Читать онлайн Узник одинокой башни бесплатно

1.

Все это происходило в дни, когда над всей Республикой повисло сладкое и опасное напряжение. Каждый из нас ощущал приближение чего-то, что изменит дальнейшую историю не одной семьи, но никто не знал как развернутся те события именно для него: кому-то Фортуна улыбнется и он пробьется в первые эшелоны власти, но юмор богини удачи жесток – почти каждый из тех, кто окажется наверху, будет убит ближайшими друзьями. С другой стороны те, кто смотрит на Фортуну сзади – будут убиты сразу, через пару лет или навсегда покинут Родину, чтобы писать мемуары и умереть в престижной бедности.

Среди них был и я. Как и каждый из них, я не знал, что меня ждет, но очень надеялся получить от жизни как можно больше подарков и как можно меньше разочарований, хоть и не считал себя оппортунистом, но все получилось так, как получилось.

Дикий ветер решил этой зимой смести все не прибитое на улицах моего города. Он разгоняется и лупит своим телом стены, замораживает кирпич, хочет войти внутрь, обнять людишек, прячущихся от него. Он одинок и поэтому беснуется: поднимает снег, устраивает метель, хочет выбить стекла в окнах, но они, как назло, законопачены на зиму. Ледяной ветер, будто ребенок. Он злится, потому что с ним не хотят дружить и поэтому старается навредить всему, что есть под рукой: бездомные коты и собаки, беспризорные дети и оказавшиеся без дома бедолаги – всем им было суждено замерзнуть насмерть в эту зиму, если бы только они не нашли теплый угол. Будь то труба с горячей водой или отапливаемый подвал, все хорошо, если есть тепло, ведь холод, на самом деле, гораздо хуже, чем голод. Но даже им я завидовал. Мне казалось тогда, кажется и сейчас, спустя пару недель, когда морозы усилились настолько, что даже в хорошо отапливаемом помещении я ощущаю освежающую прохладу, так вот даже сейчас я думаю, что холод лучше, чем моя болезнь.

Так забавно, но только сейчас мне разрешили выдать тетрадку и карандаш, чтобы я не умер со скуки, хотя предыдущие две недели я должен был не сходить с ума своими силами. Может быть, это и будет звучать смешно: каких-то две недели лежишь себе ничего не делая, кормят, поят и лечат тебя бесплатно. Отдыхай – не хочу, словом. Но на самом деле, остаться наедине с собой не то, что на день – на час – сильное испытание, которое вытерпеть сможет не каждый. И все же, я отлично знаю, что эту тетрадь читать не будут, потому что все дико боятся той болячки, которую я подцепил. Мне кажется, что в тетрадке я смогу разгуляться на полную и выложить все, что накопилось. Все равно после моей смерти все, без исключения, вещи подлежат сожжению, а камеру мою будут тысячу раз обдавать химикатами, чтобы все, что я здесь надышал, было убито. И мне еще очень повезло – дали цивильные условия для того, чтобы дожить последние месяцы: приличная камера с более-менее мягким матрасом и легеньким пледом, скрипучая панцирная кровать, облезший деревянный стол с такой же табуреткой и, что является поводом для гордости, отдельная каморка под умывальник, унитаз и душ. Время от времени связной приносит мне свежую еженедельную газету, хотя со свежестью, я, конечно, погорячился. Повезет, если новости будут просрочены на недели так две и на ней будет всего пара пятен от кружки. Кроме того, он раз в неделю приносит станок, чтобы можно было сохранять опрятный вид, ну и раз в месяц тупые ножницы, которыми я подстригаю ногти на конечностях и волосы на голове. Никогда бы не подумал, что так сильно буду скучать по простым вещам вроде острых ножниц. Но как меня угораздило здесь оказаться? Тот день я помню отлично и не забуду никогда. Признаться, это утверждение звучит забавно, когда ты смертельно болен, но не суть. В штаб моего полка спустили молнию: «Штб-Кпт Штрс быть к часу в штб сдмго спц плк тчк». Лично я принял молнию и, когда прочитал, у меня упало. К особистам вызывали крайне редко для того, чтобы похвалить или наградить. Обычно на похвалу или медаль отправляли в генштаб, но для этого нужно было пропотеть насквозь, заполняя бесконечные бумажки. Сразу после получения приказа я пулей вскочил на третий этаж, чтобы доложиться.

–Разрешите доложить, господин полковник.

–Слушаю.

Полковник Кернер, один из немногих худощавых полковников на моей памяти, сидел за крепким дубовым столом, заваленным бумагами, и пил чай. Доложившись, я, не спрашивая разрешения, сел за стол. Полковник же, поставив кружку, взялся за голову.

У нас с ним были хорошие отношения, даже доверительные. Я пару раз был у него на квартире – он приглашал меня на семейный ужин. Я даже знаю с чем связана эта благосклонность: я один из немногих в части, кому не плевать на судьбу Республики, если так можно выразиться. Большинство что штаба полка, что полевой группы – оппортунисты, готовые мириться с любой властью, лишь бы сохранить пригретое злачное место, а кому-то просто нравится измываться над срочниками, поэтому они из полевых не вылезают. Эти люди готовы делать все, что им скажут и даже не важно кто это говорит: очередной идеологический горлопан, орущий с трибун или Комитет. Главное, чтобы «власть» выглядела перспективно и чтобы армии уютное местечко обещали, а остальное – дело десятое. Такими темпами, особенно с теми соседями, которые нас окружают, все дойдет до раздела, поэтому существуют такие как мы с полковником – люди, желающие установить единую и стабильную власть без балабольства в листовках и прочей ереси.

