Читать онлайн Две жизни Василия Мелешкина бесплатно

ДВЕ ЖИЗНИ ВАСИЛИЯ МЕЛЕШКИНА

Оглавление

Часть 1: Истоки. Деревня на краю света 1

Глава 1. Две тени на пыльной дороге 1

Глава 2. Уроки жизни 4

Глава 3. Точка притяжения 8

Часть 2: Скорость и падение. Взрослая игра 13

Глава 4. Ранний старт 13

Глава 5. Спираль 21

Глава 6. Разрыв 25

Часть 3: Дно. Один в пустом доме 29

Глава 7. Наследство 29

Глава 8. Испытание 34

Часть 4: Тихий бой. Пятьдесят 39

Глава 9. Рубеж 39

Глава 10. Новый уклад 43

Глава 11. Мосты 47

Глава 12. Река 51

Эпилог 55

Часть 1: Истоки. Деревня на краю света

Глава 1. Две тени на пыльной дороге

Деревня Заречье стояла на семи холмах, как Рим, только вместо соборов – силосные башни, а вместо Тибра – речка Решетовка, в которой даже в самую жаркую пору вода не прогревалась теплее парного молока.

От райцентра до нас – сорок километров гравийки, потом ещё двенадцать проселка, который после каждого дождя превращался в злое испытание для трактористов и отчаянных мотоциклистов. Зимой дорогу заметало так, что «Кировцы» и «Бураны» ходили напрямую через поля, по вешкам. Мы жили на краю света. И именно поэтому считали себя центром вселенной.

Я помню ту пыль.

Июльскую, прогретую, мелкую, как мука. Она поднималась из-под колёс и висела в воздухе долго-долго, оседая на лопухах, на заборах, на разгорячённых лицах. Запах той пыли – смесь полыни, бензина и нагретой за день резины – до сих пор сворачивается во мне где-то под рёбрами, стоит только закрыть глаза.

Мы познакомились, когда мне было шесть, а Ваську, кажется, семь. Хотя он всегда казался старше. Он жил через два дома от меня, на той стороне улицы, где дома были побелены ровнее, а палисадники – ухоженней. У них, у староверов-двоедан, вообще всё было как-то по-другому. Чище, что ли. Собраннее.

Мать Васька, тётя Агафья, выходила по утрам с маленькой лейкой и поливала каждый цветок отдельно, приговаривая что-то на старом наречии. Отец его, дядя Григорий (в миру – Гоша, но дома строго по-церковному), работал в совхозе механиком и никогда не ходил по улице просто так – всегда по делу, всегда быстрым шагом.

В доме Мелешкиных пахло не щами и махоркой, как у нас, а выпечкой и книжным клеем. У них был огромный шкаф, под самую стену, доверху набитый книгами. Кожаные корешки, золотое тиснение, томы о лётчиках, географии, технике. Я сначала думал, что это для красоты. Потому что у нас книги – это «Крокодил» и подшивки журналов «Вокруг света», которые читают, пока не развалятся.

А у Мелешкиных книги жили. И Вася их читал. Все.

Первая наша общая война случилась в том же году.

Мы играли в «наших» и «буржуев» на пустыре за фермой. Я был, конечно, за наших. А Васю ребята постарше, Колька Самохин и его шайка, стали дразнить: «Вася – двоедан! Вася – раскольник! Два креста носит – значит, враг народа!»

Вася тогда посмотрел на них так спокойно, так взросло, будто не семилетний пацан стоит, а старый учитель географии, уставший от дураков. И говорит:

– Вы хоть знаете, что двоедане – это не сектанты? Мои предки приехали в Россию ещё при царе Алексее Михайловиче, землю пахали, за русскую веру страдали. Они врагами народа быть не могли, они триста лет как русские, только веру свою берегли.

Колька опешил. Он не привык, чтобы ему возражали цитатами, да ещё и с таким именем.

– А ты не умничай! – Колька шагнул вперёд.

Драка была недолгой. Я даже не понял, как Васька это сделал. Колька был на голову выше, тяжелее, но через секунду уже лежал в пыли, а Вася стоял над ним и даже не запыхался.

– Вставай, – сказал он. – Я с лежачими не дерусь.

Колька встал, отряхнулся, сплюнул кровь и… не полез больше. И никто не полез. С того дня у Васи Мелешкина в деревне был авторитет, который не требовал подтверждения.

А у меня появился друг.

Мы гоняли на велосипедах. У меня был видавший виды синий «Орлёнок», который мне достался от старшего брата Хамита, с погнутым крылом и вечно спускающим колесом. У Васи – новенький «Школьник», сияющий лаком, с звоночком и багажником, на котором он возил книги в школьную библиотеку.

