Читать онлайн Последний роман бесплатно

22/02/2026 Осенним хмурым вечером по безлюдной улице города Н. шел молодой человек. Низко надвинув шляпу, подняв воротник пальто и глядя себе под ноги, он, казалось, был удручен какими-то мыслями. Пройдя бульвар и выйдя на небольшую узкую улочку, наклонно ведущую к реке, он невольно расслабился и поднял голову.

Есть в улицах всякого города, особенно старых застройках, неуловимый почерк своеобразия. Многообразные здания, в уб-ранстве которых отразились все моды архитектурного искус-ства прошлых лет, поражают воображение, останавливают ли-хорадочную мысль, зачаровывают своим спокойствием. Все, даже вещи, несут в себе дух, которым порождены. Одни карти-ны прочно коренятся в сознании, другие его не трогают. Ста-рина – это слово дышит величием, открывает необъятный про-стор фантазии, наполняет грезами и мечтами, пробуждает вос-поминания, оно – скорее мысль, чем материальное воплоще-ние, но и в зримых образах оставляет только вечные символы. Кто не стремится к полюбившимся местам, у кого нет завет-ных уголков, в чем-то всегда более близких настроениям ду-ши – непостижимой тайне своеобразия всякой натуры? Да и не встречаем ли мы предметы, предназначенные только для нас, свое урочище и очаг, не воплощаем ли магии этого незыблемо-го единства, которое, как отточенное движение длани, увлека-ет за собой тайнами вечной гармонии, наполняя эту жизнь светлым упованием радости и ликующего довольства.

Есть что-то бесконечно тоскливое и сумбурное в нагромож-дении современных, однообразных огромных зданий, которые располагаются по законам симметрии, но впечатление от этого не меняется. Они голы и продолжительны, как казарма, мрач-ны, как порождение, лишенное жизненных соков, унылы, как необходимость. Они подобны пустоте, готовой проглотить жи-вые души. Обжить их невозможно, внести в целом уют нельзя. Напротив, небольшие деревянные строения, повергаемые в презрение современностью, являют поэтический вид самых разнообразных образов и картин. С небольшими каменными ступеньками, в виде крыльца, под железным навесом, укра-шенным ажурными переплетениями, с узкими, но массивными входными дверьми, ветхими старыми оградами, опоясываю-щими прилегающий двор, застройками на нем и немногочис-ленной растительностью, – они радуют и пленяют. Сколько подчас волшебного очарования таят в себе эти безмолвные свидетели прошлого, затененные ветвями больших деревьев, подернутые живописными красками времени, полные невиди-мой, но упоительной жизнью, слитой с природой, сообщающей им нечто осязаемое, зримое и спокойное. Не воплощают ли эти непритязательные создания, опоэтизированные временем, на-ложившем на них свой неповторимый отпечаток, мечты о че-ловеческом счастье, которое бежит прочь от хаоса бездушных творений, но так естественно находит себе приют под сенью шумящей листвы.

Войдя в проход кирпичной арки, ведущей во двор двухэтаж-ного дома, находившегося в самом конце улицы, молодой че-ловек дернул входную дверь и по деревянной лестнице быстро вбежал на второй этаж. На секунду он остановился в нереши-тельности, разглядывая в тусклом свете небольшой люстры, висевшей высоко вверху, очертания знакомой ему во всех под-робностях двери; он окинул ее пытливым взглядом сверху до низу, словно пытаясь проникнуть в смысл и значение, которые она за собой скрывала, как скрывает их всякая дверь, наполняя мертвое здание жизнью и трепетом и сообщая ему нечто похо-жее на живое существо, и, с минуту помедлив, резким движе-нием позвонил. Сосредоточенность ожидания, во власти кото-рой он внезапно оказался, погрузила его в состояние томитель-но-напряженных предчувствий, отдало во власть фантасмого-рических видений и химер, заслонивших от него все впе-чатления бытия, оставшегося теперь где-то позади, отделен-ного невидимой стеной, подернутого колеблющимся флером, который постепенно сгущаясь и обступая его со всех сторон, обращался в сплошной и непроницаемый туман. Напряженно вслушиваясь он вдруг уловил неясный звук, исходивший из глубины; в то же время сладостное волнение охватило его, устремив навстречу неведомой цели, готовой уже раскрыться, но еще медлившей преодолеть последнюю черту. Наконец послышались шаги, они приблизились, и дверь отворилась.

Самое поэтическое видение, в образе женщины средних лет, облик которой свидетельствовал о чарующих глубинах внут-ренней гармонии и о каком-то необъяснимом соответствии этому покоряющему единству всей ее внешности, предстало его взорам. В самом ее появлении было нечто фантастическое и, вместе с тем, реальное. Словно сказочный образ в легком полумраке явилась она перед ним, озаренная нимбом света, ко-торый, падая из-за ее спины, сверкал отсветами в темно-русых волосах, гладко убранных в незатейливой прическе, выделяв-ших прекрасные очертания на редкость красивого лба. Простое платье, облегавшее ее стан, свидетельствовало о пленительной завершенности всех форм, сообщавшей ей что-то воздушное и вместе с тем величественное; в ее осанке угадывалась покоря-ющая сила, движения были спокойны и грациозны. В скульп-турной неподвижности ее позы можно было прочесть стреми-тельное движение и силу, словно выраставших одно из друго-го, непостижимую, восхитительную игру всего облика и тела, которая сразу очаровывала взгляд, когда сознание еще молчало. Невозможно было объяснить это впечатление, возникавшее непроизвольно, но, по-видимому, высшая сила красоты, отпе-чатленная для женщины в вечно живом и изменчивом кодексе: нравиться и пленять, – была чем-то столь естественным и при-сущим ей, что проистекала сама собой, как однажды усвоенное движение входит в плоть и кровь утвержденного и привитого навыка. Не совершая над собой усилий, она парила на той вы-соте, куда с трудом проникал вожделенный взгляд, вечно алчу-щий пищи недостижимого совершенства, и, если по каким-то признакам этой жизни или благодаря непредсказуемым откро-вениям, мы могли бы разделять в ней свойства небесного и земного, все они нашли бы в ней свое полное и блестящее за-вершение.

Пленительная улыбка озарила лицо незнакомки при виде гостя, визит которого, по всему, оказался для нее неожидан-ным, но, как при всякой желанной встрече, исподволь сопутст-вующей нашему сознанию, радость погасила недоумение, не успевшее даже проявиться. Казалось, она хотела видеть его и видела, заранее зная что желания ее будут предупреждены. В прекрасной ее улыбке, просиявшей, будто солнце, сверкнула уверенность, в которой не было и следа сомнения; тайная ее сила торжествовала в образе этого явления так же уверенно и свободно, как луч солнца, пронзая тьму, торжествует над миром. Все дышало в ней дивной прелестью, светилось внутренним светом, полыхало страстным огнем, все говорило сердцу и уму, вторило сокровенным чувствам и тайным помыслам, все влекло, обольщало, завораживало, – как ожившая чарующая поэма, вставшая из глубин подсознания, засверкав феерией невиданных и чудесных свойств. Пожелай она в эту минуту невозможного, – и желания ее бы осуществи-лись, следуя одной только мысли, скрытой или едва брезжущей из под полуопущенных век, ибо вся она была в эту минуту олицетворенным желанием, чудесной грезой, прекрасной мечтой; вся она говорила, источала, несла, смеялась, вся она, – безмолвная, но красноречивая, явственная и непостижимая, близкая и неведомая, как звезда, как горячий и животворный свет, упавший с небес, чтобы, воскрешая жизнь, озарить все вокруг сладостным и волшебным сиянием. Мгновение, когда взгляд молодого человека, как бы скользя по незнакомке, пересекся с ее взглядом, сверкнуло перед ним огненным вихрем, пронзило тысячью стрел, самых неистовых, разительных и неотвратимых, и хотя он ждал и, возможно, настраивал себя на эту встречу, но так и не смог преступить черты олицетворен-ной надежды, блеснувшей перед ним фантастическим перлом почти сказочного видения. Метеор не промчался бы быстрее по темному небу, чем пронеслась эта сцена, подобная тем видениям, что навсегда оставляют в сознании неизгладимый след, к которому потом устремляются наши воспоминания, как бы спеша окружить ореолом благоговейного почитания эти редкостные мгновения, когда в порыве неудержимого восторга нам вдруг удается оторваться от земли, опочив в блаженной истоме восхитительного и неповторимого наслаждения.

Намереваясь пройти в другую комнату, незнакомка на ка-кую-то долю секунды задержалась у прохода, затем порывисто обернулась в его сторону и произнесла:

– Проходи. Я сейчас.

И так же, как появилась, она вдруг упорхнула, исчезла, скрылась, будто и впрямь была только сказочным видением, упоительным и прекрасным, как оживший и чарующий сон.

Ничто, быть может, с большей силой не открывает перед на-ми тайный смысл бытия, нежели первые и, еще ничем не за-мутненные, мгновения встречи. Не вскрывают ли они того, что под силу одной случайности, но не простираются ли дальше нее? Не вспышка ли это молнии, освещающая всю бездну, не тайный ли голос, раздавшийся из тьмы, не явственное ли предзнаменование? Потом в силу вступает наваждение, где изменчивая иллюзия разрастается и дробится, как искромсанный поток бытия, но в первое мгновение на чашу весов бросается само прорицание, возвещая высшую волю провидения. Что это, вещий урок или коварно отдернутый занавес, нить Ариадны или хитрая западня, выход это или вход, а может – все расстояние? Жизнь, сжатая в точку, – это и величественно и ужасно, как тайна рождения и смерти, однако нет ли в ней чего-то, что, под стать расставленным вехам, заранее указует путь по туманному и неясному лабиринту? Не предсказывает ли он цели будущего, не рассеивает ли иллюзии, прежде чем отдать в ее власть, не сулит ли за каждым из своих поворотов вожделенно и приветливо блеснувшего счастья? Да, вот он, миг удачи, ловите его, хватайте, тут же, немедленно, сейчас, не раздумывая, не размышляя, в спорах с собой, с судьбой, все утратив, – начните сначала, а приобретши – попробуйте все отдать. Уподобьтесь своей судьбе, подчинив тело жесткой воле, а волю смягчив милой и красочной гаммой чувств, не мешкайте, не стойте на одном месте, но и не спешите, раздумывая о вещах серьезных. Уподобьтесь Нерону или гладиатору, Цезарю или богу, станьте наконец просто собой, – все промчится цепью быстрых видений, промелькнет, как в калейдоскопе, сбудется и сведется к простому виду, как единственному числу. Уж если одним мгновением мы искупаем все понесенные невзгоды, как бы оправдывая этим то, что пройдено и пережито, то почему, уверовав в целительный бальзам счастья, не предположить логической последовательности этого и в самом событии? Объяснение происходящего – свойство больших умов. Уж не пристальный ли взгляд открывает им то, что несет в себе благодатная раскованность наших чувств? Не питают ли эти стороны взаимного тока, и нет ли в них того, что переплетает и роднит нас еще до момента рождения? Посмотрите, начало и конец строго связаны, примирение же по силам всему.

Молодой человек снял пальто, мимоходом оправил волосы перед небольшим овальным зеркалом, висевшем на стене, и, испытывая чувство сладостно-безмятежного покоя, раздвинув портьеры, вошел в большую квадратную комнату, обставлен-ную просто, но с изяществом и вкусом, наполнявшими ее свежестью каких-то легких и радостных тонов. Мягкий свет заполнял собой все пространство комнаты, блистал радужными бликами в карнизах стен, разливался ласкающими потоками по ее убранству; живительная сила этого света словно парила в тончайшем эфире воздуха, пронизывая его золотыми лучами, проносилась ликующими вспышками, наполняла неведомым движением, множилась и видоизменялась в причудливой игре переливов. Подобно сиянию, сверкали голубовато-золотистые обои, прерываясь в нескольких местах цветочными драпировками, серебряные нити которых проблескивали наподобие молний. Не было такого уголка, куда бы не проникало это слитое воедино море света; его лучи исходили отовсюду, сливаясь в звучном напеве дивной мелодии, – мелодии светлой, чарующей и прекрасной, как заря, захватывавшей и потрясавшей душу, мелодии пьянящей и упивающей, как нектар, изумительной, волнующей и чудесной, с которой, однако, не сравнился бы никакой напев, как тусклый свет трепещущего огня или электрическая иллюминация не могли бы поспорить с завораживающей феерией солнечного заката. Было нечто пора-зительное и по-особому значимое в этом месте, попасть в которое значило оказаться в неком преддверье рая, неожиданно приоткрывшего завесу над своею тайной, скрывающую радость безбрежного веселья и целый мир несказанных восторгов.

Есть существенное отличие, проводимое обстоятельствами и судьбой во всех случаях, где бы это ни происходило и кого бы в конечном счете ни затрагивало. Суть его заключается в чер-те, очевидно разделяющей одухотворение и форму, благо и на-слаждение, действие и его способ. Никакими силами нельзя уничтожить эту своенравную и магическую препону, обуздать или подчинить своей прихоти. Словно благодать этот признак божественной воли нисходит в людскую юдоль, возвышаясь над свойствами, чтоб свести их к нулю, ибо если и в самом де-ле существует то, что повсюду вызывает зависть и поклонение, то не было еще такой меры, что могла увенчать собой вечность и постоянство. Ну а там, где душа не может расправить своих крыльев в полной мере, все если и возвышенно, все и ничтож-но.

Валентин – так звался молодой человек, появившийся в этом доме, как являются туда, куда мы бываем влекомы только по зову сердца и где находим для себя вечно новое и всегда во-зобновляющееся утешение, – был довольно высок, строен; правильные, слегка закругленные черты его лица с безукориз-ненным овалом, свободные движения и в особенности оболь-стительный взгляд темно-голубых глаз придавали этому юно-ше неотразимое очарование, сразу приковывая к нему общее внимание, где бы он ни оказался. То был воистину совершенный образец красоты, каким судьба отмечает избранные натуры, наделяя их, несмотря на внешние различия, единой силой внутреннего превосходства, чтобы уже в зримом виде – самом неустойчивом и непостоянном из того, что есть на земле, отпечатлеть вдохновенный образ торжества вечного и несокрушимого начала – цели, заключающей в себе все перевоплощения живых существ! Эта могущественная и живительная сила, разбивающая телесную оболочку и преобразующая внешний облик, становится бесконечно привлекательной, пленительной и глубокой, когда к тому же сочетается с совершенной формой, получая в необъяснимой этой всецелости столь простое и точное свое отображение, что делает бессмысленным всякое описание и анализ, умолкающими при виде гармонического единства и с виновато-смиренным видом уступающими ему дорогу. Исключительный случай, не знающий преград, не ведающий свойств, вершащий от своего имени и предвосхищающий все случайности! Воистину возвышающая суть творения подчас столь близко приближается к нам, что мы перестаем замечать ее, а когда прозреваем и в страстном порыве протягиваем навстречу к ней руки, она смеется и ускользает, точно легкокрылый сильф, сладостно маня своей загадочной улыбкой и пленяя обворожительной грацией, как бы сулящей все радости неземного блаженства и втайне взлелеянных грез.

Сколько волшебства таит в себе окрыляющая способность этой сути, как бесконечны ее изгибы, сладостен и прекрасен полет! Касаясь земли и паря в небесах, она все овевает чу-додейственным пламенем, затрагивает все струны, трепетно отзывается в сердцах. Ничто не может противостоять этим неизреченным восторгам естества, где исчезают сомнения, где бурно ликует радость, а чувства идут от сердца к сердцу с той же легкостью, с какой изливаются лучи света, чтобы заполнить собой весь мир. Да, есть чувства, перед которыми все умолкает, силы раскованные и огромные, точно огненный смерч, где способности и улыбка, слитые воедино, вдруг являют себя в ощутимом начале, отверзая бездны животворной любви! Нескончаемые, немеркнущие, негасимые откровения, разливы, поражающие своей необъятностью, где все становится допустимо, все предрешается и утопает в потоках упоенного торжества. Здесь вырастают идеи, множатся замыслы, создаются поэмы, здесь восторг становится как бы присущим явлением, краски приобретают четкость и музыкальность, события выстраиваются в стройные ряды; здесь веет свежестью и бальзамом, точно духом гор, здесь блещет первозданное чарование и царит первородный дух. Здесь надо всем простерт знак благоволения, здесь внутренний голос говорит более внятно, а чувство единения исполнено ангельской умиленности. Вообразите слитый воедино оркестр, подиненный идеальному существу; прислушайтесь к мелодиям, которые он изливает, – вы растворитесь в нем! Разве природа не говорит с нами на языке этого оркестра, не завораживает, не манит своей восхитительной гре-зой? В зримом своем истоке она предстает столь же убедительной и желанной, как и в тайнах невидимого движения, очаровывая перламутрами нежных оттенков и выливая потоки светящей души.

Когда бы усилие, необходимое для объяснения многообраз-ных сторон действительности, обращаясь в универсальный талисман, могло послужить отправной точкой истине, слож-ность вопроса оказалась бы исчерпанной. Непроизвольность, превосходящая усилие, или усилие, становящееся непроиз-вольным, – этот, в принципе, чистый переброс феноменов – вот что лежит в основе формообразования, содержательная идентичность которого рушится в приполярных областях, а на середине проявляет себя лишь в полсилы. Проводил ли кто-ни-будь параллель между безднами столь далеких, хотя и сосед-ствующих значений, где привычное понятие не дает результа-та, а манипуляция становится бессмысленным штампом? Эта непрерывная трансформация, воспроизводящая саму себя, и есть, вероятно, тот вечный двигатель, корни которого можно объяснять и изыскивать бесконечно. Ведь даже объемля все, невозможно выйти за пределы одной системы, чтобы в промежутке множества их властвовать, как причинность. Где уни-версальная мера этого грандиозного наваждения, заставля-ющая биться в унисон столько сердец, непрестанно борющих-ся друг с другом, но во имя одной цели? Есть ли трудность сверхмеры? А если так, чем тогда становится человеческое усилие? А, может, мера – это обыкновенная последователь-ность? Когда бы непроизвольность чувствования можно было уравнять с ходом времени, разрешилась бы великая загадка, для которой еще не выдумано названия, расставлять же вехи в промежутках этого спектакля в вечном поиске идеалов своей души – тут, как говорится, необъятное поле открыто для всех,… разумеется, по согласованию с тем дядей, для которого всякое усилие – замечательный привесок к точно взвешенному итогу, действующему наподобие универсального растворителя: что ни положи, все окажется каплей в море.

Молодой человек повалился в кресло, стоявшее у стены, словно был утомлен тем, что звучало теперь в его сознании, как диссонанс давно прошедшего и ненужного, придвинул к себе небольшой стол, стоявший рядом, взял с него журнал и небрежно пролистав несколько страниц, бросил его обратно, не желая вникать в содержание, потом откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

«Какое блаженство!» – подумал он. Эта мысль пронеслась в его сознании, подобно сладчайшему отголоску от давно забы-тых ощущений, связывавших его с этим местом каким-то не-простым и таинственным влиянием, нередко оживляющем в сознании целые бездны прочувствованного и передуманного, стоит только обратиться к тому, что так или иначе воплощает для нас заветный смысл бытия, неизменно сопутствующий человеку во всех испытаниях и невзгодах жизни. – «Да, но в последнее время она стала холодней ко мне». – Улыбка пробежала по его лицу. Он открыл глаза и медленным взором обвел комнату, не задерживая взгляда ни на одном из предметов, терявших свои очертания в мареве ликующей атмосферы и воспринимавшихся им в виде целой и нераздельной картины. – «А ведь я давно здесь не был…Новая литография на стене! И прямо к месту!»

Взгляд его оживился, он встал, подошел к изображению и залюбовался чудесным пейзажем, переданным с мастерской простотой, пленившем его неопределимой схожестью с тем, что создавалось образным строем всей обстановки этого места. Это непроизвольное сравнение, где ощущение вторило смут-ной идее, брезжущей, как неясный свет, заставило его на мгно-вение оцепенеть, пригвоздив к месту в позе чем-то напоминав-шей позу невольной задумчивости, в которой он теперь стоял, устремив невидящий взгляд в одну точку, и которую ни с чем нельзя спутать, ибо находясь во власти силы, ее порождающей, мы перестаем замечать все вокруг.

–– Нравится?

Мягкий голос обдал его радостным волнением, прокатился сладкой волной, отозвался в самых глубинах существа. Его словно пронзила благодатная трель этого голоса, этот лью-щийся и живительный трепет, как копье пронзает ничем не защищенную жертву, но вместо ужаса, боли и сомнения они несли и дарили ему жизнь, вместо гибели – наслаждение, раз-ливаясь светлым потоком чистой и благоуханной любви. Он услышал звон чашек, живо обернулся, весь во власти порыва неудержимой восторженности, которую так же трудно скрыть, как и подавить естественное желание и, изобразив притворство на лице, медленно произнес:

– Это замеча… это, конечно, ничего, но, пожалуй, маловато для восхищения.

– Ах маловато! – повторила она, передразнивая его в тон.

Он встрепенулся; им овладело неистовство от одного звука этого голоса, который его понимал, призывал, устремлялся к нему навстречу, предсказывая близость райских кущ и тысячи неиьясимых наслаждений. Заслышав чарующую интонацию знакомого голоса молодой человек на секунду замер, потря-сенный неведомой вспышкой, отчего его взор принял созерца-тельный оттенок, а по губам разлилась меланхолическая улыб-ка, однако он тут же справился с собой и, приняв лукавый вид, заставлявший предполагать о самых разнообразных и проти-воречивых способностях, сказал, чуть помедлив:

– Ну да. То есть я хочу сказать, что этого было бы доста-точно, если бы…

– Если бы?

– Если бы на моем месте стоял льстец, – закончил он, под-ходя к женщине почти вплотную и окидывая ее непроницае-мым взглядом, смягченным легкой улыбкой, витавшей на его устах. – Видите ли, наши мнения чрезвычайно изменчивы.

Затаенная ирония его слов, благодаря особой густоте своих красок, несла в себе столько многозначительной выразитель-ности, что заставляла невольно трепетать, как бы исчерпывая все возможные варианты и подталкивая прямо к развязке, за каждой из которых, независимо от положения, скрыт отвлечен-ный смысл, обладающий непостижимой притягательностью бездны. В ласкающих звуках его голоса угадывалась неведо-мая сила, действующая наподобие электрического тока, спо-собная в отдельные минуты становиться сокрушающей и не-преклонной, побуждающая признавать себя и в тайне скло-няться пред собой. Его манеры были исполнены подкупаю-щей мягкостью и полны величия; они словно приковывали к себе, неся особое сосредоточенное обаяние.

