Читать онлайн Мимолетность бесплатно

* * *

Вдовец

1.

Вербенин вошел в аудиторию и стал старательно закрывать за собой дверь, чего никогда не делал раньше. Проверяя, хорошо ли захлопнулась, он дважды опустил и поднял ручку. Привычный звук отодвигаемых стульев и затухающий гул голосов. «Вот сейчас надо поздороваться», но он стоял молча и слушал, как студенты весело перебрасывались словами – продолжение перемены. Постепенно все разговоры перешли в тихий ропот и завершились неестественной тишиной.

– Дмитрий Никанорович, здравствуйте! – раздался наконец громкий голос.

Кто-то хихикнул, кто-то шикнул.

– Садитесь! – выдавил из себя Вербенин и подошел к окну.

С девятого этажа открывался безнадежно скучный вид на пустынное пространство университетской территории. Сначала взгляд попадал в прямоугольную яму с грязным мартовским снегом, из которого местами торчали невысокие узкие трубки. Летом в грязном бассейне почти без воды из трубок били маленькие фонтанчики. Уродливая конструкция якобы способствовала вентиляции в этом прямолинейном, не приспособленном для занятий здании. «Ни зимой, ни летом проветрить нельзя, а дышать постоянно нечем. Зато иногда солнечный свет так преломляется в воде, что между струйками повисают сияющие радуги. Лялечка любила пробегать мимо: тогда радуги, перемещаясь, словно сопровождали её. Я переминался с ноги на ногу, боясь опоздать, а она лишь смеялась, пытаясь обеими руками поймать радужное сияние. Волосы трепал легкий ветерок, а солнечный свет золотил короткие пряди. Но Лялечки больше нет».

Перед глазами опять встало ледяное крошево, в котором валялись разлетевшиеся льдины: одни темнели грязной стороной, другие светились прозрачной голубизной, отражая весеннее небо. Он больше ничего не увидел. Да там больше ничего и не было, но этот чужой голос по телефону: «Ольга Вербенина Ваша жена?..» Он бросился туда, к аптеке у дома, куда они регулярно заходили, но ведь он там ничего не обнаружил, кроме хрустящего под ногами льда. Вокруг толпились люди, все что-то друг другу объясняли: козырек над входом, сползший лед, прямо стеной и так мгновенно… она как раз вышла… Скорую? Ну да, конечно. Только… Её забрали сразу. Она лежала на этом льду, словно заснула … Он не верил. Не мог поверить: слишком нелепо.

За спиной кто-то громко кашлянул. «Зачем я здесь? Нужно собраться».

– Чем мы занимались на прошлом уроке?

– Accusativus какой-то…

– cum infinitivo, – автоматически добавил он и опять замолчал, снова повернувшись к окну.

Глубокие мартовские тени рисовали по земле вытянутые формы деревьев. Рельефные глыбы сугробов поблескивали утренним настом, готовые подтаять под первыми же лучами, другие сохраняли синеву, ещё скованные ночным холодом. Желтели спортивные корпуса с «античными» колоннами, и где-то за деревьями виднелся вход в студенческую столовую. «Мы так любили бегать туда иногда. Салат «Столичный!» Вот только «окно» у нас редко совпадало. Но ведь расписание меняется каждое полугодие, и всегда есть надежда… Но Лялечки больше нет».

Тихий шепот в аудитории постепенно переходил в громкие возгласы: «Слушай, да он не брит!», «Молчи, не видишь, человек не в себе…», «Всегда такой подтянутый, энергичный…», «Случилось что-то…», «А давайте тихо уйдем! Он и не заметит…».

Стайка воробьев облепила куст, но сквозь стекло не было слышно их щебетания. Над старыми тополями кружили галки, пролетела ворона и уселась на сук, распугав остальных птиц. «Хорошо им! – подумал Вербенин. – Они твердо знают, что скоро надо вить гнезда, высиживать птенцов… Не то чтобы это могло их радовать, но во всех их движениях чувствуется какая-то веками подтверждаемая уверенность. Лялечка не разрешала мне кормить синиц на подоконнике. Нет, она, конечно, птиц любила… Но «разносчики… всякая зараза…» Я все-таки ходил к кормушке во дворе. Синицы такие кругленькие, желтопузые, с синими шапочками…» Стая галок снова собралась на дереве. «Скоро будут вить… А у меня больше нет гнезда. А оно было? Гнездо – ведь это для птенцов, а так… Почему она просила подождать?»

Он повернулся к студентам, и они предстали перед ним словно через стекло, как птицы, голоса которых не доносились до слуха. Он стал разглядывать молодые лица, чего обычно не позволял себе. Большинство, переговариваясь и шушукаясь, занималось своими делами: списывали конспекты, листали дешевое чтиво, рылись в сумках… Вот этот субъект небрежно обнимает свою соседку, для отвода глаз тыкая пальцем в её тетрадку, тот грызет яблоко и, откусив, всякий раз прячет огрызок под стол. Красавица на последнем ряду, уставившись в зеркальце, задумчиво подкрашивает ресницы. Вербенин смотрел на них с каким-то отчаянным безразличием, и это отсутствие собственной реакции ничуть не удручало его. Даже тревога и сочувствие в некоторых глазах разбивались о невидимую преграду.

– Дмитрий Никанорович! Мы заниматься сегодня будем? – в голосе едва скрываемое нахальство.

Вербенин вздрогнул: стеклянная стена перед глазами треснула и бесшумно осыпалась мелкими льдинами. Он услышал голоса, шуршанье, смех…

– Нет, – проронил он с трудом. – Простите!

И вышел в коридор, снова тщательно прикрыв за собой дверь.

Коридор был длинный, прямой и пустой. Дмитрий двинулся к лифтам, чтобы скорее оказаться на улице, хотя у него оставалось еще три пары. Легкие скорые шаги сзади заставили его обернуться. Кудрявая в потертых джинсах из его группы. «Овчаренко, кажется, или Овчарова, или Овчаркина…» Он остановился и молча глядел на неё. Тонкие черты лица, устало влажный взгляд, виновато наивная улыбка. Складка между слегка поднятыми бровями изображает сочувствие.

– Дмитрий… Никанорович, я могу Вам чем-то помочь? Мне показалось… Я готова побыть рядом… или проводить Вас, если нужно, конечно.

«Невероятно! Они, как вороны, слетаются на падаль. Вот и Зойка утром… В папильотках… Теперь только пальцем помани…»

– Пойдите… в библиотеку! И никогда…

Двери раскрылись, и из лифта вышла женщина в сером костюме, средних лет, со строгим взглядом.

«Кажется, одна из замов. Только этого мне не хватало. А может наоборот? Как раз наоборот!»

– Вербенин? Разве у Вас нет занятия? А Вы что здесь делаете во время пары? – оценивающий взгляд с головы до ног.

Кудрявая исчезла.

– Вам должно быть стыдно, Вербенин, подавать такие примеры, – сильный акцент на «такие». – Ещё и во время урока! Нет, я как исполняющая обязанности декана (Вы знаете, декан в творческом отпуске) сильно подумаю, прежде чем оформлять Вас на ставку. Вы ведь подавали заявление месяц назад, когда место освободилось, но… Кстати, Вы до сих пор не подали характеристику из парткома. Не знаю, Вербенин, право, не знаю… – она удрученно покачала головой.

У Дмитрия потемнело в глазах. Ему захотелось броситься и схватить за горло эту тупую тётку, которая так бестактно и грубо возникла вдруг между ним и его болью. Он сделал шаг назад и захрипел:

– Не знаете? Да Вам и знать-то нечего! – он злорадно усмехнулся. – Порвите мое заявление! Доставьте себе удовольствие! А я напишу новое об уходе! Я как был почасовиком, так почасовиком и помру. И это в лучшем случае! Если вернусь когда-нибудь. Я у вас никогда ничего не просил! «Это Лялечка хотела…» – невольно добавил он про себя.

– Да что с Вами, Вербенин? – она как будто испугалась. – Я и не думала вовсе о Вашем уходе… В середине семестра! Что-то случилось? – переменила она тон.

Дмитрию от этого стало неловко: он сразу сник. «Она – то, что она есть, но ведь не виновата же… Никто не виноват». Он минуту помолчал, взял себя в руки.

– У меня жена погибла. Вчера. Лед с крыши.

– Ах, ужас какой! Что же Вы сразу не сказали?

И почти с радостью:

– Так это Вам надо в профком! Они выпишут Вам материальную помощь. Мы, конечно, рассмотрим Ваше заявление.

Вербенин с тоской посмотрел на нее.

– Не надо профкома. Я, пожалуй, пойду.

Он двинулся по коридору, потом обернулся:

– Я отработаю две недели или сколько вам там нужно, чтобы подыскать…

Подошел лифт. Дмитрий резко развернулся, успел вбежать, и двери сомкнулись.

2.

В глубине души у Дмитрия сопрягались два противоречивых чувства. Первое и главное порождало постоянную тянущую тоску. Отсутствие рядом Ольги (он один звал её Лялечкой) должно было, по его мнению, вызывать лишь одно, именно это чувство, чувство невосполнимой утраты, однако к нему неожиданно стало примешиваться какое-то иное. Описать или определить поначалу это другое чувство Дмитрий не мог и время от времени удивлялся ему как чему-то чуждому и непривычному.