– Халим, – говорил он мне, когда мы сидели на обрыве над Решетовкой, – а ты знаешь, что Чкалов – это не просто имя? Это прозвище было у него в юности – от слова "чеканить", ковать железо. А потом он стал Валерием – сильным, здоровым. У лётчиков каждое имя – судьба.

Я не знал. Я вообще тогда мало что знал. А Вася знал всё. Про лётчиков, про воздушные бои, про то, как выжить в лесу, если остался без спичек, и про то, почему звёзды падают.

– Это не звёзды, – объяснял он, лежа на спине в сене, глядя в августовское небо. – Это метеоры. Камни, которые сгорают в атмосфере. Загадывать желание можно. Но лучше не на падающую звезду, а на вечернюю звезду. Венеру. Она всегда на одном месте – как честный путь.

Мне было всё равно, на что загадывать. Я просто слушал его голос и думал: вот это да. У меня есть друг, который знает про Венеру. И про Чкалова. И про то, что в драке главное не сила, а холодная голова.

Мы ходили на Бездонное озеро – километра четыре от деревни, через луг и потом лесом. Там водились караси и, по слухам, огромные щуки, которых никто никогда не поймал, но в которые все свято верили. Вася брал с собой книгу – томик о Чкалове или "Повесть о настоящем человеке" – и читал вслух, пока удочки стояли в тишине.

– Слушай, – говорил он. – "Валерий Чкалов". Представляешь, он через полюс летел, три сутки без сна, а потом сказал: "Родина приказала – я выполнил". Почему такие люди умирают молодыми, а мы живём?

Я не знал, что ответить. Мне было девять лет.

А Васёк уже думал о смерти и долге.

Пыльная дорога вела из деревни в большое будущее. Мы этого не знали тогда. Нам казалось, что наше Заречье – это навсегда, что река Решетовка будет течь вечно, что мы всегда будем сидеть на этом обрыве и смотреть, как солнце уходит за горизонт, окрашивая воду в цвет переспелой вишни.

Вася мечтал о мотоцикле с коляской, как у отца. «Урал» – это была техника для настоящих мужчин. Не то что «Восходы», на которых гоняли пацаны.

– На «Урале» можно уехать куда угодно, – говорил он. – Хоть на Алтай, хоть в тайгу. Загрузить палатку, книги – и вперёд. А когда вырасту – полечу. В небо. Как Чкалов.

– И самолёты там встретишь? – смеялся я.

– Самолёты везде есть, Халим. Просто не все умеют их видеть.

Он уже тогда видел больше, чем я.

Он видел людей насквозь. Знал, кто трус, кто подлец, кто просто слабый. И никогда не пользовался этим знанием во вред. Наоборот – защищал слабых. В школе, когда задирали первоклашек, Вася молча вставал между обидчиком и жертвой. Не бил, не кричал. Просто стоял. И обидчик отступал, потому что чувствовал – с этим связываться нельзя.

Я смотрел на него и учился. Учился молчать, когда хочется кричать. Учился держать удар. Учился читать книги, в которых люди умирали за Родину.

Мы не знали тогда, что жизнь – это не книга о лётчиках. Что долг в ней случается реже, чем щука в Бездонном озере. И что «Урал» с коляской может увезти не в тайгу, а совсем в другую сторону.

Но это было потом.

А пока стояло лето, пахло сеном и речной водой, пыль висела над дорогой, и мы гнали на велосипедах к горизонту, за которым, как мы верили, начиналась настоящая жизнь.

Две тени на пыльной дороге.

Халим и Вася.

Друзья навсегда.

-–

Глава 2. Уроки жизни

Школа в Заречье была неполной средней – семилетка. Кирпичное здание с высокой пожарной лестницей, по которой лазить строго-настрого запрещалось, и огромными окнами, выходящими прямо на дойную ферму. На большой перемене, если ветер дул с востока, в классах пахло навозом и силосом. Городские, наверное, морщились бы. А нам этот запах казался родным – он пах работой, деньгами и жизнью.

Вася сидел за одной партой со мной, у окна. Учился он странно: по математике мог схватить тройку за нерешённую задачу, а на литературе выдавал такие пассажи, что Анна Ивановна, наша словесница, снимала очки и долго протирала их, будто проверяя, не ослышалась ли.

– Мелешкин, ты откуда это взял?

– Прочитал, Анна Ивановна.

– А где ты мог прочитать? Мы этого ещё не проходили.