Казалось, что свет комнаты померк вместе с его приходом, остановив свое движение, затаив игру, будто в присутствии превосходящего источника, с которым не мог соперничать. По неведомому закону, справедливому для всего живого, сила это-го блестящего эликсира словно сконцентрировалась вокруг пришельца, опочив, наподобие нимба, в близкой или же род-ственной себе стихии, как те, многократно повторенные лучи света, что отражаясь от зеркальной поверхности, блещут потом всполохами ослепительного огня, вторя песне нескончаемого единства. Подобного рода слияния, всегда наблюдаемые там, где выполняется суть предназначения, где место и человек со-ответствуют друг другу, как природе гармонично сопутствует все присущее ей многообразие созданий, таят в себе вещий смысл, однако, если такая картина предстает перед нами в сво-ем целом и чистом виде, мы невольно замираем на месте, при-кованные к ней незримой силой, от которой немеют уста и опускаются руки, увы, ненадолго – некий насмешливый рок, словно неумолимый повелитель, снова гонит нас дальше.

Завидев тень беспокойства на лице женщины, молодой че-ловек принял беспечный вид, быстро обошел вокруг стола, и с очевидным намерением уселся за него, предвкушая заманчивую трапезу, становящуюся, благодаря тайнам желанного общения, похожей на восхитительный сон – столько упоительных и безмятежных услад несет тогда она в себе, смыкая непостижимым образом абстрактное восприятие и материальное ощущение, во всем зависимое от идеального настроя и предварительной готовности чувств. Не становятся ли кушанья слаще, а мир радужнее от присутствия близкого нам существа? В этом, может, и состоит наполовину секрет всех привязанностей, ибо вторая их половина скрыта, увы, в характерах.

Видя его простодушную готовность, столь понятную и же-ланную сердцу всякой женщины, которая стремится обезопа-сить от житейских невзгод и создать комфорт любимому су-ществу, понимая, сколь многое от этого зависит, незнакомка просияла и, чтобы скрыть свои чувства, слегка отвернулась, делая вид, что занята хлопотами по приготовлению стола.

В легких ее движениях, пленительных и изящных, как воз-душная филигрань, было столько нежной предупредительнос-ти, безыскусственной грации и радостного участия, которые сливаясь в одном мотиве, звучат, как песенка весело бегущего ручейка, что было бы невозможно ошибиться, что значит для нее этот молодой человек, связанный с ней тем восхититель-ным и непринужденным чувством взаимного согласия, какое если и нельзя с первого взгляда назвать любовью, все же оно столь близко приближается к сути этого волшебного единения, что по существу сливается с ним. Широта и полнота подобных связей, исповедующих духовное родство, бывает столь всеобъ-емлющей, что позволяет бесконечно изощрять свои проявле-ния, питая себя от могучего источника, непрестанно раздуваю-щего пламень наслаждения, потрясающего мощными аккорда-ми страсти и ласкающего слух трелью радостно льющихся пе-сен. В этом чередовании, где все дополняет друг друга, пере-плетается и сверкает, где тихая грусть исполнена многозначи-тельных раздумий, а бурные порывы брызжут огнем искромет-ного веселья, скрывается свет самой жизни, непостижимый, как небесная твердь, но ощутимый, как прикосновение руки, созидающий и разнообразящий одновременно – две стороны, требующие легкости бестелесной субстанции и монолитности неподвижной формы. Не в их ли единении – загадочный образ великого, вливающий в душу экстаз восторженных чувств, раз-двигающий тесные границы бытия, придающий ощущению верность чуждого заблуждениям восприятия? Манеру поведе-ния внутренне связанных людей отличает восхитительная до-верчивость, которую следовало бы назвать блаженным голо-сом сердца, но этого мало, и если сердечный порыв, являю-щийся венцом желания – это признак всеобщего родства, то легкость и постоянство, от которых все в конечном счете и за-висит, ему может придать только утонченное восприятие, сви-детельствующее о благодатном просветлении всех чувств, со-путствующем совершенной способности.

Сколь велика бывает сила взаимного влечения известно каждому, но не каждый знает, каким бездонным становится чувство, озаренное светом истого вдохновения, как гибки тогда его проявления, многообразны оттенки, величественны разливы, исчерпывающие саму жизнь. Каждому, так или ина-че, приходилось соприкоснуться с этой чудодейственной си-лой, чьим именем вершится великое, чтобы испытав восторг необъятного, навсегда сохранить в душе безотчетную веру в лучезарный мир, который ведет столь непостижимую игру, во-плотившись в зримой форме, постоянно обновляя ее и прячась где-то рядом с нею.

Устремив на молодого человека долгий взгляд, полный глу- бокого и, по-особому, трогательного внимания, целомудрие коего проявляется в откровенных, но сдержанных тонах, жен-щина едва приметно улыбнулась, как видно своим мыслям, и, устраиваясь напротив, тихо и задумчиво произнесла:

– Есть мнения, которые не меняются.

Эта фраза, сказанная ей будто бы между прочим, но пред-назначенная специально для него, вызвала на губах молодого человека улыбку, которая, постепенно усиливаясь, заставила просиять все его существо. Эта радость предвосхитила его от-вет, эта восхитительная манера вдохнула в прозвучавшие слова жизнь и силу, это упоительное созвучие, вторившее их тайным чувствам, было подхвачено им на лету.

Наверное, он ждал этой первой и еще непроизвольной ус-тупки, этого скрытно поданного и чарующего признания, кото-рое, робко снисходя, открывает наконец завесу истомленному и не раз испытанному желанию, но как бы не с силах поло-житься только на себя, приносящего в жертву самую святость благородного и возвышенного порыва. Божественная эта игра сразу находит свой отклик в душах, всеми силами стремящих-ся разделить ее, но часто не способных удержаться на виртуоз-ной высоте ее полета, где умение выдвигается на первый план, а сочувствие и сопереживание летят на нем, как на ковре-самолете. Подхватить намек и развить его, как идею, необы-чайно трудно, и без содержательности невозможно вообще, но и показать себя расторопным при этом бывает не менее важно, чем сочувственно отнестись на призыв к заботе и милосердию. Пусть упрек нередко является к нам в виде поучительных на-ставлений, оттого, с какой легкостью промчится он над нашей главой, и будет зависеть его покоряющая сила. Ну а там, где принуждение не считает нужным изощрить себя и как следует приукраситься, – сеть его легко проскальзывает вся рыба.

Заслышав слова, прозвучавшие так кратко и многозначи-тельно, с такой силой и убежденностью, слова, отвечавшие на все вопросы, которые он с собою принес, исполненные благо-родной решимости и проникнутые глубокой печалью, отразив-шей все бесконечные раздумья и слившей все чаяния этой сильной и смелой женщины, молодой человек, сам того не желая, оказался, как говорится, в положении свершившегося факта и, находясь во власти неизъяснимого чувства, весьма схожего с восхищением, то ли в знак сомнения и недоверия, то ли согласия, едва приметно склонил голову, слыша и не в силах поверить в нечаянно подтвержденную мечту. Печаль улыбки, блуждавшей в это мгновение на его лице, сменившейся затем живым и лукавым блеском, можно было сравнить с тем фоном, что оттенят и делает более значимым основное полотно, предельную выразительность которого часто довершает какая-нибудь деталь, а зачастую и сознательно допущенная небрежность.

– Вот как? – живо откликнулся он, продлевая начатую игру, которая если и не была разделена, то понята ей в полной мере. – А ведь нам необходимы эти измены! От скуки нет спасения и мы в избытке отдаем дань собственным несовершенствам. Даже люди с умом, а таких сейчас нет, морочат друг друга. А что прикажите? Я, признаюсь, только из деликатности не стал еще эгоистом, да и то уж срываюсь.

– Ты даже не выполняешь своих обещаний, – подтвердила она его слова. – Кстати, как Вера? Вы не были у меня уже месяц.

В равнодушном пожатии его плеч было что-то неотрази-мое; казалось для него нет и не может существовать таких вопросов, как для знатока не существует погрешности, однако заметив ее вопрошающий взгляд, которого она не отвратила в сторону, словно настаивая на том, что имело для нее большое значение, тут же ответил:

– О, чудесно! Мы с ней весело проводим время. Недавно вот были в деревне. Вы знаете, я питаю к тем местам особые чувства, но в последний раз еле выдержал. Все нагоняет на меня там ужасную скуку; я бегу, как от упрека, от того, что останавливает мысль, сосредотачивает внимание, и…не могу обойтись без этого; от суеты устаю и становлюсь раздражительным, жизнь тяну, как лямку, она не тяжела, да ведь все равно. Хоть бы вы уж меня, бедного крестьянина, утешили, а то вовсе житья не стало.

И как бы подводя итог наигранному своему огорчению, в котором отразилось поразительное умение гибко изворачиваться и обходить острые углы, сказал, беря чашку и смакуя крепкий напиток:

– Чудесный кофе! После этих общепитов у меня голова идет кругом от таких вещей. Вот начну, вопреки вашим упрекам, ходить к вам часто, смотрите, отбоя не будет.

Его речь, полная очаровательной непринужденности и певу-чих оттенков, обладала универсальной гибкостью интонацион-ной игры, слитой воедино с содержанием, возвышавшем ее до уровня откровенного излияния, способного удовлетворить или, если угодно, обвести вокруг пальца самый требовательный и взыскательный интерес. Казалось, он мог сказать все и в то же время – ничего, обладая непостижимым даром, признающим лишь собственное красноречие, готовое смеяться и грустить в любой      интерпретации на выбор, серьезного и легкомысленно-го одновременно, изящного, легкого, обворожительного, взме-тающего вверх огненный вихрь несдержанных откровений и хитро стелящегося по земле, поразительного и чудесного, спо-собного потрясти, как удар грома, и обласкать мелодичными разливами пленительных песнопений, льющего безудержный смех и звучащего, как пророческая анафема, – словом такого, каким и должно быть подлинное красноречие, сплетающее в прекрасную форму и обращающее в блистательный источник бесконечные сокровища сердца и ума. Мало кому удается схватить этот гений на лету и управлять им без видимого напряжения, ведь даже доведенная до предела способность лишь односторонне приближает, позволяя прикоснуться к нему, зато и неудержимо влечет, изливая магнетический жар, когда в монолитной и отточенной форме вырастает до необозримых размеров, плодотворно сея и победоносно верша то, что несут и прозревают в себе наши окрыленные чувства.

По испытывающему и проникновенному взгляду женщины, который сопровождала грустная улыбка, молодой человек по-нял, что скрытый смысл его слов не остался для нее в тайне, и как бы признавая должной эту глубочайшую проницатель-ность, он невольно задумался и отвратил взор.

– Ну это не страшно и едва ли сбудется, – сказала она. – Нынешняя молодежь, желая быть уважаемой, сама никого не уважает.

Выскажись он начистоту, сделай открытый жест, бросив-шись на колени и объяснившись ей в своей бурной и кипучей любви, он, вероятно, был бы менее понят ею, чем теперь, ког-да, изъясняясь одними намеками, был все же понимаем и по-ощряем ей с полуслова. Непостижимая сила глубочайшего от-кровения, для которой произносимые ими слова служили сла-бой и ненадежной оболочкой, словно реяла и сияла над ними и, как неведомо растворенный эликсир, ширила и питала собой каждое проявление. Не будь этой помехи, которую они воздви-гали так же старательно и усердно, как мы всегда умеем обста-вить свои самые призрачные намерения, огонь любви соединил бы их так же естественно и свободно, как естественно распус-кается цвет, и если это все же не могло произойти, то причину следовало искать в том положении, в каком оба они находи-лись, – скорее сложном, чем простом, скорее неопределенном, чем определившимся, быть может, затемненном превходящи-ми обстоятельствами, о которых в эту минуту они не желали говорить именно потому, что не могли от них отвлечься. Откровенность, с которой оба изливали свои чувства, такая пленительная и глубокая, была окрашена тонами печали, звучавшими в светлой мелодии их любви, как удар рассеянной ноты и, невольно пробегая всю гамму своих чувств, они содрога-лись этому призрачному вестнику расставания, заявлявшему о себе все настойчивей и неотвратимей, как упрямо нараста-ющий набат.

Скорее чувствуя, чем осознавая, что из рук его ускользает то, на что он уповал и что, несмотря на все старания, рушится единственная надежда, молодой человек предпринял послед-нее усилие, не желая отступить с поднятыми руками и сдать без боя, вероятно, давно и не по его воле проигранную пози-цию.

– Нынешняя молодежь несчастна, – сказал он, угадывая в ее словах затаенный упрек, и чувствуя себя в иносказательной ат-мосфере, как рыба в воде. – Она – жертва, только и всего, она – дело ваших рук.

– Вы теперь стали слишком требовательны.

– Мы теперь подчинены в высшей степени ограниченному движению, которое не оставляет нам свободы, – упрямо произ-нес он, – и если многие спешат списать на счет этого свою не-способность, это не значит, что в будущем им не придется ку-сать губы от досады и обременять себя утверждениями, дос-тойными привратников, – мол виновата молодежь. Расскажи-те-ка лучше мне, отставшему от жизни, о новостях, – прибавил он, пытаясь смягчить резкую прямоту своего ответа, в кото-ром, несмотря на его шутливость, сквозил непреклонный тон, свидетельствующий о сдержанном, хотя и с трудом подавляемом желании. – Даже в вашей обстановке я заметил перемены и, признаюсь, был поражен.

– Хвали, хвали! Где усердно хвалят, там всегда подвох, – отвечала она.

– В таком случае, я буду все порицать! – воскликнул он, разбуженный дружеским толчком оттого, что был так прекрас-но понят ею. – Вот она жизнь! Для торжества истины мы должны лгать против нее. Этот прием, кстати, блестяще ис-пользуют женщины. Они понимают, что без лжи была бы ужасная скука и ни за что не упустят козырей, которые дает им такая манера обставить свои дела.

– А для вас слова: «мы мужчины» являются первым и пос-ледним оправданием, – возразила она, смеясь. – Вы любите только себя и жертвовать не умеете.

Видя, как легко и быстро подхватывает она его игру, слов-но спеша с ним разделить ее, слыша чарующие интонации это-го голоса, молодой человек испытал нечто вроде смятения, за-ставившего на мгновение потускнеть воодушевленный порыв его чувств, будто его коснулись тайные сожаления и невольно для себя он в чем-то раскаивался, – так на чистом и ясном не-бе, мгновенно застилая его, появляется туманная пелена, несо-мая быстрым ветром, предвещая шквальную бурю и неисто-вую грозу. Предвидел ли он разлуку или сожалел о минувшем, о всех удавшихся и несбывшихся мечтах или, быть может, тай-ный голос, прозвучав грозным предзнаменованием, возвещал ему свою волю, так или иначе, но сердце его сильно сжалось, словно желая похоронить в себе звуки любимого голоса, прон-зившего его в ту минуту, когда оно не было защищено. В этот миг он испытал то, что чувствует каждое существо, когда про-зревает явственный смысл неотвратимого. То, что в другом могло быть вызвано лишь устрашающими раскатами грома и мрачным ликом приблизившейся беды, открылось ему в лег-ком дуновении, слабом эхе отзвучавшего слова и, невольно прочтя его, он содрогнулся и побледнел. Отвращенный его взор сверкнул странным блеском, уж не забытая ли слеза про-мчалась по нему, или это был только отблеск света?

Видели ли вы прострелянную на лету птицу, опаленное или замученное животное, принесенное в жертву невиданному бо-жеству, когда, казалось, самую суть живого порыва пронзает смертоносный удар, – вглядитесь в лицо этому несчастью, и если впечатление, сравнимое лишь с тем, как если бы у вас живьем выдирали внутренности, не отвратит вашего взора, вы – не человеческое существо и место вам в ряду либо моллюс-ков, либо титанов. От надежды, что блещет в живом порыве, до размеренного течения простерта больше, чем жизнь, и пус-кай одним нужен жесткий удар, чтобы испытать силу ее зако-нов, для других страшней всего укоризна.

– Что ж, – сказал молодой человек после некоторого молча-ния, ставя точку и подводя итог этой сцены, смысл которой стал понятен и ясен ему до конца, – нам нет оправдания, но вы всегда оправдаете нас. Если мы не имеем ничего, вы наделяете нас всем, отпускаете наши грехи, врачуете раны и, видя в этом единственный залог своей власти, потворствуете всем прихот-тям. Вами можно восхищаться, но восхищение, как все пылкие чувства, утомительно, поэтому лучше не восхищаться.

Придав своим словам явно насмешливый оттенок, он при-поднял чашку, отхлебнул из нее и, любуясь ею со стороны, воскликнул:

– До чего красива!

Он повертел ее, осмотрел с разных сторон, сделал такое движение, будто хотел определить ее вес и, продолжая дура-читься, поднес к уху, словно прислушиваясь к ней.

– Впрочем, что я говорю, – заключил он, ставя ее на место, – чашка, как чашка.

В бесподобии жеста, с каким он это сделал, было столько изящества, весомой значимости и безупречного такта, что покоренная им женщина только слабо улыбнулась.

– Я хотел сказать, что она несколько легковесна, – прибавил он, перехватив ее взгляд, – а красота любит фундаменталь-ность.

– Да, да, я тебя поняла, – безучастно ответила она, и легкая грусть коснулась ее лица, покрыв налетом печали, который она тут же попыталась отогнать, принужденно улыбнувшись.

Завидев это, молодой человек потупил взор, пытаясь проникнуть в смысл этой сцены, и на минуту задумался. Безыскусственная сдержанность, рождающая деликатность и свойственная молодости, чуждой расчету, была, казалось, присуща ему органически и исходила из глубины внутренней способности, вскрывающей тайный смысл вещей, имеющих одну и ту же причину, которую выдающийся человек носит в себе непроизвольно и прозревает постоянно, а поэтому мирится со всем от носительно, отступая лишь перед неизбежным. Не веря ни во что и готовый во все поверить, он в обычных делах избирает золотую середину и с беспечной улыбкой, скрывающей тысячи невысказанных мыслей, скользит по зыбкой поверхности этой рутины, провожая ее равнодушным взглядом, полным если не презрения, то откровенного безразличия и насмешки. Прибегнув к невинному виду, какой умеет напустить на себя кающийся грешник и простодушному тону, каким можно оправдать все, вплоть до преступления, ибо такая манера роднит совершенное с неведением, он окинул женщину неизъяснимым по своей глубине взглядом, заставившим ее опустить взор, и неожиданно спросил:

– Скажите, как вы собираетесь проводить праздники?

Эта премена блюд, если позволительно так назвать переход от одной словесной темы к другой, произошла настолько стремительно, насколько, видно, и была рассчитана с тем, чтобы оказаться только замеченной.

– Праздники? – повторила она, отрешаясь от раздумья. – Ах да, я,… то есть мы устраиваем в этот раз вечер. Вы с Верой должны обязательно быть.

По тому, как это было сказано, можно было заключить, что решение давно созрело в ее сознании, но неожиданный вопрос застал ее врасплох.

– О, мы обязательно будем! – уверил он. – Значит, вы устраиваете шабаш?

– Будет два-три человека, не больше.

– Кстати, как поживает Зинаида Павловна Обруцкая, вы с ней видитесь?

Последняя фраза была сказана им лишком быстро и выдавала тайное волнение. Настороженная печаль, в чем-то сходственная недоумению, промелькнула в ее лице; на какое-то мгно-вение она замерла, словно ей пришлось столкнуться с тем, чего она никак не ожидала, но внимательно посмотрев на него, тут же ответила:

– Муж ее сильно болен; она только что вернулась из краевого центра, где он находится, и скоро будет переведен сюда.

Поняв, что выдал себя и надо ловко отступить, молодой че-ловек поспешил перейти на манерный тон, заговорив о другом; самая искусная танцовщица, делающая изящный пируэт, что-бы ускользнуть из объятий настойчивого любовника, не про-явила бы большей гибкости; затем встал, подошел к книжному шкафу, пролистал несколько книг и, взяв одну из них, возвратился с нею обратно, действуя с той стремительностью, отрешиться от которой значило для него испортить всю сцену.

– Ты уже уходишь?

– Да, пора.

– До праздников еще неделя. Зайдешь?

– С удовольствием. Буду рад. Сегодня Верочке дам взбучку и накажу заходить к вам, – прибавил он, принужденно улыба-ясь. – Она часто говорит мне о вас. Угадайте, что? Вы для нее… идеал, да и для меня тоже.

И чтобы избежать ее ответа он быстро скрылся в передней, где, накинув пальто, в видимой нерешительности остановился у прохода, оказавшись в том же положении, что и некоторое время назад. Однако чувства, которые он теперь испытывал, были совсем другими. Это было уродливое подобие того, что волновало его совсем недавно, безжизненный костяк некогда блестящей материи, зола, пепел, прах, нечто неподвижное и неощутимое, чему, как и пустоте, нет названия. Да он и не признал бы за собой никаких чувств.

Вечерний холод ударил в лицо. Запах дождя, поражающий в первые мгновения, опьянял. Казалось, каждый упавший лист источал удивительный аромат. С наслаждением вдыхал он бурные порывы ветра, приносимые с реки, беспечно отдав-шись во власть стихии, словно видел в ней желанное и родное прибежище. Могучее чувство, помимо воли, само овладело им; казалось, что все ощущения плодоносно вторят этому ликую-щему экстазу, сливаясь в бешеном вихре упоительного полета. Молодой человек быстро шагал вдоль реки, он желал слить свои шаги с ветром, он хотел вдохнуть весь воздух, он стремился преодолеть стесняющие путы и вырваться из оков телесной оболочки. Охваченный трепетной силой, он уносился все дальше, пронзая тучи и рассекая пространство; он был весь частью природы в это мгновение, ее подобием, ей самой!

Странное это чувство – быть слитым с природой! Вы слов-но плывете на огромной волне, крепнете ее твердью, проноси-тесь бурями, блещете солнечными лучами, вы подчинены ей, она – вам; вы маг, волшебник; с той же легкостью, с какой она выбрасывает из своих недр огромные валуны, вы сдвигаете и раздвигаете горы, под стать орлу, уноситесь в небеса, а если вам наскучит мир этой образности, предаетесь чудесной отре-шенности, где в волшебной истоме гаснут, исчезая, последние желания и чарующий сон, по мановению незримой руки, уно-сит вас в бескрайние дали.

Предчувствие этого сверхъестественного блаженства, для которого вещественный мир является первой ступенью, повер-гает людей, наделенных утонченным восприятием, в состояние громадного возбуждения, столь же же целительного, сколь губительного. Находясь в своего рода экстазе, они опираются на мощные создания своего воображения, строя заново и низвергая, возвеличивая и уничтожая. Сладостные разливы, наполняющие блаженством, превращаются в бури неведомой силы, готовые все сокрушить на своем пути, как разбушевавшаяся стихия, выйдя из берегов, сметает поставленные препоны. Они рвутся и мечутся, им всегда мало отпущенного пространства, в котором они заключены; не замечая мелочей, поднятые таинственной силой до небывалых высот, эти чародеи собственной волей являют воистину величественное зрелище Творения; все глубины и высоты сообщаются здесь с бесконечностью, все исполнено тайного смысла и значения. Ум, которого касаются взволнованные чувства, становится дальнозорок, стремительная интуиция превосходит привычное напряжение, спеша охватить и заполнить собой весь мир, и если обычное действие требует устойчивых условий для своего проявления, ясновидению нужны исполинские игры чувств.