Прошел почти месяц с того рокового дня, когда его жизнь, сохранив внешнюю оболочку, решительно и бесповоротно изменилась. Он продолжал ходить в Университет, считая дни, когда же наконец закончится его повинность (месяц отработки с него всё же потребовали в ответ на его заявление). Он работал формально, излагал материал профессионально и скучно, не заботясь о том, слушают его или нет. В сущности, он делал как раз то, чего сам же не выносил. От этого ему было стыдно и неприятно, и он всякий раз входил в аудиторию с преодолением. Он ни с кем не заговаривал первым и даже не здоровался, а на приветствия коллег и студентов отвечал, неестественно скривив голову набок, словно его продуло, и с вымученной улыбкой. Ему самому была противна эта чуждая его натуре физиономия, но изменить ничего не удавалось. Порой он устало проводил ладонью по лицу, чтобы «сорвать» эту прилипшую омерзительную маску. Когда он оставался сам с собой, исчезала и маска, но общаться ни с кем он по-прежнему не мог и жил, словно андерсеновский Кай, постоянно разгребая перед глазами бесчисленные льдины. Многие обходили его стороной, а некоторые покачивали головами и сожалели о нем прежнем. Это было, пожалуй, самым неприятным.

Второе чувство возникло не сразу, а постепенно. Как он ни сопротивлялся, оно побуждало его взглянуть на привычные вещи иначе, то есть своими собственными глазами, а не через призму желаний и понимания Лялечки. В этом ином взгляде нет-нет да проступали признаки другой жизни, которая, оказывается, была и, более того, он был ей причастен. Это значило, по-видимому, что он, возможно, будет как-то жить дальше, но даже подобная мысль уже представлялась ему предательством. Правда, к чести его сказать, мысль о самоубийстве ни разу его не посещала.

Дмитрий постоянно возвращался к тому мучительному утру, когда, проснувшись и не поворачиваясь, он, как обычно, закинул левую руку, чтобы убедиться, что Лялечка ещё спит, а его рука упала на холодную простыню. Весь ужас вчерашнего дня мгновенно сковал его. Он лежал какое-то время, скрючившись, как в судороге, твердо зная, что боль не пройдет, но вскоре вскочил, потому что терпеть не мог опаздывать. Он стал судорожно собираться, как делал всякий раз до этого дня. В ванную комнату не надо было стучаться: она была пуста. В квартире было совершенно тихо: ни позвякивания посуды, ни приглушенного звука радио на кухне. Не было и привычного аромата кофе, который он так любил, предваряемого треском кофемолки. Он было решил все же заварить себе кофе в «турецком» кофейничке с длинной ручкой, как это каждый день делала Лялечка, но, открыв подряд все металлические коробочки, кофе так и не нашел. Попался чай, рис, сахар, а на кофейные зерна в банке он наткнулся только вечером, когда протянул руку за спичками.

Времени искать что-либо уже не было, а просто не пойти на работу ему не пришло в голову. Он быстро надел чистую рубашку (выглаженная накануне, она, как всегда, висела на видном месте) и бросился в Университет, так ничего и не выпив.

В тот день, лишившись жены и любимой работы, он вернулся домой полностью опустошенным. Именно зияющая пустота вокруг, даже в толпе людей, и в себе самом была тягостна и казалась непреодолимой. Он знал по чужому опыту, что именно погружение с головой в работу якобы лучше всего помогает пережить беду. Отчаяние из-за трагической необратимости должно постепенно притупиться. Так глубокая рана со временем затягивается и рубцуется, оставив всё же неизгладимый след. Так он сам объяснял Сергею, когда тот рано потерял отца.

Дни тянулись за днями, вытягиваясь, как резина, всякий раз, когда он покидал аудиторию. Он не знал, чем заняться, куда идти, где поесть, а главное – где скрыться от самого себя. Он почти готов был упрекнуть Лялечку за то, что она так безжалостно с ним поступила. Когда в эгоистическом припадке подобная несуразица одолевала его, он мучился угрызениями совести, казался себе жалким, никчемным, не приспособленным к жизни человеком. Ещё и бессовестным. Тут-то бы и заняться своим делом! Раньше он всегда чувствовал себя на своем месте, когда перед ним сидели студенты, а сзади висела доска, на которой можно было всё разумно и доходчиво объяснить. И без доски с текстом в руках можно было прекрасно управиться, да и без текста всегда есть, что рассказать… Нередко бывало, что он должен был со своей группой почему-то искать свободную аудиторию. Вероятно, их не было, раз заранее не давали, а на поиски того, чего нет, уходила порой добрая часть урока. Тут он, припомнив слова одной коллеги «Педагог, что кошка, куда ни брось, всё встанет на ноги», усаживался в холле под фикусом и, почувствовав себя на камне в древних Афинах или Риме, начинал увлекательно пересказывать Orbis Romanus Pictus или потчевать первый курс не влезающими обычно в урок дериватами. Он был элегантен, остер на слово и весел. Девицы умилялись этимологической простоте в словах «губернатор» или «кибернетика», а в легкой беседе порой удавалось сообщить что-нибудь важное, что обычно не получалось в аудитории.

Так он по необходимости пробовал разные формы общения, разные способы сделать свой предмет живым и нужным. И это ему удавалось.

Последний месяц он ощущал себя сломанной механической игрушкой: несмотря на завод, что-то не смыкалось, не передавало движения или застревало на полпути. Когда он начинал говорить, он четко слышал свои объяснения, как если бы он слушал кого-то другого, и не столько слушал, стараясь понять, сколько прислушивался к тембру и звучанию чужого металлического голоса. У доски возникала фигура худощавого человека, может и не высокого, но выше среднего роста, с впалыми глазами, взгляд которых был устремлен в угол, в то время как подчеркнуто артикулированная речь направлялась в сторону слушателей. Давно не стриженные волосы и отросшая борода дополняли общую неопрятность. Разглядывая себя со стороны как жестокую карикатуру, он был себе противен. Месяц прошел, и мука кончилась.

Дмитрий возвращался домой с непривычным ощущением легкости и полного неведения, что делать дальше. «Об этом я подумаю завтра», – вспомнил он героиню «Унесенных ветром». Ему не нужно было больше идти в Университет, не нужно было готовиться к занятиям (у юристов лексика сложная, а у палеонтологов и вовсе не разберешь), и его никто не ждал. В последнем он ошибся. Поднимаясь по лестнице на четвертый этаж, он услышал голоса у своей квартиры.

Один голос явно принадлежал соседке Зое, которая щебетала, тщетно стараясь приглушить свой «тромбон». А второй… Дмитрий не поверил своим ушам и два последних пролета проскочил в несколько прыжков.

– Сергей! Да откуда же ты взялся? Я поверить не могу… Ты бы знал, как я ждал тебя! Дружище, как мне тебя не хватало… – повторял он снова и снова, стискивая друга в объятиях.

– Да-а, – растерянно протянул Сергей, – ну, у тебя тут… Да, брат, если бы я знал раньше…

– Ну, что бы ты сделал? Вызвал вертолет? Ты когда из своей тайги-то?

– Да вот только рюкзак забросил и к тебе… Как чуял, что неладно. Ну, войти-то можно?

– Ах, да, сейчас… – Дмитрий полез в карман за ключами.

Они сначала было застряли, а потом вывалились через дырку в кармане из брючины на пол. Портфеля он давно не носил.

– Вот-вот. Я и говорю… – вступила Зойка, которая с нескрываемым любопытством наблюдала за встречей друзей.

– Ничего ты не говоришь! Сережа, пойдем!

Дмитрий подобрал ключи и вставил короткий плоский в замочную скважину.

– Приятно было познакомиться. И про шишки здорово, я не знал!

Вот только вести уж больно печальные, – Сергей все же улыбнулся Зое и вошел вслед за Дмитрием.

– Какие еще шишки?

– Да ольховые шишки. На ней кофточка из кисеи необычного темного цвета, коричневого с рыжиной. Ну я и отметил, что вроде как красиво… А она с такой гордостью и говорит: «Сама красила. Ольховыми шишками». Я прямо рот разинул. У нас сотрудники сплошь и рядом ёлку от берёзы не отличают. Даром что охотоведы! А тут – ольха! Так ты не поверишь, она со мной один и тот же институт кончала, Лесной в Мытищах.

Дмитрий сидел в прихожей, уставившись в пол. Прилив нежданной радости быстро прошел. Он покорно слушал слишком подробный ответ на свой случайный вопрос.

– Прости, Митя, я просто не знаю даже, что сказать тебе, как выразить…

– Не надо ничего выражать. Хватит того, что ты здесь наконец.

Дмитрий поднялся и двинулся в кухню.

– Ты с дороги, а мне даже покормить тебя нечем, – он беспомощно озирался на кухне.

– Жалко Ольгу, глупо как-то всё… – выдавил из себя с трудом Сергей.

– Жалко, говоришь? – в тоне Дмитрия произошла едва уловимая перемена. – Ты же не любил её, – он мрачно посмотрел на Сергея.

Тот поёжился.

– Окстись, Митя! Что значит «не любил»? Конечно, я не любил её так, как ты. Но какое это теперь вообще имеет значение?

– Ты называл её «чистоплюйкой» и «звероненавистницей»!

– Послушай, но ведь это ты мне жаловался, что она не только детей не хочет, но даже собаку из-за шерсти не позволяет тебе…

– Прекрати немедленно! Иначе мы поссоримся.

– Ну да, поссоримся, как в прошлый раз, когда ты мне просто дал в морду без предупреждения. Другой бы, между прочим, порога твоего больше не переступил, а я…

– А ты снова нарываешься, – Дмитрий сказал это, вовсе не шутя, а почти с угрозой.

