Читать онлайн Заигрались бесплатно
- 1 -
Кабинет сорок три пропах мелом и старостью.
Это был особенный запах, который Лена помнила с первого класса — смесь известковой пыли, нагретых за день пластиковых панелей и чуть горьковатого аромата устаревшей голографической проводки. Здесь ничего не менялось годами, будто само время обходило этот кабинет стороной, оставляя его плыть в штиле между эпохами.
Лена сидела за третьей партой у окна и смотрела, как за толстым бронестеклом медленно кружатся первые осенние листья. Там, снаружи, был обычный вальденский двор — облупленная стена соседней пятиэтажки, пара припаркованных электроскутеров, бабка с тележкой из магазина. А здесь, внутри, пахло мелом и историей.
Учитель вошёл ровно в восемь.
Его звали Рихард, но за глаза все звали просто «Старик». Сколько ему было лет, никто точно не знал — говорили, что он помнил ещё те времена, когда Вальдения была самостоятельной, а не просто «стратегическим буфером» между Гессеном и Саленто. Он ходил медленно, чуть приволакивая правую ногу, а левая рука у него была вся из металла и пластика — старый военный протез, ещё дополигонной эпохи, когда солдаты теряли конечности не на арене, а в настоящем бою.
Протез тихо жужжал при каждом движении.
— Доброе утро, — сказал Старик, останавливаясь у кафедры. Голос у него был сухой, как старая бумага. — Приготовьте хрестоматии. Тема сорок три, параграф второй.
По классу прошелестел вздох — тема сорок три была самой скучной во всей программе. «Эпоха Великого Соглашения». Восемьдесят четыре года назад страны наконец договорились не убивать друг друга на собственных территориях и перенесли все военные конфликты на специальный полигон в Тихом океане. С тех пор война стала безопасной. Для гражданских. Для экономики. Для всего, кроме солдат, которые гибли там каждый день под прицелами тысяч камер.
— Кто мне скажет, — Старик обвёл класс взглядом, — что произошло семнадцатого марта восемьдесят четыре года назад?
Лена уткнулась в хрестоматию. Она знала ответ, но поднимать руку не хотелось — на прошлой неделе она уже отвечала, и Старик тогда прицепился к формулировке «перенос военных действий», заставив пересказывать параграф целиком.
Тишину нарушил Колька с последней парты — вечный двоечник, которого, кажется, вообще ничего не волновало, кроме новых серий с Полигона.
— Ну, договор подписали, — буркнул Колька, не поднимая головы от телефона, который он умело прятал под партой. — Армии все туда перевезли. Чтобы тут не бомбили никого.
Старик остановился ровно напротив Колькиной парты. Протез противно запищал — видимо, сенсоры уловили электромагнитное излучение телефона.
— Верно, — сказал Старик. — А почему это произошло? Кто помнит «Чёрный Октябрь»?
Класс молчал. «Чёрный Октябрь» был в первой главе хрестоматии, и Лена помнила только, что там погибло очень много людей. Миллионы. Но это было так давно, что цифры казались абстрактными, как расстояния до других галактик.
Старик вздохнул. Подошёл к доске, коснулся сенсорной панели, и над головами учеников зажглась объёмная карта мира — старая, ещё с теми границами, которые стёрлись после Великого Соглашения.
— Тогда, — сказал он тихо, — за один месяц погибло восемьсот миллионов человек. Восемьсот. Миллионов. Не солдат. Обычных людей, которые просто жили в своих домах, ходили на работу, растили детей. Их убивали бомбами, снарядами, газом. Их сжигали заживо. Травили. Морили голодом в блокадах.
Карта мигнула, и вместо неё возникло другое изображение — чёрно-белое, дрожащее, явно из старых архивов. Лена увидела город, которого больше не существовало: развалины домов, дым, поднимающийся над руинами, и людей, бегущих куда-то с детьми на руках.
— Это был последний месяц большой войны, — продолжал Старик. — После него человечество наконец поняло: так дальше нельзя. Нельзя воевать там, где живут люди. Нельзя делать гражданских заложниками политических амбиций.
Карта мигнула снова, и теперь над классом повис Полигон.
