх, под самый сводчатый потолок. Воздух здесь был тяжелым, пронизанным запахом мела, старой бумаги и въевшейся в камни морской соли. Свет из узких стрельчатых окон падал косыми бледными лучами, в которых лениво танцевала серая пыль.

Я стояла внизу, у огромной черной доски, и чувствовала себя так, словно вышла на театральную сцену, напрочь забыв слова роли. На мне было платье из темно-серого крепа. Глухой воротник-стойка мягко обхватывал горло, заставляя держать подбородок выше. Я стянула волосы в тугой, болезненный узел — это была моя броня, отчаянная попытка выглядеть строгой, взрослой и недосягаемой. Но в этом зале, где ледяной сквозняк тянулся от самого каменного пола, забираясь под юбку, моя броня казалась сделанной из папье-маше. Мои ступни в туфлях-лодочках онемели, а пальцы, сжимавшие белый мелок, были ледяными.

Студенты сидели в гробовой тишине. Тридцать подростков в безупречной темно-синей форме. В обычных школах перед началом урока стоит гул, скрипят стулья, кто-то смеется, перекидывается записками. Здесь же тишина была физически осязаемой. Они смотрели на меня с вежливым, но абсолютно непроницаемым вниманием. Это была дисциплина, возведенная в абсолют. Дисциплина маленьких, идеально отлаженных механизмов, которые знают, что любой их промах будет замечен и наказан.

Я сделала глубокий вдох, прогоняя предательскую дрожь. Мой голос, на удивление ровный, эхом отразился от пустых верхних ярусов.

— ...германский эпос не знает милосердия воды, — я медленно провела мелком по доске, выводя тему лекции. Звук вышел резким, сухим, царапающим нервы. — В отличие от античности, где море часто выступает колыбелью жизни, здесь вода — это бездна. Она не рождает. Она требует жертв.

Я обернулась к классу, чувствуя, как постепенно втягиваюсь в материал. Литература всегда была моим спасением, единственным местом, где я чувствовала себя уверенно.

— Генрих Гейне. «Лорелея». На первый взгляд — простая баллада о несчастной любви и опасных рифах Рейна. Но давайте посмотрим глубже. Лорелея сидит на вершине скалы. Она расчесывает волосы золотым гребнем. Она поет. Разве она физически толкает лодку на камни? Разве она тянет к пловцу руки, чтобы утопить его?

Студент на втором ряду — Томас, бледный, болезненного вида мальчик с прозрачными глазами — чуть приподнял руку.

— Нет, мисс Мира. Пловец сам перестает смотреть на реку. Он смотрит только вверх. На нее.

— Именно. — Я сделала шаг к партам, чувствуя, как ткань платья скользит по ногам, а по венам разливается профессиональный азарт. — Это высшая форма доминирования. Лорелее не нужно насилие. Ей достаточно быть... ослепительной и недосягаемой. Она создает иллюзию того, что спасение находится там, наверху, в ее золотом свете. И мужчина губит себя сам. Он забывает о скалах под водой, ослепленный этим ложным светом, и добровольно идет на дно.

В этот момент атмосфера в аудитории изменилась.

Это произошло за долю секунды. Воздух вдруг перестал быть затхлым — он наэлектризовался, стал плотным, как перед грозой. Студенты, и без того сидевшие ровно, выпрямились одновременно, словно по сигналу невидимого дирижера. Тридцать позвоночников превратились в натянутые струны. Взгляды, только что направленные на меня, мгновенно опустились в конспекты. Абсолютное, безоговорочное подчинение.

Скрипа двери не было. Было лишь легкое дуновение ледяного сквозняка с галереи.

Я медленно подняла глаза к самому верхнему ярусу.

Элиас Торн не вошел — он словно материализовался из тени дверного проема. Темно-синий костюм, белоснежная рубашка, расстегнутая на верхнюю пуговицу. Он стоял, небрежно прислонившись плечом к каменной арке, засунув одну руку в карман брюк.