В длинной череде видений, что под стать огненному вихрю, проносились перед взором молодого человека, он угадывал и прорицал призрачный смысл грядущего. Поразительное видо-изменение одной и той же субстанции сделало для него яв-ственой и логически неопровержимой эту образную игру, чу-довищные размеры и накал которой, казалось, пожирали в себе всякую способность. С трепетом улавливал он эти вещие отго-лоски, доносившиеся из бездны, и они внушали ужас. Точно в раскаленном жерле перед ним сверкала огненная пучина, каж-дый вздох которой был красноречивей тысячи взглядов. Что-то родственное ему было в этой стихии, что-то тягостное и не-умолимое угнетало его. Быть может, противоборство двух на-чал, бессознательно ощутимое нами даже в порывах счастья, нашло здесь последний приют и прозвучало досадным дис-сонансом, или его взгляд, устремленный вдаль, не мог преодо-леть устрашающей толщи будущего, так или иначе, но в его сознании эта минута проложила глубочайший след, осветив все, с чем он впоследствии сталкивался светом новых чувств и желаний, заблиставших дотоле неведомыми гранями, обнажив-шими тайный смысл вещей, сливших воедино ход ничем не связанных событий, – так порой далекое и туманное видение, призванное к жизни негасимой силой воспоминаний, обнажает пред нами черты давно забытого существа, с коим волей судьбы мы были когда-то связаны и значение которого осознаем только теперь.

Переплетенная ткань, где сила торжествовала над образом, воплотилась в игре столь причудливой и глубокой, что, пере-растая себя, открывала перед ним вечный свой смысл, за порогом которого время переставало существовать. Словно вбитые в эту твердь, сверкнув на мгновение своим вещим знаком, в ней исчезали его атрибуты: прошлое, настоящее и будущее и, как в эквиваленте неделимой силы, представали в торжестве своего полного облачения. Ни один образ не мог обрести места в этом огненном смерче, нарастающая мощь которого про-низывала и растворяла в себе все: неистовые вихри исчезали, как дым, силы взвивались и плавились, промелькнув в образе той идеи, которой они служили, они рушились и сминались, поглощенные субстанцией светозарного тока, которой были порождены. В борьбе безмерных стихий властно нарастало крещендо единой цели, несущее стремительное преображение со всех сторон. Взвинченные и потрясенные свергались миры, опрокидывывались препятствия, с быстротой молнии грозный пламень уносил их причудливые значения, высвеченные слабым покрывалом сознания, над которым торжествовала воля неведомого. Словно вечный символ, устремивший в бег беспредельную ткань Вселенной, в громадном и сверкающем ореоле сиял венценосный дух. Сотни тысяч миров, самосущно вторивших великому вихрю, устилали его дыхание; как разверстая длань всетворящей воли они сходились и расходились в обрамлении вселенских сил, умаленная мощь которых неслась в бесконечность. Безмерность урагана захватила молодого человека; в последнем порыве сознания, еще осязая тяжелое наваждение земных чар, он вдруг уловил разгадку стремительно исчезавшего бытия, блеснувшего перед ним фантастическим перлом вечного своего образа, осиянного пламенем и огнем. И вот узрев это торжество творца и его творения, и прочтя его, он вдруг невольно перенес его на цепь простых образов и картин, представших перед ним целым смыслом первозданного своего значения. Эта невиданная разгадка, пред которой, замирая, трепетала душа, явила себя столь разительно и значимо, будто вершилась сама собой и если, следуя логике одного мгновения, вершащего многоликое наваждение всех времен, ее в эту минуту можно было вопросить о главном – все отверзлось бы и сгорело в ее вечном огне.

Миновав набережную, молодой человек круто свернул на прилегавшую к ней улицу, полого поднимавшуюся вверх и, по-минутно оглядываясь, словно не в силах оторваться от этого места, стал быстро подниматься по ней. То, что он испытывал и что казалось ему явственно-неопровержимым несколько мгновений назад, стало удаляться от него. Всемерность картины, смысл которой ускользал благодаря самой ее необъятнос-ти, обернулась вдруг тусклым светом фонарных огней и очертаниями давно знакомых предметов, подернутых туманным флером сумеречной пелены. Теперь он находился как бы на пьедестале и видел только схему того, где за минуту до этого блистало пламя и кипела жизнь, бурлили страсти и трепетала душа. С быстротою молнии рассеялся перед ним огненный мираж, успевший опалить душу, унеся ее в заоблачные выси и тут же возвратив обратно.

Однако фантастическое это преображение, преуготовленное тем возбуждением, в котором он находился, казалось даже не потрясло его. Соприкоснуться с потусторонним миром было как видно, менее непривычным для него, чем столкнуться с обыкновенной неожиданностью. Или он еще не осознал до конца, что произошло? Не могучая ли игра этих чудовищных сил была отпечатлена в облике молодого человека, выдержать которую рок сулил лишь титанам, не отсветы ли неба блистали в прекрасном его лике, делая бесстрашным перед грозной и неумолимой судьбой, которой он повелевал, дыша полной грудью. Казалось, чарующая безмятежность и титаническая борьба, для которых он был рожден, обретали в нем полное завершение, где умолкали последние противоречия, разбуженные силами грозного противоборства. Не способность ли все понять и постичь была олицетворением юноши, свободно пе-решагивающего через пропасти головокружительной глубины, над которыми парила его мысль и блистали окрыленные чув-ства? Не пресною ли казалась жалкая действительность в сравнении с этим вдохновенным лицом, постичь которое было так же трудно, как вступить в схватку с метеором? Величест-венным покоем и неистовством дышал его облик и ничто из них не могло восторжествовать над другим, перевесив чашу весов. Да и не было ли в нем чего-то, что завораживало взгляд и смиряло слово, притягивало и потрясало до глубины души, не изливал ли он невидимый свет, не светился ли огнем внут-реннего совершенства? Стремительностью и быстротой дыша-ли его движения, мгновенны были решения, о которых он даже не помышлял, но подспудную работу, происходившую в нем, при этом, можно было сравнить лишь с извержением вулкана. Словом, благодаря прихотливой игре случая и природы, под-чиненных своим законам, этот юноша, сравнимый лишь с гиб-ким и прекрасным стеблем, мог стать олицетворением всей жизни, и если к мерке живых существ можно было приложить простое сравнение, – на целый порядок оказался выше самых совершенных созданий.

Когда по простой случайности или в результате согласован-ных действий человеческое существо обретает преимущество и стойко отстаивает его, это все – несравнимо далеко от того, что несут и прозревают в себе наши подлинные свойства, бесконечно изощряющие привычное состояние. Непорочное и неизъяснимое благо, поселяющееся в душе ребенка на заре жизни – не суть ли этого поразительного явления, не горячие ли это лучи, не могучие ли и призывные усилия? Пусть содержательности не существует в чистом виде и борьба перекрывает то, что выковано на чистом огне, на неистовых ступенях его горения исчезают сомнения слабости, в борьбе могучих сторон всегда побеждает сила жизни, и сама смерть становится атрибутом ее торжества. Наблюдая подчас эту борьбу, поражаешься силам человека, но отпечатлеть ее образный строй и ход, – тут мало одного усилия и даже преодоление самого себя представляется лишь жалкой забавой в сравнении с бездной невероятных сосредоточений, необходимых для этого. Да и не зависит ли человеческая жизнь от истоков столь противоположных значений, что по существу исключает идеал в чистом виде, каким он видится взору? Не сверхъестественная ли сила может уравновесить признаки неба и земли и не является ли всякое совершенство отклонением от нормы? А если так, как приблизиться к желанному идеалу? Нет законченной аксиомы этой загадке, и если некое озарение, словно благодатный луч, овевает порой счастьем и наслаждением эту жизнь, то на горизонте уже появляются тучи, и, быть может, только дуновение этого загадочного и непостижимого двуединства слабым проблеском открывает перед нами тайный смысл неуловимо-при-хотливого и так быстро меняющегося бытия.

Выйдя из пологой низины набережной, молодой человек углубился в нескончаемый лабиринт длинных улиц. Безотчет-но отмеривал он шаги, словно мерные волны, усмирившие свой порыв в стремительном беге на огромном пространстве. Воодушевление его чувств сникло, воображение погасло, покрывшись налетом сумеречной тени, от неистовства, каким несколько минут назад дышал его облик, не осталось и следа. Работала одна мысль, высвечивая в сознании близлежащие предметы, с которыми у него невольно ассоциировались разные образы и видения. Одно вторило другому, и весь их монотонный строй сливался в глухой и нескончаемый поток давно надоевшего и опротивевшего движения. Он двигался почти механически, в тяжелой полудреме, ощущая ко всему, что окружало, смутную вражду и затаенную ненависть. Ничто не вторило здесь голосу желанных призывов, ни одно чувство не шевельнулось в нем, точно стена отрезала его от мира фантастических грез, где парила его душа и кипели страсти. Теперь, даже пожелав, он не мог вернуться под сень родного прибежища, где каждый вздох рождал ощущение счастья, где согласны хором звучали все силы, а жизнь, разливаясь плодоносным потоком, несла и дарила ликующее блаженство нескончаемого праздника бытия. Великая тайна совершила свой обряд так же быстро, как сместились стрелки часов и ничто уже не могло повернуть их обратно, как нельзя дважды испытать одного наслаждения, рисующего свой необъятный смысл в играх возносящего и обожествляющего его воображения.

Если бы какому-нибудь любителю подсчетов, взвешиваю-щему жизненные ценности на мерке точных аналитических ве-сов, пришло в голову сосчитать, сколько мгновений полноцен-ного счастья человек испытывает за свою жизнь, он, скорее всего, оказался бы в большом затруднении. Ничто так не относительно, как число, и ничто в большей степени не прибли-жается к смыслу абсолютного видения, нежели сокровенная суть человеческих переживаний. По той же причине связи иных людей можно уподобить настоящему знамению, ибо если в каждой жизни найдутся значимые вехи, то почему нельзя предположить всестороннего итога этого образного явления, завораживающего своей необъятной сутью. Мир преобража-ется по мании наших чувств не в меньшей степени, чем под действием сил природы, но разве упоительная ласка сол-нечного луча это, в конечном счете, не могучие ураганы?

II глава

Женщина, к которой заходил молодой человек и с которой его связывали прочные узы давней привязанности, зародив-шейся в его ранние годы, была от рождения наречена Марией и являлась единственной дочерью одного ученого мужа, отли-чавшегося железным характером, непостижимого упорного, упрямого и своенравного, какие, даже среди этого сословия, отмеченного рядом особых черт, встречаются не так часто, в отличие от матери – простой и скромной женщины, всецело посвятившей себя семье, которой, видя и прозревая в том открывшееся призвание, она отдала все свои силы и привязанности, претерпевшие в ней ту особую трансформацию, какая порождает исключительные эффекты и оказывается вполне допустимой в известных случаях, ибо в чем бы не проявлялось влияние обстоятельств на жизнь человека, предельность их все оправдывает. И точно, у таких родителей, толи в силу очевидного контраста, еще недостаточно изученного, или же по причинам необъяснимой идентичности, наблюдаемой в противоположных пристрастиях, встречаются прекрасные дети, если к тому же они получают правильное воспитание и необходимое для них развитие. Своеобразная обособленность, которая касается их, возвышая над внешним миром, и, как следствие – обостренное восприятие, родительская тирания одного из супругов, перемешенная с ханжескими заблуждениями о своей роли в семье, по-особому благоприятная для ранних лет, если исходит не от матери и не превышает допустимых норм, – все способствует этому развитию. Контраст, как и обособленность – спутники идеи, торжествующей на первых и последних порах человеческой жизни.

Рано приобщившись к книгам, живо затронувшим ее вооб-ражение, юная Мария, будучи в отроческом возрасте, разбу-дившем в ней первые желания и неизведанные чувства, была подхвачена ветреной средой своих сверстников, совершающих первые шаги в общей системе современного образования – образования, кстати, совершенно одностороннего – и подошла к поре своего совершеннолетия довольно зрелой, весьма развитой и… достаточно наивной. Но уже в эти годы в ней угадывалось скрытое, но тем сильнее поражающее внимательный взгляд, своеобразие. Несмотря на детскую резвость и непосредственность движений, в манерах прелестной девочки сквозила та непостижимая грация, какая в полной мере бывает присуща только безукоризненным в физическом отношении натурам: каждое их движение величественно, одухотворено, отточено. Непорочная чистота, коей так и дышат благородные создания в юном возрасте, оттенялась в ней беломраморной кожей, что подчеркивало и без того совершенные пропорции фигуры и лица, в выражениях которого читались признаки исключительных свойств и больших дарований.

Поступив после школы в университет, она на последних курсах обучения, по причинам, на которые здесь небезынтересно указать, вышла замуж. Данное событие, судя по негодующим выступлениям ее отца, произошло так неожиданно, неосмотрительно, несогласованно, безответственно и нелепо, что сопровождалось немалым количеством стычек, слез, скандалов, отлучений, угроз, объявлений войны, заключений мира и, наконец, за давностью лет, окончательным примирением. Муж ее оказался человеком достаточно ловким и расчетливым, весьма предусмотрительным и осторожным, чтобы приемами угодничества быстро обойти и расположить на свою сторону грозного папашу, так что под конец тот больше негодовал на дочь, чем на зятя. Старик, сам того не желая, оказался прав, но, как всегда, сумел обратить сложную противоречивость положения только в свою пользу.

Как это бывает с людьми открытой души, она увлеклась сразу, ничего не взвешивая и не размышляя. Порывистость и глубину таких натур измерить невозможно. Они бросаются в омут первого влечения, не оглядываясь, не рассуждая, они от-даются в прекрасном порыве, о котором впоследствии всегда сожалеют, ибо неизменно наталкиваются на непонимание, гра-ничащее с пренебрежением, на то тайное и невидимое проти-водействие, что, подобно подводному течению, относит ут-лую человеческую ладью бог знает в какие дали, чтобы под-вергнуть ее там всем прихотям устрашающей и своенравной стихии, – один из непостижимых парадоксов жизни, никогда не открывающей своих глубин сразу и до конца, предпосылаю-щей тайным своим открытиям длительные, а подчас и мучи-тельные испытания.

Вскоре ничего не подозревающая жертва этого рокового за-кона, непостижимого, как приобретаемое умение и неуловимо-го, как в совершенстве отработанный навык, поняла зауряд-ность мужа, в котором ее больше всего раздражало мелочное упрямство, переходящее в откровенное неприятие, исподтишка и повсюду вносимое им – уникальный комплекс свойств, озна-чающий суть препятствия, отягченный рецидивами своего раз-вития и не менее болезненный, чем конфликт. Жизнь их, что говорится, не пошла, – опасность, подстерегающая многие бра-ки, а в особенности те, где чувства и пристрастия разнятся, где все решает закон, где инициатива скована предубеждением и где воспринятая мораль, призванная смягчать наши нравы, лишь усугубляет тайное недоброжелательство. Впрочем, всю-ду отыщется зацепка, что-то вроде спасительного заклятья и даже из безвыходного положения, ловко изогнувшись, можно все-таки ускользнуть. Неоспоримое превосходство жены, вырывшее между супругами с первых дней огромную пропасть, лишало попросту пищи естественные недостатки этого союза и окрашивало их взаимодействие в настолько сдержанные тона, что, при всей несхожести, оба вполне уживались друг с другом. Холодность отношений, установившаяся с самого начала, и даже некоторая внутренняя деликатность, рожденная слабостью характера одной стороны и снисходительностью другой, побудила ее к долготерпению и заставила отказаться от решительных шагов. Несмотря на то, что это стоило ей огромных жертв, несчастная женщина сохранила семью, явив, при этом, непоколебимую стойкость матери и абсолютную преданность жены. В своих счетах с судьбой она определилась сразу и навсегда и, правильно это или нет, несла выпавшее на ее долю бремя с мужественным терпением и глубочайшей самоотверженностью. Словом, все ее помыслы были залогом одной страсти – она жила для семьи, и если судьбе было бы угодно испытать ее в этом чувстве, она с честью вышла бы из любых испытаний.

Вскоре после женитьбы у молодой и прелестной женщины, успевшей к тому времени испытать немало трудностей и не-взгод, родилась дочь, на которую она перенесла все свои чаяния и заботы, вызывая нарекания мужа, сетовавшего на ее чрезмерное пристрастие. Такая низменная ревность в людской среде неистощима, как суета и ханжество. Принеся себя в жертву семье и долгу – а эти понятия врожденны для людей ее склада – она первое время искусственно настраивала себя на относительную возможность утоляющих радостей в семейной жизни. Испробовав все, что дает в руки женщины доброта и любовь, и убедившись в их постоянной уязвимости, гордая, но не смирившаяся, она обратилась к холодности, однако не испытывая в душе ровно ничего, что бы поддерживало эту новую для нее роль, предпочитала безропотно страдать, чем притворяться. Ее педагогическая работа, отвечавшая не столько призванию, сколько близкая к наклонностям деятельной натуры и души, не могла, разумеется, удовлетворить всех ее запросов, тем не менее на протяжении многих лет она оставалась для нее той единственной пищей разнообразия и постоянных интересов, без которых жизнь немыслима и которая в современных условиях предполагает нелегкий обязательный труд – труд, обычно узкопрофилированный, ограниченный рамками жесткого регламента, редко удовлетворяющий человека: не затрагивая чувств он дает лишь профессиональный навык, подавляя инициативу личности и лишая ее надежд на приобретение социального опыта, что приводит к удручающим последствиям, заставляя человека топтаться на месте в поисках усиленного выхода, культивируя низкие инстинкты приспособления, дезориентируя его и отрывая от реальных основ.

Когда бы в силу естественного стремления к вечному поис-ку и разнообразию отдельная личность могла руководствовать-ся правом свободного выбора, что, по мнению некоторых зна-токов, является первым и последним благом, это бы оказалось ближе к законам естественной оборачиваемости, чем то непре-рывное насилие и подспудный гнет, что, как всякая необходи-мость, приурочены к протеканию общественной жизни, беспрепятственно заполняя и напряженно сопутствуя ей. Одно из них постоянно воскрешает, другое, воскрешая, убивает, од-но – закон человеческий, другое – божеский, первое не знает сомнений, второе опирается на них, словом, если в борьбе этих сторон равновесие временно упадает в сторону одной из них, на поверхности торжествует догма, страшная, как дамоклов меч, тяжкое, как сокрытое преступление, ядовитое, как гнилое болото. И разве не постоянные колебания в выборе средств и целей – удел тех, кто, по тем или иным причинам, утратил или же потерял это равновесие, не вечная ли это борьба, не острые ли шипы и беспрестанные тернии, выпадающие на долю гения или, быть может, это удел всех в грандиозном замысле непо-нятного и великого сотворения?

Есть женщины, волей случая, избежавшие гибельного вли-яния разлагающей атмосферы однообразной и пустой работы, а благодаря удивительной и редко встречающейся углублен-ности, прекрасно справляющиеся с тяготами семейной ноши. Цельность их характера не могут поколебать трудности, стано-вящиеся камнем преткновения для других. Они словно сколь-зят по многочисленным неровностям, оставаясь обращенными в неизъяснимую глубь своей натуры; время не властно над ни-ми, в противовес тем, кто не желая или не имея сил сопротивляться пустякам житейского недоброходства, опускаясь, посте-пенно утрачивает лучшие порывы. Чувства их – блистательные сокровища, скрытые от недружественного взора, озаряющие немеркнущим светом весь их внутренний облик. Достоинства эти не тускнеют от времени, а множатся, подобно скрытой мо-щи вулкана, который, вырываясь подчас наружу, поражает огненной лавой своих страстей и невиданной силой их извержения.

Да и какие силы должен ощущать в себе человек к зрелому возрасту, поставленный в условия, где ничто не может придти к своему законченному развитию? Не превращаются ли потребности, тревожащие нас всю жизнь, к этому времени в страсти, возрастающие пропорционально внутренним совершенствам, и нет ли в этом закономерной логики развития того, что, как в зачатке, мы проносим через бурную пору юности, чтобы вынести из нее окрепшие чувства и волю, закаленную в трудностях и невзгодах житейской борьбы?

Мария Александровна (хоть и смешно в повествовании называть таким образом человека, занимающего определенное общественное положение, но старые понятия изжиты, новые не изобретены или только ждут своего возврата, как ждет плодов жизнеутверждающее усилие, направленное на достижение какой-то цели), стояла, склонившись в нишу окна, в позе, изо-бличавшей желание что-то рассмотреть, но взгляд ее был не-подвижен, а лицо сосредоточено от мыслей, нахлынувших с внезапностью, знакомой каждому по тем ощущениям, когда одолевают неясные предчувствия. Она невольно отыскивала причину, возмутившую ее спокойное состояние. Вдруг взгляд ее сверкнул и погас, тень скорби пробежала по лицу и пропала, уступив место прежней сосредоточенности, только у уголков губ резче обозначилась складка, сообщив его выражениям оттенок неизъяснимой горечи и глубокой печали.

«Итак, он думает о ней», – мысленно произнесла она, обра-щаясь к воспоминаниям давно прошедших событий и пытаясь отыскать там то, что могло подтвердить это неожиданное для нее открытие, заставившее сначала сжаться, а потом трепетно застучать ее сердце. В одной, возможно непреднамеренной фразе, она уже прозревала целую трагедийную канву и, как все люди, наделенные даром предвидения, испытывала острую и затаенную тревогу, вообще нередкую в жизни таких существ, утонченная организация которых заставляет всеми своими фибрами вибрировать в унисон событий.

В вихреобразной полосе жизненного потока, изобилующе-го многими неожиданностями, каждый проводит время в пого-не за этими своеобразными перепадами, способными обесси-лить или вдохновить, вознести или уничтожить; бороться с ни-ми без поддержки извне так же невозможно, как части – противостоять целому: отданный во власть себе человек стано-вится гением или животным, исполняется святости или сходит с ума. Когда бы зрелище этой борьбы можно было представить в чистом виде, оно бы оказалось устрашающим, способным остановить весь мир, если бы не спасительная иллюзия, овевающая своего рода розовым флером каждый шаг неясного и петляющего пути.

Здесь необходимо отвлечься и бросить взгляд в прошлое, в котором пытливый ум всегда сможет отыскать для себя дос-тойные уроки, и если по прекрасному изречению, гласящему, что новое – это хорошо забытое старое, мы, удаляясь от своего начала, только приближаемся к нему, то проследить диалекти-ческую связь событий привычного движения становится так же необходимо, как и не утратить нормальное восприятие, хра-нящее в неприкосновенности святая святых миросозерцания человека – цельность его чувств.

