Читать онлайн Несколько мистических историй бесплатно
Путешествие
– Вы видели?..
– Что?
– Женщину. Она сидела на дереве…
– ?!
Случайный попутчик, крепко прижимавший к себе портфель, вздрогнул. Незнакомец в очках, вошедший на предыдущей остановке и занявший освободившееся кресло, взглянул искоса.
Ночь за окном. Темень непроглядная. По невидимой дороге, рассекая дождь, мчится автобус. Август. Впереди осень.
– Она сидела на ветке. И была одета в непромокаемый плащ, слышите!..
– Вы сошли с ума… Отстаньте от меня!
Толстый человек с худым портфелем встал и вышел. В окно. В ночь. В дождь.
Куда мы едем? Куда еду я? Не помню. Только слышу слова: «Мы увидимся…» Кто их произнес? Когда?
* * *
Небо над головой. Высокое и светлое. И ни одного рисунка на нем. Ни одного. Скучно.
Вошла в дом. Хлопнула дверью. Вздрогнули стекла. Он проснулся. Закурил. Я села в кресло.
– Ты опять не спала? – тревожно спросил наутро муж.
– Я люблю тебя. – Подошла. Обняла. Поцеловала.
Нам было хорошо. Тепло. Уютно. Было ли ему так же хорошо с его покойной женой? Не знаю. Он никогда не говорил об этом. Но, разглядывая его семейные фотографии, я чувствовала, что – да, было. Отчего меня это волновало? Нельзя ревновать к человеку, которого нет.
Она погибла. Погибла давно, оставив после себя только память.
Войдя в его дом, я устроила все по-своему. Окрасила стены в другой цвет. Переставила мебель. Сняла старые бархатные шторы и повесила новые, шелковые. Убрала в чулан чужие женские вещи. Однако хозяйкой себя в этом доме так и не почувствовала.
Конечно, должно пройти еще какое-то время, и тогда придет осознание, что есть на этом чудном свете Я – живая и здоровая, пересекающая длинные комнаты обновленного дома. А ее нет. Просто нет.
* * *
Мягкий снег. Морозный день. Еще утром он не знал, что будет делать в этот бесконечный выходной день, а вот теперь бродит по шумной ярмарке. Толчея. Хорошо среди людей. Среди счастливых улыбающихся людей, радующихся незатейливым покупкам.
Белые снежинки лежат на воротнике сильно изношенного пальто. Пар изо рта. Снежный бисер на длиной всклокоченной бороде. Картины. Маслом. Акварелью. Уставший художник, с трудом продающий свои произведения, прилип замерзшими руками к большому полотну.
Ночь. Ливень. Старый автобус, двигающийся по мокрой узкой дороге. Грязевые брызги из-под колес. Автобус с людьми, мчась вперед, оставляет позади себя скучающие звезды. И застывшие деревья, окутанные тайной глубокой ночи.
Женщина за окном. Ее хорошо видно. Короткая челка касается высоких бровей. Вздернутый нос. Тонкие, чувственные губы. И тоскливый взгляд.
Она чем-то похожа на его жену. Овалом лица? Обреченностью?
– Сколько вы просите за картину? – спросил человек.
– Картина старая. И не моя. А прошу столько, сколько вам не жалко, – ответил старик.
И тощим пальцем прошелся по маслу, словно поправил что второпях. Поправил и добавил:
– Картина хорошая. Купите, не пожалеете.
– Что за птица сидит на ветке дерева?
– Какого дерева?
– Это же – дерево?.. А это – птица? Автобус проехал мимо дерева, на котором примостилась крупная птица. Так ведь?
Молодой мужчина ткнул пальцем в картину; старый художник, отпрянув от полотна, воскликнул:
– Вы разглядели?! Удивительно. Я не увидел ее сразу. Я заметил птицу через много лет. А вы сходу.
– Вы не ответили на вопрос…
Картина, поддерживаемая треножником, резко качнулась. Внезапный северный ветер. Он быстро нагнал кучевые облака. Погода испортилась. Сумерки накрыли город. Люди заторопились мимо. Толчея.
– Вы будете покупать картину? – прохрипел старик, перекрикивая свистящий ветер.
* * *
…Новое утро. Я широко раскрываю глаза. Я не сплю. Мне не снится этот удивительный мир. Он зрим – я на него смотрю. Я его вижу.
Предметы в доме. Чашки. Стол. Стулья. Прохожу мимо. Рядом с кухней ванная. Умывальник. Крючки для халатов. Полка. Свежие полотенца. Белые. Мягкие. Их можно переложить с места на место.
Что в этом неестественного? Что со мной происходит? Странное, навязчивое ощущение, что стоит повернуться к этим вещам спиной – они исчезнут. Словно их никогда и не было. Будто и не должно быть…
– Милый… Мне как-то не по себе, – прижимаюсь к его плечу.
– Все хорошо… Все хорошо.
Обнял, поцеловал. Я верю ему. Опять. Снова.
