Читать онлайн Письма к ней "Исповедь циника" бесплатно

Глава 1. Ночь

Ноябрь наваливается на город мокрым снегом и гнилым ветром с Енисея. За окном – ни огня, ни звезды, только фонарь во дворе раскачивается, как пьяный, и бросает желтые пятна на мокрый асфальт. В комнате темно. Я специально не зажигаю свет – так легче не видеть.

Музыка в наушниках на максимальной громкости. Тягучий, больной вокал въедается прямо в позвонки. Я лежу на диване уже, кажется, вечность. Тело не двигается, только пальцы иногда подергиваются в такт – нервный тик, привычка. В комнате стоит запах застоявшегося табака из коридора и моего собственного пота. Вторые сутки не выхожу из дома. Зачем?

Смотрю в потолок и пытаюсь понять, когда именно перестал чувствовать. Не помню.

В голове – каша из лиц, имен, тел. Они мелькают как в замедленной съемке, когда прокручиваешь ленту Инстаграма и через пять минут не можешь вспомнить ни одного поста. То же самое. Месяц назад – блондинка с родинкой над губой, кажется, Настя или нет, Катя. Неделей раньше – рыжая, высокая, пила только красное сухое, говорила, что любит джаз. Я даже не помню, любит ли она джаз на самом деле, или просто сказала, чтобы казаться интереснее. Или чтобы мне казалось, что я интересен ей.

А я? Я просто был. Присутствовал. Выполнял функцию.

Вчера… или позавчера? Утро. Самое страшное утро в моей жизни, хотя ничего страшного не случилось. Я открыл глаза и понял, что не могу вспомнить, как ее зовут. Она спала рядом, разметав по подушке длинные темные волосы, пахла духами и сексом, и была чертовски красива той утренней уязвимой красотой, от которой у нормальных мужчин должно екать сердце. А у меня – пустота.

Я сел на край кровати, уперся лбом в ладони и попытался выудить из памяти хоть что-то. Ноль. Как будто кто-то стер жесткий диск, оставив только смутные тени: вот мы целуемся в лифте, вот я снимаю с нее платье, вот она смеется над моей шуткой – хорошая шутка, я помню, что она была хорошая. А имени нет. И лица нет – только образ, фотография без фокуса.

И тогда я понял, что пахну не ею. Поднес руку к лицу, вдохнул. Запах пота, перегара, дешевого геля для душа из гостиницы – и еще два разных женских запаха. Один – сладкий, ванильный, приторный, от которого немного подташнивает. Второй – свежий, с нотками цитруса и чего-то лесного. Два разных человека. Две разные ночи. Две женщины, которых я, кажется, трогал, целовал, в которых входил – и не могу вспомнить ни имен, ни глаз, ни голосов.

Закрыл глаза и увидел себя со стороны. Лежу на кровати, грязный, опустошенный, между двумя спящими телами. И вдруг меня накрыло такое острое, режущее чувство брезгливости – нет, не к ним, к себе. Я вскочил, натянул джинсы прямо на голое тело, схватил куртку и вышел в коридор. Включил свет, посмотрел в зеркало. Оттуда на меня смотрел чужой человек с опухшими глазами, трехдневной щетиной и затравленным выражением лица.

– Ты кто? – спросил я шепотом.

Зеркало промолчало. Я ушел, не попрощавшись. Просто вышел, сел в машину и уехал. Пусть просыпаются, пусть думают что хотят. Мне было все равно. Мне вообще ничего не было.

***

Сейчас я лежу здесь, в темноте, и музыкант орет про то, что нет ничего святого. Смеюсь. Святого нет – это точно. Я перебираю в памяти всех, кто был за последний год. Список получается длинным, но странным – он не греет, не тешит самолюбие, не вызывает гордости. Он вызывает только одно: вопрос.

Когда я перестал видеть в женщине женщину?

Когда она превратилась из человека в функцию? Из тайны, которую хочется разгадывать, в задачу, которую нужно закрыть? Из музыки – в шум?