Сергей невольно отодвинулся и стал оглядываться. Пол не подметали недели две: под столом валялась яичная скорлупа, а по углам скопились сгустки пыли. В раковине отмокала сгоревшая кастрюля, а единственный цветок в горшке давно беспомощно поник.

– Тебя вот чистоплюем точно не назовешь. Давай-ка лучше кастрюльку найдем и сварим вот это. Есть очень хочется.

Дмитрий заметил наконец, что Сергей все ещё стоит с авоськой, в которой давно оттаяла пачка пельменей.

– Давай, конечно! – Дмитрий сидел за столом там, куда плюхнулся, как только вошел в кухню, и не двигался.

Сергей раздобыл кастрюлю, налил воды, зажег газ.

– А сметанки у тебя не найдется?

– Нет, – Дмитрий поморщился. – Пачка масла, кажется, болталась в морозильнике.

– Что ей в морозильнике-то делать?

– Да я масла не ем.

– Почему? Ел всегда. Ты еще в детском саду выучил и произносил так важно: «Касу маслом не исполтис».

– Не знаю. Я вообще почти не ем. Вот сейчас с тобой если…

Сергей старательно разрывал слипшиеся пельмени, потом махнул рукой и забросил в кипящую воду весь оставшийся ком. Он долго напряженно сопел, наблюдая за тем, что происходит в кастрюле, словно его очень волновала судьба пельменей, потом решительно повернулся и, глядя Дмитрию в глаза своим прямым ясным взором, произнес:

– Хочешь бей, хочешь нет. Я, кстати, не очень-то и боюсь: с медведями живу рядом. Но я должен тебе сказать, потому что никто больше не скажет, а у меня, кроме тебя, и нет никого, ты ведь помнишь. Дело не в том, что я Ольгу не любил, как ты говоришь, а в том, что она тебя проглотила, свела на нет… Молчи и сиди, где сидишь! Я повторять этого больше никогда не буду. Пока вы были вместе, я не лез, согласись. Раз нравилось тебе во всем уступать да потакать, хотел ты того или нет, на здоровье! Был мужик – нет мужика! Зато все чистенько, беленько, пряменько!

«Она еще не переносила ничего в клеточку», – с тоской припомнил Дмитрий, разглядывая задумчиво рубашку Сергея.

Тот, «закусив удила», продолжал, не прерываясь:

– Все по расписанию, что на работе, что дома. И не съешь, ни выпей, а уж закурить… Ладно, я давно не курю: у меня вокруг звери, а ты-то ведь смолил, дай Бог каждому, а тут нет, нельзя, «не здорово». И хуже всего, что это всё правильно! И Ольга твоя – земля ей пухом! – правильная была и тебя любила, но по-своему что ли, как-то для себя: чистый, аккуратно упакованный муж всегда к услугам. Где мой лихой Митька? Мы же с тобой с пелёнок дружим! Я тебя знаю, как облупленного. Ну ты вспомни хотя бы, как мы с тобой в ледоход по льдинам прыгали, ты еще провалился одной ногой, а потом лежал с температурой…

Дмитрий, который слушал друга на удивление кротко, услышав про лед, дернулся, и опять как будто судорога прошла по всему телу.

– Не рыпайся! – Сергей воспринял его движение на свой счет. – Знаю, что говорю не ко времени, да только времени у нас с тобой, друг ты мой, нет. Я завтра обратно лечу, так уж вышло, а ты тут за следующие полгода совсем на дно уйдешь. На тебя уже и сейчас смотреть тошно. Ну на что ты похож? Вспомни ты наконец, что как бы там ни было горько и больно, но все-таки ты существуешь сам по себе как Дмитрий Вербенин, а не как угодливое приложение.

– Ты почему ехать должен? Ты же полгода там, а полгода вроде как здесь… – в голосе Дмитрия звучало искреннее расстройство.

– Приятель мой должен был ехать. Его очередь. А он возьми да женись. Мало того, у него жена на сносях. Ну и куда он, скажи ты мне, теперь?

– Ты что же, так прямо завтра и улетишь?

– Туда рейсы не каждый день, а мне еще поездом до Енисейска, а оттуда километров сто в сторону. Ждать нельзя. В лесу порядок нужен. Копытные мои к кормушке придут… да и мишка без молока соскучится.

– Без какого еще молока?

Сергей улыбнулся.

– Мы как-то утром из домушки вышли, а вокруг какие-то шайбы валяются. Присмотрелись, а это расплющенные банки из-под сгущенного молока. Мы мешок с припасами плохо убрали, а те не дремлют. На следующий день мы уже нарочно банки выставили, а сами – в засаду. Как он ловко: сначала прокусит, выпьет, а на закуску – хряп, и нет банки, одна лепешка.

Сергей вспомнил про пельмени, которые давно превратились в густой суп.

– Ах ты, батюшки! Ну уж, как есть… Не хуже, чем ничего, как говорят в Одессе. Садись хлебать. Впрочем, ты и так за столом сидишь. Сейчас тарелки глубокие найду.

Он порыскал по кухне, быстро наполнил тарелки и, усевшись напротив Дмитрия, сразу опустил ложку в суп. Какое-то время он молчал, быстро заглатывая обжигающее месиво. Дмитрий не притронулся к еде, сосредоточенно глядя в окно. Вдруг он быстро взглянул на Сергея:

– Серёж, возьми меня с собой, в тайгу. Я не буду тебе мешать, – зачем-то прибавил он просительно.

Сергей доел суп, положил ложку, отодвинулся слегка от стола.

– Не возьму. Тебя там медведь заломает. И делать тебе там нечего. Не нужна кабанам твоя латынь.

– Да я не боюсь никого. Мне все равно: медведь так медведь.

– Вот ты что сейчас несешь? Ты медведя только в зоопарке видел, и то я в этом не уверен. Тут приезжали по осени двое красавцев (охотники!): один не нашел ничего лучше – на дерево спасаться полез, а другой в реке по шею дрожал. Хорошо мишка умный попался и в холодную воду не полез, а то ведь они быстрее рыб плавают! И вообще, пока ты суп не съешь, я и говорить с тобой больше не буду.

Сергей повернулся к плите вместе со стулом и замолчал. Дмитрий неохотно взял ложку. Когда он все же съел половину, Сергей вдруг обернулся и воскликнул:

– Слушай, Митя, я, кажется, придумал! Тебе в Ершовск надо, вот куда!

Дмитрий чуть не поперхнулся.

– Куда-куда? Спятил ты, что ли? Я и о месте-то таком не слыхал никогда. Ты что придумал?

– Ты просто забыл. Года три назад мне от бабушки дом достался. Я, может, тебе город и не называл. Я туда ездил всякий раз, как из лесу возвращался. У меня там садик небольшой и огород. Вот ведь апрель уже кончается, а мне придется в лес возвращаться. Не то чтобы я не хотел, но там же земля, а земля рук требует. Ты бы поехал, может, что и посеешь…

– Я посею? В Ершовске? Да я не то что медведя, я, как картошка растет, и то никогда не видел. И потом у Лялечкиной родни был дом в деревне, только я не ездил туда ни разу.

– А, так тебе тоже дом достался. Ну, тогда…

– Ляля продала его как раз перед… Мы еще радовались, что сможем ремонт сделать, в отпуск съездить.

– Ах, продала! Ну ясное дело. Зачем вам в деревню? Вы всё по домам отдыха…

– Не язви, Сергей! Коли не продали бы, как бы я с работы сейчас ушел вот так, в одночасье. Или ты подумал, что я к тебе в тайгу прошусь у твоих копытных хлеб отбирать?

– Ничего я не подумал.

Сергей помрачнел, доел суп, оставшийся в другой тарелке, и молча понес посуду мыть. Зажурчала вода. Сергей всей своей согбенной над раковиной спиной показывал, что не хочет возвращаться к разговору, явно зашедшему в тупик. Он поставил тарелки на сушку и, тщательно вытирая ложки, спросил:

– Ты отца-то собираешься навестить?

– Знаешь, я в Саратове лет пять не был, – Дмитрий тоже рад был сменить тему. – С тех самых пор, как мамы не стало, а отец женился на этой крале из галантереи. Но дело даже не в ней – пусть себе, коли ему нравится! – а в том, что я устал его попреки слушать. Ведь это что было, когда я в Университет поступил древние языки изучать! Сын потомственного инженера с Саратовского машиностроительного и вдруг вместо котлов какие-то мертвые, «никому не нужные» языки! Так что нечего мне там делать.

Друзья помолчали. Оба были недовольны тем, как пошел разговор. Сергей стал поглядывать на большие отцовские часы на левой руке и совсем было поднялся уходить, когда Дмитрий вдруг тихо спросил:

– А Ершовск, это где?

Сергей плюхнулся на стул и радостно затараторил:

– Ершовск? Так ведь это не Енисейск! Километров сто от Москвы будет. И транспорт есть: сначала электричкой до Шараповой охоты, а оттуда автобусом в сторону с час будет. А там – красота! Городишко в излучине реки стоит. Речка, может, и не глубокая, но извилистая, с омутами, с перекатами…

– А что за речка?

– Так Ершовка же! Она в Оку впадает, только не знаю где.

Дмитрий помялся, поерзал на стуле.

– А если бы мне такая бредовая идея все-таки пришла в голову? Ну доеду как-нибудь… А там? Что я там без тебя делать буду? Я и замок, небось, не отопру. Наверняка застыл. И холодно там… Да и с тоски я там помру, на чужбине…

У Сергея от возмущения даже дух перехватило. Он вскочил и принялся метаться по кухне, но разойтись ему было негде, и он беспомощно вскидывал руки.