Потом говорю тихо, боясь расстроить:
– Мой мир такой маленький… Знаешь, я мечтаю… просто попасть в магазин. Большой. Красивый. Блестящий и манящий.
– Хорошо. Как скажешь. Как захочешь.
Он уехал. Уже давно. Уже покатилась розовая россыпь по синему небу. Яркие, сочные краски, засыпая, становятся тусклыми, блеклыми.
Машина въехала во двор. Мой любимый, увешенный тюками и пакетами, пробирается сквозь высокую некошеную траву. Трава уже не та. Не зеленая, жухлая. Не трава – колючие прутья. Никому до нее нет дела.
Он привез краски. И мольберт. Никогда не думала, что мой муж хорошо рисует. Наверное, я многого еще не знаю. Наши отношения развивались слишком быстро.
– Ты рисуешь?
– Да.
– Что?
– Магазин для тебя. Не такой большой, как тебе хотелось, но праздничный.
Я рассмеялась. Я так его люблю. Смешной мой. Родной мой.
Почему я сразу не догадалась? Отчего не разглядела. Я похожа на нее. На его жену. Она смотрит на меня с большого портрета в гостиной – где никто не живет – и улыбается. Ненавижу!
– Зачем ты сделала это? Зачем?
Он рассердился. В какой-то момент мне показалось, что он вот-вот ударит меня. Но он заплакал. Горько. Слезы, такие теплые, текут по моим рукам. Мне не унять его печаль. Не в моих это силах.
– Обними меня, – простонал.
– Прости меня. Пожалуйста, прости меня.
Мы лежим на мягком ковре. Нам хорошо.
– Ночь за окном, – говорит он.
– Знаешь, я не помню, что было до тебя. Совсем не помню. Это так странно.
Закрываю глаза.
* * *
Я положила его руку себе на грудь и уснула. В коротком сне увидела молодую женщину, садившуюся в автобус. На ней было красное вязаное пальто, подпоясанное широким кушаком. В руках она держала аккуратный маленький саквояж. Войдя в автобус, женщина юркнула в кресло и быстро раскрыла саквояж. Она торопилась увидеть. Булавки. Заколки. Пуговицы: разные – крупные и мелкие, дорогие и дешевые. Кажется, они имели для нее большое значение…
Осторожно взяла в руки старинную пуговицу. Поднесла ее близко к глазам. Стала сосредоточенно изучать дорогое напыление на перламутре. Нахмурилась.
– Ты спишь?
Он разбудил меня.
Новый день начался странно. Нет, ничего не случилось. Я проснулась, лежа на мягкой подушке, укутанная теплым пледом. Только с ощущением, что в эту постель я не ложилась вовсе.
Вспоминая прошедший вечер, я видела себя распростертой на мягком ковре. Потом… Его прощальный поцелуй перед дальней дорогой. Мой муж меня куда-то провожал? Тогда почему я не уехала?
Вышла на порог дома. Холодное влажное дерево под босыми ногами. Высокое безжизненное небо над головой. Странное ощущение нереальности происходящего. Искусственности приближающихся событий. Природа замерла, и в ней затаилась я.
– Где ты? – позвал он. – Завтрак готов. К столу!
Голос живой, настоящий.
– Чем мы будем заниматься сегодня? Устроим восхождение на Олимп? – спросила я.
Нахмурился.
– Когда ты услышала эту фразу? И что ты под ней подразумеваешь?
Мой муж решил попытать меня с пристрастием? Эта интонация… Тон! Возмутительно. Я разбила пару-тройку тарелок. Самых лучших. Его любимых. Так, чтобы он понял, что я рассердилась. По-настоящему рассердилась! Хотя в глубине души родилось ощущение, что это – представление, которое ставилось уже тысячу раз. Хороший режиссер давно отшлифовал все мизансцены, мне оставалось лишь лихо их отыграть.
Выдохлась. Рухнула на стул.
– Ненавижу. Тебя ненавижу!
Зачем я это сказала? Я искренне любила этого стареющего человека.
* * *
Ярко и радостно засветило солнце. Теплый ветер разогнал облака и очистил небо. Быстрый дождь закончился. Она выглянула в окно и произнесла:
– Ну что, устроим восхождение на Олимп?
– Сыро. Скользко. Мокро.
– Я ненавижу тебя. Ненавижу. Ты все всегда испортишь.
Он поцеловал ее в шею, согласительно шепнул: «Ладно».
Она радостно захлопала в ладоши и принялась собираться.
Они любили выходные дни. Настоящие выходные дни, в которых нет места соседям, друзьям, родителям.
Тихие места. Безлюдные. Суровые. Неяркие. Северная природа скупа на краски и эмоции. Но они боготворили свой маленький мир, со всех сторон окруженный голыми скалами.
* * *
Тихий вечер за моим окном серой паутиной нежно окутывает черную скалу, выступающую из холодных вод Янисьярви.