Он смотрел на меня.

У меня перехватило дыхание. Все мои мысленные установки о том, что я должна быть хладнокровной, что я приехала сюда расследовать исчезновение сестры и не поддамся его чарам, рассыпались в прах под тяжестью этого взгляда. В нем не было ни академической строгости, ни снисходительности директора. Это был взгляд мужчины, который видит женщину насквозь. Темный, обволакивающий, обжигающе-внимательный. Он препарировал меня. Он смотрел на мои губы, на линию моей шеи, открытую тугим воротником, на мои нервно сжатые пальцы, испачканные мелом.

И я... я поплыла.

Внутри меня вспыхнула жаркая, пульсирующая волна, мгновенно смывшая спасительный холод аудитории. Я забыла слова. Забыла, о чем только что говорила. Я стояла, как загипнотизированная, чувствуя себя абсолютно голой перед этими тридцатью подростками и перед ним. Моя броня трещала по швам.

— Продолжайте, мисс Мира, — его низкий, бархатный бас медленно стек по ступеням амфитеатра, оседая тяжестью в моем животе. — Не обращайте на меня внимания.

Не обращать внимания? Это было всё равно, что просить не замечать начавшийся лесной пожар.

Я судорожно сглотнула, чувствуя, как горят мои щеки. Попыталась отвернуться к доске, чтобы дописать строчку из баллады, чтобы хоть как-то скрыть свое пылающее лицо. Моя рука дрогнула. Я слишком сильно надавила на грифель.

Хрусь.

Мелок сломался пополам и выскользнул из моих ослабевших, влажных пальцев.

В звенящей тишине сухой щелчок удара мела о деревянный пол прозвучал как выстрел. Белый кусочек откатился прямо к носку моей туфли.

Господи, какой стыд. Я закрыла глаза на секунду, проклиная свое предательское тело. Я же взрослая женщина, преподаватель, а веду себя как первокурсница, влюбившаяся в декана. Как я собираюсь искать правду об Анне, если у меня подкашиваются ноги от одного его присутствия?

Я медленно опустилась на корточки, подбирая обломки мела. Мои пальцы мелко дрожали. Это была не игра. Это была чистая, неконтролируемая физиология. Когда я выпрямилась, я не решилась поднять взгляд на верхний ярус. Я смотрела на свои перепачканные белой пылью руки, делая вид, что стираю грязь.

Я дочитывала лекцию, запинаясь, комкая фразы и больше ни разу не обернувшись к арке. Но я кожей, каждым миллиметром обнаженной шеи чувствовала его взгляд. Он гладил меня, изучал, подчинял своей воле. И самое страшное, самое постыдное — мне это нравилось. Часть меня, темная и до сих пор незнакомая, трепетала от этого внимания, жаждала его.

Когда прозвенел звонок, студенты поднялись, собрали вещи и без единого звука покинули аудиторию. Через минуту я осталась одна.

Точнее, я думала, что одна.

Я стояла у преподавательского стола, методично, почти механически складывая свои конспекты в ровную стопку. Руки всё еще дрожали. Я ждала звука его шагов, уходящих в коридор, но их не было.

Вместо этого я услышала, как он медленно спускается по деревянным ступеням. Ближе. Еще ближе. Звук его шагов был размеренным, словно стук метронома.

Я замерла. Мое сердце колотилось так сильно, что отдавало в горле.

Элиас остановился по ту сторону моего стола. Я видела только его руки, опирающиеся на край дубовой столешницы. Длинные, сильные пальцы с идеальными ногтями.

— Ваша трактовка «Лорелеи» весьма... любопытна, Мира, — произнес он. Его голос звучал так близко, что интимность момента стала почти невыносимой. Пространство аудитории словно сузилось до нас двоих. — Особенно часть про ложный свет.