Лена заворожённо смотрела на идеальное кольцо суши посреди океана. Она видела его тысячу раз по телевизору, но в объёмной проекции он казался особенно жутким — рукотворный остров, утысяченный антеннами, камерами, сенсорами. Искусственная земля, на которой выращивали только смерть.
Вокруг Полигона, как стражи, застыли плавучие базы. Лена насчитала их больше сотни — огромные платформы с флагами всех стран мира. Гессен, Саленто, Объединённая Корея, Альбион, Валдайский Союз, Южная Африка, Япония, даже Новая Британия, о которой она слышала только в новостях.
— А теперь посмотрите на сводки, — сказал Старик, и картинка сменилась таблицей с бегущими строками. — Вчера Гессенская Федерация и Республика Саленто оспаривали права на протекторат над...
Он замолчал и как-то странно посмотрел на класс. На Лену. На Кольку. На тихую девочку с первой парты, чей отец работал на единственной вальденской фабрике.
— Над Вальденией, — закончил Старик.
В классе стало тихо. Лена почувствовала, как внутри шевельнулось что-то неприятное, холодное. Она знала, что её страна — маленькая, бедная, зажатая между двумя гигантами — постоянно была яблоком раздора. Но слышать это вот так, на уроке, в сухих строчках официальной сводки... это было по-другому.
Кто-то хихикнул на задней парте. Лена обернулась и увидела, как парни из богатого квартала переглядываются и косятся на неё. На её дешёвую куртку. На потёртый рюкзак.
Старик тоже это заметил.
— Не смейтесь, — сказал он жёстко, и в голосе его вдруг прорезалась такая сталь, что хихиканье мгновенно стихло. — Это эффективный механизм. Гессен выставил три механизированных полка. Саленто — две бригады быстрого реагирования. Бой идёт третьи сутки. Ни один снаряд не упал за пределы Полигона. Мир смотрит трансляцию, экономика не страдает, гражданские в безопасности. Это прогресс.
Он обвёл класс взглядом.
— Запомните это. Прогресс — это когда война перестаёт касаться тех, кто не имеет к ней отношения. Когда солдаты гибнут далеко, за океаном, и их смерть становится просто картинкой на экране.
Он сделал паузу, и Лене показалось, что в его глазах мелькнуло что-то странное. То ли горечь, то ли насмешка.
— А теперь к доске пойдёт...
Он не договорил. Протез на его руке вдруг дёрнулся, издав резкий писк — пришло служебное уведомление. Старик мельком глянул на встроенный в запястье экранчик, и лицо его на мгновение изменилось. Совсем чуть-чуть. Но Лена заметила.
Он посмотрел на неё. Прямо в глаза.
— Вайт, — сказал он. — Иди к доске. Расскажи нам об устройстве Полигона.
Лена встала, чувствуя, как горят щёки. Она ненавидела отвечать у доски. Но деваться было некуда.
Она вышла к кафедре, встала рядом со Стариком и начала рассказывать — про то, как Полигон разделён на климатические зоны, про систему светосигнальных комплексов «Тюльпан-В1», которая освещает поле боя для камер, про то, что вокруг острова выставлено тройное кольцо радиолокационных станций «Заслон», чтобы ни одна ракета не улетела за пределы арены.
Старик слушал молча, кивая.
— Хорошо, — сказал он, когда она закончила. — Садись. Пять.
Лена пошла на место, но на полпути обернулась. Старик снова смотрел на свой протез, на мигающий экран. И лицо у него было такое, будто он только что узнал что-то очень важное. И очень страшное.
— Учитель Рихард, — позвала Лена. — А что случилось?
Он поднял голову, словно очнувшись.
— Ничего, Вайт. Иди садись.
Но она видела — что-то случилось.
Она села за парту и уставилась в окно. За бронестеклом всё так же кружились листья. Бабка с тележкой дошла до угла и скрылась за поворотом. Электроскутеры мирно дремали у подъезда.
Обычное утро в маленькой стране, которую прямо сейчас, в эту самую минуту, делили на части две великие державы.
И где-то там, на далёком Полигоне, который она только что описывала у доски, умирали люди. Её люди. Солдаты Вальдении.
Она никогда не думала о них как о живых. Только как о картинках в трансляции. Как о фигурках в новостных сводках. Как о строчках в хрестоматии.