Раньше, в детстве, я мечтал о любви. О той самой, большой и чистой, ради которой горы сворачивают и моря переплывают. Представлял, как буду смотреть на нее, и понимать: вот она, ради этой минуты стоило жить. Как буду держать за руку и чувствовать, что все правильно. Как буду бояться потерять, дорожить, трепетать. Глупо, наивно, по-детски. А теперь? Теперь я профессионал. Я умею сказать нужные слова, сделать правильный взгляд, вовремя коснуться, вовремя отстраниться. Я изучил женщин как учебник – и научился получать от них то, что хочу, не отдавая ничего взамен. Стал идеальным потребителем: я беру тепло, ласку, тела, эмоции – и ухожу, оставляя после себя пустоту. В них. И в себе.

Я вспомнил вчерашнюю – или позавчерашнюю? – брюнетку. Она смотрела на меня после секса такими глазами… знаете, бывает взгляд, в котором уже есть "мы". В котором уже закладываются планы на завтрак, на прогулку, на жизнь. А я отвернулся и сделал вид, что засыпаю. Потому что не мог вынести этого взгляда. Потому что знал: утром исчезну. И ей будет больно. А мне – нет.

Я убил в себе что-то главное. Вырезал, выжег, залил алкоголем и заглушил чужими голосами. Искал утешение в сексе, в новых лицах, в острых ощущениях. Я думал, что однажды встречу ту, которая станет лекарством. Но лекарство не приходит к тому, кто не хочет лечиться. Лекарство приходит только к тем, кто признает, что болен.

Я болен.

Слово повисло в воздухе, тяжелое, липкое, чужое. Я болен. Я потребитель. Я коллекционер тел. Я человек, который разучился любить.

В наушниках заиграла новая песня – кажется, 7Б, "Молодые ветра". Я люблю их за эту щемящую тоску, за веру, которая уже умерла, но все еще теплится где-то под ребрами. Я закрываю глаза и вижу снег. Он падает медленно, очень медленно, как это бывает только в состоянии полного отчаяния, когда время останавливается, чтобы ты мог рассмотреть каждую снежинку. Снежинки красивые. Узоры у них разные. Я могу разглядеть каждый. Я вообще сейчас многое могу разглядеть – потому что не бегу, не прячусь, не заполняю пустоту новыми лицами.

Я просто лежу. И думаю. Об Оксане, которая погибла в 2014. О той, школьной любви, мимо которой я прошел. О Диане, с которой мы сходились и расходились, как два долбанных бумеранга, которые никак не могут попасть в цель. Об Оле, имя которой я ненавижу без причины. О той, что писала мне письма в поезде и называла "солнышком" – я потерял ее, потому что испугался. О Тане – которая сказала "перегорела" и ушла к Эду.

Я достаю телефон. Смотрю на список контактов. Столько имен. Столько женщин. И ни одной, кому мог бы написать просто так, без подтекста. Ни одной, кто ждал бы моего звонка, и не боялась бы, что звоню я только затем, чтобы приехать ночью.

Перевожу взгляд на стопку бумаги на столе. Обычная офисная бумага, белая, чуть пыльная. Ручка рядом – синяя, дешевая, из супермаркета.

И тут меня осеняет. Я не знаю, сколько мне осталось. Никто не знает. Настя Лыткина когда-то сказала, что я помру в сорок, потому что все держу в себе. Смешно. Но в каждой шутке есть доля шутки. А вдруг завтра – все? Вдруг этот ноябрь, этот ветер, эта музыка – последние?

Что я буду делать?

Я сяду и напишу письма. Всем, кто хоть что-то значил. Не для того, чтобы просить прощения или возвращать. Не для того, чтобы оправдаться или обвинить. А просто чтобы вспомнить. Чтобы сложить этот гребаный пазл, который называется "моя жизнь", и увидеть, наконец картинку целиком. Чтобы понять, кто я. Был. Мог стать.

Встаю с дивана. Ноги подкашиваются, в голове шумит. Подхожу к столу, сажусь, включаю тусклую настольную лампу. Свет выхватывает из темноты белый лист, мои руки, ручку.