–Значит так, Эрих. Машину тебе закажу на 11, приедешь минут за 20 до начала, с запасом, в общем. Будешь делать все, что скажут, но про дело ни слова, понял?

–Понял.

–Видимо, накроют нас. Мне бумага на тебя не пришла. Что ты этот… Неблагонадежный. Обычно они мне отправляют доклад и приказ, а тут видишь, и меня, значит, скоро попросят.

Я не знал, что ему ответить. Успокаивать не было смысла, ведь мы оба прекрасно знали, зачем меня туда вызывают, а с другой стороны и я не был спокоен. Да как тут не волноваться, когда перед носом маячит угроза расстрела? Но делать нечего – надо ехать. Пусть даже будут пытать – не сломаюсь, по крайней мере, постараюсь. Да ладно, что уж там, думал я, кому я вру? Все ломаются, я разве особенный? В ожидании прошло все утро. Чтобы отвлечься я пробовал говорить, петь, отжиматься, читать – ничего не помогало, все мысли были только о том, что меня ждет в ближайшие пару часов. Одно время даже думал написать письмо домой, но решил, что родным не нужно волноваться – узнают из похоронки, все равно на могилу прийти не смогут – пепел ссыпают в общий могильник после накопления какого-то количества останков.

Машина уже тарахтела на диком холоде – прогревалась. В ней, укутанный в шинель, теплый шарф и вязанную шапку, грел руки знакомый мне водитель, Сергей.

Замок, в котором располагался штаб полка с казармами, стоял на холме у реки, с краю города, поэтому пару километров всегда приходилось ехать по пустырям и, что больше всего не нравилось всем нам, – зимой дорогу приходилось чистить по несколько раз в день. Хорошо, что сейчас не встряли. Хотя, с другой стороны, мне бы любая заминка не помешала…

–Надеюсь, мы еще с вами увидимся! -развернувшись, сказал мне Сергей.

–Что?

Он вырвал меня из фантазий о том, какими способами меня будут ломать и как быстро я готов буду сдаться после некоторых издевательств.

–Надеюсь, что мы еще увидимся, говорю!

–А, я тоже на это надеюсь…

–Вы хороший человек, Эрих, я знаю. Мы обязательно что-нибудь придумаем!

–О чем вы?

Сергей замялся.

–Да ладно, ни о чем…

Больше мы не разговаривали. Тем временем снег все мел, а на улице почти не было машин, что странно – центр города. Забавно, что место, где пропадали люди, находилось в самом центре Севера… Серые здания с яркими вывесками, в них наверняка сильно промерзли стены и даже в куртке внутри было бы холодно, потому что хозяин пожалел летом денег на утеплитель, но я это вряд ли узнаю. Да и что изменится, если меня не станет? Все так же будут стоять серые дома, Сергей все так же будет греть руки в холодном отечественном седане, предназначенном для перевозки задниц государственной важности, все так же на холме у реки будет стоять наш замок, а в мою комнатку заселят какого-нибудь нового капитана, но мне на это будет плевать.

Машина остановилась у знакомого мне дома, стоявшего особняком. У него не было забора с проволокой – а зачем? Тот, кто попал сюда по своей уже не выйдет. Какой-нибудь залетный тоже сюда просто так не захочет заходить. А если вдруг каким-то образом получится сбежать – знай, твоя радость продлиться не долго – поймают и накажут вдвойне. Даже за границей. Если захотят, конечно. А если вернуть не получится – найдут и убьют, проверено. При этом здание на вид не то, чтобы необычное – малоэтажный квадрат из красного кирпича с внутренним двориком, по центру которого стоит высокий прямоугольный донжон.

–Ну, приехали.

–Спасибо тебе, Сергей, держись там!

–Ладно, Эрих, справимся. И вы справитесь! Главное не сдаваться! Будем помнить вас до конца!

Мне бы его энтузиазм… Я хлопнул дверью машины и, смотря ей вслед, дождался, когда она уедет. Посмотрел на часы – 12:50, пора! Вскочил по ступенькам на крыльцо, с усилием открыл деревянную дверь и в лицо пахнул теплый воздух.

–Здравствуй! Передай, что штабс-капитан Штраус прибыл. -обратился я к дежурному.

Дежурный снял трубку, крутанул ручку на телефоне и вполголоса сказал:

–Господин Полковник, господин штабс-капитан Штраус прибыл!

Спустя пару минут ко мне спустился такой же капиташка, как и я. Мы козырнули друг другу и он повел меня по коридору к лифту. Он нажал кнопку и двери тут же распахнулись. Лифт, обитый красной материей, был очень красив. Как только двери закрылись и лифт поехал вниз, капитан заговорил:

–Господин Штраус, на вас возложена огромная ответственность!

Он ждал, что я его перебью, но я молча смотрел в глаза молодому штабс-капитану Варонцу и не смел его перебивать.

–Так вот, дело в том, что вам и ряду других военных чинов было разрешено присутствовать на вскрытии подопытного, умерщвленного при помощи нашего новейшего биологического оружия.

Сказать, что я был удивлен – ничего не сказать, но виду я старался не подавать.

–Ваша задача – следить за процессом и все тщательно конспектировать. Естественно, никто, в том числе и ваше командование, не должен об этом знать.

–Но почему именно я, господин Варонц? Неужели нельзя было вызвать медиков из полевых? Они-то явно лучше разбираются.