Но сейчас, глядя на кружащиеся листья, Лена вдруг представила, что там, за океаном, есть человек в такой же, как у неё, серо-зелёной куртке (только с нашивками), который смотрит на другое небо — серое от дыма и взрывов.
И у этого человека, наверное, тоже есть дом. И мама. И бабка с тележкой.
И он сейчас умрёт.
— Вайт, ты слышишь меня?
Лена вздрогнула. Старик стоял над ней.
— Я говорю, запиши домашнее задание. Параграф сорок четыре. Вопросы один, три и пять.
— Да, — кивнула она. — Я запишу.
Старик помедлил секунду, глядя на неё всё тем же странным взглядом. Потом развернулся и пошёл к кафедре, чуть приволакивая ногу.
Протез на его руке жужжал тихо и надсадно, будто никак не мог найти нужный ритм.
- 2 -
Командный комплекс «Олимп» не имел аналогов в истории человечества.
Он был построен на глубине трёхсот метров под дном Тихого океана, в точке, равноудалённой от всех плавучих баз, окружавших Полигон. Сорок восемь уровней, тысяча двести тридцать семь помещений, собственный ядерный реактор и система жизнеобеспечения, способная автономно функционировать десять лет. Здесь не жили люди. Здесь обитала власть.
На двадцать третьем уровне, в конце длинного коридора с мягким синим освещением, располагались три двери.
Первая вела в комнату Гессенской Федерации.
Вторая — в комнату Республики Саленто.
Третья — в комнату Вальдении.
Двери были совершенно одинаковыми: матовое стекло, сенсорная панель, табличка с гербом. Но за ними скрывались три разные вселенные.
Комната А. Гессенская Федерация.
Генерал Клаус фон Хаммер стоял перед голографической полусферой «Заслон-М» и чувствовал себя творцом.
Многофункциональный радиолокационный комплекс рисовал перед ним идеальную картину боя: каждый камень на Полигоне, каждый окоп, каждая движущаяся точка была видна с пугающей чёткостью. Синие силуэты — свои, гессенские механизированные полки. Красные — салентийские бригады. Серые — жалкая горстка вальденцев, зажатая в промзоне «Бета-7», как крысы в углу.
Фон Хаммер улыбнулся.
— «Колючка-7», доверни на три градуса, — сказал он в микрофон, встроенный в воротник мундира. — Салентийцы зажали вторую роту в промзоне. Дайте им коридор. Пусть думают, что прорвались.
Голос в наушнике ответил коротко: «Принято».
Фон Хаммер был гессенцем в третьем поколении. Его дед воевал ещё на настоящей войне, той, что до Полигона, и потерял обе ноги под каким-то городом с длинным названием. Отец служил здесь, на Полигоне, в первые годы после Великого Соглашения, и дослужился до полковника. Сам Клаус начал с лейтенанта, командовал взводом, потом ротой, потом батальоном, а теперь, в пятьдесят шесть, сидел в командном центре и двигал армиями, как шахматными фигурами.
Он любил свою работу.
— Господин генерал, — подошёл адъютант, молодой капитан с аккуратным пробором, — салентийцы активировали резерв беспилотников. «Осы» висят над нашими «Колючками».
Фон Хаммер не обернулся. Он уже видел это на «Заслоне» — красные точки густым роем облепили синие квадраты тяжёлых танков.
— Пусть висят, — сказал он спокойно. — У «Колючек» ручной режим. Механики за час перепрошьют блоки. А вот у Россетти...
Он коснулся сенсорной панели, приближая изображение. На другом конце Полигона, в секторе «Гамма-2», салентийские позиции выглядели слишком уязвимыми. Слишком открытыми. Фон Хаммер почувствовал знакомый азарт охотника.
— Передай третьей батарее, — сказал он. — Залп по квадрату семнадцать-двенадцать. Полный пакет. С-8КЛ, режим «ловушка». Пусть салентийцы почувствуют, что такое настоящая гравитация.
Адъютант улыбнулся и ушёл передавать приказ.
Фон Хаммер смотрел на голограмму и ждал. Через три минуты на ней вспыхнули новые оранжевые точки — его ракеты пошли в атаку.