Летние месяцы Мария Александровна чаще одна, чем с му-жем, которого постоянно удерживала работа, проводила на да-че, купленной незадолго до своей смерти ее отцом, бывшим за-ядлым охотником и рыболовом. Страсти людей науки бывают маниакальны; они если не добиваются своего, обязательно за-ряжают присутствующих энтузиазмом особого рода идей, не-редко оправдывающих себя в будущем, если им сопутствова-ла широта. То же наблюдается в частной жизни, где аксиома этого действия вырывает как бы натуральную черту, способ-ную породить гений момента.

Дом находился на отшибе и представлял собой обширное сооружение дачного типа, выполненное в искусной и ориги-нальной манере, не повредившей его простоте, которое его хо-зяин и эксплуатировал на протяжении десяти последних лет, уйдя на покой в одно время с женой. «Старик сохранил по-движность и не засох от работы», – глубокомысленно говари-вал зятек, любуясь еще не старой дачей и прикидывая в уме все преимущества, которые она сулила. Дочь сохранила дом за собой и после долгого перерыва стала наезжать туда, находя тамошние места замечательными. И действительно, деревня, прилегавшая к даче, была, по странной случайности, разбро-сана на пересеченной местности, что придавало вид поэтичес-кой уединенности ее отдельным застройкам. Река, как и мно-жество рек центральной полосы, протекавшая среди обширных лесов, живописные окрестности, а так же близость города и удобство сообщения с ним – все делало заманчивым этот уго-лок, соединявший в себе прелесть девственности и удобство комфорта. Таким местам мы обязаны не столько выбору, сколько удаче.

Случилось так, что летом, за два года до событий, с которых начинается это повествование, Валентин, не оставлявший об-щества своей покровительницы на правах ее давнего друга, сы- змальства связанного с ее семьей и принятый там почти как родственник (обстоятельство, сопутствующее многим семьям), повстречал на этой даче молодую красивую женщину, с кото-рой сама хозяйка поддерживала близкие отношения, стараясь укрепить их и… отчасти из тайных побуждений. С некоторых пор она особенно тяготилась одиночеством и, стремясь разно-образить безрадостное существование, предприняла шаги, на которые раньше, благодаря усвоенным правилам и урокам жизни, никогда бы не решилась. С молодым человеком у нее сложились те полудружественные, полувлюбленные отношения, что обязаны скорее привычке: их никто не решается нарушить, угадывая препятствия, способные повести к разрыву. И вот отдавшись порыву необъяснимого настроения, из прихоти, но прихоти, безошибочной, как инстинкт, она решила разом испытать эти отношения, предпочитая разрыв медленному угасанию, правду, пусть горькую, но истинную, за которой таилась ее любовь, таявшая, как нераздутый огонь. Сила ее привязанности к этому юноше была столь велика, что она не могла долгое время оставаться с закрытыми глазами и решилась на этот полуосознанный шаг с тем большей уверенностью, что предвидела увлекательное разнообразие, ставшее с некоторых пор для нее необходимым, как гроза бывает необходима иссушенной земле: с его стороны она не находила того, что хотела видеть, угадывая в его поведении скорее потребность, чем законченную страсть, дремавшую в нем, быть может, из-за отсутствия испытаний.

Зинаида Павловна Обруцкая – женщина двадцати восьми лет, вызволенная ей на дачу, и явилась тем орудием, которым она собиралась воспользоваться, как пользуются всяким ору-дием в своих целях, не задумываясь над тем, к каким по-следствиям это может повести и чем грозит подчас совершен-но безобидное увлечение.

То была стройная блондинка, обладательница блестящей кожи и карих лучистых глаз, которые с ласковым выражением, подчеркнутым красиво очерченным лицом, устремлялись на собеседника, производя почти завораживающее впечатление и приковывая к ней повышенное внимание. Внешность ее, в меру благородная, несла на себе печать изысканной утонченности, сообщающей иным натурам ту непостижимую легкость, похожую на воздушность, какая таит в себе совершенно особую притягательность, заставляя уверовать в хрупкий образ милого и очаровательного существа, всецело предназначенного для любви. И действительно, внешний вид редко обманывает нас относительно тех целей, какие мы ставим перед собой в первую минуту встречи. Она имела изящный рот, с красиво изогнутыми губами, нос, который мог показаться совершенно правильным, если бы не легкая привздернутость вверх, и чудесные волосы золотого оттенка, ложившиеся густыми прядями и обрамлявшими лицо великолепным венцом. Руки этой поразительной феи, находясь в гармонии со всем обликом, отличались исключительным совершенством и заканчивались миниатюрной кистью с миндалевидными ногтями; гибкий стан производил впечатление подвижности и силы, дополняя оригинальную конрастность лица, создаваемому перламутровыми отливами кожи и златом темнокарих очей. Она привлекала взгляды великолепно подобранными тонами своего кокетливо сшитого наряда, словом возбуждала внимание, симпатии и любопытство с первого взгляда. Да и не удесятеряет ли силу женщины одно сознание своей красоты? Не властное ли начало этого ощущения руководит всеми ее поступками и нет ли в этом оправдания того, что она совершает, какими бы чувствами она при этом не руководствовалась?

Начав как бы с предисловия к захватывающему рассказу, прозорливая женщина расхвалила это чудо красоты перед Ва-лентином; он вида не подал, но зерно было заронено и вот, увидев ее воочию, увлекся не на шутку. В то время он не был женат, да и не помышлял об этом благообразном событии, живя сугубо впечатлениями своего сердца и ума, как это делает каждый из нас в прекрасную пору юности, беззаботную и счастливую, словно пение соловья, славящего звонкой трелью светлый праздник безмятежного дня.

Было бы трудно описать страсть, разыгравшуюся между сведенными таким образом людьми, похожую на самую увле-кательную драму, где каждый взгляд, слово или жест, воочию совершенные, заменяют страницы повествования. Эта игра, за-хватившая всех троих в степени, намного превышавшей цели, поставленные каждым из них к моменту встречи, вылилась в бурный поток, увлекший их своей стремительностью и не дав-ший им даже опомниться.

Оказавшись в центре событий, молодой человек, несмотря на наивность, присущую первым шагам в области галантных похождений, дошел если не до понимания, то до некоторого, подсказанного ходом событий, осуществления весьма искусного приема, взятого на вооружение расчетом – принципа двойной игры, используя каждую сторону для победы над другой, но под конец совершенно растворился в этом опасном круговороте, забыв обо всем на свете. Влюбившись, как школьник, он столкнулся со столь изощренным коварством, каким бывает отмечено только подлинное бездушие, однако, не в силах уп-равлять собой, не хотел замечать ничего. Он шел напролом и несомненно потерпел бы фиаско, если бы время естественно не развело их. Тогда он стал прозревать и здраво оценивать обстановку, но окончательно стряхнулся только через полгода, встретив новое чувство, заставляющее в ранней молодости забывать все пережитые невзгоды и с удвоенной энергией устремляться на взятие новых рубежей. Под дружные увещевания консервативных родителей, небезызвестные интересы которых всегда одни и те же, а так же в силу особо сложившихся обсто-ятельств, ведомых ему одному, он женился на молодой и прекрасной девушке и, казалось, зажил отрешенно.

Этот переход, похожий на моментальную смену декораций, неожиданный, но естественный для юношеской поры, где все меняется с калейдоскопической быстротой, оставил в его соз-нании глубокий след и послужил как бы отправной точкой, к которой впоследствии он привязывал свои намерения. Мощное чувство, властно руководившее им в дальнейшем, приоткрыло перед ним грандиозный план, нарисовав или вернее смутно обозначив целую картину, где, как в миниатюре, был отпечатлен образный смысл внятного ему итога. Скрытое призвание, склоняющее нас идти по определенному пути, блеснуло перед ним в виде целой идеи, сделавшись чем-то вроде ориентира, который постоянно находился в его виду и непостижимым образом влиял на все решения. Словом, он обручился с тайным образом некоей силы и теперь должен был стать ее данником, как им становится каждый, следуя непостижимому голосу своих склонностей и страстей.

Почти с каждым происходит эта решающая метаморфоза, высвобождающая девственность из ее пеленок, и пусть для од-них она протекает более ярко, у других менее выпукло, суть ее, не подвластная формальным перестановкам, заявляет о себе еще с большей силой, чем долг или осознанная необходимость. Расстояние от события до идеи можно преодолеть так же быс-тро, как затратить на это всю жизнь. Мерок, которые бы не приводили к очевидному абсурду, здесь нет, а поэтому дейст-вие по наитию можно с полным правом назвать зародышем ис-ходного значения, откуда во все поры организма исходят не- видимые извне нити, буквально пронизывающие живые систе-мы сетью венценосных путей.

Несмотря на то, что нам твердят о решающей роли усилий в том, что составляет основу жизненного пути, роль их сводится к простой видимости, наподобие функции исполнительного приема. Когда бы человек был наделен силой, достаточной, чтобы встать вровень со своей судьбой, он бы в равной мере оказался перед необходимостью затрат, как усилий воли, так и ума. От идеи он бы шагнул к материи, от материи – к идее, по-терявшись в лабиринте этого глубочайшего противоречия. Мгновение – вот что задействует жизнь. Только озарение рав-но в событии и идее. Следовательно, существует лишь преуго-товление, как схватывание сути, несмотря или вопреки зако-нам формы. То, что происходит во времени, не имеет значения для главного в той мере, в какой это касается обычного проте-кания вещей. Разве счастливые минуты продолжительны, а сколько приятных дней можно назвать по памяти? Альтерна-тива этой загадки грезится иным мудрецам в поучении, а пра-вомерна лишь, как предчувствие, оправданное тем утешением, которое оно несет, но ложное и, быть может, трижды ложное, как довод.

…Взволнованная женщина стояла, опустив голову, в позе, изобличавшей глубокое раздумье. События той, по-особому памятной для нее поры, проносились в ее сознании с быстро-той молнии и мельчайших подробностях. Она силилась понять, каким образом он, в дальнейшем сам оценивший в беседах с нею с поистине проницательной глубиной все хитросплетения этой необычной игры, он, вскрывший тайные мотивы поступ-ков и побуждения каждого из них, не пощадив при этом самого себя, каким образом он вновь мог вернуться к прежнему и проявить интерес к уже угасшему огню? Бедную женщину тем сильнее поразило это открытие, что с некоторых пор она еще больше упрочила связь с этим молодым человеком, и теперь в их отношениях читалась поистине чистая любовная привязанность. Такая безмятежность, мягкая ровность, свидетельству-ющая о благодатном просветлении и гармонии всех чувств, может проявляться только в обращении незаурядных людей; в природе это подобно бабьему лету, золотым предвечерним тонам, тополиному пуху, несомому легким ветром, тишине полуденных знойных лугов, – тогда переполненные обилием наслаждения, они погружаются в сонную грезу, чтобы вновь возродиться для пиршеств любви… Любви? Но какой любви? Быть может той, какую она ждала, как ждет ее каждая женщина, рисуя в мечтах идеальный образ, с которым могла бы разделить весь восторг своих чувств.

Часто, сама того не желая, она хотела большего, чем прос-тое чувство, развившееся ныне в прекрасный плод, радовав-ший и потрясавший своей изобильной полнотой. В своих ис-каниях, бесконечных и испепеляющих, как однообразная равнина, она не находила того, что несбыточными мечтами радовало и пьянило душу, когда одно предчувствие близкого существа несло ей нескончаемое блаженство, трепетным восторгом переполняя всю ее жизнь. Перешагнув роковой рубеж, где в мелодию ее светлой и незапятнанной любви явственно врывал-ся голос природы, нараставший, словно оркестровый шквал, она ощутила острое чувство недовольства, поставившее ее на грань выбора и заставившее совсем по другому взглянуть на то положение, в каком она оказалась. Залоги уверенности и простоты, залоги незыблемости и постоянства остались позади, в будущем же не было ничего, кроме пугающей неизвестности и нельзя было рассмотреть ни единого просветления.

Когда-то, еще в недалеком прошлом, она не сомневалась в себе, но с некоторых пор все стала подвергать сомнению; и со-бытия той поры, казалось, подтверждали возраставшую в ней неуверенность: тот, на кого она смотрела, как на неотъемле-мую часть своей жизни, стал постепенно отдаляться от нее. Вначале лишь задетая этим, она вскоре вынуждена была прид-ти почти к обескураживающим выводам, из которых следовало, что все ее чувства были обманом. Властный голос требовательной и сильной натуры, ревность, которую она не смела проявить, видя, что все ее надежды рушатся, словно карточный дом, буквально подавили бедную женщину. Путник, застигнутый врасплох ужасным ливнем, не был бы так ошеломлен, как была напугана и потрясена эта женщина, убедившись в один из дней, что все, чем она жила и во что успела твердо уверовать, оказалось только призрачным сном, зыбким и обманчивым, как дразнящее и изменчивое видение.

Если бы не некоторая загадочность происходящего, остав-ляющая смутное подобие надежды и одновременно отрицав-шая ее, она бы не вынесла удара. Но коварный ход событий, помноженный на ловкость того, кто стоял за ними, вспыхиваю-щая и угасавшая уверенность, все, даже раз и навсегда усвоенные ей правила жизни, обретавшие свою противоположность, совершенно обезоружили ее. Это внутреннее преображение и явно обозначенный сдвиг, неожиданный и опасный, как коварное землетрясение, не оказал, однако, заметного действия на ее поступки: внешне она оставалась столь же невозмутима, как всегда. Даже искушенный наблюдатель не смог бы угадать, что происходит с этой женщиной, однако взгляд молодого человека безошибочно разглядел эти колебания, проникнув в их тайну, и в нем блеснула та затаенная уверенность, засветилось то могучее чувство, что под стать самой неизбежности, навсегда пронзают эту жизнь вместе с ее судьбой.

В мало-помалу разгоравшейся драме он нащупывал и осязал то, что отныне должно было стать для него не только признан-ной победой, но и триумфом грандиозной борьбы. Первая выс-веченная искра упала на благодатную почву и, мгновенно вспыхнув на ней, засверкала негасимым огнем. Достаточно бы-ло легкого прикосновения, чтобы исподволь подготовленное сознание вмиг опустошило прежде темное и безжизненное пространство, населив его сонмом ярких образом и идей. Да и не закономерным ли началом явилось это подготовленное вступление, где силы идеи будили ее саму в степени, намного превосходившей намерения. Не было ли это первым всходом ранее посеянных зерен, неокрепшим, но уже явственно обозначенным ростом, готовым развернуть себя и зазвучать в полную свою мощь.

У души, как у тела – свое прозрение, но вначале только смутная надежда выдает и предвещает то, что в дальнейшем выливается в нескончаемые игрища, властно поглощающие в себе все силы. Потрясения первых неудач отнюдь не поколеба-ли намерений молодого человека, в основе которых лежала не-зыблемая уверенность. Боль утрат и ошибок только крепила бастионы, где, как сорная трава, с корнем вырывались иллю-зии. Но если опыт растил в нем мужество, то однажды пору-ганное чувство расцвело еще более пышным цветом.

То ли заметив, что с ним происходит, то ли почувствовав это – ведь любящий взгляд проникает все насквозь – никогда прежде не сомневавшаяся в себе женщина ощутила как бы подсознательный толчок – вестник роковой беды и томитель-ных испытаний. Вначале непроизвольная эта догадка, заста-вившая ее внимательно присмотреться к тому, что происходит вокруг, окрепла постепенно настолько, что превратилась в уве-ренность. Однако, заведомо не зная, чего хочет, она, естествен-но, не могла найти и никакого решения. Прежде ясные ее чув-ства смешались и самые побуждения сделались неуверенными. Словно человек, потерявший из вида последний ориентир, она остановилась посреди чуждой стихии, не зная, на что решиться и, если ее поступками руководил здравый смысл, то одухотво-ряющие их чувства были утрачены навсегда. Не таил ли в себе этот переход простой связи с тем, чем жила она до сих пор и не было ли в нем того, что радовало и удручало одновременно. В своем поиске и стремлениях, чувствах и помыслах она дошла до таких удивительных метаморфоз, что уже ни для чего не могла бы найти убедительного ответа и ни за что поручиться наверное.

Вот и сейчас, у нее вдруг мелькнула мысль, что она придает слишком большое значение одному, возможно случайному вопросу. Припоминая в то же время выражение его лица, искусственно наводящего на мысль о скрытой тайне, она не усмотрела в этом серьезности его намерений, хотя еще долго не могла успокоиться, переходя от одного предположения к другому. В своем лихорадочном искании она перешла последнюю черту, и теперь могла уверить себя в обратном тому, что подсказывается первыми ощущениями, на которые мы клевещем, предварительно смешав их с ограниченными возможностями рассудка: перед ней словно колебалась туманная завеса, сквозь которую ничего нельзя было рассмотреть.

III глава

Тем временем молодой человек подходил к большому не-взрачному зданию, поднимавшему вверх несколько этажей по-ставленных – не скажешь иначе – одна на другую клеток, где находилось его жилище, и отпирал дверь своей квартиры, сос-тоявшей из двух одинаковых комнат и крохотной кухни – мес-тообиталище, составляющее то, что по нынешним временам, именуется нормой. В свое время эта квартира в его дипломати-ческой игре с женитьбой сыграла не последнюю роль, явившись ultimus ratio1, перевесившим чашу весов и подводящим материальный баланс под столь авантюрную, как он выражался, затею.

В самом деле, брак этот, с которым он, по существу, не свя-зывал серьезных намерений, оказался для него тем, что обычно называют experimentum lapis2, которым он решил овладеть непроизвольно, по наитию, а так же в силу благоприятных условий, подчас расчищающих дорогу своему избраннику и предлагающих войти ему в заранее подготовленное место. Не был он для него и той необходимостью – предустановленным уделом большинства – каким судьба отмечает раз и навсегда заданный маршрут, но оставлял место колебаниям. Это был своего рода зигзаг, отклонение, опасность, узкое место, которое он собирался проскочить под действием мощно набранной скорости. Разве отвага, сообщающая бесстрашие, не способна творить чудеса? В обычной жизни ее требуется не меньше, чем на поле брани, хотя облекается она в разные формы. Исключительность положения требует и исключительных усилий. Но мало кто знает, какого невероятного напряжения, каких запасов обольщения, хладнокровия и ума требует рассчитанная игра в действительность. Там надо предвидеть все, там надо постоянно быть гениальным актером, испытывая десятикратные нагрузки, ведь там нельзя позволить себе слабости заблуждаться. Только честолюбцам, упорно добивающимся цели, поставившим на карту все, известно титаническое напряжение этой борьбы, обусловленное живостью воображения, предвкушающего заманчивую добычу, либо достоинствами, равных которым нет места в окружающей действительности, а зачастую тем и другим вместе взятыми. Когда же к этой борьбе примешивается отвлеченный анализ, напряжение достигает апогея; тогда оно уже не ограничивается узким кругом насущных интересов, а проникает во все сферы насквозь и, подобно образующей основе, осуществляет скрытое управление ими. Заманчивая цель, сплетающая воедино опыт и гений постижения причинности! Какая невиданная активизация нужна посреднику, вознамерившемуся соединить эти два разобщенных начала, поставив себя у края творения и разом охватив его – задача, в обычном смысле, выполнимая лишь по частям. Он не должен совершать ошибок, он должен быть совершенством.

Несмышленыши, из числа молодых людей, задающиеся на заре пути великими целями и принимающие восторженный по-рыв чувств за условие их осуществления, много хотят, но, как и следует ожидать, ничего не могут. И хотя по-настоящему крупным дарованиям сопутствует и большая воля, она требует по крайней мере своего развития. В то же время люди, за плечами которых большой жизненный багаж, весьма похожи на ломо-вую лошадь, притертую к своей ноше и не мыслимую на ином пути. Их мечты родятся в голове и там же умирают, ибо лишены легкокрылой способности, возносящей эти перлы че-ловеческого воображения, чтобы, развивая их, придать им фор- му и осязаемый вид. А вот тот, кто может и хочет – это исклю-чение, заведомо превосходящее фантастические вымыслы хотя бы потому, что находит одинаковый интерес повсюду, сопри-касаясь с незримой основой, о которую обдираются легковес-ные фактуры, не в силах зацепиться за нее. Жизнь намного превосходит человека, черпающего из нее уроки мудрости, в противовес амбиций, составляющих его существо. Вот почему такой важный элемент общественной жизни, как брак по рас-чету даже, как форма принуждения, намного предпочтимей са-мых пылких пристрастий, временных и недолговечных, как все низменное и никчемное. Честное слово, свет с его сватовством и интригами, кознями и суетой, надоедливостью и тайным не-доброжелательством гораздо предусмотрительнее и прозорли-вей самых умных умников с их непризнанными страстями и опасной беспомощностью. В том, что ему приходится исправ-лять, заложено оправдание сотен его «несправедливостей», вы-зывающих улыбку на устах людей сведущих, когда они узнают об очередном баране, с которого содрали «золотое руно». Черт побери, где как не в свете требуется столько обольстительнос-ти и ума, ловкости, хитрости и умения, сколько их вмещает в себя проницательный взгляд, если он принадлежит доброму малому, блещущему очарованием незапятнанной чистоты, но достаточно сведущему и благоразумному, чтобы сохранять скромность и достоинство независимо от чувств, которые его обуревают?

Эта способность, проявляемая грубо и навязчиво теми, для кого общественная жизнь – подножка, а лицедейство является и основным и исподним одеянием, естественна для людей сильных телом и духом, вынужденных искать себе применение в благородном, хотя зачастую и неприметном деле. Доброде-тель торжествует скрытно, как часто в тайне, но хорошо подго-товленный удар бьет прямо в цель. Этой, так сказать, подгото-вительной функцией косвенно объясняется и то, что всякий ус-пех приходит после долгих усилий, ставящих испытуемую сис-тему на грань предела, когда только и возможна беспристраст-ная оценка и происходит качественный скачок, растящий силу. Крепкое вино не всегда ли выдержано! Все следует настоять, подготовить, вымереть, скрупулезно взвесить, а когда придет пора рубить, ошибки не будет – вкусы успеют устояться, сред-ства и возможности сольются, сознание определит уготованное место и найдет в нем тысячи источников наслаждения, словом, все придет в гармонию, и затаенная благодетельная улыбка озарит ваше лицо. Но до этой поры будьте готовы ждать, не зависимо от того, чем вы занимаетесь: отдаетесь ли жизненно-му потоку бессознательно или творите в нем системы. Каждый рубит сук по себе, хотя все летит в общий котел.