– На чужбине, говоришь? – наконец взревел он. – Это Ершовск тебе чужбина? Ты еще забыл сказать, что там глина под ногами, грязь по-вашему! Во что тебя только наша столица превратила! Сидишь тут в четырех стенах – от одной до другой рукой достать – а про потолок и не говорю (зато в гробу не тесно будет!). Митя, я же тебе добра хочу! Там – «Русью пахнет…», своей, родной. Там земля без асфальта! Она всю боль твою в себя примет. И с чего ты решил, что в доме холодно? Бабка моя Анфиса и зимой, и летом безвылазно жила, печку топила. И какой замок тебе открывать? Там по соседству Митрофан Кузьмич с Катериной, они и протопят, и помоют. Знаешь, что? Пойду-ка я, мне лететь с утра, а я тут тебя, как красную девицу, уговариваю.

И он решительно двинулся к двери, не забыв прихватить пустую авоську. Хорошо зная друга, Дмитрий понял, что тот действительно рассержен. Вот он сейчас уйдет и на полгода – всё. Ни звонка, ни весточки…

– Погоди, не уходи! Поеду я. Ты хоть адрес скажи, что ли…

– Адрес? Да я его толком и сам не помню: то ли Кооперативная, то ли Советская… а дом 7, это точно. Только адрес тебе не нужен. Кузьмича спросишь, тебе покажут, а мой дом следующий, что пониже…

Сергей подошел, крепко обнял друга и со словами «за что я только люблю тебя, дурака» направился к двери. На пороге он вдруг задержался и спросил:

– Мить, а откуда она вообще взялась?

– Ты что, не знаешь будто? Мы тогда на конференции в Университете познакомились. Ты же перед свадьбой у меня всё подробно выспрашивал.

Сергей замялся.

– Да я не об Ольге. Что ж теперь… Зоя откуда взялась? Вроде рядом какой-то человек жил пожилой. А тут вдруг…

Дмитрий усмехнулся.

– А Зойка, похоже, времени даром не теряла. Переехала она по обмену с полгода назад. С мужем развелась и переехала. Езжай-ка ты, друг мой, подальше и побыстрее!

Сергей уже сбегал с третьего этажа, когда услышал сверху «спасибо тебе». «Ну, слава Богу! Поедет», – подумал он и, выйдя из подъезда, прибавил шагу.

3.

«Не поеду я никуда. Сергей успокоился, и хорошо. Могу же я в конце концов передумать», – пробормотал Дмитрий, закрывая дверь. Потом он вошел в комнату, давно утратившую жилой вид, и сел на диван. На спинке валялась его одежда, чистая вперемешку с грязной, убрать которую было лень, а главное – зачем? На столе – несколько раскрытых книг, распластанных корешками вверх: попытка уйти в «Войну и мир» или «Евгения Онегина» (вечное лекарство от любой хандры) к успеху не привела. Он посмотрел на любимые, оказавшиеся беспомощными книги. «Что-то со мной и впрямь не так, если я уже даже Пушкина читать не могу. А ведь сколько я ей читал вслух, на концерт Смоленского приглашал (как он верно Онегина читает!), а она послушает-послушает и опять про своих Стругацких…»

Дмитрий подошел к полкам, вынул «Сказание о Тройке», полистал. «Актуально, – говорила, – прозорливо… Даже в память о ней читать не стану. Фантастика со сказочными мотивами, да еще якобы философским подтекстом… Что они все, интересно, вообще понимают под философией? Очевидно, не то, что я». Он брезгливо повертел книгу в руках и засунул подальше на верхнюю полку.

«Я всегда считал, что Лялечка имеет право на свои пристрастья, пусть даже они совсем не схожи с моими. О вкусах не спорят. Я так уже десять лет лукавлю. Удобное выражение! На самом деле с этим de gustibus… – большая проблема. Я и студентам сколько раз пытался втолковать: что плохо, то плохо и есть. А если тебе это нравится, тем хуже для тебя, а оно лучше не станет. Мне на это: всем нравится. Понимай: ты один урод. Я и не спорю. Сложнее всего выработать объективный критерий. Он для большинства всё равно окажется субъективным. Это все равно как Сергею объяснять, почему я Коровина люблю, а Шишкина нет, и это при том, что оба – замечательные художники. Сергей видит лес, и ему нравится. Особенно, если с медведями. Что меня вдруг дернуло в тайгу запроситься? Хорошо хоть Сергей меня насквозь видит.

Меня поражает, какими мы с Лялечкой были разными. Нет, конечно, все люди разные, даже родные, но что-то же объединяет. А тут… Мы же в Москве живем! Жили… Я её в музей, в консерваторию… Как мне нравится, когда живые инструменты дышат! У струнных любое прикосновение внутри отзывается. А она и нет не говорит, чтобы не обидеть, наверное, и идти не идет. Зато таскала меня в Черноголовку на концерт Окуджавы. «Ах, Арбат, мой Арбат…» А мне-то что? Я вообще из Саратова. Сентиментально, да еще с дурным вкусом. Лялечка, бывало, и дома напевала что-нибудь из его репертуара. Ну это я уж воистину «под управлением любви» только и мог вынести. Господи! Как пусто без неё! Как я любил её улыбку, заботливый взгляд, её непослушные короткие волосы…

Я тогда на концерте всё на лица глядел. В жизни столько физиков разом не встречал. Они все слушали его как завороженные, словно пророка какого, и будто не было в их представлении ничего прекраснее. Про косточку мне тогда скорее понравилось. «Моя Дали» в красном… Это прозвучало. У Лялечки, как выяснилось в антракте, оказалось много знакомых среди физиков. Она бегала повсюду, здоровалась, а со мной никого не познакомила. Я не то чтобы обиделся, но, скорее, удивился… Постеснялась? Москвичка с широким кругом общения, а тут муж из Саратова, да еще латинист. Действительно, нехорошо. А откуда у нее столько знакомых физиков? Не знаю и уже не узнаю никогда. Я почему-то о её прежней жизни, до нашей встречи, не спрашивал ничего, а она сама не рассказывала».

Перемалывая в себе по обыкновению разные эпизоды их совместной жизни, Дмитрий невольно находил всё больше неразрешимых уже вопросов. Ему стало казаться, что лет десять своей сознательной жизни он прожил, будто приняв условия какой-то неведомой ему игры. «Это напоминает: черный с белым не берите, да и нет не говорите…», – подумал он, пытаясь найти на кухне сахар, но сахар кончился. «Однако тут не ясно было, кто останется в выигрыше, а кто проиграет». С кружкой горячего чая он вернулся на диван. «А кто сказал, что должны были быть проигравшие? Мне нравилось с ней жить. Я любил её».

Он сделал глоток и вслух прибавил:

– Но правила всё же были. Иначе откуда сама мысль об игре?

Он поставил кружку на стол и тут же вспомнил: «Нельзя ставить кружки на стол, не подставив тарелочки. Кружочки остаются. Верно, но теперь пусть остаются! Теперь пусть».

Дмитрий взглянул в окно. Над домом напротив, где одно за другим загорались окошки, небо в свете фонарей приобрело зелено-синий оттенок. В комнате было темно, и от этого еще ярче высвечивался этот жалкий клочок вечернего неба. «Что же я буду делать завтра? – беспомощно думал Дмитрий. Я – безработный. Смотреть ничего не хочу, читать ничего не могу. В Саратов не поеду. Остается Ершовск…» Он не заметил, как заснул на диване.

Ему показалось, что сон его не прерывался, когда объявили Шарапову охоту. Он выскочил, едва успев схватить сумку, и прямо с платформы увидел хвост удалявшегося автобуса. Поезд ушел, и стало тихо. Ни души.

Ему было муторно, оттого что он почти ничего не ел в последнее время. По кривым ступенькам он спустился к столбу, на котором висела дощечка в виде стрелки с размытой надписью «Ершовск». Дмитрий огляделся. У невзрачных строений, прилегающих к железнодорожному полотну, рядом с остановкой стояла бочка на колесах. Толстая тетка в грязном белом халате перемывала под тонкой струйкой воды стеклянные кружки. Вокруг по-прежнему никого не было. Она с привычной любознательностью разглядывала Дмитрия, так что даже забыла закрыть торчавший из земли кран.

– На Ершовск скоро пойдет? – поздоровавшись, спросил Дмитрий.

– Так только ушел. Как вернется в город, обратно поедет. Час с лишним будет и то, если его Валентина не перехватит огород копать. В этом году высохло рано. Кваску налить?

Дмитрий поморщился, вспомнив, как Лялечка смеялась, что в таких бочках лягушки водятся, и согласился. Усевшись на перевернутый ящик, Дмитрий невольно начал озираться, нельзя ли где-нибудь что-нибудь съесть. Тамара поймала его взгляд.

– Голодный, небось. За углом магазин. Туда вчера хлеб завозили. Может, осталось чего.

Дмитрий метнулся за угол, но тетка тут же закричала вдогонку, словно испугалась, что не узнает самого главного.

– А ты к кому в Ершовск? К Грушиным, что ли?

– Я вернусь. Мне же автобус… – он быстро повернул и сразу увидел желанную дверь.

На прилавке в банке стояло мутное подсолнечное масло. В картонной коробке покоились серые макароны, а на полке он сразу заприметил две буханки черного хлеба.

Усевшись снова на ящик и оторвав ломоть от буханки, он забрал с подноса свой квас и полюбопытствовал:

– Грушины, это кто?