— Шах и мат, Карло, — прошептал он. — Шах и мат.
Комната Б. Республика Саленто.
Генерал Карло Россетти пил апельсиновый сок и смотрел на те же самые события с совершенно другого ракурса.
Он не любил «Заслон». Слишком механистично, слишком бездушно. Россетти предпочитал оптику — живую картинку, где можно разглядеть лица врагов, их страх, их отчаяние. Поэтому в его командном центре главенствовала «Сфера» — оптико-электронная система последнего поколения, дававшая изображение такой чёткости, что можно было сосчитать веснушки на носу гессенского наводчика.
Россетти был молод для генерала — всего сорок два. Он пришёл в армию не по семейной традиции, а по призванию, и сделал стремительную карьеру благодаря одному уникальному качеству: он умел делать шоу. Его бои всегда были самыми зрелищными, самыми драматичными, самыми рейтинговыми. Конгломерат обожал Россетти. Зрители обожали Россетти. Даже враги уважали его за умение проигрывать красиво.
— Смотрите, — сказал он, обращаясь к своим офицерам — молодым, подтянутым, в безупречной форме. — Хаммер сейчас ударит по семнадцатому квадрату. Он думает, я не вижу. Он думает, его «Колючки» меня задавят.
На экранах «Сферы» было видно, как гессенские ракеты отделяются от носителей и устремляются к позициям салентийцев.
— А ну-ка, — Россетти поставил стакан с соком, — активируйте «Резец». Пусть мальчики посмотрят, как их подарочки летят в никуда.
«Ре́зец» — бортовая радиолокационная станция, установленная на разведывательных дронах, — могла не только видеть, но и вмешиваться. Через секунду на гессенские ракеты обрушился шквал помех. Половина из них потеряла цель и ушла в океан. Остальные взорвались впустую, подняв фонтаны воды у пустого берега.
— Видите? — Россетти довольно улыбнулся. — Хаммер злится. Сейчас он начнёт психовать и делать ошибки. А мы будем ждать. Терпение, синьоры. Терпение и красота.
Он снова взял стакан и отпил сок. На экране «Сферы» крупным планом показали лицо фон Хаммера — генерал стоял у своей голограммы и что-то яростно вдалбливал в микрофон.
— Прекрасный кадр, — заметил Россетти. — Надо будет запросить копию для личного архива.
Офицеры засмеялись.
Комната В. Вальдения.
Здесь не было ни «Заслона», ни «Сферы». Здесь вообще почти ничего не было.
Маленькая тесная каморка, которую в шутку называли «командным центром», вмещала два старых пластиковых стола, три кресла с продавленными сиденьями и коммуникационную панель двадцатилетней давности. На стенах кое-где облупилась краска, а в углу стояла электрическая плитка, на которой грелся закопчённый чайник.
За столом сидели двое.
Премьер-министр Вальдении господин Лембит был маленьким, нервным человеком с вечно мокрым лбом. Он происходил из старинной, но обедневшей семьи, сделал карьеру на компромиссах и теперь возглавлял правительство страны, которую вот-вот должны были разделить на части. Лембит знал это. Лембит принимал это. Лембит надеялся только на то, что ему позволят остаться премьер-министром хотя бы одной из этих частей.
Рядом с ним сидел полковник Янек — единственный человек в комнате, одетый в форму. Форма была старой, выцветшей, с потертыми нашивками, но сидела на Янеке с той особенной военной подтянутостью, которую не могли убить никакие годы. Янек командовал всей вальденской армией. То есть тремя тысячами человек, из которых только восемьсот имели боевой опыт, а четыреста тридцать в данный момент находились на Полигоне и умирали.
— Не берёт! — Лембит вскочил и заметался по комнате. — Янек, он опять не берёт! Три часа! Где этот... где этот...
Он не договорил. Ругательства застряли в горле.
Янек сидел неподвижно, глядя на старый, мигающий помехами экран.
— На Полигоне, господин премьер, — ответил он устало. — Вальтер на передовой. Он не может говорить, когда его люди гибнут.
— А я могу?! — взвизгнул Лембит. — Мне Конгломерат звонит! Мне Саленто звонит! Гессен требует, чтобы мы сдались, пока они не стерли наш контингент в пыль! У нас контракты! У нас газ! А твой Вальтер...