– Почему так долго? – раздался веселый голос, как только молодой человек открыл дверь и вошел в переднюю. В голосе, однако, была слышна тревога и прорывалось нетерпение, которое так же трудно скрыть, как и в совершенстве овладеть сложным исполнением, не поддащемуся затверживанию и скорее внятному нашим чувствам, нежели слуху и уму.

Молодая женщина, словно любопытная птичка, выглянув-шая из кухни в переднюю, предстала в эту минуту поистине живописной миниатюрой, в которой быстрый взгляд худож-ника смог бы уловить самую замечательную модель того обра-за, в котором была отражена вся поэзия его чувств. Нетерпение плохо сдержанного желания самого очаровательного существа, какое можно себе представить, воплотилось в телодвижении столь пленительном и изящном, что опередило бы предвку-шение и самого изощренного воображения, если бы, по не-счастью, не относилось к тому, кто казалось не был даже готов обратить на него внимание. Молодой человек не ответил на вопрос жены, которая несомненно ждала его и, несмотря на позднее время, находилась во всеоружии своего женского обаяния – этого совершенно поразительного состояния, где с особой силой проявляется уникальность женского существа, – все ее врожденные свойства и навыки, где душа ее в ино-сказательной форме заявляет о себе еще полнее, чем в порыве самоотверженной любви, где она целиком предоставлена себе и где все лучшее, что есть в этом мире, сдаваясь на волю победителя, полновесно уступает ей свои права и обязанности. Не здесь ли, в этом блеске расцветок и разнообразии поз, мягкой прелести обращения и гармонии линий – истоки подлинного значения, пока только примиряющие со случайной несообразностью, но уже вырастающие в систему плодоносной борьбы, смело и неуклонно ведущую жизнь посреди ее стремнин и опасностей?

Вера (в свое время, узнав имя своей будущей жены, мо-лодой человек обронил каламбур насчет того, что-де трудно поверить в то, будто его легко будет переварить), казалось, оп-равдывала данное ей имя, которым случай одаривает нас, несомненно, с той целью, чтобы исчерпать себя в сути этого олицетворенного значения, ибо никогда неуловимость случайности не отрицается столь выпукло, как в деле наших имен. То была милая брюнетка среднего роста, на редкость хорошо сло-женная, поражающая мягкостью своих форм и вместе с тем внятной слаженностью и пропорциональной точностью их врожденного совершенства, – явления, вообще говоря, крайне редкого, ибо для поддержания такого равновесия требуется огромная внутренняя насыщенность, что, в свою очередь, влияет и на душевный склад, отмеченный у таких натур исключительной силой предвкушения, часто вступающей в противоречие со свойствами и возможностями человека.

Если устойчивость большинства людей обусловлена самой однотипностью их строения, то для того, чтобы создать совер-шенную систему, сделав ее надежной, требуется троекратное улучшение исходных условий, то есть по сути – непредска-зуемая величина, простирающаяся за пределы каких бы то ни было ограничений. Человеческая природа молчит там, где властвуют эти значения, а если, по случайности, облекает их в плоть, то, как правило, не выдерживает формальной точности, не в силах справиться с тем, для чего собственно не создана. В самом деле, если двоякость природы человека предопределяет заведомый спад для того, чтобы подтвердить и проследить собственное предназначение, то, чтобы преодолеть этот спад, необходимо приобрести почти божественный признак строения, либо вобрать качественное искажение, призванное скомпенсировать или дать сток неестественному напряжению объединенного противоречия. Для людей обычных этот сток – в самой грубости их фактуры, для натур утонченных и усовер-шенствованных – в формальном «сносе»; если это условие не выполняется, ущерб терпит психика, замедляя и ускоряя про-текание жизненно важных реакций. Некая предваримость са-моей сути человеческого существа заявляет о себе с ужаса-ющей силой в каждом своем творении и, и если по врожден-ному невежеству, мы отмечаем лучшие и худшие признаки, то, как правило, не касаемся существа, примиряющего этот мни-мый антагонизм. Пожалуй, уступчивость большинства обус-ловлена бессознательными причинами вынужденного свой-ства, идущего по канве необходимости, а поэтому, если схо-дятся два существа, между ними начинает проявляться на столько сходство, сколько различие. Одинаковость хороша на расстоянии, в контакте же требуется противоположность, либо – готовность ко всему. Отсутствие или наличие этого условия побуждает либо бросать женщину, либо обожествлять ее, тяго-титься самым добродетельным существом и испытывать по-требность в самых гнусных пороках. В то же время, если допустить, что женщина способна ко всему, жизнь с ней в общепринятом смысле невозможна, по причине отсутствия резуль-тирующего усилия: быт противен сменам столь грандиозных контрастов. Такая женщина может быть только любовницей или отвлеченным желанием, словом сожительство с ней допус-кается на каких-то условиях, под стать тому, как, по необходимости, соседствуют два разных существа, подменяя этим настоящий брак. Что тут лучше, что хуже – дело вкуса, однако факт остается фактом: чем выше круг, тем относи-тельнее в нем узаконенное супружество, замещаемое прочими связями. Следовательно, счастливый в законе брак – это наполовину заурядность, а наполовину отсутствие выбора – вещи, скорее сопрягающие, нежели разнящие то, что в самостоятельном виде скрыто за ними.

Встретив свою будущую жену, сразу ответившую ему вза-имностью, молодой человек понял, как необходима ему имен-но эта женщина для целей, которые, пусть бы даже и смутно, предопределили к тому времени все его настроения. Когда же определились условия их проживания, словно подтасованные к факту встречи, он больше не сомневался. Все сложилось само, точно спетая мелодия, все сошлось, все сладилось. Два очаро-вательных существа обрели в лице друг друга достойную раз-вязку своим чувствам, чтобы слить их в одном желании. Об-щество необычайно благосклонно и покровительственно отно-сится к молодым, если они так же прекрасны, как их любовь. Путь молодоженов забросали цветами. Глядя на этот маскарад, хитрец только посмеивался, да пожимал плечами. Он блеснул очарованием изысканных манер, щегольнул изяществом и не-принужденностью, пленил искренностью и простосердечием, он так понравился всем и так умело обошел все подводные ме-ли, что дружный хор одураченных домочадцев пел ему нескон-чаемые хвалы. Впрочем сама быстрота этого союза и последо-вавшее затем уединение прекратили громкие толки, звучавшие с самого начала на повышенной ноте. Настораживающее нача-ло! Наконец-то голубки обрели долгожданное уединение и за-ворковали в своем гнездышке.

Последовавшее затем время раскачки длилось довольно долго, ибо по мере того, как прозревала одна сторона, другая укрепляла позиции. Молодой человек, изрядно поднаторевший в искусстве житейской дипломатии, сдержанный и приятный в обращении, собранный, предупредительный и любезный и, это надо отметить, вовсе не чуждавшийся удовольствий, дал моло-дой жене все положенное ей счастье… из того, разумеется, ар-сенала, который она могла выдержать. Однако аппетит при-ходит во время еды, а завтрак был на исходе, обедом же еще не пахло. Эта естественная диспропорция, по понятным причи-нам, должна была сказаться, и она начала сказываться. Мисти-фикатор с точностью до одного дня мог определить все фазы в намечавшейся драме, ибо держал в руках главные ее нити, внимательно наблюдая за молодой женой, страстная натура которой и живой темперамент были смягчены теперь тонами глубокой меланхолии, которой после женитьбы склонны пре-даваться почти все молодые девушки.

То ли это грусть по безвозвратно утраченной поре юности, то ли следствие неизбежных разочарований, настигающих тех, кто, не испытав, только мысленно отдавался на волю будущих событий, то ли отпечаток серьезности, что сразу меняет выра-жения наших лиц, как только мы взрослеем – так или иначе, но в своеобразный этот период, когда все вокруг представляется неустойчивым, когда плохо чувствуешь твердую почву под ногами и еще ничего не сделал, одна лишь постепенность смягчает пугающую неизвестность, но и продлевает ее, заставляя скорбеть и время от времени делать неутешительные выводы. Как трудно бывает расстаться с радостями беззаботного существования, окрыленного дивной полнотой юных сил! Мало кто совершает этот переход быстро и безболезненно, в результате стечения каких-то условий, зато никто не избегает обострений, когда прошлое и настоящее входят в соприкосновение, когда силы и возможности разнятся и не приобрели еще устойчивой твердости, позволяющей и в трудности сохранять бесстрастное лицо, а внутренними побуждениями руководят внешние впечатления. Нелегко бывает встать вровень с требованиями жизни! Сколько ошибок совершает неопытная душа, сколько опасений испытывает она, прежде чем наполняется спасительной уверенностью! В этом смысле люди зрелые часто несправедливы к юности и скорее провоцируют ее порывы, стремясь подавить их, нежели в действительности руководят ими, забывая, что сами находятся отнюдь не в лучшем положении и так же далеки от духовного раскрепощения, как молодость – от зрелой притирки к условиям материального быта. В этом – причина частых конфликтов между ними, в которых, если быть точным, степень вины распределяется поровну. Разве очаровательная непосредственность молодости не заслуживает снисхождения, а недовольство людей зрелых и опытных не требует сдержанности и обуздания? Взаимная обусловлен-ность столь простых вещей очевидна и несет в себе единственно верный ответ.

Если всякое начало несет в себе проидею, то очевидно име-ется и пролог. Пусть в нем нет еще борьбы, он во всяком слу-чае ее предполагает. Это подготовка, где шлифуются и подго-няются доспехи, вымеряются расстояния, трамбуется место будущей схватки, постепенно насыщаемое грозовыми тучами. Но от завидного умения манипулировать при этом не зависит исход борьбы. Кто полагается на готовое, непременно обезору-живает себя, тот же, кто предстает во всеоружии – лишь оття-гивает сражение, обойти которое так же невозможно, как из-бегнуть накопления суммарных противоречий. Однако, если битвы нельзя избежать, то можно предвидеть ее ход и, удачно маневрируя, разлагать основной удар на составляющие. К этой -то вот, с виду простой задаче, и сводится все искусство опыта, предполагающее мощную тормозную систему. Наблюдение – стратегия, опыт – тактика. Оттого, в какой степени одно пе-реплетается с другим, зависит практическая безопасность их обладателя, но – не теоретическое высвобождение от невзгод, ибо по мере обретения совершенства растет и моральная от-ветственность, вытекающая из феноменологических противо-поставлений, заложенных в природу вещей, двойственный смысл которых начинает очевидно проявлять себя уже в самых простейших комбинациях. Опытная и стратегическая высота, позволяющая встать над средой и добиться преимуществ, рав-но далека от сути этого конечного решения, а их сочетание, сжимающее двояковогнутый смысл в одну точку, отрицает ис-ходный мотив побуждения. Таким образом, всякое преимущес-тво, помимо бездумного откровения – иллюзорно и, отвергая количественные несовпадения, как и качественную несообраз-ность, пресекает мнимый антагонизм людской среды. Весь вопрос, таким образом, сводится не к преодолению, как тако-вому, а к облагораживанию исходных сил, не к фиксирован-ным преимуществам, а к подлинному участию, смело мани-пулирующему всеми условиями. От сравнения к всемерности. Победа, стоящая за этим условием, – есть нечто большее, чем человек или же – весь он в его движении и развитии. А поэто-му скромность, как и готовность к борьбе, должны стать чем-то настолько равнозначным, насколько каждое из них отрица-ет другое в мере обычных расстановок. Добродетель или порок – здесь не может быть двояких решений, каждое из них стоит лицом к лицу, но за ними истинный лик победителя.

Не видя ясного и до конца определенного пути, исчезаю-щего из вида после первого поворота и не особенно задумыва-ясь над тем, какие опасности его подстерегают со всех сторон, где за придорожными камнями и выступами засели многочис-ленные враги, готовые обрушить смертоносные удары на смельчака, – молодой человек тем не менее обозрел возмож-ность этого хода, представлявшегося ему в виде увлекательно-го, хотя и чреватого всякого рода приключениями, путешест-вия. Не делая расчетов и не производя предварительных вык-ладок, он, как говорится, положился на случай или, если угод-но, на врожденную ловкость, приняв вызов, который ему бро-сала судьба. Однако, под стать затаенной и настороженной ма-нере этого начала, первые же его шаги были тщательно выве-рены и преуготовлены. Не без опаски и оглядки вступал он на казалось проторенную дорогу, не без быстрых и неуловимых взглядов по сторонам, прикрытых беспечной манерой держать себя, начал он долгий путь, сделав на нем первые шаги. Но это не были колебания новичка, а скорее – опасение, рожденное мощным предубеждением – свойством глубоко проницатель-ного взгляда, для которого внешняя сторона событий всегда – оборотный аксессуар идеи. Но! Разве страсть – не идея? Когда ее присутствие обставляется минимальным условием, жертва оказывается втянута в нее. Да и не прекрасное ли это свойство юности – устремляться навстречу неизведанному, одухотворенному девственной силой едва нарожденного желания! Из десяти человек, при этом, девять сдаются без борьбы, только один будет сопротивляться, но не потому, что мог возвыситься над ней, а из внутренней потребности к усовершенствованию. Итак, нет ничего принципиально несхожего на том пути, где растет и зреет человеческая личность, и если времени порой удается вклиниться в этот процесс, то ничто не может поме-шать всепожирающему брожению, устремляющему живое су-щество, впредь до исчерпания его жизненных сил.

Сдержанность, к которой обратился на первых порах моло-дой человек, оказалась отнюдь не худшим оружием, каким он намеревался воспользоваться, однако в равной мере и ничего не решающим. Это нахождение на виду, способное породить лишь привычку и проявляемое в манере держать себя, является плохим советчиком для страстей. От всего можно отвертеться и всего избежать, придав лицу недоуменное выражение, но только не от наивного эгоизма незрелого существа, обуреваемого страстями наподобие тех, какими кипит натуральная злокозненность. Тут жизненное пространство расширяется только через кризисную борьбу и стабилизировать его так же сложно, как выстоять в трудной схватке, требующей массированных ударов и несгибаемой стойкости. Торможение и ускорение, эффективно не возможные без развитой воли – суть устойчивость этого процесса, а поэтому вступать в него без поддержки извне, как, впрочем, и принимать всерьез, простительно только глупцу или экспериментатору: оба рождены, чтобы сносить удары, оба и в чем-то сходственны. Долго ли можно удерживаться на волне? Во всяком случае, некоторое время. Поэтому подключение родных и близких к заставке новоявленной семьи явилось на первых порах для молодого человека тем, что он образно называл «соразмерным распределением дохода» и даже сделалось некоторой обязательностью. Чтобы укрепиться на шатких позициях, ему сразу пришлось включить мощную скорость и с довольным видом беспечного седока обстоятельно рассказывать молодой жене о мелькавших за окном милых пейзажах. Элегическое это начало протекало не без обострений, однако выигрыш во времени был. Деликатно, но прямо указав новоиспеченной супруге на круг домашних дел, он сказал, что постарается быть ей полезным во всех начинаниях, но, со своей стороны, не допустит, чтобы она замещала его обязанности, каждую из которых выделил и очертил строгой линией. Не говоря ни слова о том, что могло заботить его самого, он сразу постарался внедрить в их семейную жизнь некий распорядок, обходя уязвимые места в разделении труда по дому и не без усилий подавляя их хаотизм. Были ли у него источники истинного отдохновения, он умалчивал, однако появиться раньше определенного времени или дать необоснованное обещание, равно как и оказаться втянутым по неосторожности в предосудительную сцену, сделалось для него чем-то вроде чрезвычайного происшествия, чему, если нельзя было помешать, он тут же старался придать оттенок обоснованного участия. Пусть царапины с первых шагов давали себя знать, он ни разу не потерял самообладания. Возможно, начальный заряд обоюдных симпатий не был еще исчерпан и разрядка протекала слишком медленно, но ни новые трудности, ни первые столкновения не поколебали спокойной уверен-ности его сил. Часто, чтобы избежать осложнений, ему приходилось провоцировать их, и тогда он был поистине великолепен. Хитроумная эта манера, помноженная на точность каждого хода, мгновенные переключения и высочайший дриблинг, точный расчет, от которого он не отступал даже на грани потери самообладания – все это, обрамленное и пронизанное взглядом истого наблюдателя, стало для него чем-то вроде жизненного обеспечения, настоятельной потребностью, от которой зависело не только благосостояние, но и – некие нравственные установки, значащие для него гораздо больше, чем сторонний успех. Что помогало ему на первых порах преодолевать воды этого опасного Стикса, от дурмана которого кружится столько голов, но только никакой поддержкой извне, судя по тому, как складывались его дела, он в то время не пользовался. Исключительное это положение, где многое оставалось неясным, можно было объяснить лишь тем, что главные события только грозили вступить в силу, ведь признать ловкость залогом успеха в том, что, по коварной своей сути, не подлежит никаким переоценкам, было бы сущим ребячеством.

В самом деле, ничто, быть может, так непереносимо, как вынужденная привязанность к одному предмету и ничто так не способствует движению главного, как некоторая измена ему. Без переключения невозможно развить то, что представляется равнозначным, как нельзя создать, по-настоящему, зрелый об-раз, не оттенив его всеми страстями и пороками, наложившими несмываемый отпечаток на загримированное лицо. Такого рода явления, в естественном своем виде и природной полноте, противоречат всякому смыслу, но, в силу этой же девственности, только и обретают место. Нетронутым, между тем, ничто не остается, тем быстрее преодолевая роковой рубеж, чем дольше сдерживалось, при этом. Следовательно, любая ситуация, не помноженная на реальное многообразие, а равно само многообразие, не насыщенное игрой натуральных сил – целиком вопрос времени, с неизменной серией будущих осложнений, для которых живая природа – та же пища решений, что видоизменение зримой субстанции для глаза. Убыстрить – значит оборвать, опоздать – потерять или утратить, поэтому все, что совершается вовремя, не имеет аналогов слаженности. Когда почему-либо такие аналоги все же возникают наряду с тем, что бурлит в бессознательном своем хаосе, на карту ставится сама страсть столь значимо и выпукло, сколько и вмещает в себя ее олицетворенное значение. Это, так сказать, подтверждение единичного порядка, покрывающего первородный строй. Время! Как справиться с ним, когда приходится выжидать? Разделить на части и с каждой сообразовать какие-то действия, не отступая или только делая вид, что отступаешь от них. В этой, если угодно, сосредоточенности, распределенной на голоса, содержится идея удержания, под видом разнообразия смело проводящая в жизнь доктрину обыкновенного распорядка. Но! Важно не пропустить кульминацию. Молодой человек, для которого все нюансы нарастающей борьбы, коварной внешними формами благополучия, представлялись в совершенно отчетливом виде, почел за благо избрать тактику активной покорности. Он никогда не отказал бы жене в том, что требовали иной раз ее разгоряченные чувства, ловко наверстывая то, что скопилось неиспользованным в результате благодетельного распределения ролей, но он и не позволил бы себе преступить барьер усредненности, когда маячащая страсть только выискивает повод для рецидива, вместо того, чтобы принести себя в жертву спасительной благопристойности. Вместо того, чтобы оказаться жертвой детской и необузданной фантазии и бьющих через край эмоций, что в просторечье именуется женскими причудами – всею разновидностью ее инквизиторского существа – ему пришло на ум сделать из этих, исконно женских свойств своего верного сообщника, добившись столь неожиданного эффекта с помощью простых и доступных средств. Как всегда сдержанность, без которой ни в чем нельзя добиться серьезных сдвигов, он прикрыл доводам рассудка, в которых их семейные роли выступали основным мотивом и были поставлены во главу угла. Этому, всегда с трудом достигаемому условию, когда происходит вработка, позволяющая пасовать и передергивать, основанием служило начало, открытое для благих проникновений в той мере, как и уязвимое в них самих. Время, идущее в молодости на поводу внешних чувств, обращается в их поводыря в такой же последовательности, в какой пролетает незамеченным, когда торжество юных сил перекрывает равновесие усредненности, скрывающего коварного джина страстей, словно эквивалент того, от чего мы не в силах уберечь себя. Страсть всегда коварна, она по меньшей мере неверна, но еще более опасен эмоциональный фон пристрастий, расшатывающий целую систему. Для правильного образа действий это все равно, что постоянные рытвины вместо ровной дороги: вы не доедете до места, не пересмотрев всего уклада первоначальных решений. Наиболее быстрый ход при этом – суть обособить от видимости, то есть, делая вид, что отдаешься, лишь соприкасаться с источником прихоти. Учитывая срывную природу страстей, это требует сверхнормального напряжения, как бы в противовес того наслаждения, которое страсть якобы несет. Добиться управляемого течения страстей – значит подняться и над пристрастием и наоборот, возвыситься над пристрастием – значит утишить и организовать саму страсть. Следствие и причина, как средство и результат, сплетены здесь воедино нерасторжимыми узами. А поэтому нет таких мелочей, которые бы не могли повлиять на протекание страсти, как и нет такого усилия, которое бы не могло справиться с ней. Пусть обманчив бывает огонь страстей, предрасполагающий к наслаждению, в обожженном его горниле полновесней горит свет любви.

Давно привыкнув к тому, что так образно зовется беспокой-ством близкого нам существа, молодой человек не отреагировал на приветственный, хотя и требовательно обращенный к нему вопрос жены. Возможно он даже не расслышал его, во всяком случае по рассеянному выражению его лица можно было заключить, что первую же фразу, обращенную к нему, он пропустил мимо ушей.

– Угадай, у кого я был? – спросил он, прикидываясь безза-ботным и даже не взглянув в сторону Веры.

Вопрос был чем-то вроде словесного аншлага, совершаемо-го бездумно, но необходимого в той мере, как сохранение нормального вида: молодой человек полагал излишним проявлять свои чувства при встрече с той, что была, как он выражался, его полосой препятствий, милым спутником ученической борьбы, помогавшим держать себя в форме, чем-то ответ-ственным и непроизвольным, близким по существу, но дале-ким по содержанию – прекрасным подтверждением живучес-ти ранних идей, из которых умелая рука создает целые полот-на восхитительных узоров, узоров пылких и живых, точно извивающаяся змейка, быстро скользящая по речной поверхности, но и непостижимо упоительных, привлекательных и глубоких, ибо любой изгиб, всякая черточка и каждый блик – все здесь накрепко врезается в память, все влечет, завораживает, все становится бесценным достоянием, одинаково волнующим и чудесным. Пусть впоследствии мы отбрасываем старые одежды, драпировки юности никогда не ветшают.

– Не знаю. У кого же?!