– Да-а… Видать, ты Ершовск совсем не знаешь. Грушины – люди заметные, не нашенские они, городские. В общем – дачники. В этом году уже приехали. Говорю же, подсохло рано. Так ты не к ним. А к кому тогда?

– Да ни к кому. Мне нужен дом за Митрофаном Кузьмичом. Может, знаете?

– Так ты, никак, бабки Анфисы внук? А Кузьмича кто же не знает? Уважаемый человек! Мы с его Катериной торговый техникум кончали. Только вот я продавцом всю жизнь, а она – мужняя жена. Вот как.

Дмитрий было попытался объяснить, что он не внук, а только внука приятель, но Тамара вдруг вскочила и, завидев грузовик, стала махать руками.

– Это же Ваня с фермы. Так он тебя подвезет. Чего ждать-то у моря погоды?

Через час неимоверной тряски любезный Ваня высадил его на центральной площади Ершовска.

4.

Все провинциальные города имеют свое обаяние, а малые в особенности. Ершовск не был исключением. Мощенная камнем площадь явно указывала на его принадлежность к собратьям городам, а уж дальше он расходился в стороны кривыми улочками с невысокими деревянными домами и покосившимися заборами. На площади располагались почта, переговорный пункт, милицейский участок и здание местной администрации. Плакат на стене призывал ершовцев досрочно выполнить девятую пятилетку. Огромная фанера, на которую он был приклеен, скрывала архитектурные детали, выдававшие нижнюю часть бывшей церкви. Мощеная часть площади окружена была густой травой, в которой ковырялись куры и желтели первые одуванчики. Одна из улочек с площади вела немного вниз и выводила на ту, что шла вдоль реки и изгибалась вместе с её излучиной. Дома здесь выходили на улицу садами и огородами, а фасадами смотрели на реку. Если пройти узкой дорожкой по слегка пологому берегу, то оказывалось, что городок стоит на высоком склоне, вдоль которого выстроились в ряд дома. К некоторым из них подымались извилистые тропинки, но у большинства вход был только со стороны улицы.

Один деревянный дом был выше и чуть больше остальных. Над крутым склоном нависала просторная терраса на дубовых подпорах, которая слева и справа продолжалась вдоль сада невысоким штакетником.

В этот мягкий апрельский день, быть может чуть более теплый, чем обычно, на террасе стояла высокая пожилая женщина, положив руки на перила. Взгляд её был устремлен далеко за реку, где за кромкой ивовых кустов простирались поля. На горизонте они окаймлялись сизой лентой леса, которую по утрам из-за ложившегося на реку тумана и вовсе не было видно. Сегодня небо было ясным, лишь редкие светлые облака время от времени приглушали весеннюю силу солнца.

Капитолина Аристарховна Грушина еще не освоилась на даче после зимы, недавно покинув свою московскую квартиру на углу Пречистенки и Померанцева переулка. Она жадно вдыхала свежий воздух и созерцала вид, которым никогда не уставала любоваться.

– А ветерок еще очень прохладный, – она поправила сползший с плеч теплый платок. – Как мы рано выбрались в этом году. Какое счастье застать это возрождение!

Она говорила сама с собой, но спиной чувствовала, что сестра стоит в дверях. Дарья Аристарховна, младшая из Грушиных (у них еще был брат, который жил отдельно со своим семейством), полная женщина среднего роста, с волосами, уложенными на прямой пробор и скрученными в тугой пучок, опиралась о косяк, не желая мешать сестре. В руке она держала корзинку с зелёными листьями. «Как же она была хороша когда-то! Но ведь и теперь, когда нам обеим сильно за шестьдесят, я совсем превратилась в старую утку, а она сохранила такую царственную осанку», – любовалась сестрой Дарья.

Капитолина вдруг обернулась.

– Я прошу тебя, Даша: если вдруг Танечка приедет с этим человеком, ну будь с ним помягче. Я же знаю, как он тебе не понравился!

– Да уж мы с тобой сколько раз об этом говорили. Не в том дело, что он мне не понравился – индюк самонадеянный! – а в том, что я не верю, чтобы твоя дочь могла полюбить такого человека. Ты же знаешь: я в Танечке души не чаю и только добра ей хочу, а тут, пожалуйте, выискался! Ах, Капа, милая, я-то, может, и промолчу… А вот ты с твоим характером… Ну ладно, сколько можно… Ты мне лучше скажи, ты зелёные щи есть будешь? Представляешь, и щавель весь вылез и крапивы молоденькой я нарвала.

– Буду, конечно. Я же в еде неприхотлива, а зеленые щи по весне – так это роскошь. Не забудь травки туда бросить. Небось, петрушка прошлогодняя уже торчит. А с Геннадием, право, не знаю даже… Безрадостно как-то. Но решать должна исключительно Таня, не девочка уже, чтобы наши советы слушать.

– Вот и я про то, Капа, что не девочка. Не приведи Господь, второй раз нарвется! А я не верю, не верю…

– Займись-ка лучше щами, Даша! Да не забудь у Катерины яиц взять, а то не ровен час приедут.

Дарья Аристарховна отправилась через дом в кухню. Дом был бревенчатый, с двускатной крышей. Посередине некогда большой комнаты в потолок упиралась побеленная печка. Дальний левый угол, если входить с террасы, отгорожен был фанерными перегородками, не доходившими до потолка, а еще два угла, где стояли металлические кровати с шариками на спинках, отделялись в случае надобности тяжелыми занавесками. В правом, ближайшем к двери углу стоял круглый столик, глубокое кресло с темно-зеленой обивкой «под бархат» и книжный шкаф. Дверь справа вела на кухню (стол, керосинка, плитка), которая переходила в небольшую веранду. Здесь обитатели дома прятались летом от ветра и дождя, когда погода не позволяла наслаждаться видом за большим овальным столом на открытой террасе. Возле кухни все было еще скромнее и проще: квадратный стол, покрытый клеёнкой, и четыре стула. Через крылечко, прилегавшее к кухне, можно было спуститься в сад и дорожкой, виляющей между вишен и яблонь, достичь калитки, выходящей на улицу.

Дарья вошла на кухню, взяла эмалированную миску и налила в нее воды из ведра. Корзинку со щавелем она повесила на руку, потому что с тем и другим приткнуться было некуда. Она вышла на крыльцо, опустила ношу на пол, затем достала из-за двери небольшую широкую доску. Невысокие стенки крыльца были отделаны сверху перекладинами, на которых любили сидеть «амазонкой» представители младшего поколения. На эти перекладины Дарья уложила доску, отгородив угол. Водрузив корзинку и миску на импровизированный стол, как она часто делала в хорошую погоду, Дарья, напевая, принялась обрывать стебли щавеля и бросать листья в воду.

Капитолина Аристарховна оторвалась взглядом от дальнего берега реки и уселась в кресло-качалку. Она было, по обыкновению, закрыла глаза, чтобы предаться воспоминаниям, но по ногам подувало еще совсем не по-летнему. Капитолина вздохнула и поднялась. «Слишком рано приехали! Это все Танечкин отпуск! Дают, когда им удобно. Надо радоваться, что вообще дали, а то два года, как каторжная… Разве можно лечить людей без перерыва? Сам заболеешь!» Она двинулась в дом, бормоча: «Не дай Бог! Не дай Бог!»

Усевшись на диван, служивший ей кроватью, она протянула руку за книжечкой Тарковского, но читать не захотелось, и она вернула стихи на место. Возле дивана под окном стояло бюро темного дерева, которому «очень хотело бы быть красным», как говаривала Капитолина. Секрет бюро заключался в том, что крышка не выдвигалась, как часто делали у таких письменных столиков, а открывалась вверх. Внутрь был вделан проигрыватель, на котором Капитолина частенько ставила старые пластинки Вертинского или Ляли Чёрной. Внучка подвергала её благосклонному осмеянию, не уставая повторять, что скорость «на 78», конечно, большой плюс, но техника все же немного устарела.

Капитолина закрыла глаза в надежде воскресить в памяти что-нибудь приятное, что отвлекло бы ее от тревожных мыслей о дочери, но надежда не оправдалась. «Как это тягостно, однако, оставаться старшей в семье! Будь жива мама, она обязательно посоветовала бы что-нибудь мудрое. Да и Алексея нет вот уж пять лет как. Он, конечно, вечно был занят, и мне порой казалось, что ему и вовсе не до нас, но Танечку он очень любил. Он как-то её чувствовал что ли, даже когда она, по обыкновению, не говорила ничего. А что тут скажешь? На что она надеялась? Мы все знали, что он ей не пара, Гришка этот. Он к нам в дом и носу не показывал: не знал, как сесть, как вилку взять. А гордыня… И надо же было, чтобы этакий бугай на нашу Танечку глаз положил! Она, бедненькая, возьми да и влюбись: видно, время подошло. Ну да, совсем, как у Пушкина… «пора пришла…» А он что? Ни тебе ухаживаний, ни тебе предложения. Сломал мерзавец, как молодое деревце, а где сломал, там и бросил. А мы все квохтали, как куры, охали да ахали. Ну, не было бы у нас теперь Вареньки. Тоже ведь помыслить страшно! Как всё в жизни тяжело и несуразно бывает!»

Капитолина заерзала, подтыкая под спину рассыпавшиеся по дивану подушки. Она давно не ворошила незабытую, конечно, но поросшую быльём историю. Варе уже восемнадцать стукнуло, а Таня, целиком посвятив себя воспитанию дочери, вообще больше не смотрела на мужчин. А если кто и пытался построить с ней неформальные отношения, то получал молчаливый твердый отпор. Ей же эти попытки были глубоко неприятны.