–Они здесь тоже будут. Еще вопросы?

–Да, почему я не могу доложить о вскрытии своему начальству?

–Потому что разработка секретная, здесь присутствуют лучшие. Те, кому страна может довериться?

–Комитет не доверяет полковнику Кернеру?

–Не задавайте лишних вопросов, Штраус!

Лифт остановился, двери открылись, впереди был еще один серый и холодный коридор с тяжеленной железной дверью в конце. После двери – раздевалка, больше похожая на серую бетонную конуру с одной облезлой скамейкой без спинки. Варонц выдал мне какую-то прорезиненную форму, противогаз с хоботом, который заканчивался в поясной сумке, крепившейся на ремень к форме. Что было внутри сумки я не знал – она была зашита, в руках у меня оказался планшет и привязанный к нему карандаш. Варонц, в свою очередь, одеваться не стал. Он открыл следующую дверь и сказал:

–Быстрее, все ждут только вас!

Я быстрым шагом зашел в еще одну бетонную конуру, которая отличалась от предыдущим наличием операционного стола, трупа на нем, скоплением пары-тройки людей, включая врача и ассистента и отсутствием скамейки.

–Прошу задокументировать время, господа! -сказал врач. -Час, тринадцать минут. Приступим!

Его было плохо слышно, из-за того, что он тоже находился в противогазе. Я улавливал только обрывки фраз, достраивая цепочку в голове.

«Бу-бу-бу, ание на цвет! Бу-бу-бу личена печ…»

Так мы стояли и конспектировали минут пятнадцать, пока у меня не начала кружиться голова, в носу появился резкий запах краски, а также прорезалось тоннельное зрение, но я решил не обращать на это внимания до тех пор, пока это возможно. Через пару минут голова начала резко болеть в области затылка, будто туда постепенно, методично вбивали ржавый гвоздь-сотку. На это не обращать внимания я не мог, но подавать виду не стал. Еще через минуту нарушилась ориентация: начал путать пол и потолок, а потом и вовсе завалился, зрение и слух отключились.

А потом я очнулся в уже привычной мне комнате, в том же костюме и в противогазе. Дышать было нечем, я сорвал маску и, побежав к двери, начал ее колотить. Слова смешались в голове, я не знал, что ответить и поэтому просто истошно орал. На звуки прибежали.

–Стой! Успокойся! Штраус! Это Варонц, слышишь! Тихо!

Я затих. За дверью тоже ничего. Видимо, не знает как сказать, мнется.

–Эрих, ты заражен…

Я не стал отвечать.

–Видимо, твой костюм не был герметичен. Мы разбираемся как это произошло и виновные понесут наказание, но теперь ты заражен и это факт!

Я все еще молчал, пытаясь осознать, что произошло.

–Ты слышишь меня, Эрих?! -крикнул он.

–Да… -тихо ответил я. -Сколько мне осталось?

–Не знаю… Не много, это точно. Сколько – не знаю.

–Что вы доложите моему начальству?

–Это уже не твое дело, поверь. На твоем месте я бы думал как проведу последние… Последнее время.

–Как тебя зовут, Варонц?

–Ты про имя?

–Да.

–Дитрих.

–Ответь мне, Дитрих, что вы доложите…

–Что ты был обвинен в шпионаже и расстрелян, доволен?!..

Не услышав моего ответа, он добавил:

–Извини, мы не можем раскрыть ничего из того, что случилось… Так будет лучше для нашего государства, понимаешь?

–Понимаю.

–Тебе принести что-нибудь?

–Ежедневник и карандаш, пожалуйста. И, если можно, ежедневную прессу. Ну или еженедельную хотя бы.

–Я постараюсь.

–Спасибо!

–Пока не за что. А и, кстати, через… Вообщем, скоро придет работник, Савва, Савелий. Он принесет тебе нормальную одежду и контейнер, куда ты положишь форму. Савва будет за тобой закреплен, так что проси его о чем захочешь.

–Обязательно…

Он ушел, я слышал как стучат по полу его сапоги с железными набойками. Очень непрактичная вещь, к слову. Да, в лед самое то, но ноги мерзнут просто ужас. Спустя какое-то время пришел этот Савелий. Он открыл небольшую дверцу в низу основной двери и запихнул мне контейнер, куда я и сложил форму. Взамен, через дверцу повыше, он выдал мне утепленную пижаму, паек и пару таблеток.

–Что за таблетки? Я же смертельно болен.

–Для облегчения участи. -сказал он мне.

–Наркотик?

–Можно и так сказать. Утоляет боль и больше ничего.

–Ты выпей, -продолжил Савва, -правда, не мучайся. Тебе все равно тут пару недель осталось.

–Ладно, ты прав. -ответил я и закинул колеса внутрь.

–Ладно, ты это, Эрих, не кисни тут. Я тебе газетку принесу.

Так получилось, что газета я получил за ту дату, когда я еще, скажем так, не сел. Все же делать было нечего и газету я читал почти все свободное время. Учил стихи пенсионеров на последней странице, пытался отгадать на четверть разгаданный кроссворд, вчитывался в слова и представлял как все происходило в реальности, что думали люди, участвующие в сюжете, какая у них семья, если она вообще есть, как они работают, в какую чебуречку ходят после работы и что обсуждают с женой на кухне. Иногда кажется, что в окно кто-то стучится. Странно, ведь я нахожусь на самом верху башни, а окна обнесены решетками. Только если какой-нибудь воробей мог бы залететь и стучать мне в окно, но когда я подбегал на стук, там никого не было. Так продолжалось долго: стучали часами, пока в какой-то момент окна не распахнулись. Я очень перепугался, ведь это было невозможно – на окне стояла решетка, но, тем не менее, оно было открыто, оттуда тянуло ледяным и приятным воздухом, в комнату залетали редкие снежинки. Вверху окна показалась нога в черном ботинке, потом еще одна. Они спускались все ниже, залазя в комнату, пока в ней не оказался человек в черном засаленном костюме.