– У Чкалова. В его письмах. Там про это есть.

Класс затихал. Чкалова мы не читали. Мы вообще читали только то, что задавали, да и то через пень-колоду. А Вася читал всё. У него была эта странная особенность: он впитывал книги как губка, но не для того, чтобы блеснуть эрудицией, а чтобы понять, как жить.

Помню, как мы сидели на бревнах у школьного сарая-дровника, где хранились лыжи, и Вася рассказывал про военных лётчиков.

– У них, понимаешь, Халим, долг был важнее жизни. Если лётчик трусил в бою, ему не давали звезду героя. Он оставался никем навсегда. Даже механики на него смотреть не хотели.

Я грыз травинку и смотрел на облака. Мне было двенадцать, и слово «долг» казалось таким же далёким, как космос.

– А у нас как? – спросил я.

– А у нас всё с точностью до наоборот, – Вася усмехнулся, но как-то невесело. – У нас если хитрый и подлый – значит, молодец, устроился в жизни. А если честный – значит, дурак.

– Ты веришь, что можно жить по-другому?

– Не знаю. Но пробовать надо. Иначе зачем всё?

Он обвёл рукой школьный двор, сарай, поле за ним, уходящее в бесконечность. Я тогда не понял, что он имел в виду. А сейчас, когда пишу эти строки, понимаю: он уже тогда искал опору. Точку, на которой можно стоять и не падать, даже когда вокруг всё качается.

Весной у нас были свои загоны. Как только сходил снег и подсыхали дороги, начиналась война за велосипеды. У кого велик новее, у кого звонок звонче, у кого скорость выше. Мы гоняли по деревне как угорелые, поднимая привязанными к великам сзади волочащимися цепями пыль, что потом долго висела в воздухе.

У Васи был «Школьник», у меня всё ещё «Орлёнок», древний, как мамонт, зато свой. Я выжимал из него всё, что мог, но против Васиной техники мне было не выстоять. Зато я лучше знал все ямы и колдобины и пользовался этим беззастенчиво.

Однажды мы устроили гонку до моста через Решетовку и обратно. Спорили на что-то, уже не помню на что. Я рванул первым, петляя между ямами, как заяц. Вася летел следом, не снижая скорости, перескакивая через ухабы, как заправский мотогонщик.

На обратном пути я решил срезать через луг. Трава там была высокая, по пояс, и я надеялся, что Вася побоится туда соваться – мало ли что под травой, вдруг яма или проволока.

Не побоялся.

Я слышал, как он настигает меня, как трещит его звонок, которым он меня поддразнивал. Я выжимал педали изо всех сил, сердце колотилось где-то в горле, ветер свистел в ушах. И вдруг – бах!

Я даже не понял сразу, что случилось. Лечу через руль, земля летит навстречу, потом темнота, потом трава во рту и резкая боль в колене.

Оказывается, я влетел в кротовину. Обычная куча земли, которую крот нарыл, а я не заметил. Велосипед лежал рядом, переднее колесо погнуто в восьмёрку, руль вывернут.

Вася подъехал, заглушил движение (на «Школьнике» глушить нечего, но он сделал вид, что нажимает на тормоза с особой грацией), спрыгнул и склонился надо мной.

– Живой?

– Вроде да.

– Вставай.

Я встал. Колено было разодрано в мясо, по ноге текла кровь, смешанная с землёй. Грязь прилипла так, что казалось, будто я натянул коричневый чулок.

– Дай посмотрю.

Вася осмотрел колено профессионально, как заправский фельдшер. Потом оторвал подол своей майки (новой, между прочим, которую ему из города привезли) и перевязал мне рану.

– Зачем майку порвал? Мать же ругаться будет.

– Не будет. Скажу, зацепился.

Я посмотрел на велосипед. Колесо «восьмерило» так, что ехать было невозможно. Идти пешком три километра до деревни.

– Садись на раму, – сказал Вася.

– Чего?

– Садись, говорю. Довезу.

И он довёз. Я сидел на раме его «Школьника», вцепившись в руль, а он крутил педали, пыхтел и матерился сквозь зубы, но вёз. Три километра. С двойным грузом.

– Ты чего это? – спросил я. – Из-за меня же проспорил. Гонку я выиграл, пока летел через руль.

– Гонка гонкой, а друг – это друг, – ответил Вася. – Космонавты своих не бросают. Экипаж – как семья.

Я тогда чуть не разревелся. Не от боли – от чего-то другого. От того, что есть на свете человек, для которого слова «экипаж – как семья» – не просто слова.