Чувство приязни и неподдельное внимание, которое свети-лось во взгляде молодой женщины и к которому он давно привык, заставили молодого человека слегка усмехнуться. Не в силах обезопасить себя от этих, как он выражался, наскоков без разведки, он всегда поражался тому, как быстро непосред-ственное побуждение ломает с трудом возведенную постройку счастья, питаемую заинтересованностью двух лиц и шаткие мосты, ведущие к ней. Не раз и не два, внутренне готовый раз-вернуть увлекательную феерию, он убеждался, как грубо и беззастенчиво обрубается то, что оправдывается пошлым сло-вом «люблю» или «хочу», как быстро сминаются и отбрасыва-ются в сторону те милые пустяки, что подсказываются умом, а освещаются сердцем и где каждое дополняет другое, хотя в обычной мере лишь противостоит. Не отдавая себе ясного от-чета в том, как это происходит, когда на глазах рушится благо-уханное сооружение, заботливо возведенное изобретательным воображением и умом, он, тем не менее, ясно ощущал, что стоит за катастрофической этой метаморфозой, которая, слов-но посланница неумолимой богини Необходимости с ее ка-менным лицом, изрезанном беспокойными морщинами, пред-ставала в образе неусыпной гарпии, пляшущей на вертеле нес-пособности и безволия. Глядя на этот поминутно возобновля-ющийся маскарад, угрожающий обратиться в лавину, он мор-щился, и, не без веселой готовности все преодолеть, махнув рукой, смело отдавался во власть этого чудища, ненасытность которого пресекалась лишь удвоенным рвением. Однако же он готовил ему аутодафе и вместо того, чтобы обуставить жилище этой поразительной химере, сооружал ей ловушку из ее соб-ственных тем, исполняемых на всех смычковых и духовых, вот только не блещущих хором усыпительных и приятных мело-дий. Композиторский талант должен был взять верх над дири-жерским, а пока они вместе блистали в оглушительных и бра-вурных па, что под стать какому-нибудь контрдансу, смело вы-водились на свет в непротиражированном дубликате еще пер-вых проб, пустых и непроизвольных, как бессмысленный лепет ребенка.

– А, у тебя книга! – продолжала Вера, внимательно пригля-дываясь к свертку, который молодой человек держал в руке. – Постой, дай-ка… Ты был у Марии Александровны! – радостно и вместе с тем облегченно воскликнула она, выдавая свои огорчения, которые могли и, вероятно, тревожили ее весь день. Бедняжка по одному виду могла легко догадаться о том, на что, не затратив еще никаких усилий, не могла пожаловаться с самого начала своей супружеской жизни. Перед ней с первых дней встало тем больше сложностей и проблем, чем меньше их тревожило ее до момента замужества, представлявшегося ей этакою равниной с рассеянными на ней там и сям островками ярких цветов.

– А по чем ты догадалась, – спросил он, – по книге?

– Да, я у нее видела несколько в таком переплете. Это, вид-но, старые издания.

– А ты наблюдательна, – заметил он с некоторой долей скептицизма, окидывая ее взглядом и словно прикидывая в уме, сколько сил, в этом случае, на нее придется положить. – И когда это ты успела все рассмотреть?

– А тебя это удивляет?

– О, нет, – обронил он, не желая больше продолжать пустую болтовню и направляясь в свою комнату, будто видел в ней спасительное убежище, способное защитить его от всех посягательств в любую минуту.

Он уже давно усвоил в общении с ней манеру поведения, вовсе не исключавшую грубости. В последнее время молодая женщина не могла не заметить некоторой отчужденности с его стороны, той, пока еще мало заметной, но пренебрежительной сдержанности, что будучи спрятанной за случайностями быта, воспринимается поначалу без осложнений, но, постепенно уси-ливаясь, заявляет о себе как реальная сила, формующая отно-шения. То были первые признаки грозных осложнений, сму-тившие и насторожившие ее, опасения неясные, но неумоли-мые, как роковая безысходность, рождающая инстинктивное недоверие, спасительный глас которого мы слышим прежде всего. Словно ребенок, весело резвящийся посреди цветов, она приблизилась к краю пропасти и, ощутив веяние леденящего холода, в ужасе замерла, не в силах отвести завороженного взгляда от дохнувшей в лицо страшной бездны. Словом, она оказалась на распутье, вестники которого мы встречаем задол-го до того, как бываем поставлены перед прямым фактом и предчувствие чего сообщает живому существу тот особый тре-пет, который в молодости, может, и составляет половину всей притягательности. Не отголоски ли это вечной борьбы, подчиненной времени, не дуновение ли грозных сил, взметающих ввысь целые миры?

Во всяком чувстве существует пора цветения; сладостная и недолговечная, как улыбка ребенка, она проносится по жизни, точно сон, оставляя по себе приятную память, коей дорожат девственные и целомудренные сердца. В эту пору нежность и грусть соседствуют; точно не успев расстаться с одним, душа уже прозревает другое, как глаз отмечает признаки едва замет-ного увядания. Тогда приходит печаль, сея вокруг уныние; тогда никнет прежде цветущий луг и тускнеют краски, а свежий лист покрывается бронзовой желтизной; тогда приходят раздумья и беспечный взгляд наполняется прежде неведомой глубиной; тогда ищешь и ждешь чего-то, тогда устремляешь взоры вдаль в надежде увидеть далекий берег, а видишь лишь туманную ширь, бесстрастно простертую к горизонту, где, в ответ на безмолвную мольбу, не встретишь ни единого вестника просветления; тогда безвольно опускаются руки, душа повисает в пустоте, а уныние становится бездонным, позволяя ясно осознать собственное ничтожество, скрытое под покровом иллюзии. Не сродни ли эти явления самым важным событиям в жизни, не подводят ли они итог, не прорицают ли тайн грядущего, не смущают ли грозной неотвратимостью?

У тела и души, как у планет – свои законы; в какой-то момент их очевидность становится столь выпуклой, что устра-шает взгляды; тогда рушится старая оболочка, а на месте ее появляется новая, обнажая явственный смысл вещей; тогда торжествует Содержание, увлекая за собой в сдержанной, но неодолимой мощи; тогда становится ясным, какими силами питает себя постоянство и какие испытания должны пред-шествовать ему.

В сравнении с этой мерой, подводящей итог всеобщему, чувство взаимности молодых людей кажется почти невесо-мым. Чаще всего это просто – физическое влечение, скрашен-ное наивной прелестью чувств, очаровательной непосред-ственностью, похожей на дружбу, не способную противостоять серьезным испытаниям, где воля призвана развернуть себя во всей полноте и блеске. Любовь молодых людей – тепличное растение; уберечь его никому не удается, оно неизбежно по-гибает от первых морозов, наподобие того, как гибнет пре-красный город во время страшного землетрясения. Взрастить этот цветок так же трудно, как сохранить равновесие на скользкой поверхности. Поэтому, когда расходятся молодые люди, принявшие за любовь первое влечение чувств, это происходит так же непроизвольно, как расстаются с ненужной вещью; словно безучастные пассажиры двух мчащихся поездов, пути которых на мгновение пересеклись, провожают они друг друга равнодушными взглядами. Возвратится ли когда-нибудь это чувство, окрыленное светом радужных снов или промель-кнет, как досадный эпизод, вспоминая о котором пренебрежи-тельно пожимают плечами, – в нем всегда сохранится прелесть остроты, которой нас не дано волновать впоследствии, – тот трепещущий и звучащий тон, что находит убежище в потаен-ных глубинах сердца, имеющего свою память, нестираемую и глубокую, словно океанское дно.

В жизни молодых людей такие настроения, безраздельно господствующие над чувством, в одиночестве вступающем в схватку с судьбой, всегда играют роковую роль. Они если не разрушают формы прежней постройки, целиком преобразуют ее. Это борьба на удержание в том дисгармоническом сдвиге, когда выбитая из под ног, прежде твердая почва из прямой цели обращается в средство однозначного навыка, когда побуждения, сковываясь извне, безгранично ширят себя изнутри и когда чувство, не находя прямого выхода, буквально пронзает оболочку своего обитания. В этот кризисный момент законы избирательности господствуют над другими законами, и какими бы краткими ни были наши побуждения, они оставляют неизгладимые борозды. Здесь, и нигде больше, целокупно бро-саются семена на еще нетронутую почву, девственность кото-рой служит залогом всех обновлений. Посеянное не взойдет ли на столь благодатной ниве, где каждый миг, словно блестящий талисман, навсегда поселяется в душе, предвещая ее грядущее. Пусть опыт – это притирка, но и главным образом – память, и от прямого побуждения до его ускользающих форм – такая же протяженность, как от расстояния, покрытого шагом и взглядом; пусть в одном обретается твердость поступи, а в другом – безграничность видения, вдохновляющая на результат, только третья сила, непостижимым образом срабатывая на них, образует реальный ход, словно для того, чтобы, обойдя все препятствия, обуставить, наконец, стопроцентный и великий итог.

Пройдя в свою комнату молодой человек уселся в кресло и некоторое время о чем-то сосредоточенно размышлял, сбрасывая с себя тяжесть усталости и отрешаясь от пыла дневной борьбы. В коротком этом забытьи он наслаждался и отдыхал, перебирая в памяти события дня и подводя суммарную черту их значения. На незримых, но безошибочных весах он взвешивал золото той сути, которая для лавочника заключена в разности проторей и убытков, для скупца – в преумноженном алчностью запасе, для влюбленного – в повеявшем обещании, а для людей сильных и смелых духом – в точном и безошибочном образе их действий, посредством коих они ведут непрестанную борьбу с судьбой, схватывая на лету ритм ее неуловимой поступи. Эта упоительная борьба, где непроизвольность выступает, как питательная среда нарастающих испытаний, представляется увлекательной и живой загадкой, в которой, если и существуют исходные мотивы наталкивания, позволяющие делать сопоставления, то, как в движении мыслей и чувств, они получают такую скорость, когда не приемлимы не только логические выводы, но и не удается даже приблизиться к ним. Эта игра, обнажающая беспомощность формального метода, над которым смеется случай, ставит однородный факт перед необходимостью сбора миллиона ему подобных, а по существу издевается над значением любого итога, составляя из бесчисленных секунд одно, но запоминающееся мгновение. Здесь образ и строй словно прокатываются на гигантской волне, оставляя после себя иллюзию, где одно из них вторит представлениям, а другое моментально преобразует их, сея, словно вкрапления, невидимую истину, что среди необозримых туманов всегда где-то рядом и всегда – далеко, и влечет и ускользает от отчаявшейся схватить ее воли.

Сидя спиной ко входу, Валентин не мог видеть, как дверь отворилась и вошла Вера; осторожно ступая, она подошла к нему сзади и обняла за голову. Он вздрогнул и обернулся.

– Ах, это ты!

Она отстранилась, уловив тень недовольства.

– Ты занят?

– Нет.

– В последнее время мы так редко видимся, – произнесла она, устремляя на него взор своих чудных глаз.

Ласковой нежностью веяло от ее лица, поразительным обоя-нием дышал весь облик, облик женщины, которая, зная силу своей красоты, хочет нравится и нравится любимому человеку. Ее прическа, а вернее свободно распущенные волосы, обрам-лявшие лицо, были перехвачены косынкой, сложенной в виде ленты и густыми прядями упадали на плечи. На матовой коже теплых тонов не было видно ни одной морщинки; темные очи, разрез которых, будто выведенный рукой китайского миниатюриста, поражал изумительным совершенством, источали огонь любви; прикрытые длинными ресницами, они говорили так же внятно, как может быть внятен только голос близкого нам существа; алые, чуть поблекшие губы могли сказать о любви еще больше, чем все ее доказательства, если бы вся она в эту минуту не являла порыва одного и единственного чувства. Словом, то была настоящая женщина в своей подлинной природе, пусть недостаточно развитой, но уже властно повелевавшей и требовавшей то, что должно ей принадлежать по праву. Бери – не хочу.

– Редко? – переспросил он. – Тебе так кажется. А впрочем, эта сумашедшая жизнь действительно отнимает массу време-ни.

– Ты чем-то занят?

Он не ответил, встал, усадил ее на низкий диван, стоявший тут же, и, намереваясь ей что-то сообщить, устроился рядом. Пара любящих райских птичек не явила бы более совершенного дуэта, нежели два этих грациозных существа, словно созданных для того, чтобы любить друг друга. В глазах юной женщины, устремленных на молодого человека, можно было прочесть почти обожание, столько трепетно-затаенной страсти и горячей нежности источал их огонь. Она ловила его движения, она старалась запечатлеть любимый облик в памяти, чтобы отдаваясь потом воспоминаниям, вновь переживать пьянящее наслаждение редких и счастливых минут.

– А у меня для тебя новость, – сказал он так, будто хотел преподнести ей сюрприз. – Мы ведь собирались идти на кон-церт?

– Да, я уже купила билеты.

– Вот и напрасно. Ты поторопилась. А впрочем, билеты можно и сдать. Мы идем… куда бы ты думала?

– Не знаю.

– К хорошим людям, за хороший стол…

– К Марие Александровне! – радостно воскликнула она, под-твердив блеснувшую у нее догадку.

– Да, – ответил он.

– Очень хорошо. Впрочем, ни к кому другому я бы не пошла.

Заслышав это, молодой человек слегка усмехнулся.

Опытный наблюдатель отметил бы в его усмешке слишком много иронии, в которой искушенный взгляд всегда усматри-вает признаки коварства.

– Однако, мы ходим и в другие места, – заметил он.

– Не понимаю, на что ты намекаешь?

– О, ровным счетом ни на что. Я только хочу сказать, что мы действительно засиделись. Дело дошло до выговоров. Ма-рия Александровна не далее, как сегодня, дорогая, сетовала на тебя и просила незамедлительно отдать ей долг вежливости. Мы с тобой подрываем кредит гостеприимства, которым в наше время и без того похвастаться нельзя. О, эти патриархальные законы, – патетически продолжал он, – их обратили в карикатуру, как впрочем и все, что с ними связано! Признайся, мы не можем пожаловаться на судьбу, – она нас снабдила прекрасными родственниками, и они, слава богу, не могут сесть нам на шею и даже не мучают нас любвеобильными излияниями, если не считать некоторых набегов, которые, к моему великому огорчению, участились в последнее время.

Она бросила на него настороженный взгляд и отстранилась.

– Я, конечно, понимаю твою привязанность к матери, – про-должал он вкрадчиво и лукаво, придвигаясь к ней и заглядывая ей в глаза. – Что может быть естественней этого чувства, полного самой трогательной любви, пред которой поневоле приходиться снять шляпу. Кстати, в последний раз она смотрела на меня так, будто хотела что-то спросить. Ты случайно не знаешь, чем это она была взволнована?

Напряженность, которая у женщины проявляется в крайней сосредоточенности, когда она только чувствует, не объясняя, без труда угадывается и побуждает мужчину усиливать наступление, вместо того, чтобы обрывать его, ибо он неизменно терпит поражение, как только начинает злоупотреблять полученными правами. Не обладает ли женщина способностью безошибочно угадывать побуждения по глазам, голосу, жестам, не велика ли ее власть настолько, что мужчина всегда остается взволнован и, не управляя собой в полной мере, терпит поражение? Вот почему высшие образцы обольщения – это своего рода гениальность, обращенная в искусство, в котором интуиция сочетается с совершенной опытностью, а умение владеть собой – с безукоризненными манерами.

Молодой человек взял руки Веры в свои и, отлично уга-дывая ее волнение, продолжал:

– Уж не опасение ли за здоровье своих деток встревожило ее родительское чувство? Ты случайно не была больна во время ее посещения? Матери так чувствительны к дочерям! А может она была чем-то расстроена и явилась сюда не в духе? Неужели она тебе ничего не сказала? О, рассей же мои опасения, а то я, чего доброго, могу подумать, что она осталась недовольна мной.

Лукавая улыбка, как тень пробежала по его лицу. Она выр-вала свои руки и встала. Он не унимался:

– Она, кажется, находилась в приятном настроении, когда пришла, а вот уходила в более мрачных тонах. Нет! Это не опасение за наше здоровье, вероятно, она сама нездорова и страдает приступами мигрени…

Увидев, что ее глаза полны слез, он остановился, весьма довольный произведенным эффектом и, как бы смакуя его, от-кинулся на диван. Верочка отвернулась.

– Ты упрекаешь меня, – вымолвила она, – я все вижу. А разве я виновата? Ах, ты сомневаешься во мне! А мне кажется, я еще больше… Нет, разве ты справедлив?

Он быстро встал, лицемерно обнял ее и, с искусством про-никновенного игрока, зашептал:

– Ну, не сердись,… я виноват.

Она уронила голову ему на плечо и так они оставались неко-торое время. Трогательное согласие!

Наконец он отстранился, прошел вглубь комнаты, остано-вившись у окна.

– Знаешь, я приготовила тебе подарок, – сообщила она.

– Подарок? Да зачем все это?

Видя его отстраненность и равнодушие, она вспыхнула и, не в силах сдержать готовых брызнуть слез, вышла из комнаты.

«Ну разве она будет любить меня меньше от этого? – думал он, провожая ее взглядом. – Увы, все как раз наоборот». И он погрузился в свою обычную задумчивость.

IV глава

Отдавшись на волю туманных воспоминаний, он обращал их к цели, которая с некоторых пор интересовала его все больше и которой он дал увлечь себя после одного незначительного события, сыгравшего роль спички в будущем пожаре.

Два месяца тому назад он случайно повстречал Зинаиду Павловну Обруцкую, заставившую его в свое время испытать трепет первых сердечных волнений и бурную лихорадку страс-ти. Пора восторгов после женитьбы сменилась к тому времени тем неопределенным состоянием, когда обязательства долга, поддерживаемые, кстати, просто отсутствием возможностей для измены им, в значительной мере ослабевают, а чувство опустошенности от трудностей и неизбежных разочарований не успело развиться и подавить инициативу. Между ними состоялся тот двусмысленный разговор, от которого вновь по-веяло возбужденным желанием людей, давно забывших мел-кие неприятности прошлого, охваченных таинственной тягой взаимного влечения, которое нагнетается временем и тем силь-ней, чем несдержанней проявляется. Взгляды их говорили вместо слов, да так, что они бросились бы друг другу в обьятья, если бы обстоятельства позволили им сделать это. Они расстались, но новая их встреча произошла не скоро, да и то в обстановке, лишь разжигающей любопытство.

Как-то раз, проходя в фойе театра под руку с молодой же-ной («почувствовать вес – это значит остепениться» – лукаво замечал он), Валентин нос к носу столкнулся с предметом своего возродившегося влечения и так пристально посмотрел на нее, что этот взгляд не укрылся от Веры. По какому-то не-мому, но выразительному согласию, в котором немалую роль, играет, быть может, просто неожиданность, они и вида не подали, что знают друг друга, как бы говоря: пусть будет тайна! В этой скрытности, направляемой случаем, – самым ловкими изобретательным из гениев, – кроется столько упоительных соблазнов, что медленный до того огонь быстро преращается в пламя. С этого момента достаточно сообразительный, чтобы в полной мере оценить такие намеки, которые, как бы смеясь, подкидывает нам судьба, молодой человек перешел в решительное наступление и ждал только удобного предлога, чтобы устремиться на приступ. Вынужденное ожидание, а сколько сил уносит оно!

Понимая, что начало его интрижки может затянуться, что его вообще может не быть, что оно уязвимо и зависит от мно-гих случайностей, он решился на простой, хотя и опасный, но как он полагал, вполне приемлемый для сложившейся обстановки ход. «В настоящее время она одна, – думал он, подводя итог своим размышлениям. – Ее муж, эта дохлая развалина, оп-равляется от очередного приступа, чтобы стать жертвой сле-дующего. А она?! По всему видно, женщина пользуется сво-бодой! В иных обстоятельствах эти куклы ведут себя так, будто воды в рот набрали. Эти современные кривляки из-за своего ублюдочного жеманства сводят на нет самые лучшие возможности. Она похорошела; это, черт побери, уже настоящий экземпляр! И какая смелость! Черты лица стали резче и, вместе с тем, мягче, вот это меня и подкупило».

Не переставая думать о ней, он надеялся и сомневался. Он неосторожно дал увлечь себя игре воображения и уже не мог ждать.

Неделю спустя, выследив, когда она возвращалась домой, он поспешно нагнал ее, и, придав голосу радостно-удивленную интонацию, воскликнул:

– Неужели это вы? Какая счастливая случайность, что я вас встретил!

В преднамеренной этой лжи, но и откровенности, которую сразу чувствует женщина, есть что-то неотразимо привлека-тельное, как в ниспровергающем все приличия, смелом и решительном поступке.

Она живо обернулась, и самая восхитительная улыбка про-звучала ему более чем убедительным ответом.

– По правде говоря, – продолжал он, не дав раскрыть ей рта, и сразу, как говорится, беря быка за рога, – я издали заме-тил знакомую, как мне показалось, фигуру и решил проверить, не ошибся ли?

– Ну и как, не ошибся?

– С вашего позволения, мне бы хотелось ответить утверди-тельно, – ответил он, глазом не моргнув.

Она принужденно рассмеялась.

– Что поделать, придется мне позволить тебе поверить в это предположение.

Они переглянулись взглядом, полным откровенной симпа-тии, сближающей людей, одержимых одним желанием; согла-сие, которое они тогда проявляют, несет столько упоительных услад, что образует магнетическую завесу, погружая душу в состояние экстаза, сон наяву, который боишься нарушить и всегда вспоминаешь с сожалением, если случайное событие обрывает его.

– Сам не знаю, я почему-то несказно рад, что встретил вас, – продолжал он проникновенным тоном, словно припоминая то, что, как отдаленное видение, неотступно витало в его сознании и чему их воображение успело придать вид самой поэтической картины, незаконченность которой лишь дразнила воображение, воскрешая перед ними быстрыми штрихами образы давних дней. – Может потому, что часто вспоминал наши встречи, ведь мы не виделись так давно.

Начав со лжи, он переходил к искренности, перечеркивая то, чему вынужден был отдать дань формальной взаимности, но чему, в силу чувств, которые испытывал, не хотел придавать никакого значения. И чувствуя, и решая, он как бы говорил «да», готовый немедленно протянуть руку к дразнящей цели и завладеть ей целиком.

– Что же тому виной? – спросила она, вскидывая голову в порыве неизъяснимого любопытства, предостерегающем и од-новременно влекущем, – порыве быстром, как бросок на добы-чу, отголоском борьбы за которую и является всякое признание. Опыт и интуиция привлекательной женщины сразу подсказали ей, что он от нее хочет, а воспоминания, где ее не-удавшаяся роль имела причиной неугасшие чувства, оттянутые хитрой рукой времени, придали этой встрече совершенно особый смысл: оба горели желанием доиграть то, на чем были остановлены в самый разгар увлекательных событий. Тогда ее торжеству помешали обстоятельства, которые быстро перешагиваются решительными людьми, теперь, словно созрев до этой развязки, они сами подталкивали к ней. Словом, дом был готов, оставалось лишь войти в него.

Вместо ответа на ее вопрос молодой человек красноречиво

взмахнул рукой.

– Позвольте, я вам помогу, – предложил он, перенимая из ее рук сумку, в которой находились какие-то вещи. – Вы, должно быть, из магазина?

– Да, – ответила она.