–Нестор Иванович! – представился человек. -Не узнаешь меня?! – продолжал, напирая, он.

–Не узнаю… – ответил я.

Нестор Иванович отмахнулся и пошел мыть руки. Мокрые ладошки он вытер об полы пиджака и присел рядом, на кровать.

–Я заразен, вы зря…

Но он меня перебил.

–Успокойся, Эрих, мне ничего не страшно… А твой дед обо мне не говорил?

–Тот, который Леонид?

–Угу.

–Нет, не говорил.

–Да… – с явным разочарованием произнес он. -Вот так дружи с человеком полжизни, а он про тебя даже внуку не скажет.

–А вы кто? – спросил я.

–Ах, да, я лучший друг твоего деда. Мы с ним познакомились еще до Оледенения.

Хорошее было время.

–До?..

–Да, еще когда все АЭС стояли в Сибири и никакие катаклизмы им не грозили.

–А можете поподробнее рассказать про это время, Нестор Иванович? – с удивлением спросил я.

Что может быть более странным? Человек, спустившийся с крыши самого охраняемого здания в Республике в мою зараженную комнату, пытается доказать мне то, что он лучший друг деда по маминой линии, славянина по крови, жившего до Оледенения где-то в Поднепровье. Господи, деду тогда было лет пять, но зато про свое детство он всегда рассказывал так притягательно, будто гипнотизируя, я всегда слушал его рассказы не отрываясь и каждый раз ждал новых, мог переслушивать повторяющиеся по тысячу раз и поправлять деда в местах, где он ошибся или про что забыл. Прошлое не сравнится с тем, что мы имеем сейчас… Вся Скандинавия, весь Север исчез под толщей льда. От некогда Великой Британии остался клочок пригодной для жизни земли, расположившейся на юге острова. Все земли от Терсо и до Манчестера промерзли настолько, что даже мхи там не растут – все завалено бесконечным снегом. Что осталось от земель, где раньше жили славяне? Поляки, белорусы, украинцы, русские. Все это замерзло и было убито радиацией. Славяне массовым потоком двинули на запад, обосновавшись в Германии и Австрии. Мы долго не могли ужиться друг с другом – бесконечные гражданские войны и дележка территорий, но все изменилось, когда Возрожденная Империя Бонапартов решила воспользоваться нашей слабостью и оккупировала немецко-славянские земли. Мы смогли объединиться и сломать хребет самонадеянной Империи, а после этого создали свою Республику Многих Земель, куда вошли вся Германия, Австрия, Чехия и Северная Италия. Но это было уже на памяти моего отца и еще молодого меня.

–Знаешь, Эрих, тогда было так тепло. Зимой уже как лет двадцать не лежал по-долгу снег, а летом всегда было жарко. И то «жарко» не сравнится с теперешним «жарко», поверь… Тогда люди не знали меры, они порабощали, истощали, жрали и им было мало, но именно это все любили и по этим чувствам скучал твой Леонид… Чувство неутолимого голода до денег, ди бумаги, до техники, золота и тряпок. И тем недугом тогда страдали все люди. Они пожрали всю нефть и газ и решили вырубить вековые сибирские леса, чтобы построить там атомные электростанции. Весь мир строил конструкции, закупал материалы. Все ощущали причастность, все гордились своей причастностью. И вот, спустя несколько десятков лет, после конца стройки – свершилось правосудие. У них был шанс все спасти, но комету, летящую ровно в сибирские леса, заметили слишком поздно. Пришел конец всему, чего людишки так добивались – бесконечная энергия, которая не тратила ресурсов, стала смертью для всего, что было на Востоке. Сибирь, Центральная Азия, Дальний Восток, Северный Китай, Восточная и Северная Европа – все это стало непригодным для какой-либо жизни на сотни лет. Но и этого природе оказалось мало – началось Оледенение. На двадцать лет почти вся Европа погрузилась в ледяной ад и только спустя эти долгие годы люди вновь смогли потихоньку двигаться на север…

На протяжении всего рассказа его лицо ни разу не дрогнуло, оно сохраняло ледяное спокойствие, а глаза неотрывно и не моргая смотрели на меня. Я, в свою очередь, ощущал внутри себя неприязнь к тому, что говорил Нестор Иванович, но перебивать его, по какой-то непонятной мне причине, не мог.

–Ты это от меня хотел услышать, сынок? – спросил он.

Но я не мог ему ничего ответить – слова застревали в горле, а язык, онемев, не шевелился, выходили одни нечленораздельные взвывания и больше ничего.

–Эй!

Раздалось из-за двери.

–Эрих, что случилось?! – это был мой надзиратель Савелий, он говорил взволнованно.

Я зажмурил глаза, а когда открыл – в комнате никого, кроме меня, не было. В то же время Савва продолжал долбить в дверь.

–Слышишь меня, нет?! Что происходит?!