-–

Школа кончилась, началось настоящее взросление.

Летом мы работали в совхозе – помогали на сенокосе, таскали воду, чистили ферму. Денег нам платили копейки, но чувствовали мы себя при этом взрослыми и важными. После работы валились с ног, но всё равно находили силы на вечерние посиделки.

У клуба собиралась молодёжь. Девчонки в ситцевых платьях, парни в кепках, с сигаретами «Прима» или «Ватра» за ухом. Крутили пластинки на проигрывателе, который выносили прямо на крыльцо – Алла Пугачёва, «Форум», иногда Барыкин, если кто-то привозил из города.

Вася в этой компании был своим, но чуть на отшибе. Он мог сидеть на скамейке, пить лимонад (пока ещё лимонад, до водки было далеко) и слушать, о чём говорят. Иногда вставлял фразы, от которых все замолкали и думали.

Помню, как приехал к нам в деревню на каникулы городской парень, племянник почтальонши. Лёня, кажется. Модный, в джинсах, с кассетником «Электроника» на поясе. Смотрел на нас, деревенских, свысока.

– И как вы тут живёте? – спросил он, кривя губы. – Ни тебе дискотек, ни тебе нормальных магазинов. Тоска зелёная.

Вася посмотрел на него спокойно, без злости.

– А ты на небо смотрел когда-нибудь? Ночью?

– Ну смотрел. И что?

– А видел, сколько там звёзд? В городе их не видно из-за фонарей. А здесь – вся вселенная как на ладони. И это тебе не дискотека.

Лёня хмыкнул, но ничего не ответил. А я подумал: вот ведь как Вася умеет – поставил городского на место, и даже не унизил, а просто правду сказал.

Первая драка, где Вася показал себя по-настоящему, случилась тем же летом.

К нам в Заречье повадились ездить ребята из Красного Яра. Просто так, по разнарядке – стенка на стенку. Деревенские разборки без особой причины, просто чтобы выяснить, чья деревня круче.

Обычно это заканчивалось парой синяков и мировой на скамейке у сельпо. Но в тот раз всё пошло не так.

Их приехало человек десять на мотоциклах – «Восходах» и «Ижах», с ревом, с гиканьем. Среди наших сразу возникла растерянность: слишком много, слишком нагло.

И тут вперёд вышел Вася.

Он не спеша подошёл к их главарю, здоровенному усатому парню лет восемнадцати, по кличке Лось, и сказал тихо, но так, что все услышали:

– Зачем приехали?

– Погулять, – осклабился Лось.

– Гуляйте в своей деревне. У нас тут дети.

Лось посмотрел на Васю сверху вниз (Вася был ниже на полголовы) и засмеялся. Его компания подхватила.

– Слышь, мелкий, иди отсюда, пока цел.

Вася не отошёл. Он стоял, смотрел Лосю прямо в глаза, и в этом взгляде было что-то такое, отчего смех постепенно стих.

– Я сказал: уезжайте.

Лось размахнулся. Удар должен был быть сокрушительным – кулачище у него был как кувалда.

Но Вася ушёл от удара. Легко, как будто знал заранее, куда полетит кулак. И тут же ответил – коротко, жёстко, точно в солнечное сплетение. Лось сложился пополам, хватая воздух ртом.

А дальше началось такое…

Я не успел даже моргнуть, как Вася оказался в самой гуще. Он не дрался, как обычно дерутся пацаны – махая кулаками куда попало. Он работал. Холодно, расчётливо, экономно. Удар – отскок – уход – ещё удар. Его противники падали, как кегли в боулинге, а он даже не запыхался.

Я бросился помогать, но помощь, честно говоря, не требовалась. Через пять минут всё было кончено. Красноярцы поднимали своих, матерясь и сплёвывая кровь. Лось сидел на земле, держась за живот, и смотрел на Васю с неприкрытым ужасом.

– Ты кто такой? – выдавил он наконец.

– Вася, – ответил тот. – Василий Мелешкин. Если ещё раз приедете – разговор будет другой.

Они уехали. А мы, зареченские, стояли и смотрели на Васю как на инопланетянина. Кто-то из наших, Колька Самохин, с которым мы когда-то дрались, подошёл и протянул руку.

– Ты это… Мелешкин, ты крут. Реально крут.

Вася руку пожал, но улыбаться не стал. Посмотрел на меня, подмигнул и пошёл домой – читать свои книги про лётчиков.

А я смотрел ему вслед и думал: вот он какой, наш деревенский Чкалов. Только без самолёта. И живёт не в далекой Москве, а в нашей деревне Заречье.