– Я никогда не говорил тебе, как она погибла, – произнес мой муж.
– Никогда.
– Все думают, что она оступилась и сорвалась.
– А как было на самом деле?
– Если я расскажу, ты возненавидишь меня.
– Если ты расскажешь, тебе станет легче.
Где-то в глубине души я всегда знала, что он убил ее. Когда мужчина сильно любит женщину, он способен на разные поступки, в том числе и убийство. Продуманное. Изощренное. Недоказуемое.
Я открыла ключом дверь кладовой. Я не заглядывала в этот темный чулан несколько лет. Осыпалась пыль. Разбежались пауки. Звякнули старые коньки. Она любила заниматься спортом. Она была умная и властная. Энергичная и честолюбивая. Он никогда не поспевал за ней. И злился.
Я нашла ее пальто. Красное, вязанное. Срезала ножницами крупную пуговицу. Перламутровую. Гладкую. Зажала ее в руке. И услышала его шаги. Мой муж искал меня. Я ринулась к нему навстречу. Крепко обняла его, как в последний раз. А он сказал тихо:
– Я приобрел картину. Не сегодня. Но ты не видела ее раньше.
Большое полотно. Такое большое, что мне оно показалось громоздким. Неуклюжим. Не хотела бы я, чтобы такая вещь украшала стены моего дома.
– Зачем ты купил ее?
– Женщина в автобусе похожа на тебя.
– Правда?
Я присмотрелась. Есть что-то общее, неуловимое с первого взгляда. Но если вглядеться…
– Нехорошая картина, – сказала я.
– Почему?
– Мрачная. Тяжелая. Эти брызги грязи из-под колес… Так все реалистично. У художника было плохое настроение. Наверное, у него была даже депрессия.
– Разве?
– Конечно. Иначе зачем ему было изображать вестницу несчастий? Предвестницу начала конца.
– Что?
– Большая птица, сидящая на ветке дерева. Ее не видно сразу. Не разглядишь в ночи. Но я знаю ее. И всех, кого она унесла с собой.
– Уходи! Уезжай! Сейчас же. Садись в свой автобус и уезжай! Я больше так не могу!
Мой муж кричал. Метался по квартире. Топал ногами. А я не понимала, о чем он говорит. Что я сделала не так? Чем не угодила? Эта птица с мужским именем Кронос… Зачем я о ней?..
Я обняла его за шею:
– Не прогоняй меня.
Ночь. Ливень. Автобус мчится вперед без остановок. Все остановки остались позади. Куда я еду? Если бы я вспомнила… Если бы… Я забыла. Все забыла. Забыла того, кого любила.
Что-то крупное, круглое зажато в руке. Пуговица. Большая. Красная. Перламутровая. Отшлифованные края. Красавица! Мне ее так не хватало в своей коллекции.
* * *
В городе низких облаков моросил неспокойный, нервный дождь. Он шумно шлепал по деревянной мостовой, кованым перилам, уличному фонарю, понуро кланявшемуся властному северному ветру.
– Купите картину. Хорошую картину. Купите, не пожалеете.
Старый художник, вымокший под холодным осенним дожем, одернул прохожего за влажный рукав плаща.
Молодой мужчина приостановился. И замер перед полотном. Женщина, смотрящая в окно автобуса, приворожила своим тоскливым взглядом. Широко раскрытыми глазами вглядываясь в проплывающий за стеклом мир, она страдала.
Ниспадающими прядями волос по хрупким плечам незнакомка напомнила мужчине его покойную жену.
– Сколько вы просите за картину?
Передай другому
Оленьку хоронили всем миром. Глубокой ночью пришла бабка Авдотья, соседка – ее хибарка стояла справа от нашего дома. Принесла свежие калачи. Душистый аромат сдобного теста наполнил комнату, в которой лежала она и сидели мы. Сглотнули слюну. Вытаращили глаза. Хочется спать. Нельзя. Почему? Не знаю. Не понимаю. Слышала, как рассказывали старухи, что покойники не любят спящих людей. Разве им не все равно?..
К пяти часам утра народу прибавилось. Притопали бородатые деды. Плотно встали у изголовья покойницы. Нечем дышать. Открыли окна. И дверь.
Разговоры. Тихие. О жизни. Смерти. Неурожайном годе.
Тетка Фекла (дальняя родственница по материнской линии) разложила поманы: полотенца, скатерти, блюдца, чашки. Сложив поминальные «подарки» на длинном столе, у ног покойницы, перевязанных тонкой алой ленточкой, перекрестилась. Неожиданно в руках Оленьки погасла свечка. Кто-то из присутствующих испуганно ойкнул. Не к добру. Поспешили зажечь снова.
Подошла скрипучая телега. Зевнул сонный мерин. Вынесли из дома небольшой гроб. Еще не рассвело.
Запричитали. Заголосили. И мама. И бабушка. И все мы – дети. Деды запели.
Она умерла.
* * *
Легкий летний ветер играет воздушным подолом простого ситцевого платья.