–Все в порядке… – сначала тихо, а потом уже более громко ответил я и удивился тому, что слова начали складываться.

–Жрать бери! – сказали из-за двери.

Сразу после этих слов открылась кормушка в двери и на нее поставили жестяную тарелку с вязкой перловкой, кусочком вареной селедки сверху каши, а с боку тарелки лежал ломоть хлеба. Все это предлагалось запить кружкой студеной воды. Рядом с тарелкой лежала кривая ложка и небольшая бумажка, куда была положена таблетка.

Я тихонько встал и медленно подошел к кормушке.

–Живее, а то остынет! – сказали мне.

Взяв набор, я спросил:

–А когда будет пресса?

–Когда-нибудь точно будет! – ответили мне и я услышал смех.

–Хамло… Будь я по ту сторону, за такое обращение с офицером ты бы у меня гвозди из своих гнилых калош зубами вырывал!

Он рассмеялся еще сильнее, но потом смех резко прекратился и я услышал:

–Запомни свое место и не вякай! Ведь я мог бы харкнуть в твои помои или отдать их собакам, но я этого не делаю, а жрать, поверь, всем хочется. – он помолчал и добавил: – Сегодня принесу твою газету…

Моему счастью не было предела. Мне принесут новую газету спустя столько времени… В этот момент поймал себя на мысли, что в повседневности никогда бы не был так рад обычному ежедневному вестнику, описывающему смерть и рождение, удой молока, мелкие новости города, ну и стихи стариков, конечно, куда без них? Мне всегда казалось, что чего-чего, а этого добра в редакции предостаточно. Иногда там даже были неплохие экземпляры и именно сейчас я начал прекрасно понимать пенсионеров. Жаль, что родился косноязычным и, по большей части, мне нечего сказать даже в ситуациях подобной этой. Ну да, заразился, ну да, умираю, а дальше что? Как сделать так, чтобы мысли легли в слова, а слова встали по рифме и ритму так, чтобы зевающий старик, попивавший свой эрзац в холодной комнатенке, поперхнулся от восторга? С другой стороны, в жизни должны существовать вопросы, на которых нет ответа, но таких вопросов за все время моего житья-бытья скопилось столько, сколько имеет старческих стихов редакция захолустной газетенки в своих загашниках.

2.

–Сегодня будешь просить у Кеппнера повышения, понял?! -чуть ли не на крик перешла моя жена Анна.

Она продолжала жужжать над ухом, пока я ел наполовину остывший полупустой суп. В тарелке, среди прозрачного бульона, плавали кусочки перемороженной, и от того сладкой, картошки, моркови, пшенной крупы и капусты, причем капуста преобладала, но ни в тарелке, ни в кастрюле не было ни кусочка мяса. Что уж там, суп – всего лишь способ растянуть и без того скромные запасы нашего продовольствия, да и даже и этот аргумент звучит смешно. Основа рациона моей семьи, как и многих семей в нашей стране, – хлеб, испеченный из отрубей и ржаной муки грубого помола.

–Ты меня слышишь, Савелий Евгеньевич?! -ей, видимо, надоело орать на меня через стол, поэтому она подошла вплотную и стала орать на ухо.

–Думаешь, что можешь сделать вид, что ничего не слышишь, да?! -продолжала она.

Со всей силы я ударил рукояткой алюминиевой ложки по столу так, что суп вылился из тарелки. Жена дернулась и замолкла. Не поднимая взгляда, я продолжил есть, ощущая жгучую боль в запястье, но ничего уже не лезло в горло. Анна опустилось на табуретку напротив меня и специально начала плакать тихо, делая вид, что пытается скрыть слезы, но я знал, что она всегда так делает, когда хочет, чтобы я «сделал что-то для семьи», но понятие «для семьи» у нее было специфическим. В ее понимании, мне нужно было сделать нечто экстраординарное для окружающих, но, на деле, такое банальное, чтобы ее «подруги» со своими хахалями обсуждали мой поступок следующие две недели или, что более желательно, месяц.

Я встал из-за стола и, достав свой потрепанный, подаренный еще на свадьбу, бумажник, отсчитал три сотенные купюры – все деньги, которые были у нас – и бросил их на стол.

–Чтоб сегодня было мясо. Я на работу.

Слезы сразу же прекратились, но Анна и не думала прекращать играть обиду, пока я дома. Я прекрасно понимал все ее уловки и, так называемые, женские хитрости. За восемь лет совместной жизни, я выучил все наизусть, знал, что она будет делать после каждой моей фразы, но все равно велся на все провокации и я знаю, почему я это делал – она говорила правду: о нашей бедности, о несчастливой семейной жизни, о смутном будущем детей, о том, что я делаю слишком мало – она была права и я знал этого, но не хотел признавать. И сейчас не хочу. С другой стороны, без нее и без детей, которые за восемь лет превратились не в любимых сына и дочь, а в очередной, но уже более значимый, рычаг влияния на меня, я бы никогда не перешел с водителя на охранника в штабе Совета Безопасности. Узнав об этой новости, соседи мыли мне кости еще месяца три, после устройства, и до сих пор здороваются, встречая на лестнице или на улице. Лицемерные мрази… Они обо мне думали ровно то же, если не хуже. Но всякий раз при встрече мы мило натянем улыбки и, поздоровавшись, разойдемся.