Кстати, о мотоциклах.

У меня к тому времени появился «Восход-3М». Старенький, дребезжащий, крашеный суриком кое-как, но мой. Я купил его на первые заработанные в совхозе деньги. Гордости было – не передать.

Вася на «Урале» своего отца смотрел на мой «Восход» снисходительно, но без насмешки.

– Хорошая машина, – сказал он. – Простая, как валенок. Если что сломается – починишь в поле голыми руками.

– А твой «Урал»?

– «Урал» – это техника. Тяжёлая, мощная. На нём, если надо, можно танк тащить. Но и уход нужен соответствующий.

Он любил свой «Урал». Я это видел по глазам, по тому, как гладил руль, как вслушивался в рокот мотора. Для него мотоцикл был не средством передвижения, а другом. Почти живым существом.

Мы часто гоняли по вечерам. Я впереди на своём дребезжащем «Восходе», он сзади – тяжёлый рокот «Урала», фары выхватывают из темноты кусты, деревья, столбы. Ветер бьёт в лицо, звёзды кружатся над головой, и кажется, что так будет всегда.

Однажды мы забрались далеко, километров за двадцать от деревни. Остановились у какого-то озера, которого я раньше не видел. Вода чёрная, тихая, луна лежит на ней длинной дорожкой.

Вася заглушил мотор, снял шлем, достал сигарету (он уже покуривал тогда, начал рано) и закурил, глядя на воду.

– Красиво, – сказал я.

– Ага.

– О чём думаешь?

– О разном. О том, что жизнь, наверное, как это озеро. Сверху гладь, а внутри – глубина. И кто знает, что там, на дне?

Я не нашёлся, что ответить. Мы сидели молча, слушали тишину, изредка прерываемую всплеском рыбы или криком ночной птицы.

– Халим, – сказал вдруг Вася.

– А?

– Ты веришь в судьбу?

– Не знаю. Наверное, нет. А ты?

– Верю. – Он затянулся, выдохнул дым в лунную дорожку. – Только судьба – это не то, что тебе написано. А то, что ты сам выбираешь. Каждый день. Каждую минуту.

– Сложно как-то…

– Жизнь вообще сложная штука. Но если выбирать правильно, то и умирать не страшно.

Мне стало не по себе от этих слов. Я перевёл разговор на другое, засмеялся, предложил искупаться. Вася поддержал, мы нырнули в чёрную воду, орали, брызгались, как мальчишки, которыми мы, в сущности, и были.

Но слова его я запомнил. Надолго. Навсегда.

Это была наша жизнь. Простая, грубая, пахнущая бензином и сеном, но полная такого смысла, какого в городе не найдёшь ни за какие деньги.

Мы не знали тогда, что впереди.

Что скоро появится она – Люба.

Что «Урал» будет возить Васю не на озеро, а в соседнее село, к любви.

Что первая рюмка, поднятая за взрослую жизнь, окажется началом долгого падения.

Но это уже совсем другая история.

-–

Глава 3. Точка притяжения

В Красном Яру жила Любовь. Я увидел её раньше, чем Вася. Случайно, на районной олимпиаде по литературе, куда наша школа отрядила меня как единственного, кто мог отличить ямб от хорея не под дулом пистолета. Люба представляла Красный Яр. Она сидела через два ряда от меня, и я помню, как у неё блестели волосы – чёрные, густые, собранные в тугой узел на затылке. Такие волосы бывают у женщин, которые умеют ждать и прощать.

Она заняла второе место. Я – вообще никакого. Но я запомнил, как она улыбалась, когда ей вручали грамоту: чуть смущённо, будто извиняясь за то, что она лучше других.

Дома я рассказал Васе про эту олимпиаду, про школу, про учителей, а в конце, как бы невзначай, упомянул:

– А из Красного Яра девчонка была. Красивая. Волосы чёрные, как смоль. Любой зовут.

Вася поднял бровь.

– Любой?

– Ну да. Странное имя для деревни, да? Любовь. Как чувство.

– Нормальное имя, – сказал Вася спокойно, но я заметил, что он задумался. – Церковное, кстати. У староверов это имя часто встречается.

Я не придал значения. Ну церковное, ну часто. Мало ли.

А через месяц Вася попросил у отца «Урал».

– Надолго? – спросил дядя Григорий, глядя на сына поверх очков.

– На вечер.

– Куда?

– В Красный Яр.

– Зачем?

– По делу.

Дядя Григорий был человеком старым, въедливым, с двоеданской аккуратностью во всём. Он мог задавать вопросы часами. Но на этот раз он почему-то не стал. Посмотрел на Васю, на меня, стоящего рядом, вздохнул и протянул ключи.