– Раз, два, три, я выбиваю! – прокричал кто-то. Подбежал. Я замешкалась. Больно стукнул меж тощих лопаток. Теперь я – водила. Нельзя топтаться и зевать. Нужно утереть слезы обиды – и догнать кого-нибудь. Самого слабого. Которые повзрослей и половчей – давно рассыпались, как горох. Разбежались, попрятались.
Кривые ножки. Тонкие ручки. Ее первые несмелые шажки по грунтовой дорожке. Я стукнула ее несильно, но прокричала громко, чтобы расслышали все: «Матрена – водила!» Прокричала для того, который, зарывшись с головой в стог душистого сена, лежал смирно, что мертвец. И для того, который, плотно прижавшись к стене колхозного амбара, стоял колом, не шелохнувшись. «Передай другому!» Она никого не догонит. Пора по домам.
Жарко растопили бани. Теплая августовская суббота.
* * *
Снег. Он быстро пролетает мимо широкого окна. Наверное, много его намело. Наверное, мой город теперь укутан им. Я вижу ветки деревьев. Лапы пушистых елей. Хочется встать. Доковылять до окна. Облокотиться на сбитый подоконник. Обрадоваться снегу. Сугробам…
– К тебе пришли, – произнесла ходячая. (Ее кровать стояла у холодной чугунной батареи.)
Обернулась. Он. Понурый, замерзший. Высморкался. С мороза. Принес апельсины. Мне нельзя. Забыл?
Снял пальто. Надел несвежий белый халат. Пришел надолго. Пробудет со мной до утра. Зачем? Шел бы к детям. Не может. Ночью обнимет ноги и будет тихо плакать. Я знаю. Я слышу. Но делаю вид, что сплю. Как он останется без меня?..
– Можно? – спросила соседка, которой повезло (ей помогла химиотерапия).
Разрешила. Она дрожащей рукой потянулась к оранжевому счастью. Запахло цитрусом. Я зажала в руке прохладную кожуру.
Она скоро выпишется. Так ей сказал доктор. Но я ей не завидую. Ей некуда идти, не на кого опереться. Безгрудая, она сделалась ненужной. Мужу. Детям. А я купила бы силиконовые протезы. Надела бы красивое яркое платье и пустилась бы танцевать. На высоких-превысоких каблуках!
Антон (муж) кубиком льда смочил мои растрескавшиеся губы. Больно. Неудачно прошла операция. И не помогла химиотерапия. Нервно отстранилась от его руки. Он останется жить. Он будет дышать и ходить! Долго. Он все понял. Отвернулся к черному окну. Прости меня, милый…
Молчит. О чем думает?
– Я не могу забыть день, когда ты вскрыла письмо, – неожиданно произнес. – С тех пор все пошло как-то не так.
Ходячая улеглась спать. Накрылась с головой. Ушла в маленький теплый мир (в корпусе холодно).
На вылинявшее серое одеяло лег маленький пакетик «дымного счастья». Несколько минут жизни – настоящей, полной сил и энергии. Он купил для меня марихуану. Не осуждайте.
* * *
…Я, конечно, помню тот день. Она ворвалась рано утром. Только-только дети ушли в школу (тихо). Лишь муж хлопнул дверью (нервно). Соседка услышала и примчалась. Сказала, что позвонить. Мило попросила. Вежливо настояла.
Мы переехали в новый дом. Плохо зная жильцов-новоселов, многих из них я не узнавала в лицо. Совсем. В тесном лифте они здоровались со мной. Однако эту женщину невозможно было не запомнить. Черноволосая. Черноглазая. Цыганка? Итальянка? Молдаванка? Одинокая. То ли муж ушел. То ли никогда не была замужем.
Протянула ей свой сотовый. Она, не стесняясь, на кого-то громко накричала. На мужа? Любовника? Не поняла. Расслышала только фразу: «Передай другому!» Это она мне? Или ему – который, судя по всему, послал ее к чертовой матери? Расплакалась. Выскочила. Оставила после себя горький запах дорогих духов.
Я не сразу увидела, заметила… конверт на полу. Обронила черноволосая? Вроде бы она входила с пустыми руками. Потеряли дети? Подложил муж?
Распечатала. Достала лист бумаги. Абсолютно чистый. Ни слова на нем, ни полслова. Что за ерунда?
* * *
Белая лапа ели распушилась. Потянулась (сильный ветер). Заглянула в окно. Полночь.
Скоро придет медсестра. Нужно немного подождать. Потерпеть. И дождаться. Несколько уколов подарят мне короткий сон.
– Позови ее, – настойчиво попросила (ненавистные минуты).
Антон быстро вышел и скоро вернулся. Молодая девушка – Алена – наклонилась. Я хорошо разглядела ее лицо. Свежее, румяное. Довольное. И обругала ее, обвинив во всех грехах. Она расплакалась. Выбежала.
Мне сразу сделалось легче. Я уснула.