Он взглянул на нее так, словно хотел понять, как за нее лучше взяться, будто видел перед собой крепость, которую на-до брать с боя. И точно, если большинство таких крепостей сопротивляется, то и отдается. Да и нет ли в любой крепости чего-то, что бы побуждало к ее атаке? Черт побери, многие из них так и просятся на абордаж.

– Удивительно заботливый народ эти женщины, – продол-жал он, взвешивая в руках сумку с тем почтительно-восхищен-ным видом, в котором юмор, умеющий соблюсти приличия, за-ранее оправдывает некоторые вольности, добродушно высве-чивая все, чему открыты чувства приязни и взаимного понима-ния. – Впрочем, в этом, кажется, и состоит ваше призвание.

– Эта роль не так уж плоха, – ответила она, принимая его иг-ру.

– Безусловно, вы отбираете все лучшее, ничего не оставляя нам.

– О, вы сами отдаете нам свои права и не умеете настаивать.

Он живо взглянул на нее, словно хотел убедиться в искрен-ности этого полупризнания и шутливо заметил:

– Хоть видит око, да зуб неймет. Сейчас все отгорожены друг от друга, несмотря на братские союзы и интернациональные принципы. Все заняты, смешно сказать, делами. А ваша работа вам по душе?

– Работа – единственное убежище.

– Хотя и не лучшее из зол, – подтвердил он. – Скажите же, что эта обычность – единственное, что способно заполнить на-шу жизнь, которой мы отдаем все.

Он находился в лихорадочном состоянии, едва ли не искус-ственно возбужденном им самим, но сдерживал себя, слова от этого звучали отрывисто, но производили впечатление значительности, по которой легко понять, сколько сил для этого тре-буется человеку и чего стоит игра в кошки-мышки с действительностью для сильных натур, призванных отдавать и брать на повышенной ноте.

– Да, необычного сейчас немного, – невольно согласилась она.

– Ведь за него готовы принять что угодно, даже собствен-ную жену, – вставил он, улыбаясь незамысловатому каламбу-ру, словно последней дани, брошенной к ногам своего повели-теля.

– Ты опасно шутишь! – воскликнула позабавленная им жен-щина.

«А кто не любит шуток?» – мысленно изрек он, а вслух при-бавил:

– В конце концов, я всегда откровенен с теми, кто это пони-мает.

– Вот мы и пришли, – сказала она, указывая на большое здание, выросшее перед ними в длинном лабиринте ему подоб-ных строений, тянувшихся бог весть куда. – Знаешь что, давай отбросим церемонии и зайдем ко мне, я тебя чем-нибудь уго-щу.

Молодому человеку ничего не оставалось, как только при-поднять свою ношу жестом, который говорил сам за себя.

Уже поднимаясь, они чувствовали согласие, охватившее их обоих; они шли быстро и почти рядом; неожиданно остано-вившись и посмотрев друг на друга взором, полным несдер-жанной откровенности, они ощутили тот горячий прилив, что подобен бурному потоку и, не произнося ни слова, быстро взбежали на третий этаж. Она нервно достала ключ, и дверь за ними захлопнулась.

Примерно в это же время у Марии Александровны шел раз-говор с Верой, которая с некоторых пор стала бывать у нее более часто, встречая предрасполагавший к тому прием и испытывая к самой хозяйке чувство неподдельной приязни. В визитах этих, нередких в прошлом, в последнее время наступила полоса вынужденного затишья, обуславливаемая сменой наших настроений и чувств, впрочем ничто в прошлом и настоящем не могло поколебать благодетельной силы этого союза, заключавшего в себе нечто большее, чем простой интерес или обыкновенная привязанность. И точно, молодая душа быстро замыкается в себе, если замечает хоть тень неискренности и с ее упорством редко что может сравниться, но без труда угадывает и так же быстро открывает свои объятья навстречу подлинному участью и откровенно-дружеским чувствам.

Подробно расспрашивая молодую женщину о жизни и быте, замечательная ее наставница старалась даже в мелочах придти к ней на помощь, поддерживая начинающую хозяйку словом и делом, которые никогда, кстати, не расходились. Связь между ними, зародившаяся с того момента, когда сохраняя насмеш-ливое и, в то же время, серьезное выражение лица, Валентин отрекомендовал свою будущую супругу, носил самый естес-твенный характер, какой может сложиться между людьми, све-денными таким образом. Материнское отношение одной и до-черняя привязанность другой были полны самого трогатель-ного благожелательства, но исполнены особого смысла, кры-вшегося в общности той роли, какую они играли перед лицом одного и того же чувства, – словом, то был союз больше, чем матери с дочерью, где единодушие проявляется прежде всего в интригах, предполагая не долг, а свое участие в нем, – содружество, исключавшее корысть и себялюбие, не пятнавшие в них ни единого побуждения, хотя и не лишенное, по особому, дразнящей остроты.

В общении матери с дочерью общность материального един-ства и близость интересов совпадают настолько, что образуют некое подобие субстрата – уникальное соединение, всегда противоречащее вторым и третьим связям. Разорвать его так же трудно, как создать систему, опирающуюся на силу необходимости, заложенную в основу любого законодательства. Вот почему связь между корыстью и законом, борьба между личным интересом и обществом столь тесно переплетаются и роднятся, что обращаются по существу в близнецов, и право, иной раз трудно понять, что же из них первично. Такая, с позволения сказать, арифметика, непостижимая для ограниченных умов, свидетельствует лишь о запирающей функции закона, о его крайнем убожестве и о совершенной беспомощности в том, что превосходит уровень стадного инстинкта, управляющего толпой, – бессердечной и бездушной, как доска с производственными показателями или плоскими физиономиями, оскорбляющими взыскательный взор, помещенными тут же, в виде передовой фаланги, олицетворяющей некую машинообразную разновидность людской породы, которая в этом случае мало чем отличается от зоологической. Не чудом ли в таких условиях – а так всегда и бывает – кажутся отношения, перерастающие отвратительный балаган бессердечности, наделенный цепкой функцией схватывания своей добычи, но лишенный чувств открытой души. Не откликнется ли сердце на призыв благодатного голоса, не сожмется ли в щемящей истоме, не предстанет ли взору потерянное и не снидет ли в душу благодать? Поздно. Своенравная и насмешливая химера уносит прочь от благодатного островка счастья, где вдыхаешь восхитительную амброзию и, точно взнузданный конь, несется в бешеном аллюре по изрезанной и страшной равнине.

– Кстати, я ведь еще не бывала у вас, – продолжала хозяйка начатый разговор с Верой, которая сидела подле нее, и они об-суждали домашние проблемы, как это делают все женщины, когда остаются наедине, ибо если их не интересуют любовные дела, то тогда все внимание направлено на средства, обеспе-чивающие победу в них. – Как вы обставились, что уже при-обрели?

По тону этих речей можно было заключить, что общие темы составляли для них предмет особого интереса и, будучи един-ственным, что открывало доступ к полной взаимности, об-суждались весьма подробно.

– Почти ничего, – отвечала Вера. – Я бы рада, но… Впро-чем, у нас все есть, даже сервиз, правда дареный. Недавно, – прибавила она, – я хотела купить с рук очень красивый буфет и недорогой…

– И что же?

Неожиданное помрачнев в лице, молодая женщина нахму-рилась и замолчала, словно вспомнив какую-то неприятность, больно досадившую ей. Это красноречивое свидетельство лучше всяких слов ответило на вопрос ее собеседницы, которая осторожно подсела к ней и, взяв ее руки в свои, с участием произнесла:

– У вас размолвка? Поссорились? Не беда, помиритесь.

– Он просто отмахнулся! – вспыхнула Вера, не в силах больше сдерживать своих чувств. Огорчение ее было столь сильным, а признаки недовольства такими глубокими, что едва ли только один случай мог таким образом повлиять на нее. Видя, что произошло что-то серьезное, чувствуя, каким новым для нее стало это, когда-то во всем открытое и понятное лицо, озадаченная и вместе с тем заинтригованная наставница бед-ной, как она догадывалась, жертвы супружеского долга, ничем не выдала себя, ободряюще улыбнулась и чуть прихлопнув по ее руке, весело произнесла:

– Не огорчайся, не стоит того. Поначалу это случается со всеми. Мужчины медленнее, чем мы втягиваются в семейную жизнь, и это необходимо знать, ибо от знания таких вещей зависит очень многое. Мы позже, чем бы хотелось, приобретаем навыки совместной жизни, отчасти потому, что пока сам не испытаешь, трудно представлять, отчасти оттого, что не хотим поступать так, как подсказывает нам долг. Надо уметь быть, дорогая, и снисходительной и непреклонной, привыкнуть к сдержанности, оставаясь внимательной к самым незначительным с виду вещам. Семейная жизнь требует большего напряжения сил, чем об этом думают. Все следует предусмотреть заранее, каждую мелочь, каждый шаг. Это может показаться трудным, но постепенно увлекает, так что находишь больше привлекательности в подготовке, чем в результате, который от этого всегда выигрывает. Отказываясь от малого, получаешь еще больше. Умей скрыть досаду и недовольство, не дай увлечь себя минутным прихотям, даже недостатками надо уметь воспользоваться расчетливо. Когда затронуты наши чувства и надо постоять за себя, мы скорее не хотим, чем не можем это сделать. А ведь женщина всегда доведет дело до победного конца, когда захочет. Многие опускают руки, отступают, в результате остаются ни с чем, как и те, кто произносит больше слов, чем успевает их обдумать. Научись быть кокетливой и непринужденной, останься привлекательной, будь неприступной, когда тебя оскорбляют, и насмешливой, если льстят. Уметь подавить свои чувства в радости и горе, иначе управлять первыми побуждениями, – да ведь в этом и состоит весь секрет, моя девочка. Словом, выше голову и не вешай носа, – заключила эта сильная и красивая женщина, касаясь шутливым движением носа своей подопечной и тут же поймала себя на мысли, что говорила бы более откровенно, если бы речь шла не о нем.

«Трудно ей будет с ним, – подумала она, – а впрочем, не труднее, чем с другим».

Вера слушала такие наставления внимательно, не прерывая, с оттеноком радостного изумления на лице, угадывая их по-длинную ценность, таящую в себе нечто неотразимо привлекательное, ведь в подобного рода откровениях скрыта житейская мудрость, за которую платят дорогой ценой, прежде чем она станет бесценным достоянием, и если до нас все же весьма редко доходит смысл благих призывов, никто не остается безучастен к ним.

– Что может быть противопоставлено равнодушию людей? – сокрушенно вздохнула бедняжка, и в этом возгласе сказалась вся ее затаенная боль.

– Попробуй-ка проявить активность, – посоветовала ей хо-зяйка, пытаясь взбодрить павшую духом женщину. – Постоять за свои права никогда не поздно. Право, ты обращаешь на него слишком много внимания. Не сдавайся! Отвечай тем, что получаешь. Мужчины любят преодолевать трудности, они от первых неудач теряют голову. Своим несчастьям предаваться легко, но надо знать, как преодолеть их, и ты это будешь знать, если захочешь.

Уже вечером, возвратясь домой, Вера никого не застала, но, взглянув на часы, успокоилась, – времени было немного. «Он скоро придет», – решила она, стараясь не поддаваться настро-ениям тревоги, побывав во власти которой она убедилась, что значит томительное ожидание, напрасные порывы, подавленные желания. Сердце ее радостно забилось, когда не успев еще закончить приготовление ужина, она услышала стук входной двери, радостно отозвавшийся в ее сознании, словно от прихода того, кого она ждала, зависело все счастье бедного сущест-ва.

Валентин вошел явно веселый, с улыбкой напоказ, с той от-крытостью и довольством на лице, что неизменно заключают в себе часть бравады, искусственного усилия, напускного самовозбуждения. Грустно, но в основе большинства наших настроений лежат лживые самоуверения. Стараясь произвети больше шума голосом и движениями, он разделся, пошуршал бумагой, прошел на кухню, заметив там Веру, и держа в руке бутылку вина, громко воскликнул:

– Ба, да ты кстати занялась кухонной бухгалтерией! Под стакан дежурного пойла нам не хватает только еды. Черт возьми, мы не будем ждать улыбок фортуны и разных там празднеств, мы и без них обойдемся, мы их предупредим! Это все-таки лучше, чем оказаться занумерованным ничтожеством и, в ожидании команды «фас», срываться с общей скамейки, чтобы первым добежать до лохани. Черт с ними! Они забыли и Вакха и веселье, они растеряли все! Мы выпьем этого дрянного винца, мы не будем торжественны и серьезны, мы уступаем не роли, нет, а жалкие выходы.

Ловким движением он достал стаканы и, раскупорив бутыл-ку, наполнил их до краев.

– Это тебе, а это мне. Промочим горло, но без торжес-твенности, в виде прелюдии к трапезе, – доверительно обратился он к Вере, и словно желая этим предупредить возможное несогласие. – Мы ведь живем без фейерверков, мы чуть ли не боимся их! Жалкие глупцы, запугавшие самих себя. Смешного мало, – для нас все значительно, ха, для нас! Нас, к сожалению, ничем не удивишь, а вот ротозеи удивляются. Попробуй, поживи с ними, посмотри на их лица, послушай голоса, – и лязг железа покажется райской симфонией! Итак, что у нас на сегодня? А салат! Так, неплохо, – продолжал он, осушая стакан и принимаясь за еду. – Эту продукцию лучше готовить на южный лад, мелко шинкуя и круто сдабривая приправами, отчего создается тот аромат, в котором все дело, – пояснил он с оттенком комической осведомленности. – О, юг понимает толк в наслаждениях, ему это досталось от природы, и нравы его еще не поколеблены шаткими идейками новых времен, от которых мы давно уже без ума! Мы ведь так любим увлекаться! Мы восхищаемся народным творчеством, лубочными картинками и… современной живописью, которая настолько живописна, что у нее находятся исследователи; шутка сказать, она пользуется спросом! Вот и говори после этого, что дым современных труб не застилает голов; он их сдабривает хорошенькой порцией аромата, от которого не мудрено поумнеть и увидеть нечто там, где раньше не было ни-че-го. Какие картины! Надо бы рот открыть, а его сжимают от нехорошей привычки. Желательно масла подлить.

– Куда? – спросила Вера.

– В салат, конечно! – рассмеялся он. – Он станет еще прият-ней, вкуснее и ароматнее, словом таким, что хоть целиком его проглатывай. Приблизиться к тайнам удобоваримой формы, – вот что следовало бы назвать житейской мудростью, правдой жизни, чем угодно, а не эти душещипательные брикеты с супами и кашами, что в широком ассортименте заботливо представлены современностью на заваленных дребеденью магазинных полках. Там-то есть, где разбежаться глазам – одни наклейки!

Наполнив стакан, он вновь осушил его, и словно припоминая что-то, на минуту задумался, облокотясь на стол. В дви-жениях и позе молодого человека сквозило что-то насторажи-вающее, однако бедняжка была почти рада этой необычайной вспышке, ибо долгое время пред тем сталкивалась лишь с оскорбительной холодностью, да бездушным участием. Полагая, по своеобразной неопытности, сопутствующей нам в юности, а нередко и в зрелые годы, что нарушенный однажды мир можно быстро восстановить, она и представить не могла, чем все это могло грозить ей в будущем, беспечно уповая на тот единственный мотив, который только и уживается в молодой душе. Словом, в сознании ее не произошло еще ничего похожего на ту роковую перемену, что железной чертой отсекает живитель-ную уверенность спасительных слов: все можно поправить, – аксиому, олицетворяющую, вообще говоря, не столько действительную, сколько внутренюю борьбу сознания с самим собой.

– Знаешь, я была сегодня у Марии Александровны, – начала она, – и…

– Ты, может, думаешь, почему я такой веселый? – оборвал он ее, улыбаясь странной улыбкой, магическим образом воз-действовавшей на ту, к кому она, вероятно, никаким образом не относилась. – В день подачки, которую государство выплачивает простофилям, мы не веселимся, по причинам ее скудости, а поэтому вынуждены думать о замене. Что ни говори, а человеческие возможности уравновешены словом – ки-лог-рамм! – с шутовским акцентом произнес он, выразительно приподнимая стакан. – О, много ли ему надо, этому глупцу, пляшущему на веревочке, которая в один момент обрывается и он отправляется ко всем чертям, чтобы познакомиться с преисподней… Так ты была у Марии Александровны, – переспросил он несколько отрешенно и словно прислушиваясь к звуку этого имени. – Кстати, об этом. Мы ведь скоро идем туда, и вот увидишь, что если, кроме нас, там окажется не больше трех пар, на столе появится пять бутылок шампанского.

Вера с недоумением взглянула в его сторону, растерянно улыбаясь этой шутке.

– А почем ты знаешь? – спросила она, и не думая разо-браться в причинах такой осведомленности.

– Ха, секрет! Проиграл пари, если не так. Ох, эти предрас-судки, этот тон, от него веет поистине коньячным угаром, – процедил он сквозь зубы, понижая голос. – Я даже могу пере-числить, кто там будет, и как эти приглашенные господа замечательно проведут время. Словом, повеселиться не удасться.

Неожиданно он встал, прошел в свою комнату, и, бросив-шись там на диван, заснул мертвым сном, ни мало не заботясь о том, что могла подумать о нем жена. Возможно даже, что в эту минуту он просто забыл о ней, а если чувствовал, что она находится рядом, то не иначе, как ощущают присутствие собаки или кошки – безмолвных тварей, всецело подчиненных при-хотям своего хозяина, наедине с которыми он может позволить себе все.

В манере поведения молодого человека, производившей странное впечатление, было столько же фальши, сколько ис-кренности, но быстрота и напор, характерные для движений, исполненных страсти, почти исключали сомнения в его прав-дивости, ведь зачастую для этого не надо ничего, кроме вы-казанной готовности. Хотел он или нет обмануть молодую же-ну, преследуя третьи цели, он поступал так скорее по наитию, полагая более важным для себя блеснуть совершенным исполнением, чем соблюсти приличия, польстить или же, наоборот, оскорбить чьи-то намерения. Требования высшего порядка были причиной его поступков в той мере, в какой обязанности и долг – основой совместного проживания. Однако, если одно из них – это предмет для постоянных атак и споров, другое отстоит настолько дальше, что порой его не удается даже рас-смотреть, а когда, по прошествии времени, сознание подска-зывает нам разгадку, она лишь усиливает оскорбительную для нас в этом случае правоту.

И точно, если подобные сцены редко или, по крайней мере, не часто разыгрываются мужчинами – им просто нечего скры-вать, опасаясь своих грехов, коих от них требуют жены и любовницы, в качестве гарантии укрепления своей власти, – то для женщины подобная ложь или, если угодно, гений ее задат-ков в некотором роде – основа существования, отталкиваясь от которой она постоянно упражняет свои способности и, в конце концов, так начинает замешивать тесто, что уже ничего не поймешь, где там черная мука, а где белая, – все смешалось, переплелось, передвинулось; махнешь рукой и начинаешь есть эти пышки, приправленные такими ужимками и выкрутасами, что порой не замечаешь и самого вкуса: поддельные они кажутся вкуснее настоящих. Кто постоянно стоит у плиты, тот приобретает и сноровку. Впрочем, если обязанность женщины состоит в том, чтобы кормить обедами мужчину, то в приго-товлении высших блюд шансы ее выравниваются и даже упа-дают. Когда от простой кормежки переходят к деликатесам, роль начинают играть нюансы и настоящих знатоков так же трудно провести, как упитанной собаке пролезть в дюймовое отверстие. Тут, как говорится, и начинают действовать законы высшей политики, не краснеющие и не бледнеющие ни при каких обстоятельствах, способные так размять это самое тесто, что от него останется только дым, некое зефирообразное веще-ство в виде всевозможных деликатесов, подаваемое на раззо-лоченные столы. Все изящно, легко, все чарующе, а возьми-ка в рот, да попробуй отведать, коль к тому же еще и голоден, – только зубы лязгнут, да проглотишь слюну! А если при этом достанет ума расхвалить хозяйку за приятное угощение, памятуя о том, что всякая наука должна идти впрок, то может стать-ся, что и далеко пойдешь. Словом, ни гу-гу, все должно быть благопристойно.

Следующий день повторил предыдущий; молодой человек снова оказался там, где накануне провел пару сладких часов, и куда, по роковому закону этой жизни, каждый так или иначе стремит свои взоры. Встретить посреди пустыни оазис, быть вознесенным нежданным событием, страдая от голода, вкусить изысканных яств, утолить оскорбленное самолюбие, из нищего обратиться в короля, – все это бледнеет перед упоительными восторгами сладострастия, кратковременными, но сильными и жгучими, пока привычка не остудит их, ибо действительность здесь меньше всего соответствует взлелеянным мечтам, и требуется некое волшебство, чтобы, продлевая этот своеобразный экстаз, получать от него удовлетворительную отдачу. Прекрасно искушенный в том, что обычно называют иезуитизмом страсти, молодой человек действовал, как завзятый профессионал, для которого успех становится привычным настолько, что обретает вид непроизвольности. Слишком проницательный и искушенный, чтобы дать надеть себе повязку на глаза, он наблюдал даже в минуты восторга и мог сравнивать, радуясь любому предлогу, способному заставить волноваться. Он был достаточно изобретателен и хитер, чтобы не просто отдаваться, но и подчинять; запасшись наружным хладнокровием, не убыстряя и не продлевая событий, сплетавшихся в живую и блестящую ткань, он с поразительной непосредственностью, придающей уверенность, в короткий срок добился значительных успехов и без особого для себя труда повел двойную игру.

В такого рода положениях, которые следовало бы назвать предварительными, нередких в жизни, ибо сама она является ничем иным, как предварительным итогом с большей или меньшей степенью прав, существует явное предостережение и косвенное. Если первое делает невозможным проявление, вто-рое, по крайней мере, предусматривает его, требуя, в качестве гаранта, минимального залога, которого легко добиться с по-мощью обыкновенной ловкости и нужен только навык. Этот побочный сын опыта представляется величиной сугубо формальной, как формальна в большинстве своем зримая сила людей, содержательность которой опирается корнями в идею. Сколько зримого благополучия в начале, столько явных трудностей в конце – вот образный смысл этого положения. А ведь как мало действительно сильных и по-настоящему глубоких страстей, когда не столько изворачиваются, сколько творят!

В субботу, когда Вера сообщила, что хочет уйти пораньше, чтобы помочь Марие Александровне в подготовке празднично-го стола, молодой человек невозмутимо обранил:

– Прекрасно, иди.

– Ты что, этому рад? – обиделась она.

– Рад? Да с чего ты взяла? Неужели ты не понимаешь, что мной руководят чувства высшей пользы. Я не замедлю явиться к назначенному сроку, а пока что сбегаю в магазин за каким-нибудь подарком, который и поднесу от нас с тобой.