Я заставила себя поднять голову. Он был так близко, что я снова уловила аромат ветивера и теплой мужской кожи. В его темных глазах плясали опасные искры. Он знал, какое действие оказывает на меня.

— Это классическая трактовка, Элиас, — мой голос прозвучал хрипло, как у простуженной. Я уперлась руками в стол, чтобы не выдать дрожь. — Лорелея губит тех, кто поддается иллюзиям.

Он чуть склонил голову набок, не отрывая от меня взгляда.

— Или она спасает их от серой, скучной жизни, даря один миг абсолютного, ослепительного экстаза перед тем, как они разобьются? — он понизил голос до бархатного полушепота, который заставил волоски на моих руках встать дыбом. — Некоторые пловцы, Мира, готовы пойти на дно добровольно. Лишь бы еще раз услышать эту песню. Лишь бы почувствовать, что они по-настоящему живы.

Он смотрел на меня так, будто мы говорили вовсе не о немецкой поэзии. Между нами искрило высокое напряжение. В воздухе повисли слова, которые никто из нас не произнес вслух. «Я знаю, что ты пришла за мной. И я знаю, что ты уже тонешь».

— Хорошего дня, Мира, — вдруг мягко сказал он, отстраняясь от стола. Морок рассеялся в одно мгновение. Он снова стал безупречным, недосягаемым джентльменом. — И не расстраивайтесь из-за мела. В этих стенах всем поначалу бывает не по себе. Мы научим вас держать равновесие.

Он развернулся и ушел, оставив дверь открытой.

Я опустилась на стул, прижимая холодные ладони к пылающим щекам. В груди разливалось странное, щемящее чувство потери.

«Ты приехала сюда искать Анну. Ты должна найти ее следы, а не флиртовать с подозреваемым», — напомнил мне внутренний голос, но он звучал жалко и неубедительно, заглушаемый гулом моего собственного сердца.

Я посмотрела на разбитый мел на столе.

Я рассказывала студентам о Лорелее, сидящей на скале. Я строила из себя ледяную королеву, думая, что я — та самая сирена, которая приехала сюда, чтобы заманить его в ловушку и отомстить за сестру.

Но, глядя в его темные, гипнотические глаза, я с ужасом поняла правду. Я не сирена. Я тот самый глупый пловец. И я уже перестала смотреть на реку, завороженно глядя вверх, на его ложный, смертельно опасный свет.

Глава 4. Слепая зона

Шестое сентября. Пятница.

К вечеру небо над Блэкуотером окончательно прорвало. С океана пришел тяжелый, глухой шторм, обрушив на «Сент-Эльмо» сплошную стену ледяного дождя. Ветер бился в витражные стекла с такой первобытной яростью, словно пытался выломать их вместе с потемневшими рамами и смыть этот проклятый каменный особняк в ревущую бездну залива.

Идеальная погода для того, чтобы спрятаться. Пока остальные преподаватели грелись у каминов в малой гостиной западного крыла, потягивая херес и жалуясь на сырость, я отправилась туда, где тишина была наиболее плотной.

В библиотеку.

Она занимала два этажа в восточном крыле и больше напоминала старинный храм, где молились не богам, а пыльным страницам. Воздух здесь был сухим, пропитанным запахом старого клея, горького пчелиного воска и хрупкой бумаги. Высокие стеллажи из темного дерева уходили под самые своды потолка, окна были наглухо зашторены тяжелым зеленым бархатом, и единственным источником света оставались настольные лампы, выхватывающие из полумрака лишь узкие круги над дубовыми столами.

Я провела здесь почти три часа. Формально — готовилась к лекциям следующей недели, обложившись справочниками. Фактически — лихорадочно листала подшивки старых академических вестников и ежегодные альбомы с фотографиями персонала. Я искала хоть что-то об Анне. Какую-нибудь зацепку, неформальный снимок с выпускного, упоминание в списках преподавателей, приказ о назначении или увольнении по тем самым «семейным обстоятельствам».