Ночью он оставит меня, ему рано на работу.
Я не хочу умирать! Я не должна умереть! У меня дети. Двое. И он. Такой хороший. Как выжить? Где взять силы?..
* * *
Бесполезно. Бесполезно всё. Его старания. Мои страдания. Меня с трудом уложили на заднее сидение легковой машины. Ноги не гнутся. Спина скрипит. Но голова ясная. (Отключил бы кто уставший мозг…)
Договорился. Уговорил. Едем. Гололед. (То снег, то дождь.) Свежие венки, подвязанные к голым деревьям широкими черными лентами, укоризненно заглядывают через заляпанное стекло. (Плохо работают «дворники».) Этой зимой ушли многие. Легко и просто. А я не могу. Почему? За что?
Все, кого обижала, все перед глазами.
– Уже скоро. Потерпи, – торопится он.
Мне спешить некуда. Не верю. Не верю в волшебство. В заговор – да. Видела. Участвовала. Знаю.
* * *
То лето выдалось обычным, несолнечным. Дождливым и холодным. Нас вновь увезли в пионерский лагерь. Нас – это меня и еще двух девчонок. Свежевыкрашенный барак. Звонкий горн. Потрепанные знамена. Как она попала в этот «рай»?
Раньше она отдыхала в Сочи. Купалась в теплом море. Жила в уютном доме (казенной даче). Теперь все иначе (ее папа кому-то не угодил).
По узким асфальтированным дорожкам она ходила на высоких каблучках. Ее волосы поддерживала нарядная заколка. Мы с утра до ночи носили треники с обвислыми коленками. Нам нравились мальчики, но они бегали за ней.
В удобный момент пошли за ней. Она не сопротивлялась. Не кричала. Наверное, решила, что все игра, глупая шутка, что мы вернемся через пять минут и развяжем ее.
Но мы просто убежали. Мы неслись по берегу залива. Радостный смех летел впереди нас.
Утром ее не досчитались.
Это было лучшее лето в моей жизни.
* * *
Забылась тревожным сном. Увидела взрослую женщину, завернутую в плотный полиэтилен. Пленница, не теряя надежды выбраться из западни, рвет зубами жесткую клеенку. Кричит. Кто-то подходит. Наклоняется. В сумерках вижу ее огромные испуганные глаза. Ее глаза?.. Детское лицо! Узнала…
Просыпаюсь с испариной на лбу. Тогда нам не сказали, как она умерла. Теперь я знаю.
– Дорогая, потерпи. Мы уже приехали. Вот увидишь, они помогут тебе. Вот увидишь.
Легкий скрип тормозов. Плотная завеса горьких мыслей застилает действительность; я с трудом различаю черты лица любимого человека – его сухие губы, вспухшие веки, борозды морщин, бегущие по обвислым щекам (откуда?). Временами куда-то проваливаюсь. В яму. В бездну. Потом возвращаюсь. Понимаю, что он несет меня на руках. Ему легко. Я – почти воздушная (обезвоживание).
Белый снег. Обледеневший порог. Просторный дом. Чьи-то крепкие руки обнимают, отнимают меня у него. Потом насильно разжимают мои стиснутые зубы, проталкивают в горло тонкую резиновую трубочку. Сопротивляюсь. Рвотный спазм.
Меня обступили люди. Их очень много, не сосчитать сколько. Вижу среди них нашу Олечку. И ту девочку, которую мы оставили на пляже, сыром, безлюдном. Разве мы знали тогда? Разве мы могли знать? Нам было по двенадцать лет! Мы не нравились мальчикам. Совсем. Они избегали нас. И презирали. А ее боготворили. Все! Вы меня слышите?
* * *
Нет никого. Кругом пустота. Делаю несмелые шаги.
Спокойное декабрьское солнце. Низкое. Настоящее. Ее руки. Ласковые. Живые. Она обнимает меня. Она старше меня на десять лет. Моя сестра.
– Я люблю тебя, я так крепко люблю тебя, – произносит. Целует. Словно прощается. Будто предчувствует.
В дом вошли старухи. Мне – троюродные бабушки. Маме – двоюродные тетки. У самых дверей скинули с плеч тяжелые тулупы, стянули с ног высокие валенки. Прошли к жаровне. Обступили печь. Греются. Видать, пришли издалека. Понимаю: они зачем-то ходили в лес. Сейчас? Зимой? Наши в лес зимой не ходят. Любопытно. Интересно. Холщевый мешок лежит на пороге веранды. Отчего-то его не внесли в комнату.
Тихо прошмыгнула мимо озабоченно шепчущихся старух. Удалось. Не заметили.
Холодно. Веранда не отапливается. Ежусь. Стучу зубами. Развязываю шелковую тесемочку, понемногу расширяя горлышко мешка. Опускаю руку. Прикасаюсь к тайне.