«Ах, какая скука, – думал он после ее ухода. – В атмосфере этой бабьей пискотни надо проявить все мужество, чтобы хоть как-то обособиться и окончательно не стать ничтожеством. По-веду-ка я политику отделения; что ни говори, голод – вещь по-лезная».

Плотно наевшись он несколько часов фланировал по ули-цам, заглядывая в магазины и раздумывая о предстоящем на-завтра свидании, с которым связывал одну из очередных своих задумок, явившуюся плодом его острого и изобретательного ума. Часто такого рода решения, представляясь в начале только забавой, становились потом законом, которого он неукосни-тельно придерживался. И разве нечаянно блеснувшая догадка не обращается затем в плодотворную идею и самую повелительную цель? Эта хитрая перестановка в дуалистическом рас-слоении событий и ограниченной способностью их учесть пре-дупреждается тончайшим аппаратом чутья, но никогда не уп-реждается полно, ведь даже уникальное явление ясновидения, рождаемое особыми условиями, где в упрощенной конструк-ции скорость господствует над ассимилятивными проявлени-ями законов времени, скорее выводит на мосты, ведущие к цели, нежели прямо и откровенно подводит к ней. Итак, важно только хотеть, остальное решает время, взаимопроникновение же этих ипостасей, рождающее подлинное удовлетворение, требует такой же удачи и столько воли, сколько чувств вмеща-ет в себя неподдельное упование, возрождающее непрерывное желание.

Возвратясь домой, молодой человек переоделся и, повязав нарочито пестрый галстук, явно не гармонировавший с его ко-стюмом, зато хорошо бросавшийся в глаза, отправился на праз-дничную встречу.

Наличие таких диссонансов, пусть незначительных, по како-му-то роковому вмешательству, всегда бывает сообразовано с принципом обстановки, то есть качеством самого события и способно поставить человека в неловкое положение, если сво-евременно не учитывается или, по нечаянности, бывает упуще-но из вида. Натянутость или же, наоборот, несдержанность, проникнутые выспренной кисеей тщеславия – безошибочный признак формального невежества, предупредить которое так же трудно, как легко исключить нарекания к своему внешнему виду, стоит проявить минимум вкуса и старания.

Есть что-то вселяющее трепет и беспокойство в любом поводе к празднеству или торжеству. Не вскрывают ли они бездн за тощим и вязким пологом обыденности, где находят себе приют мелкие страсти? Для людей заурядных в этом кроется нечто неотразимое, как, впрочем, и для тех, кто к своим чувствам приплюсовывает искушенность и наблюдательность. Приподнятость, испытываемая в данном случае теми и другими – предчувствие богатой жатвы на тучных нивах непосредствен-ности, где от обилия яств кружится голова, где царит культ откровенного оживления, и где всякое ничтожество приобретает столь выпуклые размеры, что, уподобляясь герою сказки, претерпевающему невероятные изменения, перерастает само себя. Возможно, никому еще не удалось отобразить в полной мере всю фантастичность человеческого существа, ведь способность его к переходу из одного состояния в другое, от подавленности к восторгу и от восторга – к подавленности такова, что не поддается никакой оценке. Он живет в постоянном предчувствии, вечной тяге, беспрестанной погоне и мечтах, буквально переворачивающих его. Поразительная окраска экзотических птиц могла бы служить иллюстрацией его жизни, если бы те состояния, в которых он находится, могли окрашиваться в разные цвета. То, что происходит извне в природе, совершается у него внутри и, честное слово, хоть порой от всех этих бурь и идиллий становится тошно, мерок этому умопомрачительному вертепу подобрать нельзя.

Как охватить эту совокупность, подчиненную каким-то зако-нам, и в то же время не подчиняющуюся ничему, меняющуюся с поразительной быстротой, а главное – и это учитывается все-ми наиболее усовершенствованными системами – все допуска-ющую? Пусть, возможно, существует разумная и конечная цель, видимость – эта главная составляющая событий – всегда противоречит ей. Данное обстоятельство, рождающее беско-нечную снисходительность в наиболее умудренных пастырях жизни, да и само оно, всегда сопутствующее крупным итогам, исповедующим не догму, а здравую универсальность, способ-но, вероятно, вселить отчаяние, но и примирить, послужить всем страстям, но все их утишить; оно как бы предлагает на выбор все, что испытует преданную способность, потворствуя всем прихотям, но неизменно рассеивает их все. Что это? Чехарда? Да, но и разумная поступательность, изживающая иллюзию тем, что не препятствует ее ходу. Мало того, если на последствиях заблуждения сказывается его очевидность, ус-траняя его причину, то в области высших представлений, про-тивопоставивших себя такой действительности, последствия эти отнюдь не безобидны по аналогии с тем, как различны ре-зультаты падения с малых и больших высот. Надо или воз-нестись на небо, или твердо ступать по грешной земле, не смотря на все свои представления, высота которых, в случае очевидных рассогласований – есть, быть может, усовершен-ствованная иллюзия, нагнетаемая общим для всех условием эгоизма чувств.

Войдя в главную комнату, где по парадному был накрыт длинный стол, Валентин застал четверых: двух женщин, одна из которых пожилая, другая лет тридцати, хотя ей было двад-цать пять, сидевших в углу на диване, и двух мужчин, являв-шихся супружеской половиной первых, – один из них был старик, – которые разместились на стульях у стены и оживленно беседовали.

В торжественности дебатов, предшествующих праздничной трапезе, кроется столько внушительности, что этот традици-онный ритуал, как впрочем всякий ритуал, но – только для по-священных – производит почти завораживающее впечатление, давая немало пищи острому и сатирическому уму. Сосредо-точенность собаки, перед носом которой вертят куском мяса, – вот образное определение этой картины, в основе которой ле-жит могучая сила инстинкта. Приглядитесь, как меняются лю-ди в ожидании традиционного приглашения, как помпезны и смешны тогда их повадки, речи, поступки, слова. Воистину нет ничего верней в этом мире инстинкта: раздразните его – чело-век станет неуправляем. Сравнение с животным миром, заме-чательно переданное искусством баснописания напрашивается здесь само собой, низводя роль субординации и различий до нуля, и если кто-то из нас, страдая явным малодушием, пола-гает, что одни в этом мире живут лучше, а другие хуже, то ведь это в сущности тоже – замечательный персонаж для басни, высмеивающей человеческие пороки. Басня более, чем другой вид искусства приближается к кредо гениальной альтернати-вы, подстраивая под ее форму незамысловатое содержание своих полотен, что и делает ее такой притягательной. Если эпическое сложение поднимает образ до какого-то вывода, то басня вывод облекает в образный вид. Это и придает ей такую лаконичную сжатость, ясную твердость и однородный строй. Можно бесконечно болтать, двигаясь от нуля к причине, но нельзя позволить себе быть только кривлякой, будучи посвя-щенным в образный смысл вещей.

Предвидя час скучнейшей болтовни, Валентин принял серь-езный вид и подсел к мужчинам, при этом он умышленно не обратил внимание на женщин, полагая излишним выставлять себя напоказ и представляться по всем регалиям в такой обстановке.

Старик, в экспрессивной манере ведший разговор и резкими жестами дополнявший свои слова, бросил на пришельца оце-нивающий взгляд, в котором светилось все отпущенное ему богом лукавство и, с секунду помедлив, отвернулся от него, со-бираясь продолжить речь, необычайно занимавшую его. В ма-нере поведения седовласого мужа сквозила театральная уверенность и импозантность, скрывавшая общительный и беспокойный характер, по-особому привлекательный в стариках, не утративших жизнерадостного нрава: тогда они полны почти детского оживления и вносят насыщенный магнетизмом трепет в интеллектуальную подоплеку событий, стремясь расширить зону их влияния, так как испытывают к этому постоянную и неодолимую потребность. Это нечто вроде поднятого груза, наполненного скрытой энергией, который грозит ежечасно обрушиться на вашу голову. При этом они проявляют поразительную изворотливость, не лишенную изящества, которую можно сравнить с удачным передергиванием, остроумие, благодушие, такт; тогда они предрасположены оценить игру, но хотят первенствовать в ней, так как могут воспользоваться ее плодами лишь абстрактно. Неуживчивость и обидчивость стариков, коей невозможно избежать при таком образе действий, конечно же извинительна, ибо неудобство оборонительных рубежей, искусно воздвигаемых ими, с лихвой окупается прелестью самого общения, оставляющего по себе приятную память, будящего задор, дающего интересную пищу уму. У старика был независимый вид, обвисшие щеки и внушительная осанка. По всему чувствовалось, что в семейных связях этот амфитрион нашел смоковницу, от которой пьет с большим удовольствием.

Рядом находился моложавый мужчина в аккуратном костюме с тоненьким черным галстуком на белой сорочке, выбри-тый, чистый довольный. Своим броским видом он был обязан поджарому складу фигуры и быстроте темных глаз, вбиравших в себя массу разных оттенков и заставлявших невольно предполагать, что при таком обороте, он не мог бы иметь ни одного грамма лишнего веса. Разве преимущество одного не компенсируется недостачей другого? Обычно такие люди веселы, по-движны, точнее вертлявы, могут ловко вставить словечко в разговор и тем обеспечить видимость понимания того, чего они не понимают, да и не хотят понимать, ибо не способны к подлинному осмыслению и подменяют его расхожими штампами, прочувствованными ими на особый лад. Все они относятся к славному и неистребимому племени балаганных шутов, актерчиков, шаркунов, количество которых никогда существенно не меняется, оставаясь постоянным во все пришлые и оные времена. Верх их блаженства – произвести впечатление, блеснуть; вот почему они часто каламбурят, довольно плоско, но со страстным усердием. Социальное происхождение этого вида подвижно, однако его следует рассматривать скорее, как порождение природы, ничего не создающей впустую, нежели общества, которое фабрикует ходячие манекены, вкладывая в них, впрочем, по регламенту, какую-то жизнь. Что ни говори, а природа – славный малый; в сравнении с обществом, этим однобоким и бездушным уродом, она всегда будет выглядеть обольстительной и желанной красавицей, за которой вам, пресыщенным и все испытавшим ловеласам, еще не раз придется приволокнуться.

Взглянув на мужчин и невольно сопоставив их, молодой человек мысленно усмехнулся; у него родилась мысль, что буль-дог держит при себе мопса, и оба если не исполнены дружеских чувств, во всяком случае, довольны друг другом.

Современное тщеславие, потерявшее всякую видимость эстетической окраски, эпитетом для которого может послужить грязный каламбур, настолько неблагодарная пища для размышлений, что его, без ущерба для повествования, можно было бы оставить в стороне, однако общество, состоящее более чем из двух человек, острейшим образом нуждается в сатирической пище, и следует, пожалуй, указать на общие черты расхожей ныне формы общения, регламентированного традицией: оно подобно кривлянию пьяного паяца в обществе ему подобных шутов. Обычно лает одна или две шавки, остальные напряженно слушают и подтявкивают или перетявкиваются меж собой, стараясь укусить друг друга; затем начинаются собачьи излияния и, наконец, по сигналу, всех прогоняют прочь.

Всякий разговор является средством, при этом, содержание его – предлог, изыскиваемый непроизвольно. Содержания не существует, существует бессодержательность, ибо мысль, способная захватить и облагородить, – редчайшая привилегия, равная, быть может, таланту. Отрывистость, возбудимость, смешная патетика – вот неизменные и характерные атрибуты речи большинства, чьи достоинства во все времена составляли пищу для комедий.

– Я был там третьего дня, но тщетно, – продолжал старик свою речь, которую прервал с появлением молодого человека, пополнившего, помимо воли, усердный контингент внимав-шей ему аудитории. – В специализированных магазинах сейчас ничего не найдешь. Что касается музеев, то они только собирают, а не оживляют процесс обмена и поиска.

Моложавый мужчина утвердительно кивнул головой и, склонив ее набок, продолжал усиленно слушать, всей своей по-зой изображая напряженное внимание.

– Следовало бы, – назидательно изрек старик, – создать специальные общества, занимающиеся исключительно делами старины. Эта мера явилась бы самой полезной, хотя в делах такого рода роль отдельного любителя, энтузиаста, знатока тру-дно переоценить.

И выпрямившись с осанкой, достойной царственного монар-ха, он заключил речь решительным жестом, ставя точку в этом важном для себя вопросе и предупреждая возможное несогласие.

– Совершенно верно, – подхватил его собеседник, склоняясь вперед, и – как, по логике вещей, – говоря снизу вверх. – Вы ведь знаете, у моего шурина есть неплохая коллекция, пере-шедшая к нему от деда. Сколько раз он говорил мне, что, по существу, отчаялся ее преумножить и топчется на месте. За несколько лет она пополнилась у него одной или двумя вещами, не больше. В коллекции есть ценные экспонаты, мозаика, э… чеканка. Я, то есть мы вместе с супругой, передали ему несколько безделушек… довольно тонкая работа…

– Что касается меня, – объявил старик, – то десяток моих лучших гравюр я приобрел еще в шестидесятые годы, а с тех пор произвел лишь несколько ценных обменов. В то время я был лично знаком с Борисом Афанасьевичем Ивановским, этим чудо-антикваром, в собрании которого находилось более пяти половиной тысяч уникальных экземпляров живописи, скульптуры, графики, резьбы. Какие росписи, хрусталь, фарфор! – Старик причмокнул. – Квартира его походила на музей! А сейчас? – Лицо коллекционера сделалось недоуменным. – Это никого не интересует. Музеи музеями, а вот внутреннего энтузиазма, способного оживить атмосферу поиска, нет, – закончил он.

– Чего нет, того нет, – поддакнул моложавый.

– А без этого не станешь настоящим знатоком, любителем своего дела, – прибавил грозный антиквар. – Смотреть на вит-рину – одно, а вот войти в дело с головой – другое. Современ-ная молодежь не интересуется наследием старины, она занята другими вещами.

И произнеся этот обвинительный спич, не лишенный язви-тельности, он повернул голову в сторону Валентина, остановив на нем колко-испытующий взгляд, будто хотел спросить: «Ну, что скажешь?»

В суровом выражении лица старца застыла недоверчивость человека, знающего цену людской неблагодарности и, казалось, заранее предвосхищавшего любой ответ. На высоком лбу, прорезанном мощными морщинами, и в сжатых кистях рук запечатлелась воля непогрешимого судьи и требовательность деятельного администратора, который видит жертву насквозь, знает все ее хитрости и ни за что не позволит провести себя уговорами или уловками. Моложавый, точно привязанный, изогнулся в три погибели и последовал его примеру; он превосходно справлялся со своей ролью. Вздумай старику скомандовать «во фрунт», он бы незамедлительно выполнил команду, а впечатление от лакейского поступка загладил подобострастной шуткой в анфас.

Мгновенно оценив этот инквизиторский союз, готовый всей мощью обрушиться на пришельца, молодой человек принял серьезный вид и, под ироничные взгляды мужей, на какое-то время задумался, словно собирался с мыслями, чтобы дать убедительный и достойный ответ, какой от него ждали.

– Сейчас мода на собак, – отозвался он. – Но если серьезно, вы, мне кажется, подняли очень существенный вопрос.

– Куда, как существенный, – повторил старик с усмешкой, переглянувшись с моложавым, который хихикнул ему под стать.

Оба мужа решили, что по всей программе смогут оттянуться на новичке, замечание которого и весь вид свидетельствовали о полном непонимании поднятого вопроса и абсолютном его невежестве в обсуждаемой ими теме.

– Роль художественных произведений в скором будущем начнет возрастать с поразительной быстротой, – продолжал молодой человек, словно ничего не заметив. – Это одна из сторон, призванная изменить облик всего общества, оживить его двигательные пружины, возвысить сферу искусства до подобающего ей уровня. Вы были правы, – продолжал он, обращаясь к старику, – когда сказали, что всякое дело растет, как на дрожжах, если сообразуется с личным интересом. Необходимо продемонстрировать прямую выгоду начинания. В данном случае, широкая реклама и увеличение числа антикварных отделов, существующих наряду с оптовой торговлей, которые бы занимались скупкой без ограничения и на единых условиях, явилось бы тем, что принято называть первыми плодотворными шагами. В конце концов, только дело, ставшее всеобщим, может двигаться вперед. Нам не хватает масштабности.

Эта речь произвела впечатление выстрела и была встречена гробовым молчанием, причина которого крылась в глубоком недоумении, вызванном его словами. Старик, явно не ожидав-ший такой отповеди, сделал шутливое движение, словно при-слушиваясь к чему-то новому для себя, и уже с заинтересован-ным видом взглянул на пришельца, будто почувствовав необычное влияние, исходившее от него, которого не усмотрел в первую минуту. Впрочем, по рангу, замешательство его длилось не больше секунды: согласно заявленной роли, он не имел права на больший срок.

– Ваши соображения, молодой человек, заслуживают вни-мания, – сказал он, – но это, может статься, во многом и частное дело.

Затем, поднимая указательный палец вверх и повышая го-лос, он продолжал:

– Здесь сразу добиться ничего нельзя, ввиду исключитель-ной сложности вопроса. Такие дела враз не делаются, нужна постепенность. Огромную роль несут на себе традиции! И ка-кой это труд! Труд, труд и труд, как в любом деле! Не каж-дый способен на это кропотливое занятие, которому необходимо посвятить себя целиком. Поэтому я и склоняюсь в сторону мер, которые бы решались через людей компетентных. Образование специализированных управлений в пределах административных зон, – вот что необходимо прежде всего. Эффект их действия будет зависеть о того, кто привлекается к руководству, а руководство в этом случае должно быть самым знающим.

«Старик, черт побери, спятил», – подумал Валентин, слушая его с серьезным видом и стараясь понять, какие страсти владе-ют им. Последние слова открыли ему все, и он решил не от-стать от маститых оппонентов.

– Вы правы, – ответил он. – Остается лишь более подробно разработать практический ход вопроса и учредить устав, кото-рый бы послужил законодательным основанием дела. Однако, при условии успеха, все это может перерасти в повальную страсть и, подобно моде, особенно опасной в таких делах, нанести немалый ущерб. Без жестких мер здесь не обойтись.

– Что вы имеете в виду? – деловым тоном осведомился ста-рик, глядя на молодого человека, речь которого не на шутку встревожила его, но так как оба они говорили пока загадками, он не мог ничего предпринять, чтобы обойдя противника, раз-давить его неоспоримым доводом, в чем, кстати говоря, такие вот седовласые дипломаты – величайшие мастера.

Попробуйте-ка, по неопытности, довериться им и всерьез повести с ними беседу, – они так ловко ошельмуют вас, что вам останется только соглашаться, да кивать головой; они по-просту не дадут вам открыть рта, обратив ваши доводы против вас самих и соорудив из них нечто вроде желоба для своих колкостей и острот, которые увенчают злой шуткой. И поде-лом. После таких уроков надолго отпадает охота тягаться со старыми волками, которым палец в рот не клади; они может не откусят его, но так зажмут в челюстях и с таким рачитель-ным видом поводят за собой, что вас не раз прошибет холод-ный пот, взмокнет спина, а по телу то и дело будут пробегать мурашки. Что ж, сунулся в западню, – так терпи, в другой раз умнее будешь. А ведь и точно, выдержанные и наблюдатель-ные, хитрые и изворотливые эти старые лисы от житейской дипломатии захлопываются в нужный момент не хуже любого капкана, а потом, как не изворачивайся и изгибайся, упраши-вай и моли, все равно не отпустят. Свой урок они довершат моральным наставлением, плоским и шершавым, как нестру-ганная доска; оно надолго останется у вас в памяти и, может статься, вам самим когда-нибудь придется воспользоваться тем же оружием.

Уж не простота ли тут господствует над амбицией, как амби-ция глумится над простотой, не отточенность ли берет верх над законным, но еще не оперившимся правом, как второе по-крывает первое непрестанно нагнетаемым током энергии, не дриблинг и это формы в той мере, как мощь содержания, где одно тяготеет к другому, сдерживаясь только инстинктом со-хранения, составляющим нечто равновесное этому могущес-твенному закону жизни, но так и не способному противостоять ему. Все происходит здесь, все возможно: и радость отчаянной победы, и горечь поражения в беспроигрышной позиции, толь-ко нет тут застоя и окостенения, нет того временного и пороч-ного, что подлежа тлению, исчезает за вздымающимися и не-охватными валами жизни, непрестанно воспроизводящими свою изменчивую ткань.

– Как в любом деле, а особенно в делах государственной важности, – начал молодой человек, отвечая на поставленный вопрос, хотя прекрасно понимал, что от него ждут не ответ, а ошибки под него, – приходится бороться со злоупотребления-ми, масштабность которых равна размаху дела. Думается, система организации, которую вы предложили (а она бесспорна) следует придать сугубо административный характер, наделив, по существу, неограниченными правами. Необходима всеобщая и обязательная отчетность от тех, кто окажется вовлеченным в процесс обмена, и интенсивная контрольная функция в целях его регламентации. Что касается антиквариата, то накопление его в руках частных лиц должно быть сведено к строгому минимуму, нарушение которого каралось бы полной конфискацией и привлечением к уголовной ответственности.

Моложавый мужчина вскинул голову и произвел невнятный звук, выражавший удивление, затем покачал головой и успокоился. Старик остался недвижим, но бросил на молодого человека беспокойный взгляд.

– Вы забываете, что так можно вообще лишиться концен-трации в руках частных лиц, – многозначаще произнес он.

– Ну это дело поправимое, – быстро ответил молодой человек, – ведь вам известно, что любой закон не без оговорок. Зато, таким образом, решится проблема всеобщности, единствен-но несущая успех.

Озадаченный коллекционер впал в задумчивость; брови его сдвинулись, лоб нахмурился и он слегка склонился вперед – поза, свидетельствующая о привычке к размышлению, ибо ес-ли она – следствие подавленности, человек скрывает свои чув-ства. Предмет, как видно, сильно интересовал его, и этот инте-рес едва ли не перерос в маниакальную привязанность. Раз-мышления его, впрочем, длились недолго; осененный какой-то догадкой, он поднял голову и неожиданно произнес:

– Но речь идет прежде всего о создании организации. То, о чем вы говорите, в некотором роде – далекое будущее.

– Да, в этом деле много темных мест, – отозвался молодой человек, спеша придти к полюбовному соглашению, за кото-рым ему грезилась близость пьянящего стола. – Но рано или поздно необходимость претворения в жизнь поднятого вами вопроса встанет с очевидной силой. События общественной жизни, связанные не с фактом, а системой, не могут быть обой-дены сознательно или бессознательно. Да и какой в этом смысл? Кому придет в голову противиться тому, чему лучше способствовать? К сожалению, непонимание равносильно противодействию. Вы предложили план организации. Хорошо. Да так оно и будет. Но только подойдут к нему не сразу, вернее будут ждать, когда обстоятельства сами подведут к нему. Терять время, значит пускать дело на самотек, а ведь в этом залог неопределенности.