– Коляску прицепи. Там дорога хуже, чем у нас. Одному на двух колёсах рискованно, цилиндр оторвешь не дай бог.

Вася кивнул. Коляску он прицепил, но, я уверен, что хотел бы без неё. «Урал» без коляски – это зверь. С коляской – рабочий трактор.

Я увязался за компанию, конечно. Сказал, что просто прокачусь, что мне всё равно делать нечего, а ночь тёплая. Вася не возражал. Может, даже обрадовался – свидетели в таких делах нужны, чтобы потом было с кем обсуждать.

Дорога до Красного Яра – пятнадцать километров гравийки, потом ещё три проселка, разбитого лесовозами так, что даже «Урал» подпрыгивал на ухабах, как цирковая лошадь. Мы ехали медленно, фары выхватывали из темноты придорожные кусты, глаза лис, замерших на обочинах, редкие столбы с проводами, уходящими в никуда.

– Ты хоть знаешь, где она живёт? – крикнул я, перекрывая рёв мотора.

– Узнаем.

И он узнал.

На въезде в Красный Яр стояла автобусная остановка – бетонная коробка с разбитым стеклом и скамейкой, на которой вечно спали местные алкоголики. В тот раз алкоголиков не было. Вместо них на скамейке под желтым фонарем сидели три девчонки, грызли семечки и хохотали над чем-то своим.

Вася заглушил мотор, снял каску, слез с мотоцикла, подошёл к ним.

– Девушки, Любу не знаете?

Девчонки переглянулись. Та, что сидела посередине, с рыжими кудряшками, прищурилась.

– А тебе зачем?

– Увидеть надо.

– Она занята.

– Я быстро.

Рыжая хотела ещё что-то сказать, но тут вторая, тихая, с круглым лицом, дёрнула её за рукав.

– Это ты – который на «Урале»? Из Заречья?

– Ну, – подтвердил Вася.

– Третий дом от клуба, – выпалила тихая. – Там калитка зелёная, во дворе собака, но она не кусается.

Вася кивнул, развернулся, сел на мотоцикл. Я уже собрался за ним, как вдруг он сказал:

– Подожди здесь.

– В смысле?

– Я быстро. Посиди с девушками.

И пихнув кикстартер, уехал.

Я остался. С тремя девчонками, семечками и разбитой остановкой. Рыжая смотрела на меня с интересом.

– Ты тоже из Заречья?

– Ага.

– Друг его?

– Ага.

– А он кто вообще? Циркач? На моцике в ночь припёрся, девушку ищет.

Я пожал плечами.

– Он просто… Вася. Он такой.

Рыжая хмыкнула, но вроде бы одобрительно.

Вася вернулся через час. Я уже успел познакомиться с девушками (Рыжую звали Таня, тихую – Люба, третью – Инна), выслушать их мнение о парнях из Красного Яра, о сельском клубе, о том, что скоро привезут новые фильмы и вообще жить всегда и везде можно, если не ныть.

– Ну как? – спросил я, когда он остановил мотоцикл рядом.

Вася посмотрел на меня странно. В свете луны его глаза казались совсем светлыми, почти белыми.

– Завтра приеду ещё.

И всё.

Мы поехали обратно. Я сидел в коляске мотоцикла и смотрел, как убегает назад грунтовка. Ветер свистел в ушах, звёзды кружились, ремешок мотошлема болтался и стукался о стекло, я думал: вот оно. Началось.

Следующие полгода я видел Васю реже, чем обычно.

Днём мы ещё пересекались – школа, совхоз, велосипеды. Но вечерами он исчезал. «Урал» стоял у его калитки заправленный, вымытый, готовый к прыжку. Как только смеркалось, Вася заводил мотор и уезжал в сторону Красного Яра.

В любую погоду.

Я помню, как в октябре зарядили дожди. Дорогу развезло так, что даже трактора буксовали. Грязь стояла по колено, лило как из ведра, а Вася натягивал отцовский брезентовый плащ, надевал кирзовые сапоги и уезжал.

– С ума сошёл? – спрашивала тётя Агафья. – Утонешь же!

– Не утону.

И не тонул. Возвращался весь в грязи, промокший до нитки, но с каким-то внутренним светом в глазах.

Я как-то спросил его:

– Что ты в ней нашёл?

Он долго молчал, смотрел на дождь за окном, потом ответил:

– Понимаешь, Халим, она… она как книга, которую хочется читать вслух. Не потому, что она лучше других. А потому что в ней есть тишина. Понимаешь? Тишина, в которую хочется говорить.