За окном ветер бросает в стекло пригоршни мокрого снега. В наушниках тихо играет что-то грустное. Я беру ручку и вывожу первое слово:

"Таня…"

И останавливаюсь.

С чего начать? С конца? С начала? С той минуты, когда я впервые увидел ее? Или с той, когда все пошло не так? Ручка замирает над бумагой. Я закрываю глаза и снова вижу снег. Медленный, бесконечный снег. И в этом снеге – лица. Много лиц. И среди них – мое собственное, каким оно было когда-то. Мальчишка, который верил в любовь.

– Прости, – шепчу я в темноту. – Прости меня, парень. Я все испортил.

И начинаю писать. За окном плачет ноябрь. В комнате пахнет одиночеством. А на белом листе рождается первое письмо – к женщине, которая могла бы стать моим спасением. К женщине, которую я потерял, даже не успев найти.

"Вот какая проблема: я не знаю, с чего начать…"

Глава 2. Письмо первое. Та, что могла все изменить

Таня

Я никогда особо не любил это имя. Честно. У меня даже есть список – дурацкий, детский, но есть – и в нем имена, которые режут слух. Оля на первом месте, тут без вариантов, но Таня тоже уверенно входит в пятерку. Вот хрен знает почему. Звучит вроде нормально, мягко. А не люблю.

И надо же было так случиться, что именно Таня стала той, о ком я пишу первым письмом.

Я сижу за столом, за окном все тот же ноябрьский ад, рука затекла, а я все смотрю на первую строчку и не знаю, как рассказать эту историю так, чтобы не соврать. Себе в первую очередь. Потому что врать другим я уже научился виртуозно. А себе – сложнее. Попробую с конца.

Конец этой истории наступил в тот вечер, когда я впервые за долгое время почувствовал себя живым. И в ту же ночь сдох снова.

Но обо всем по порядку.

С Таней я познакомился даже не вспомню в каком году. Она тогда встречалась с Марковым Романом. Красивая пара: он высокий, уверенный, она – с этими своими шикарными волосами и глазами, в которых всегда был какой-то внутренний свет. Я смотрел на них и думал: вот оно, правильное. Гармоничное. Особенно запомнилось, как она его защищала. Рома бывал не прав – бывал, и часто, – но если кто-то пробовал ему что-то сказать, Таня вставала стеной. Не потому что слепая, а потому что своя. Это вызывало уважение. И еще что-то, чего я тогда не мог назвать.

Я отметил ее для себя. Отметил и отложил – ухаживать не стал. Во-первых, она была с Ромой. Во-вторых, я тогда уже успел хлебнуть отношений через край, и еще не переварил, не понял, какой ущерб мне нанесли эти "любови". Я был целым. Еще не разобранным на запчасти.

Потом Рома начал чудить. Завел роман на стороне – с Машей. Таню при этом держал рядом, как что-то привычное, удобное, домашнее. А Маша была для… ну, вы поняли. Для удовлетворения потребностей. Духовных, разумеется.

Мы с Катей тогда постоянно это обсуждали. Сидели где-нибудь на лавочке, пили газировку и клеймили Рому последними словами. "Козел", "предатель", "руки бы оторвать". Катя горячилась, я поддакивал, а в глубине души что-то царапало: а так ли все однозначно?

Потому что я понимал его. Понимал это чувство, когда точно знаешь, что по тебе сохнут. Когда ощущаешь на себе чей-то страдающий взгляд и чувствуешь, как это тепло ласкает твое самолюбие, словно нежные губы. Это опьяняет. Это дает иллюзию власти над чужими чувствами – страшную, сладкую, развращающую иллюзию.

Я и сам тогда уже пробовал этот наркотик. И мне нравилось.

В общем, Таня рассталась с Ромой. Помню, как все ее жалели. Я жалел тоже – вроде искренне, но где-то на задворках сознания уже тогда шевелилось: а почему бы и нет? Она свободна. Я вроде как рядом. Правда, рядом я был не совсем. Я был в полу – отношениях с Дианой. Третья или пятая попытка кажется.