На улице дикий мороз и ветер. Приходится одевать все мои свитера, а лицо укутывать шарфом, потому что нос легко отмерзает. В одном из немногих автобусов нашей столицы, на удивление, немноголюдно. В последнее время что-то странное творится с городом: постоянно ездят седаны с тонировкой, что раньше было явлением нечастым; на улицы высыпали люди с оружием, которые они пытаются прятать, но наметанный глаз не проведешь, они бесцельно ходят по городу, это даже патрулями нельзя назвать, ведь у них нет опознавательных знаков, повязок или другой ереси – теплая овечья шинель с погонами и ушанка.

Решил переключиться на гипотетические диалог с Кеппнером о том, куда он будет посылать меня, после просьбы и о том, где достать деньги, ведь Она ждет новых поступлений в бездонный семейный бюджет уже сегодня, Она, я уверен, не собирается скромничать на базаре, показывая «подругам» свою обеспеченность, тем самым намекая на мое повышение. Повышение, которого нет и никогда не будет.

Завод, отапливающий весь город. Здание, от которого зависела жизнь сотен тысяч людей, все так же дымил, унылые дома, больше похожие на высотные бараки, от которых не зависело ровным счетом ничего, но за места в которых беднота, вроде меня, и люмпены бились насмерть, стоя по двадцать лет в очередях и копя деньги, набирая кредиты… Никогда не понимал стремления переехать сюда, но еще больше не понимал людей, живущих в ледяном аду, которым остается Гамбург. Забавная ситуация получается, Гамбург никому, кроме его коренных, не нужен – там лютые холода. Славян туда не понаехало, поэтому город остался с прежним названием, но некогда не самый большой Ганновер смог вырасти на глазах, став одним из крупнейших промышленных центров Европы, несмотря на собачий холод, но за такое звание ему пришлось поплатиться собственной идентичностью. Немецкий Ганновер стал смешанным Хохбрегом. Лингвисты и историки – вся эта вшивая интеллигенция, спорила между собой о том, как будет правильно переобозвать новую столицу и сошлись на мнении, что нужно показать единство двух семей – славян и германцев. Выбрали гибридный вариант названия, у нас, клопов, естественно, никто ничего не спрашивал.

–Что, Савва, твоя тебя все пилит? -даже не поздоровавшись спросил у меня Альберт, холостой товарищ из охраны. -Или уже съехала от тебя?

Он стоял посреди раздевалки уже в форме, видимо, ждал меня, чтобы поглумиться перед остальными, а потом перевести все в шутку. «Савва, это же просто шутка! Он же просто шутит! Не кипятись!»

–Да пошел ты, немчик. -ответил я.

–Что?!

Я бы мог и дальше терпеть его вечные подколки, хотя в некоторых моментах завидовал его жизни холостяка. Но за три года работы здесь чаша терпения должна была когда-нибудь переполниться. Я знал, что принижение его «немецкого» достоинства он воспримет больнее всего и воспользовался этим:

–Ты никогда не задумался, почему твоего отца зовут Никита, но тебя назвали Альбертом? Господи, да у тебя даже отчества нет, ну ты же просто косишь под Германию. Корни свои забыл, да?

Он терпел и слушал, что я говорю, а я не останавливался.

–Поверь, ты этим обмануть можешь только какую-нибудь славянскую бабу, падкую на немецкие имена, но как только дело зайдет дальше одной ночи, окажется, что ты немчик, а не немец. А нормальных людей такой хренью не проведешь, уж поверь.

Альберт ничего мне не ответил, он развернулся и вышел из раздевалки. Я оглядел остальных, находившихся здесь, но никто ничего не сказал. Все тут же занялись своими делами, будто ничего не произошло: кто-то чистил обувь, кто-то отряхивал форму от пыли, перхоти и грязи, кто-то просто рылся в шкафчике – я же открыл свой крохотный жестяной шкаф, из которого воняло сыростью. Надел форму, на удивление, пошитую как раз под мой размер, переобулся, сходил за табельным, отстояв немаленькую очередь. За сегодня никто так и не поговорил со мной, все обходили меня, как прокаженного. День, очевидно не задался с утра. А это еще я не сходил к Кеппнеру, чтобы послушать очередную байку о том, что у Совета нет средств, чтобы выделить их на увеличение зарплаты всем охранникам, так как если увеличивать одному, то и остальным поднять надо. А потом мне предстоит спуститься в столовую на первый, пожрать за копейки такой же копеечной еды, взять миску этого хрючева для Эриха и переться к нему, на самый верх башни. А мог бы дать ему положенный кусок хлеба и стакан воды, но мне он импонирует. Я знаю, что он не болен. Знаю, чем занимался и что хотел сделать вместе с Кернером и в глубине души я их поддерживаю. Только почему до сих пор не хлопнули полковника?.. Может ищут других? Я могу лишь только гадать…

Я стоял перед обшарпанной фанерной дверью, когда-то давно покрашенной белой краской, и трясся, как липка. Поднимаясь сюда, я уже сто раз обдумывал варианты, при которых можно было бы обзавестись деньгами, не идя к шефу. Он не будет кричать, нет, просто положит перед тобой чистую кремового цвета бумагу и скажет: «Пишите по собственному, Господин Кармов, в нашем коллективе карьеризм и индивидуализм строго осуждаются!» А ты стоишь и обтекаешь, не зная, что ответить. Не наорал даже, а внутри все так и клокочет от стыда.

Уже думал устроиться на подработку. Хоть дворником снег кидать, но ноги сами принесли меня сюда, под двери начальства. Господи, какой же я трус! Дрожащими руками я постучал в тонкую дверь.

–Открыто! -ответили мне из кабинета.