Вдруг совсем рядом слышу приближающиеся шаги. Распахивается дверь. Успеваю забиться между бочками, огромными, вдвое выше меня. В бочках хранятся моченые яблоки, соленые арбузы и квашеная капуста. Скоро Рождество.
Бабушка Авдотья наклоняется. Шарит руками в темноте. Натыкается на мешок. Он шевелится (птица проснулась), перекатывается; бабка слева направо крестится. В это время из глубины дома доносится: «Ты должна!..»
Меня кликнули. Отчего-то я не отозвалась. Из теплой комнаты стремительно выскочила мама. Нашла меня, подхватила, поцеловала. Что-то нежно прошептала.
С горячей лежанки все видно. Оленьку со всех сторон обступили немощные старухи. Ее железная кровать в кругу (мама легко отодвинула ее от раскаленной печки, кровать на колесиках). Оленька лежит с закрытыми глазами. Боясь света – дневного, электрического, лучины, – она не смотрит на мир.
Обезглавленная птица. Дурной запах свежей крови. И монотонные слова. Бесконечные. Их произносят при рождении ребенка. Еще… при умерщвлении стариков. Слышала раньше. Причем здесь моя Оленька?
– Передай мне. Передай мне. – Баба Авдотья низко кланяется. Просит. Упрашивает. Умоляет.
Мама голосит: «Она не хочет»! Рвет на себе рубаху. Падает. Устала?
* * *
Кругом глухая пустота. Ни света. Ни тьмы. Долго брожу неприкаянной. Неожиданно ловлю перед собой нечто похожее на воздушный шарик. Он раздается в руках и достигает размеров нового дня. Пережитого когда-то. Давно.
Легко вступаю в него. С удовольствием прижимаюсь к ногам деда. Мой дед – старовер. Он берет меня на руки. Я глажу его длинную седую бороду. Смеюсь. Мне совсем мало лет. Мне еще многое можно. Сидеть на руках. Качаться на коленях. Сосать палец. Трогать кутью. Выбирать из нее сладкий изюм. На потеху родственникам.
За столом – многочисленная родня.
* * *
… – Маша! Маша, тебя не было с нами два дня!
Где я? Мой муж Антон? С трудом вспоминаю жизнь.
Кругом люди. Чужие. Живые. Я не знаю их. Я болею?
Чувствую – отступила тошнота. Могу шевелить ногами, руками. Но не настолько, чтобы встать и уйти. Чем они опоили меня?
Приподнимаю голову. Оглядываю комнату. Начинаю понимать, где нахожусь. Старообрядцы. Он нашел их с трудом. Они приняли меня, как свою сестру.
Началось чтение Книги. У них своя книга. И другая жизнь. Слышу: «Душа умершего войдет в младенца и опять оживет». Вижу роженицу. Молодая девушка, почти девочка, с трепетным волнением поглаживает голый упругий живот. У нее еще многое впереди: много рассветов и закатов. Ее обступили старухи. Для них почти все позади. Самая древняя из них с радостью войдет в новое тело. Седая, дряблая, она еле волочит ноги. Ее сажают на стул. На склоненную голову надевают венок. Комнату наполняет запах липы.
Вскипятили воду. Женщина крепкого телосложения закатала рукава кофты, обработала руки спиртом. Она будет принимать новорожденного.
Мужчины не ушли. Обнялись. Ритуальное песнопение заполнило пространство комнаты.
Скоро я должна буду произнести нужные слова: «передай другому». Я помню их с детства. Я верю в них. У меня нет выбора. У меня дети! Двое! И муж. Такой хороший. Я не боюсь. Антон уговорил меня. Старуха их примет. Когда-то моя мама не смогла упросить Олечку, мою сестру. Как они там? Мы встретимся нескоро.
* * *
Накануне светлого праздника поет моя душа. Дождалась. Дожила.
Присела на стул. Дышу с трудом. Силы вернулись ко мне, но еще не все, не все. Музыка по-прежнему льется. Пластинка крутится. Венский вальс.
Несчастья позади. Все дурное в прошлом. В Новый год, в новый наступающий век унесу с собой лишь теплые воспоминания: его горячий поцелуй, их дружеские объятья. И первый вздох младенца – глубокий печальный «ох» новой души.
Я не знаю, где находится тот дом. Не хочу знать. Я не буду вспоминать тот день. Никогда. Они помогли мне, как сестре.
Вернувшись домой, в любимый город, попыталась разыскать «ходячую». Через больницу, через лечащего доктора. Я должна была ей помочь. Жильем. Деньгами…
Узнала, что ее больше нет.
За окном льет дождь. Ладно. Прошлый Новый год был снежным. Морозным и вьюжным. Праздничным. А я угасала.
Подошла к зеркалу. Свитер ладно обтянул муляж груди. Я потрогала ее. Неживую. Прикоснулась к своей. Родной, теплой.
Кто-то звонит. Жизнь продолжается. В любимом ресторане нет свободных столиков? Они давно забронированы? Черт! Отшвырнула телефон. Глупая секретарша!