Я не понял тогда. А теперь, спустя годы, кажется, понимаю. Люба была для него той самой точкой опоры, которую он искал. Тем берегом, к которому можно пристать после любого шторма.

Люба была старше Васи на два года.

Для нас, пацанов, это казалось чем-то невероятным. Девушка, которая уже закончила школу, которая работала (в сельском клубе библиотекаршей, кажется), которая могла бы выбрать кого-то из своих, красноярских, а выбрала Васю.

– Чего она в нём нашла? – недоумевали местные парни. – Мелкий, тощий, двоеданин, раскольник.

Но Люба видела то, чего не видели другие. Она видела, как Вася смотрит на мир. Как говорит. Как молчит.

Я несколько раз ездил с ним в Красный Яр – уже не как свидетель, а как друг, которого пригласили. Мы сидели в маленьком доме Любиных родителей, пили чай с вареньем, слушали магнитофонные альбомы «Союз». Любина мать, тётя Зоя, пекла пироги и смотрела на Васю с тревогой – слишком уж умный, слишком начитанный, слишком нездешний.

– Ты бы пива выпил, – предлагал Любин отец, дядя Василий. – Чего чай-то дуть?

– Я не пью, – отвечал Вася.

И это была правда. Тогда ещё правда.

-–

Первый раз я увидел его выпившим через год после знакомства с Любой.

Мы сидели на берегу Решетовки, в нашем любимом месте, где обрыв и старая ветла, склонившаяся над водой. Вася достал бутылку портвейна, «Три семёрки», дешёвое пойло, от которого у меня потом голова трещала сутками.

– Будешь? – спросил он.

– А чего это вдруг?

– Жизнь пробовать надо, Халим. Всю. Не только книжки читать.

Мы выпили. Портвейн оказался сладким, приторным, с привкусом варенья и спирта. Меня чуть не вывернуло. Вася пил спокойно, маленькими глотками, и смотрел на реку.

– Тяжело быть взрослым, – сказал он вдруг.

– А ты уже взрослый?

– Родители Любы не хотят нас отпускать. Говорят, рано. Говорят, учиться надо. А я всё знаю, чему меня в школе учить будут. Я другое хочу.

– Что?

– Жить. С ней. Вместе.

Он допил портвейн, зашвырнул бутылку в кусты (тогда мы ещё не знали, что так нельзя, что природа – это дом, а не помойка) и лёг на спину, глядя в небо.

– Ты веришь, Халим, что у человека может быть только одна любовь?

– Не знаю. Я ещё не любил.

– Я тоже не знал. А теперь знаю. Люба – это моё. Навсегда.

Он сказал это так просто, так спокойно, что я ему поверил. И оказался прав. Через сорок лет, пройдя через ад, через потерю всего, что можно потерять, Вася всё равно говорил о ней с той же интонацией. С тишиной внутри.

Зимой Вася сделал Любе предложение.

Он приехал в заснеженный Красный Яр, укутанный в овчинный тулуп по самые глаза, на «Урале» (в коляске лежал тепло укутанный букет, который он два часа собирал в оранжерее совхоза – напросился к тепличницам, помогал таскать ящики, а они ему нарезали лилий, представляешь, Любе – лилии), встал на колени прямо посреди улицы, при свидетелях.

– Выходи за меня, – сказал он.

Люба заплакала. Дядя Василий крякнул, полез в карман за сигаретами. Тётя Зоя всплеснула руками. А Вася стоял на коленях в снегу, не замечая холода, и ждал.

– Встань, дурак, – сказала Люба сквозь слёзы. – Простудишься же.

– Пока не скажешь «да», не встану.

Соседи уже повысовывались из окон, бабки на скамейках забыли про сплетни. Вся деревня смотрела, как пацан из Заречья сватается к Любе красноярской.

– Да, – сказала она наконец. – Да, дурак ты, Василий Мелешкин. Да.

Он встал. Поцеловал её. Сел на мотоцикл. Потом снова слез, усадил Любу в коляску, плотно укутал пледом, который тётя Зоя сунула, и увёз в Заречье – показывать родителям, договариваться о свадьбе.

Я смотрел им вслед и думал: вот она, справедливость. Вот она, любовь, про которую в книжках пишут. Оказывается, она бывает и в нашей деревне. И не только в книжках.

Свадьбу играли в мае.