Кеппнер сидел один и попивал настоящий кофе, видимо, привезенный из Африки. Не то что мы, клопы, давимся вонючим эрзацем из желудей.

–А, это вы, Кармов, прошу!

Настоящий немец… Галантный, уже с сединой, вытянутом лицом и в меру длинным и острым носом. Его голубые глаза читали меня насквозь, но он хотел услышать цель моего визита именно от меня.

–Как ваша жена, Анна, по-моему? -спросил он и отставил ароматный кофе.

–Анна, да… В порядке! -ответил я и расплылся в глупой улыбке.

–Ну так что, не молчите! С чем пожаловали? -не отпускал Кеппнер.

–Ах да, господин Кеппнер, дело в том, что моя семья… В общем, нам срочно нужны деньги, ведь наша дочь – Елизавета – серьезно заболела этой зимой -начал врать я,– и поэтому мне необходимо повышение.

Старый рыцарь задумался, но я перебил молчаливое обдумывание моих слов, потому что не смог выдержать паузы.

–Кроме того, я нахожусь на должности уже три года и за все время ни разу не подводил ни вас, ни Совет. Господин Кеппнер, я знаю, что коллектив не приемлет индивидуализм и карьеризма, но, если бы у моей семьи не было нужды, разве я бы просил? -с надеждой в голосе говорил я.

Он решил мне ответить:

–Во-первых, Савелий, просили. Поэтому я не знаю, насколько достоверна ваша информация. Во-вторых, еще вчера я предложил должность командира звена господину… -он достал бумажку и прочитал.– Альберту Семлеру, не был уверен в правильности произнесения фамилии. -как бы оправдываясь передо мной за то, что начальник не знает имен своих подчиненных, сказал мне шеф.

–Не переживайте, господин начальник отдела, он сам только недавно поменял фамилию с Семченко, до сих пор временами путается.

Кеппнер усмехнулся.

–Разрешите идти, господин начальник отдела?! -откозырял я.

–Подождите… -рыцарь задумался.– Я проникся вашими словами о семье, пусть они могут и не быть правдой… Я могу решить проблему с повышением, если вы поможете мне решить проблему для всей Республики.

–Что от меня требуется?!

–Тише, охладите свой пыл…Вы в курсе про Эриха Штрауса? -спросил он у меня понизив тон голоса до полушепота.

–Да, вы мне рассказали. -так же тихо ответил я.

–Помню, хотел удостовериться помните ли вы. Вы замечаете, что происходит на улицах? Группы людей в серых шинелях, правительственные машины?

–Да.

–Вы понимаете, к чему все это?

–Извините?

Он вздохнул и опустил взгляд.

–Революция, господин Кармов, очередная кровавая страница нашей истории…

–Почему Комитет не разгонит? Чего боятся?

–Бояться того, что народ поддержит, да и армию перебросить сюда не так легко. Как вы знаете, основные войска на западе и юге, а на Севере их нет вообще. Естественно, что от границы с Империей расстояние ближе, но просто так оттуда ничего не перебросить. С юга везти далеко, особенно из-за этих стачек железнодорожников. Боже, Савва, страна трещит по швам, а вы просите меня о повышении?! Вы газет не читаете?! -перейдя на недовольный тон и громкий шепот чуть ли не кричал он.

Мне стало стыдно, но я ничего не мог ответить – это было лишним.

–Вы любите свою страну, Савва? -уже вполголоса спросил он и посмотрел на меня исподлобья.

–Люблю! -ответил вполголоса я.

–Вы готовы отдать жизнь ради ее светлого будущего?!

–Готов! -я ответил не задумываясь.

–Хорошо.

Кеппнер отодвинулся от стола и, выдвинув полку, достал оттуда трубку и пару таблеток в целлофановом пакетике и положил все это перед собой.

–Завтра утром, часа в четыре, вы зайдете в комнату Штрауса, засунете трубку ему в глотку и кинете туда эти таблетки. А я решу вопрос с повышением.

Я не стал козырять и почти сразу ответил без всяких выкаблучиваний:

–Я сделаю это.

Кеппнер посмотрел на меня с уважением и, достав несколько пятисотенных бумажек, положил их на стол.

–Возьмите, Савелий, здесь две тысячи. Вашей семье они нужны сейчас больше, чем мне.

Я не знал радоваться мне или горевать. Человек, которого я уважал, завтра должен был быть убит моими руками. С другой стороны, мы сможем прожить на эти две тысячи пару месяцев. Естественно, второй вариант, в моей системе ценностей перевешивает, но и радоваться не хочется.

–Разрешите спросить, господин Кеппнер.

–Разрешаю.

–Почему такой странный способ казни? Ведь таблетки можно было подмешать в еду ну или сделать ему укол.

–Знаете Савелий, дело в том, что мы не можем разбрасываться даже такой мелочью как шприцы, а по поводу еды скажу вам следующее. Куда вы собрались их замесить? В тесто? В воду? Он сразу поймет в чем подвох. Эти таблетки имеют отвратительный вкус, насколько я знаю, но зато при вскрытии причиной смерти будет выявлен сердечный приступ. А по поводу того, что вы врагу Республики носите еду, которой питается персонал я знаю уже давно, но почему-то ничего с этим не делаю. Идите с Богом, Савелий, и не гневайте меня!