Про Диану нужно рассказывать отдельно, но если коротко – это как искупаться в озере после недели в пустыне. Вода живительная, прохладная, ты пьешь ее и не можешь напиться. А потом замечаешь, что в воде плавают лезвия. И тебе и хорошо, и больно одновременно. Ты весь в порезах, но продолжаешь пить, потому что без этой воды – смерть.

Вот такие у меня были отношения. И в этот период – между лезвиями и жаждой – в моей жизни снова появилась Таня.

Началось все с корпоратива. Таня тогда только разъехалась с Ромой, была в том состоянии, когда женщина особенно уязвима: обожженная, открытая, жаждущая то ли мести, то ли тепла, то ли просто забыться. Я это видел. И – вот честно, буду до конца – у меня мелькнула мысль. Та самая, хищная: воспользоваться. Она пьяна, она беззащитна, она ищет, за кого зацепиться. Садись и жни.

Мы танцевали. Медляк, кажется. Она прижималась ко мне, пахла духами и вином, волосы щекотали шею. Я чувствовал, как бьется ее пульс – часто, нервно, доверчиво. И вдруг меня пронзило: а что я делаю? Я же не хочу быть для нее очередным лезвием. Я не хочу стать для нее Ромой.

Я отстранился. Просто взял и отстранился. Пошел налил себе воды, потом долго с кем-то разговаривал, смеялся, делал вид, что ничего не было. Она смотрела на меня через зал – удивленно, благодарно, не понимая. А я сам не понимал, почему поступил так. Просто что-то внутри щелкнуло: эту не трогай. Эту – нельзя.

После того вечера все и завертелось. Флирт. Много флирта. Мы встречались взглядами в компаниях и задерживали их на секунду дольше, чем положено. Переписывались ночами, когда Диана засыпала. Я придумывал поводы оказаться рядом. Она – не отталкивала.

Помню наши ночные поездки на шашлыки. Город внизу горел огнями, мы сидели на каком-то косогоре, жгли костер, и она смеялась – звонко, заливисто, запрокидывая голову, и волосы рассыпались по плечам, и в свете костра они казались жидким золотом. Я смотрел и не мог насмотреться. Мы говорили ни о чем: о музыке, о дурацких случаях в лагере, о том, кто с кем спал, и кто кому изменил. А между словами текло что-то другое – теплое, тягучее, важное.

Она клала голову мне на плечо, когда замерзала. Я накидывал ей свою куртку. Мы молчали – и это молчание не напрягало. Это было молчание двух людей, которым не обязательно говорить, чтобы чувствовать.

Я тогда думал: вот оно. Вот что я искал.

Но между нами стояла Диана. Между нами стояла моя трусость. Между нами стоял Рома – хотя его уже не было, но его тень еще бродила по углам ее души. Между нами стояло все.

Кроме решимости.

Потом она сняла квартиру. Стала жить одна.

Я приехал к ней с Машей – той самой, с которой когда-то Серега изменял Тане. Ирония, да? Мы привезли рулет, пили чай, дурачились. А когда Маша собралась уходить, я вдруг сказал:

– А я, пожалуй, еще посижу.

Таня не возражала. Мы остались вдвоем. И тут начался цирк. Я сидел на диване, она в кресле. Мы говорили о какой-то фигне – о погоде, о работе, о том, что в новостях показывают. Я смотрел на нее и хотел. Хотел так, что ломило зубы. Но сделать первый шаг не мог. Как будто кто-то привязал меня к дивану невидимыми веревками.

Она, кажется, тоже ждала. Смотрела – и ждала.

– Поздно уже, – сказала она наконец. – Может, постелить тебе?

– Ага, давай.

И это было самое дурацкое "ага" в моей жизни. Мы постелили. Легли. Включили кино. Какое-то тупое, американское, ни о чем. Я лежал и чувствовал ее тепло через полметра, и это сводило с ума.