Они думали, что для меня все кончено. Все только так и думали. Все, кроме Антона.
В последнее время он стал реже бывать дома. Приходит поздно, уходит рано. Болезнь сблизила нас. Мне так его не хватает. Теперь. Раньше было иначе. Я многого не понимала. Не умела ценить. Не хотела прощать. Бросалась зря секундами, минутами…
* * *
– Это Алена.
– Какая Алена?
– Вы лежали на отделении, а я работала медсестрой. Помните?
– Ах, Алена. Помню. Прости меня, девочка. Мне было так плохо.
Странный звонок. Я вспомнила ее. Краснощекую. Как она нашла мой телефон? Говорит – легко. Зачем? Поговорить надо. О чем?
– Вы хорошо себя чувствуете?
– Да. Спасибо.
– А ему плохо!
Кому – ему? При чем здесь я? Нужно положить трубку. Мне нельзя нервничать. Мне необходимо быть здоровой. У меня дети и Антон!
– Он боится вам сказать! Боится сознаться. После того, что вы пережили. Но так дальше не должно продолжаться. Все неправильно!
– Что неправильно?
– У нас ребенок. Маленький. Моему ребенку нужен отец. А ваши дети уже выросли.
Не понимаю. При чем здесь мои дети? И Антон?
– Ему было плохо. Так плохо! Он думал, что вы умрете. Со дня на день. Он был одиноким. Несчастным. Он страдал.
– И ты его приласкала?
Вот, значит, как. Поэтому он приходил в больницу так поздно?..
– Где сейчас Антон? – спросила я.
– На работе, конечно.
– А ваш ребенок?
Какая же я наивная! Мне бы догадаться. Раньше. От его рубашек пахнет молоком. Грудным молоком. Он каждый вечер бывает в том доме. В ее доме. В чужом доме! А я жду его.
Опустила трубку, не дожидаясь ответа. Она не перезвонила.
* * *
Он пришел поздно ночью. Красивый. Веселый. Промокший. Как будем жить дальше?
За окном что-то произошло. Изменилось. Прошел ливень. Запорошило улицу. Белый снег лег на плоские крыши старых домов. На провода.
Вглядываюсь в жизнь, облокотившись на подоконник. Я подошла к окну на здоровых ногах…
Спасибо тебе, Антон!
Город
Бескрайняя гладь воды. Мелкая рябь. После шторма.
Унесло лодку. Где мы? В ловушке тишины…
Обеими руками вцепившись в уцелевшее весло, принялась грести. Глупости. Расплакалась. Зашевелилась мокрая брезентовая накидка. Показалась всклокоченная голова. «Не надо», – произнес. Много ли он знает, надо или не надо. Мой муж.
Усилился ветер. Опять? Понес лодку. Вперед. К скалам. Ладно. Вдруг за ними – жизнь? Простая. С пресной водой. И едой. Любой. Голодно. «Сникерс» съели рано утром. Проглотили, не жуя. Дураки.
Через какое-то время увидели скалы. Тесно прижавшись друг к другу, они развернулись к нам плотной стеной. Их заснеженные макушки уносились ввысь, подпирая самое небо.
Скалы вглядывались в нас черными впалыми глазами. Вздернутые брови, полураскрытые рты… Уродливые каменные лица. Природа подшутила.
Сколько их, лиц? Десять? Двадцать? Мы сбились со счету. Множество.
Обо что-то гулко и тяжело стукнулась лодка. Наклонились. Увидели тело, к нам спиной. Прибило ветром. Подняли на борт. Зачем? Надеялись найти что-нибудь ценное в карманах. Может быть, еду…
Мертвая женщина была одета в пальто. Лето. Жара. Она утонула не так давно. Этой ночью? В шторм?
Перевернули ее. И я увидела себя. Истошно закричала.
Проснулась в холодном поту. Утро началось.
* * *
Заголосили на лестнице. Набросила халат, подошла к входной двери, глянула в «глазок». Грязная фуфайка, засаленные брюки, дырявые башмаки. Груда старой одежды поперек узкой лестничной площадки. Склонившись над этим хламом, орут старуха-соседка и ее дочка. Значит, лежит зять-муж.
Невнятное бормотание. Мне не слышно. Но я предполагаю. Пропил елку? Истеричное завывание в ответ. Сумасшедший дом. Мне бы привыкнуть. Пора съезжать.
До Нового года три дня. И двадцать адресов. Управимся.
Включила утюг. Разложила на столе костюм Снегурочки. Старый костюм. Потрепанный жизнью.
Залатала дырку. Пришила бисер. Приклеила конфетти. Засверкал, заискрился, словно только что из магазина.
Пронзительный телефонный звонок. В трубке – невнятный голос девочки, его дочери от первого брака. Проскулила: «Я беременная…»
Черт! В четырнадцать лет! Уронила горячий утюг на тонкий гипюр. Прожгла. Расплакалась. Что делать?