Таня тяжело перенесла раннюю кончину отца, будучи уверена, что он «сгорел» на работе, проводя по нескольку сложных операций в день. Алексей Вениаминович Гарент был известным нейрохирургом. Татьяна связала свою жизнь с медициной именно по примеру отца, правда, выбрала более скромную, если можно так сказать, специальность. Она стала терапевтом по убеждению, твердо веря в таинственную целостность человеческого организма, лечить который ей тоже представлялось необходимым в целом. Поговорка «семь раз отмерь…» была ей близка в первой части, поскольку всякое хирургическое вмешательство оценивалось ею как крайняя мера.

Капитолина совсем было уже перешла в своих размышлениях от «кошмарного Гришки» к угрожающему «достойному» Геннадию Петровичу, как услышала голоса на крыльце. Один голос принадлежал Даше, но вот второй, женский, тягучий, она не узнавала.

– Кто там, Даша? – она не сдвинулась с дивана. – Опять картошку предлагают?

– Ах, что Вы, Капитолина Аристарховна! Какая картошка! Это – Рита Рыбакина. Мы всю зиму не виделись! Я так нуждаюсь в творческой подпитке. От Вас я всегда получаю заряд поэтического вдохновения! – болтала Рита, устремляясь с распростертыми объятьями к дивану, где по-прежнему, не шевельнувшись, сидела Капитолина. «Уж лучше бы картошка!» – вздохнула она про себя и, скорчив любезную гримасу, подставила Рите щёку.

– Какими судьбами? Так рано? Признаться, я полагала, что раньше июня общество не соберется.

– Вы, как всегда, правы, Капитолина Аристарховна, но мы, творческие люди, нуждаемся более других в глотке свежего воздуха. Москва стала тяготить меня.

– С чего это вдруг? Вы ведь всегда любили поэтические сборища, вернисажи… Что Вам здесь делать, Рита? Ах, да! Творческое уединение.

– Как Вы всё видите насквозь! Право, от Вас и не скроешься. Конечно, моя «Болдинская осень» ещё не наступила, но у меня здесь свой интерес имеется. Кстати, тут на площади Ваня какого-то мужчину высадил… Не знаете? Я подумала, может, к Вам…

«Вот что тебя принесло! Брюки увидела». Капитолина взглянула на непрошеную гостью. Правильные черты лица, удлиненный нос и стрижка – «Марина Цветаева». Юбка до полноги и темная шаль на плечах. Глаза её бегали по комнате словно в надежде обнаружить незнакомца или приметить какие-нибудь изменения в доме. Обычно, как запомнилось Капитолине, Маргарита усаживалась за стол, сложив правую руку у подбородка, как у Роденовского мыслителя, и сводила глаза в одну точку. Казалось, что она с пристрастием рассматривает свой нос. Но сегодня она была слишком возбуждена.

– Ну, «осени» Вам, Маргарита, в апреле ждать ещё долго, тем более «Болдинской», – улыбнулась Капитолина. – А что ещё нового в свете, кроме Ваниного пассажира?

– Я как раз хотела Вам рассказать… Вот увидела у Вас книгу Арсения Тарковского. Вам нравится? Знаете, мнения такие разные…

«Мнения вообще-то всегда разные. Боится не попасть в точку». Капитолина выразила на лице заинтересованность и, наклонив голову, вся обратилась в слух.

– Я наконец посмотрела «Солярис»! – выдохнула Рита. – Это столь сильное впечатление, что прозой не выразить! Я слагаю поэму о явлении душ из вселенского разума. Вы, конечно, успели посмотреть? Фильм давно в прокате, но всё как-то по мелким кинотеатрам, и такие были очереди…

– Да, я успела. Правда, я не поклонница фантастики и ухо Баниониса во весь экран не показалось мне обаятельным, – Капитолина улыбалась, стараясь придать своим словам светскую легкость, но Рита в испуге замахала руками.

– Что Вы, что Вы! Тут Лемм даже ни при чем. Тут все дело исключительно в режиссуре! Вам просто нужно вникнуть, пересмотреть. Какой философский подтекст, какие аллюзии… Брейгель и Рембрандт, а музыка… Истинное новаторство!

«Благодарю покорно! Я этот их «разум» или что там у них могу и дома в кастрюле созерцать, когда Даша манную кашу варит. Интересно, кто ей про Рембрандта объяснил?» – Капитолина решительно встала.

– Обязательно пересмотрю. А Вы любите щи из щавеля? Чувствуете? Кисленьким запахло.

Рита встала, едва скрывая возмущение от приземленности этой дамы, и стала прощаться «в надежде на скорую встречу».

– А то оставайтесь щи есть, – бросила ей вдогонку Капитолина, но в этот момент с удивлением увидела, что Рита столкнулась в калитке с Варей.

Варя в три прыжка уже была на крыльце и повисла у бабушки на шее.

– «Откуда ты, прелестное дитя?» – Капитолина не ждала внучку. – А мама где?

– Мама идет нормальным шагом, а я вперед побежала. Соскучилась ужасно! – она уже сжимала в объятиях бабу Дашу, обхватив её сзади.

Та радостно кряхтела, стараясь освободиться и положить грязную ложку.

– А вот и мама!

Татьяна уже запирала калитку. Капитолина поспешила по тропинке к ней навстречу.

– Танечка! Радость-то какая! А…

– А у Геннадия Петровича лекцию перенесли на сегодня. В другой раз. Здравствуй, мама!

5.

Вербенин выпрыгнул из кабины грузовика, махнул рукой Ване и стал озираться. Площадь была пуста. Тихо оседало облако пыли из-под колес умчавшегося грузовика, да возвращались к своим делам перепуганные куры. Разглядев расходящиеся в разные стороны улочки, он никак не мог сообразить, какое же направление выбрать. Опознавательные знаки, оставленные Сергеем: «дом у фонарного столба» и напротив крыши «как ни у кого», – оказались несколько расплывчатыми. Покрутившись на месте, Дмитрий зашел в продуктовый магазин. У прилавка стояли две женщины и весело болтали с продавщицей. Как только открылась дверь, все разом замолчали и воззрились на незнакомца с нескрываемым любопытством.

– Это тот, которого Ванька подвозил, – услышал Дмитрий шепот.

– Брать что-нибудь будете? – продавщица моложе других сразу взяла инициативу в свои руки. – Сегодня кильку в томате завезли. Не желаете?

Дмитрий смутился оттого, по-видимому, что кильки не желал, и стал переминаться с ноги на ногу.

– Мне бы Митрофана Кузьмича, то есть дом его отыскать…

– Катерина, это, похоже, к вам… – одна из женщин что-то засунула в сумку. – Ну, я пошла.

– Это кто же теперь к нам пожаловал, что дом Митрофана Кузьмича ищет? – Катерина смотрела на Дмитрия, прищурив один глаз и уперев руки в боки.

Дмитрий начал было объяснять, но как-то путано, словно оправдываясь. Катерина прервала его на полуслове.

– Да знаю я. Сергей телеграфом известил. Только мы вас, любезный, раньше завтрева не ждали. Так что не обессудьте! Полы помыть не успела.

– Какие полы? – Дмитрий уже пожалел, что вообще зашел в магазин. – Мне бы только дом найти.

– Экий ты скорый. Сразу видно – из Москвы. У вас у всех дачников, как приедете, такая прыть, что не угонишься. Ну а потом ничего, вроде и на людей становитесь похожи. Пойдем, покажу дом. Катерина я, Кузьмичева жена, – она решительно двинулась к двери.

– А халву-то ты хотела… Забыла?

Катерина обернулась с порога:

– Уж какая тут халва! А ты, Нюрка, взор погаси! Не твоего, чай, поля ягода.

Дмитрий поспешил за ней. Он чувствовал себя неуютно. Беседовать с этой женщиной у него не выходило, и от этого он конфузился ещё больше. Видно, Сергей не успел или не счел нужным сообщить, при каких обстоятельствах его друг отправился в Ершовск, раз Катерина со всей прямотой выведывала: женат аль не женат, да почему приехал один, да зачем приехал и насколько.

– Соседями теперь будем. Понимать надо, – Катерина выбрала нужную улицу.

Дмитрий понял, что проще сказать все, как есть.

– Вдовец я. Уж больше месяца, как жену похоронил. В городе тошно, да и здесь, похоже, лучше не будет, – Дмитрий выпалил всё это разом, остановившись, а потом сразу быстро пошел вперед, не оборачиваясь.

Катерина всплеснула руками.

– Ах, я, дура старая! Вот ведь пристала к человеку! Ты прости бабу глупую! И этот олух, Серёжка, мог бы и предупредить. Ну ничего, ничего, сейчас придем, я тебе молочка свеженького налью, – залопотала Катерина, едва поспевая за Дмитрием.

Улочка, изогнувшись влево, стала спускаться. Показались заборы и сады, а сквозь нераспустившиеся деревья голубела и поблескивала речка. Вдали закричал петух, ему ответил другой, а там пятый, седьмой… Дмитрий начал было считать, да быстро сбился. Он сбавил шаг и глубоко вздохнул, потом выпрямился, и ему захотелось вздохнуть еще раз. Он вдруг обернулся к Катерине и спросил:

– У вас что, корова своя?

– И корова, и куры, и кроликов Митрофан купил… – радостно перечисляла Катерина. – Да у нас тут всего три коровы осталось на улице, а раньше почитай через дом у каждого. Да ты, голубчик, оглядись, авось приживешься, а там, может статься, и полегчает. Вот наш дом, а тебе вон туда, пониже, – указала она ещё издалека.