Что дальше? По законам жанра – поцелуи, страсть, секс. По факту – возня, достойная девятиклассников. Я не мог ее поцеловать. Просто не мог. Подбирался, отодвигался, снова подбирался. Она замирала, будто ждала, и это ожидание давило на меня еще сильнее. В конце концов меня прорвало. Я начал ее тискать – по-дурацки, как в школе, когда не знаешь, как перейти к главному. Она смеялась и отбивалась, но как-то вяло, понарошку. Мы боролись на диване, сбили одеяло, и в какой-то момент я все-таки поцеловал ее. И все пошло криво.

Знаете, бывает: одни хотят, другие могут, но что-то не складывается. Химия не та. Или та, но слишком сильная, обжигающая. Мы целовались, и это было… правильно. А потом мы остановились и просто лежали рядом, тяжело дыша, и оба понимали, что дальше нельзя. Не время. Не место. Не так.

В четыре утра я встал и начал одеваться.

– Ты чего? – спросила она.

– Поеду.

– От меня еще никто ночью не уезжал.

– Значит, я буду первым.

Я улыбнулся, чмокнул ее в макушку и ушел. На улице сел на велик и поехал через весь город под ледяным ветром, и ветер выдувал из головы все мысли, оставляя только одно: что-то с нами не так. Что-то с нами будет.

Второй раз я ночевал у нее, когда она уже с кем-то встречалась. Да, вот такой поворот.

Мы встретились случайно, долго гуляли, качались на качелях во дворе и говорили по душам. Оказалось, у нее есть парень. Курит, судя по пепельнице на балконе, которую я заметил, когда мы поднялись.

– Твой? – спросил я, кивнув на пепельницу.

– Ага.

– Любишь?

– Не знаю. Наверное.

Мы зашли в комнату. Сели на диван. И снова между нами повисло то самое электричество, от которого волосы на руках встают дыбом.

Я не знаю, как это вышло. Просто в какой-то момент мы уже целовались. По-настоящему, не как в прошлый раз. Жадно, глубоко, с привкусом давно забытого счастья. Я запустил руки в ее волосы – в эти божественные волосы, длинные, густые, в которых можно было утонуть. Я гладил ее голову, массировал кожу, чувствовал, как она выгибается под моими пальцами, как дыхание сбивается, как сердце колотится где-то в горле.

Волосы Тани – это отдельная песня. Я много чего люблю в женщинах, но волосы… Волосы – это святое. В Танины волосы хотелось зарыться лицом и не выныривать. Вдыхать этот запах – ее собственный, не духов, живой – и чувствовать, как внутри что-то оттаивает.

Грудь у нее была такая, какой должна быть у женщины. Не выпяченная, а живая, теплая, отзывчивая. Я целовал ее грудь и чувствовал, как твердеют соски под губами, как она стонет тихо, почти беззвучно, и эти стоны заводили меня сильнее любого порно.

Мы уже были на грани, уже раздели друг друга, уже дышали одним воздухом, и я чувствовал ее запах – возбуждения, желания, близости – и сходил с ума.

И тут она спросила:

– Мы же не будем жалеть?

Я замер. Слова упали между нами, как холодный душ. Я посмотрел в ее глаза – они были мутными от страсти, но в глубине уже загорался вопрос. Страх. Она боялась. Боялась, что это сломает то, что у нее есть. Боялась, что я исчезну, как исчезал всегда. Боялась себя.

А я? Я боялся соврать. Потому что сказать "все будет хорошо" – это было бы враньем. Я не знал, будет ли хорошо. Я не знал, что мы строим. Я не знал, хватит ли у меня смелости уйти от Дианы, от своей привычной боли, от привычного лезвия в воде.

Мы остановились. Открыли балкон, вышли на холод. Ветер трепал ее волосы, она куталась в мою куртку, и мы молча смотрели на город. Внизу гудели машины, где-то лаяла собака, а мы стояли и остывали. Остывали от того, что чуть не случилось. И оба знали, что это "чуть не" будет сниться нам обоим.