Приехала «Газель». Расселись. Бросили на свободные кресла мешки с подарками. Закурили. Дым в лицо. Пепел на искусственной бороде (Дед Мороз сидит справа). Что за окном – не видно. Окна в причудливых узорах. По радио передали: минус двадцать.
От заглохшей машины до нужного дома пробирались по нерасчищенной дороге (муниципалы отдыхают). Дошли. Слава Богу. Первый адрес.
Бледненький мальчонка раскрыл дверь. Нараспашку. Ждал. В тесном неуютном коридоре – мама, папа. Уставшие, осунувшиеся. Пропустив нас, ребенок возбужденно воскликнул: «Дедушка, а мама с папой разводятся!»
Провалиться бы мне в тартарары. И остаться там. Я широко улыбнулась. Мой напарник бодро расправил плечи (накануне скрутил радикулит) и сказал: «Здравствуй, малыш! Я принес тебе славный подарок!..»
Пели, танцевали. Вышли на заснеженный проспект. Ветер в лицо. Вьюга.
Из бездонного кармана новой сказочной шубы (купил накануне) Дед Мороз выудил таблетку аспирина. Проглотил. Заел снегом. Пятнадцать лет мы работаем вместе. Он постарел. Осунулся. Он еще долго будет «Дедушкой». Для меня – последний выезд. Предупредили. Замусолилась накладная коса, обвисли щеки. Все правильно.
– Ищи себе новую Снегурочку, – грустно сказала. Добавила: – Знаешь, мне было хорошо с тобой, Дед Мороз-любовник.
Повеселел. Поймал теплое такси.
Подъехали к нарядному кафе. Второй адрес по списку – центр города, корпоративная вечеринка. Постучались в закрытые двери. Шум за стеклом. Стоим. Замерзаем. Погреться бы. Не открывают. Холод пробирается под длинную юбку, под шерстяные колготы. Просто так не уйдем. В красном мешке – сувениры и маски: свинья, кошка, собака.
– Люд, у тебя шпилька есть?
Я протянула, вытащив из парика. Он лихо затолкал железку в обледеневший замок. Сразу появился охранник. Рассмотрел нас через стеклянную дверь, выкрикнул строго: «Вы кто?»
Кто мы? Дед Мороз и Снегурочка. Наверное.
Нехотя распахнулась дверь. Тяжелая рука на моем плече. «Тебя не звали», – сказал.
Праздник за спиной. Тесная каморка. Безликая тетка в синем фартуке пожалела меня, продрогшую, – плеснула водки в плохо вымытую чашку. Спасибо. Согрелась. Разглядела в замочную скважину: глумятся женщины над человеком – щиплют моего Дедушку за бороду, хихикают зло. Не выдержала. Сорвалась, ворвалась на чужой праздник. Уставились свинья, кот, пес… Опешила.
Выставили. Скользко. Рассыпались подарки, покатились из мешка. Собирали всем миром: я, Дед и дети, спешившие на елку в соседний ДК.
Подъехала «Газель». Потеплело – минус десять. Водитель развез нас по домам. Неудачный день.
Грязное платье. Руки окоченели.
Горячая ванна. Глядя на меня, голую, разомлевшую, мой муж произнес: «Я ухожу. Так нужно».
Ладно.
* * *
– Что ты кричишь? – спросил он у меня (мой муж?). Добавил иронично: – Вот уж не думал, что такая особа, как ты, боится покойников.
О чем это он?
– Она тебе никого не напоминает? – я откинула с серого лица утопленницы мокрые волосы. Лучше стали видны скулы и губы.
– Нам нужно ее раздеть. Эти вещи могут пригодиться.
Тяжелая ночь. Странное утро. Почудилось, что вижу свое собственное лицо. Тело совсем другое.
Солнце в зените. Хочется пить. Губы пересохли. Впереди – скалы. Если не стихнет ветер, мы разобьемся.
Я не готова умирать. Закричала. Громко. Поперхнулась.
В лодке – я, мой муж и покойница с моим лицом. Почему она с нами? Так и сидим, втроем. Вернее, она полулежит, облокотившись на его ногу. (Он не брезгует, недолго осталось.) Каменные лица приближаются. Их черные глаза блестят.
– Ты видишь? – спросила я шепотом. – Это сон?
Ответила она, с трудом разомкнув бледные губы:
– Со мной вы пройдете. Они меня узнают.
Это мой голос! Она говорит моим голосом!
Лодка ударилась о скалы. Но мы не разбились. Скалы не разошлись. Не исчезли вдруг. Медленно, покачиваясь, они уплыли в даль, словно не нужные больше театральные декорации.
Остров. Песчаный берег. Первой из лодки вышла покойница. Встряхнула волосами. Махнула рукой: «Идите за мной».
– Ты была мертвой! Только что! У тебя мое лицо! – началась истерика. Достало меня все! И покойница! И шторм! И его беременная дочь!..
Его беременная дочь? Это сон? Я сплю.