По дороге им никто не встретился, и только возле одной калитки послышались голоса и девичий смех. На улицу вышла стриженая брюнетка городского вида. Во всяком случае Дмитрий сразу отличил её от встречавшихся уже на пути тёток. Проводив её взглядом, Дмитрий заметил вдалеке голубое платье. Горожанка быстро свернула к площади. Они не встретились. Катерина внимательно отследила его взгляд.

– Если что надо, ты не ходи, ты через забор крикни. Оно так ближе.

Катерина юркнула к себе во двор, звякнув кольцом на калитке. Она заворчала на бродивших по двору кур и что-то буркнула залаявшей было собаке.

Дмитрий услышал радостное поскуливание и скрежет цепи.

Он какое-то время мялся, не решаясь войти в чужое жилище. Дом был старый, из серых бревен. Вдоль некоторых шли глубокие трещины. Местами торчала выбившаяся пакля. У покосившегося крылечка стояла лавочка, справа – невысокий сарай с крышей из дранки. Под навесом его подпирала поленница. Верхние ряды уже слегка сползли, и на земле валялись рассыпавшиеся поленья. Дмитрий сел на лавку, прислонился к теплой стене. Перед ним по косогору спускались необработанные грядки, завершавшиеся рядом яблонь, а справа – плетень, отделявший угодья бабушки Анфисы от Митрофановых. У плетня пустовала будка. Дмитрий бросил сумку на лавку и пошел подбирать дрова. Одиночество его было недолгим.

– Накорячишься ещё! – раздался голос Катерины.

Она стаскивала с плетня сохнувшую крынку. Через несколько минут она появилась снова, одной рукой держа за горло крынку с молоком, а в другой миску с яйцами.

– Бери скорей, а то выроню! – крикнула она уже у самого плетня. – Да как звать-то тебя?

Дмитрий бросился к забору, но ухватить крынку одной рукой не сумел, поставил на землю, взял миску и воззрился на молоко, боясь отойти, чтобы не пролить. Застыв в этой позе, он произнес:

– Дмитрием, – потом добавил, – Никанорычем…

– Ты, Митя, вот что: ты миску на землю поставь, а молоко отнеси. Яйца, чай, не прольются.

Катерина покачала головой и, больше ничего не говоря, ушла к себе в дом.

Ему нравилось, когда его называли Митей, потому что так звала его мама да Сергей, но Дмитрий давно отвык: Лялечка сразу стала звать его Димой, а в Университете – по имени и отчеству. Он послушно оставил миску, отнес крынку на крыльцо и вернулся за яйцами. Он наклонился и почувствовал чей-то взгляд. Между прутьев просунула голову курица и внимательно его разглядывала, продолжая копать ямку.

– Что глядишь? – впервые за много дней засмеялся Дмитрий. – Я не брал твоих яиц, мне хозяйка принесла.

Он снова сел на лавочку, вспомнил про надломленный хлеб из Шараповой охоты и, достав буханку с оторванной коркой, с удовольствием отломил ломоть. Молоко в крынке было прохладным и непривычно вкусным. На губах оставался след от жирных сливок. «Когда же я пил такое молоко? Только в детстве и пил, когда к бабушке в деревню ездили. Тогда вот и Митей называли». Он тут же вспомнил, что Лялечка старалась покупать всё обезжиренное. Эта мелочь вызвала в нем какое-то раздражение, и он со вкусом отпил молока.

Солнце рассеянно светило сквозь рябь мелких облаков, за плетнем тихо переговаривались куры. Птицы сновали, перелетая с дерева на дерево, насвистывала синица… Дмитрий почувствовал, что падает от усталости. Его неодолимо клонило в сон. Он с трудом поднялся, открыл наконец дверь в дом. Из комнаты пахнуло затхлой сыростью. На улице было куда теплее. Он оставил дверь открытой и рухнул на попавшийся на глаза топчан.

Ему снилось нечто прекрасное и очень далекое: низкие скалы, освещенные золотыми вечерними лучами, бархатистые лесные склоны, высокая белая лилия на фоне темного зева пещеры, а вдали с перевала удаляются в дымке изломанные линии голубых невысоких гор. Он был там, он чувствовал запах полыни и видел огромные желтые мальвы среди серых и рыжих камней. Ему казалось, что он переступил за рамку акварели Волошина. Но нет, это же – истинная Греция, такая, какой он столько раз воображал её и где ему так и не удалось побывать.

Он был совсем один, и ему было несказанно хорошо. Он очень долго подымался горной тропой средь зарослей кизила. Ему хотелось пить, и правая рука тянулась к красным ягодам, но почему-то достать ягод он не мог. Вдруг на его пути предстал олень. Он метнулся в страхе, застыл, а потом цокнул копытом о камень.

Дмитрий проснулся. Правая рука, закинутая за голову, затекла и не слушалась, спина ныла от неудобной позы. Он сел на топчане, оглядываясь и пытаясь понять, где он. «Ах, да… Как это чудно и неожиданно! Вот так вдруг возьмет и приснится. Сколько лет я не вспоминал эту нашу единственную поездку в Крым. И на тебе… в этом чужом, холодном доме… Лялечка тогда все время тянула меня к морю, а я стремился в горы, но все же мы постоянно были вместе. Ну ещё бы! Через месяц после свадьбы. А сейчас я шел один, и её нигде не было. Но я совсем не чувствовал одиночества. Всё вокруг жило, трепетало в жаркой дымке, что-то звучало, словно дриады водили хороводы».

Дмитрию не хотелось уходить из подаренного ему сна. Он сидел, опустив голову, чтобы не смотреть вокруг, потом он полез в сумку и долго шарил в поисках листка бумаги. Он извлек карандаш и старую квитанцию из прачечной. Он с недоумением посмотрел на нее, подумал, что белья он уже точно не получит, и перевернув, разложил её на сумке вместо стола. Он постарался вернуться в сон, который уплывал и видоизменял картины. Просидев над квитанцией какое-то время, он записал:

В горах Тайгета криком воинственным
Звучит долина. Бег и стремление
Богиню зреть. Летит, как птица,
Стройная, быстрая, мечет стрелы…

Он не заметил, что небо в двери постепенно гасло, а в доме и вовсе стало темно. Вдруг он явственно услышал шаги над головой. Привычный звук, когда с работы возвращаются соседи, но какие же здесь соседи…

Дмитрий окончательно очнулся: ходили по чердаку. Он затих, схватившись за кочергу.

6.

Капитолина Аристарховна наблюдала с террасы, как Даша ковыряет ножом землю вокруг проклюнувшихся тюльпанов. Дождя давно не было, и, хотя в глубине земля ещё хранила весеннюю влагу, поверхность клумбы пошла трещинами.

– Ах, вы мои хорошие! – приговаривала Дарья Аристарховна, ловко разрыхляя землю. – Все повылезли, а пить не дают. Ну, ничего, сейчас напьемся!

Она отложила садовый нож и принялась поливать растения из маленькой лейки.

«Как я люблю её, мою Дашеньку! И никогда не говорю ей об этом. Почему так? Разве постоянно выказывать недовольство, свою ни на чем не основанную избранность пристало порядочному человеку? А мне всегда хотелось считать себя человеком порядочным. Мое отношение к людям иногда претит мне самой. Но что поделать? Таков характер».

Капитолина придвинула стул и уселась, продолжая наблюдать, как споро работает Дарья.

«Я бы тоже могла что-нибудь полить, но потребности никакой. Почему именно у таких людей, как Даша, добрых, незлобивых, безответных, не складывается личная жизнь? Она так любит мою Танечку, как я, мне кажется, вообще любить не способна. Я ко всем отношусь критически. Вот Таниного отца я безмерно уважала, почитала, но как мне хотелось в молодости хоть на миг стать героиней банального романа: страсть до беспамятства, бегство под венец, горячка какая-нибудь на почве любви… А я не могла совершать глупости. Не способна. Мне сделали предложение, и я, всё взвесив, приняла его. И, наверное, была счастлива по-своему. У меня же есть Танечка, так что наверняка была. Только почему я всю жизнь убеждаю себя в этом?»

– Даша, давай чайку попьем. Уж вечер на дворе. Танюшу разбудить надо, а то она ночью спать не будет. Какие крепенькие у них ростки, отсюда видно, – Капитолина перегнулась через перила. – Ты не спеши, Даша. Я сама чайник поставлю. А ты не знаешь, куда Варя запропастилась? Пора бы ей быть!

Последнюю фразу она сказала, уже переступая через порог.

– Так она, небось, у Ларионовых, – громко отозвалась Дарья с клумбы. – Соседи говорили, что Лариса Михайловна с Анечкой уже к выходным приехали. Девчонки сколько не виделись! В Москве-то некогда. Иду я. На кухне посидим, а то холодает.

Она распрямилась, схватившись за поясницу, и пошла отмывать под краном нож и руки.

Татьяна насилу проснулась, так сморил её свежий воздух. Всякий раз, оказавшись за городом, она остро ощущала, как её словно отпускают московские заботы. Она, позёвывая, спустилась по крутой лестнице из-под крыши, где находилась её комнатка – фанерная выгородка на чердаке. Конечно, в старину там должен был быть мезонин, а в новое время скорее мансарда, но Таня называла свое жилище, как есть, «мой чердак».

Чайник уютно пел на плитке, когда три женщины уселись за стол и весело рассмеялись от удовольствия посидеть спокойно вместе. Посреди стола стояла сахарница с кусочками сахара и щипчиками: Капитолина любила вприкуску. Дарья достала из буфета остатки пасхального кулича и варенье из золотой китайки.