— Григор выполняет приказ, — перебил Янек. — Держать оборону.
Лембит остановился и уставился на полковника круглыми, навыкате глазами.
— Какой приказ?! Мы проиграли! Ещё вчера проиграли! У нас рота! Рота против двух армий! Он должен был выкинуть белый флаг после первого часа! Это правила! Это шоу! Мы бы получили компенсацию! А теперь... теперь они нас просто размажут! И Вальтера размажут! И меня размажут!
Янек молчал. Он смотрел на экран, где среди красных и синих точек едва теплилась горстка серых — остатки роты Вальтера.
Коммуникатор вдруг ожил и зашипел. Из динамика донёсся насмешливый, хорошо модулированный голос:
— Господин премьер, мы вас слышим. Может, убавите громкость? Ваши крики идут в прямой эфир на резервный канал. Шутка. Но советую успокоиться.
Лембит побелел. Он узнал этот голос — главный координатор Конгломерата на «Олимпе», человек без имени, без лица, без звания, но с абсолютной властью над всем происходящим.
Янек медленно повернулся к динамику.
— Передайте Вальтеру, — сказал он тихо, но отчётливо. — Передайте, что мы здесь. Мы с ним. До конца.
В динамике помолчали. Потом тот же голос ответил:
— Передам, полковник. Если он ещё жив.
Связь отключилась.
Лембит рухнул в кресло, вытирая платком мокрый лоб.
— Ты понимаешь, что ты наделал? — прошептал он. — Ты понимаешь, что теперь будет?
Янек не ответил. Он смотрел на экран, где серые точки продолжали держаться, окружённые со всех сторон синими и красными.
— Они держатся, — сказал он наконец. — Мои мальчики держатся.
И в голосе его вдруг прозвучало что-то, чего Лембит никогда раньше не слышал.
Гордость.
А далеко от командного комплекса, на залитом солнцем Полигоне, человек в серо-зелёной куртке с вальденскими нашивками сидел на дне окопа и смотрел, как над головой проносятся ракеты.
Рядом с ним, привалившись к стенке, сидел пожилой солдат с карабином на коленях. Старшина Браун.
— Долго нам ещё? — спросил кто-то из темноты.
Григор Вальтер посмотрел на часы.
— Долго, — ответил он. — Отдыхайте.
Где-то вдалеке ухнул взрыв. И снова стало тихо.
Война продолжалась.
- 3 -
Промзона «Бета-7» не была предназначена для войны.
Когда проектировщики Полигона создавали этот сектор, они думали о зрелищности: разрушенные цеха, ржавые фермы, груды бетонных обломков — идеальные декорации для городского боя. Здесь снимали десятки эпизодов, здесь гибли тысячи солдат, здесь рейтинги взлетали до небес, когда камера ловила особо эффектный взрыв или особо драматичную смерть.
Сегодня здесь снова снимали шоу.
Только солдаты не знали, что они статисты в этом шоу.
Грохот стоял неимоверный.
Гессенский тяжёлый танк «Колючка» полз по руинам, с хрустом перемалывая бетонные плиты гусеницами. Броня его была покрыта слоем специальной резины, гасившей тепловое излучение, но салентийские «осы» — крошечные беспилотники размером с ворону — всё равно вились над ним роем, выискивая щели, куда можно воткнуть жало кумулятивного заряда.
В воздухе висела взвесь из пыли, дыма и мелких осколков. Солнце пробивалось сквозь неё мутными, грязными лучами, превращая день в вечерние сумерки.
Григор Вальтер лежал на дне окопа и смотрел в небо.
Он делал это уже четвёртый час — лежал и смотрел. Мимо проносились ракеты, над головой кружили дроны, где-то совсем рядом рвались снаряды, а он лежал и смотрел, считая про себя секунды между взрывами, отмечая траектории, запоминая, кто куда пошёл и кто откуда стреляет.
Рядом с ним, привалившись к стенке, сидел рядовой Курт — тот самый молодой, испуганный парень, который вчера спросил «долго нам ещё». Сегодня он не спрашивал. Сегодня он просто сидел, вжав голову в плечи, и мелко дрожал.