Деревня гуляла три дня. Столы наставили прямо на улице, потому что дом Мелешкиных не вмещал всех желающих. Играла гармонь, пели частушки, пили самогон, который гнал дядя Григорий по собственному рецепту (двоеданская аккуратность чувствовалась даже в этом).

Вася был трезв как стекло. Он ходил между гостями, улыбался, благодарил, но не пил. Ни капли.

– Что это он? – шептались бабки. – Жених не пьёт? Непорядок.

– Молодой ещё, – отвечали им. – Научится.

Я сидел в конце стола, рядом с их дальними родственниками из какого-то соседнего села, и смотрел на друга. Он поймал мой взгляд, подошёл, присёл на корточки.

– Спасибо, что ты есть, Халим.

– За что?

– За всё. За детство. За то, что верил. За то, что сейчас здесь.

Я хлопнул его по плечу, сказал какую-то глупость, мы рассмеялись. Люба позвала его танцевать, и он ушёл, оставив меня с мыслью, которая потом всплывала много раз: вот он, счастливый человек. У него есть всё. Любимая жена. Молодость. Вся жизнь впереди.

Кто же знал тогда, что у жизни свои планы.

Что через несколько лет Люба будет уходить от него, хлопнув дверью, а он будет сидеть в пустом доме и смотреть на ту самую фотографию со свадьбы.

Что «Урал» продадут за бутылку.

Что справедливость, которую он так искал в книгах про военных лётчиков, окажется такой же неуловимой, как щука в Бездонном озере.

Но это потом.

А пока – май, цветёт черёмуха, гармонь играет, а Василий Мелешкин из деревни Заречье танцует со своей Любовью.

И я пью за их здоровье.

Первый раз в жизни по-настоящему.

-–

Часть 2: Скорость и падение. Взрослая игра

Глава 4. Ранний старт

После свадьбы Вася с Любой поселились в доме его родителей – отдельная комната, потом, когда родится первый ребёнок, обещали пристроить веранду и сделать нормальную спальню. Дядя Григорий слов на ветер не бросал: если обещал, значит, сделает.

Первое время я часто заходил к ним. Вася сиял, как начищенный самовар. Он всё время прикасался к Любе – за руку брал, за плечо, за талию. Просто так, без повода. Будто всё проверял, не сон ли это.

– Ты глянь на него, – смеялась Люба. – Как привязанный ходит.

– А ты не рада? – спрашивал я.

– Рада. Только непривычно. У нас в Красном Яру мужики жён редко гладят. Всё больше по башке норовят.

Вася при этих словах мрачнел. Он вообще не понимал, как можно поднять руку на женщину. Для него это было за гранью.

– Трус тот мужик, кто слабого бьёт, – говорил он. – Лётчики женщин не трогали никогда. У них женщина – земля, на которую возвращаешься с неба.

Люба закатывала глаза, но видно было, что ей приятно. Кто же откажется быть землёй, на которую возвращаются с неба?

Марина родилась через год.

Васёк в ту ночь поседел. Не фигурально, а буквально – пара прядей у висков стали белыми, как лунь. Я прибежал в больницу под утро, когда уже рассвело, и застал его на крыльце: он сидел на ступеньках, курил одну за другой и смотрел в небо.

– Ну что? – спросил я, запыхавшись.

– Дочка, – сказал он. И улыбнулся так, будто ему вселенную подарили.

Мы сидели рядом, молчали, курили (я тогда уже тоже начал, куда денешься). Солнце поднималось над фермой, золотило крыши, обещало хороший день.

– Халим.

– А?

– Я теперь никогда не умру.

– Это почему?

– У меня дочь. Значит, я всегда буду продолжать жить в ней. Частичка. Как штурман в экипаже – без него самолёт не летит.

Я не нашёлся, что ответить. Просто хлопнул его по плечу.

Марина родилась с Васиными глазами – светлыми, внимательными, будто она уже всё про тебя знает, но пока молчит. Люба сначала расстраивалась: хотела девочку с собой, тёмненькую. А потом привыкла.

– Всё равно моя, – говорила она. – И глаза пусть его. Лишь бы счастливая была.

А дальше были девяностые.

Слово-то какое – «девяностые». Для кого-то это время возможностей, а для кого-то – время потерь. Для нас, деревенских, это было время выживания. Совхоз разваливался, зарплату не платили месяцами, деньги обесценивались быстрее, чем их успевали потратить.

Вася устроился механизатором в фермерское хозяйство, которое организовал бывший парторг, Антон Егорович. Платили продуктами: мешок картошки, банка тушёнки, иногда – бутылка. За водку тогда держались как за валюту: можно было обменять на хлеб, на масло, на лекарства для детей.