– Вот только Варенька задержалась. Смотри, Таня, темно уже.

Может, сходить за ней? А то вон, говорят, приехал сюда какой-то…

Кто их знает.

Капитолина вглядывалась в темноту через клетчатые рамы терраски.

– Ну что ты, мама! Она с Аней с зимы не виделась, после Нового года ни разу. Надо же ей выяснить, когда Алик приедет. И про кого это ты говоришь? Ведь не к нам приехали. Не всё равно кто? Экая опасность!

– Да ты нас не слушай, – Дарья разливала чай в темно-синие чашки. – Нам теперь вечно мерещатся какие-то страсти. Расскажи лучше, как у тебя дела, что нового?

Таня минуту молчала, держа за хвостик прозрачное яблочко и рассматривая его на свет. Она прекрасно понимала, чего ждут от неё мама и тетка: как она решила с замужеством. Геннадий Петрович сделал ей предложение и вот-вот грозился явиться просить её руки. Таня вспомнила его холеное лицо, с которого не сходила самодовольная улыбка, как чмокнули его влажные губы, когда он приложился к её руке… «Нет, не сейчас… не на ночь всё это обсуждать».

– На работе всё по-прежнему: вереница усталых нездоровых людей, которым в первую очередь нужно доброе слово, нужна надежда, что им помогут. К концу дня язык прилипает к гортани… «А после работы Геннадий не дает отдохнуть своими звонками, разными бардами… Терпеть этого не могу!» – этого Таня вслух не сказала, а набила рот, вгрызаясь в кусок кулича.

– Как у тебя так выходит, тетя Даш, что твои куличи не сохнут. Уж с Пасхи две недели почти прошло, а он как новенький, – она выковыряла изюмину.

– Так, деточка, уж куда проще! В них же масла много, вот они и не черствеют. А ты в последнее время виделась…

– Вот еще хотела рассказать, да так увлеклась куличом, что чуть не забыла, – перебила её Таня. – Я же в консерваторию ходила на днях, в Малый зал на квартетный концерт. Это было замечательно!

– Ты с кем ходила? – включилась Капитолина. – И что играли?

– Совершенно одна. Геннадия Петровича, если вы об этом, в консерваторию не заманишь. А исполняли Бетховена. Представляешь, мама, весь вечер Бетховен!

– Представляю и даже завидую. Даша, отрежь-ка мне ещё кусочек кулича, только совсем тоненький, вот-вот, спасибо. А какие квартеты играли? Ты номера запомнила?

– Нет, не все, но один, наверное, никогда не забуду. Там такая медленная часть, что хочется, чтобы это длилось вечно. Это – шестнадцатый.

– Ну как же! – оживилась Капитолина. – Знаменитое Lento assai.

– Откуда ты всё знаешь, Капочка? – в голосе Дарьи искреннее восхищение.

– Разве ты забыла, Даша, Алексей Вениаминович очень любил музыку. Мы долгое время были в консерватории завсегдатаями. Голоса у калитки… Не иначе как Варенька.

Раздался удаленный смех, еще две-три реплики, и всё стихло. Тут же отворилась дверь, и в кухню влетела Варя.

– Вы уж не сердитесь на меня! Я из Москвы, как из клетки… А тут еще Анька со всеми новостями. Представляете, Алик на праздники приедет не один, он приятеля привезет!

– У-уу! – понимающе согласилась Дарья и бросилась разогревать кашу на сковородке.

– Баба Даша, не беспокойся! Меня тетя Лариса накормила. Жареную картошку ели с соленым огурцом. И как они только до мая дожили!

– Ты о ком говоришь, стрекоза? – Капитолина с улыбкой разглядывала внучку.

– Да об огурцах я, – Варя заливисто рассмеялась. – Хрустят в мае месяце! Ну еще, конечно, и апрель не кончился, но все равно… Последние денечки! Дай-ка я яблочко из варенья достану, – она ловко выхватила за хвостик яблочко и уселась рядом с матерью, положив голову ей на плечо.

– А я-то подумала, ты об Алике с приятелем… – вслед за ней рассмеялась Капитолина.

– Вот ты смеешься, а он – Анька говорит – старше Алика на целый курс и вдобавок полуфранцуз!

– Вот как? Ну это, пожалуй, уже и не смешно, – Капитолина приняла озабоченный вид, а глаза продолжали смеяться. – И что? Хорош собой? Бедный Алик!

– Да нет же, бабушка, что ты сразу… И не хорош, и в очках, и к тому же долговязый… Ой, можно я уже спать пойду? У меня глаза слипаются. Мам, можно я с тобой наверху, на надувном матрасе?

Татьяна поднялась, допила последний глоток.

– Мы полезли на чердак. Сил больше нет.

Пожелав спокойной ночи и расцеловав старших, они друг за дружкой поднялись по лестнице.

Сестры остались сидеть за столом, вслушиваясь в весеннюю ночь. С реки доносился хор лягушек, где-то залаяла собака. Посвистывала какая-то пичужка.

– А соловей молчит пока, – заметила Дарья.

– Холодно ещё по ночам. Комаров нет. Слушай, Даша, ты Антуанетту помнишь?

– Какую Антуанетту?

– Ну не королеву французскую, понятное дело… Она работала со мной в институте, я тогда устный перевод преподавала где-то в 50-х, и мы с ней часто виделись, можно сказать, даже подружились. Она в Провансе живет, на юге Франции.

– Ты с чего вспомнила вдруг? Это когда было-то?

– Не так уж и давно. Чуть больше двадцати лет прошло, и мы переписывались по праздникам. А, вспомнила… Она тогда вынуждена была работу бросить, потому что у нее сестра умерла. А у сестры мальчик был, совсем крошка, от русского. Похоже, умерла она во Франции. Антуанетту сразу вызвали через посольство к ребенку, а об отце тогда я ничего не слышала.

– Я в толк не возьму, к чему ты сейчас об этом рассказываешь, – Дарья сполоснула чашки в эмалированной миске и теперь тщательно вытирала их полотенцем.

– Да так, вспомнилось. Она мне потом фотографию прислала этого мальчонки, цветную, представляешь! Он там на трехколесном велосипеде, в берете и красной курточке. Варя сказала «полуфранцуз», вот я и вспомнила. Пойдем спать. Соловья будем завтра ждать.

7.

Татьяна провалилась в сон и не слышала, как вертелась Варя на своем матрасе. Окончив школу год назад, она не стала никуда поступать, хотя родные всеми правдами и неправдами склоняли её к этому. «Учиться я больше не могу. Чего я хочу, я не знаю. На самом деле, я знаю, но вам это не понравится. Женщина вообще имеет право ничего не делать, если, конечно, удачно выйдет замуж». Выяснилось: Варя, мечтая о взрослой жизни, ничего не имела против пойти поработать, «найти себя», а там, кто его знает… Бабушка разумно заметила, что «найти себя», конечно, можно, если есть, что искать. Но Варя вполне удовлетворилась местом в регистратуре поликлиники, где работала Татьяна. В её обязанности входило разносить карты по кабинетам. Взрослая жизнь оказалась менее интригующей, чем ей казалось раньше, но втайне она надеялась на быстрое и безусловно удачное замужество. «Я хочу, чтобы мне, как бабушке, сделал предложение достойный человек с положением, а не ждать милости от природы. Вот баба Даша всю жизнь ждала «настоящей любви», и что в результате? Меня это решительно не устраивает! Хорошо хоть у мамы наконец ума хватило не пропустить такую партию, как Геннадий Петрович!»

Варя так возбудилась от общения с подругой, что заснуть никак не могла. Новости действительно были ошеломляющие. Приезд одного Алика был бы уже достоин тайного внимания, хотя виду она, конечно, не показала бы. Ну что Алик? Он ей давно оказывает знаки внимания, но Алик – это вовсе не серьезно. Вот его приятель… Аньке он не понравился, так тем лучше. Очень даже надо посмотреть. Полуфранцузы, знаете ли, на дороге не валяются! Но более всего её почему-то занимал приезжий незнакомец в доме бабушки Анфисы. Во-первых, он «совершенно взрослый», чтобы не сказать в отцы ей годится, а во-вторых, вдовец, что в глазах Вари придавало ему немыслимого шарма.

Пока Варя размышляла о «случайной» встрече, предмет её интереса стоял в темноте с кочергой в руке и прислушивался к шагам на чердаке. К отверстию в потолке была приставлена деревянная лесенка с кривыми перекладинами.

На лесенке показались ноги в кедах и мятых брюках. Достаточно было толкнуть это хлипкое приспособление, чтобы «злодей» свалился. Дмитрий с грохотом отбросил кочергу.

– Эй, ты кто? – спросил он громко.

– Не кричи! Я сейчас, – ноги заспешили нащупать следующую ступеньку.

– Где здесь свет зажигается? – спросил Дмитрий, почему-то будучи уверен, что эти ноги спускаются с чердака не впервые.

– Да ещё в прошлый раз не горело. Тут все пробки повыбило. Надо Толе сказать, он жучков понаставит. Валерий Коростылев, – добавил он, протягивая руку, – поэт.

– Дмитрий Вербенин, бывший классик.

На фоне ночного неба в открытой двери Дмитрий разглядел кудлатую шевелюру и широкие плечи. В комнате царила тьма. Лишь слабый свет фонаря с улицы проникал через мутное окошко.

Гость был немалого роста и сразу занял большое пространство. Дмитрий и сам был выше среднего, но рядом с этим силуэтом почувствовал себя маленьким.

Продолжить чтение