За весь день я больше ни разу не подумал о том, как я буду совершать правосудие по отношению к Штраусу. Весь оставшийся день я думал только о том, что бы мне купить для жены и детей. Лиза любит булки из пекарни неподалеку. Действительно, тамошние булки с изюмом, свежеиспеченные, нравятся и мне, что уж говорить о детях, но к вечеру они все остыли… Утром дам ей денег, пусть наестся перед школой. А Антону куплю конфеты с апельсиновой помадкой. Анне – новый нож, старый совсем источился, и кольцо. И про себя не забуду! На работе со мной так никто и не заговорил, так что я смог остаться наедине со своими мыслями, а после смены я потопал по магазинам – покупать гостинцы, радовать хозяйских…

3.

Интересно, как там полковник Кернер? Что он подумал, когда ему донесли вести обо мне, если донесли вообще? Как-то на одном из совместных ужинов он сказал мне: «Комитет что-то подозревает, Эрих, и нам это не нравится. Возможно, скоро начнутся аресты, надо быть готовыми, понимаешь? Все когда-то заканчивается… Мирняк в том числе. Пора готовиться к вооруженному восстанию…» Я слышал грусть и боль в его голосе в тот момент. Никому не хотелось признавать необходимость революции, никому не хотелось революции – все знали к чему это ведет. Гражданская война; лужи крови, в которых будут поскальзываться солдаты; толпы сирот и беспризорников на улицах; голодные смерти; каннибализм. Но по-другому, к сожалению, никак. Люди за всю историю своего существования не придумали способа более эффективного, чем убийство себе подобных.

Я лежал на промерзшей постели, погруженный в грезы о том, что могло бы случиться, но теперь уже случится без меня, и не заметил как уснул.

-Вам не надоело питаться помоями, Эрих? – спросил меня Нестор Иванович, сидевший на краю кровати.

Спросонья мне было тяжко разобраться, что происходит, особенно в условиях болезни и приема болеутоляющих наркотиков.

–Что?

–Хотите поесть человеческой еды, Эрих? – с добротой в голосе спросил меня Нестор Иванович.

–Хочу!

–Ну так идемте же, друг мой, чего мы ждем?!

Я с непониманием смотрел на него, что он, конечно заметил и показал пальцем на выход из комнаты. Из щелей в двери бил яркий свет, который так и манил своим холодом и неизвестностью. Такого света я не видел никогда: его цвет больше походил на кремовый, но было в нем что-то стерильно-медицинское и, при этом, абсолютно недосягаемое. Что-то, чего не уловить глазу.

–Так мы идем или остаемся? – спросил меня Нестор.

–Идем! – ответил я и, встав с кровати, босиком быстро зашагал к двери.

Ледяной пол колол ноги, будто иголками. Холод обжигал, резал, сковывал, но я все равно шел вперед, к желанному свету. Я потянулся было к ручке, но дверь открылась сама и меня обдал дико ледяной воздух, я зажмурил глаза, а когда открыл, оказался в до боли знакомом помещении. Старый дом с засаленными обоями в цветочек.

От каждого шага моих босых ног скрипит половица, поднятая над фундаментом где-то на сантиметров тридцать, чтобы пол зимой несильно промерзал. В детстве я кидал всякую мелочь в щели между половицами и бабушка с дедом удивлялись тому, куда деваются их вещи. Это дом моего деда, построенный лично им. Я прошел на кухню, там стоял стол, а вокруг него пара скамеек. За столом сидел дед и Нестор, но было в нем что-то дикое – рога. Идеально симметричное и оттого пугающее лицо Нестора было увенчано не длинными, но острыми рогами. У деда на шее была петля и я прекрасно помнил почему. В тот день меня вызвали из академии домой в связи с каким-то ЧП. Только приехав в небольшой городок к востоку от столицы, Ланденау, в мою малую Родину, я узнал, что произошло: дед не смог пережить смерть бабушки от рака и повесился. Для меня это стало сильным ударом, но один из учителей, Радке, процитировал мне тогда четверостишье, написанное старцем, жившим давным-давно на востоке: «Не хмурь бровей из-за ударов рока, Упавший духом гибнет раньше срока». Я запомнил эти слова, но они все равно не принесли мне душевного покоя, я часто думал о моем старике, а сейчас, увидев его живого, но с вещью, принесшей ему смерть, я, на удивление, отреагировал спокойно, не проявив резких эмоций. Я сел напротив деда, так, что по правую руку от меня был Нестор. На столе стоял чугунный котелок. Нестор наклонился и открыл крышку. Из емкости повалил пар, по комнате разошелся запах вареной картошки. Он запустил руку внутрь и, не испытывая боли, достал по паре картофелин на каждого. Достав из-под стола бутыль, он разлил беленькой в три граненых стакана.

–Ну-с, господа, приступаем! – скомандовал он и мы принялись за еду.

Взяв картофелину в руку и надкусив ее, я заметил, что что-то в ней не так. Какие-то белые точки среди желтой мякоти становились все больше. Я почувствовал шевеление, живое шевеление в моем рту.

«Господи, что я ем?!» – пронеслось у меня в голове.

–Здесь его нет… – тихо сказал Нестор и я понял, что эта фраза была обращена ко мне.

Выплюнув изо рта картошку, я увидел, откушенный кусок весь источили опарыши. Они жрали картошку с таким аппетитом, что не оставляли от нее ни крошки. Их маленькие тельца извивались на тарелке, образовывая какой-то непонятный танец, переходящий в борьбу друг с другом за последнюю кроху картошки. Это было настолько отвратительно, что захотелось прополоскать рот спиртом. Не глядя я махнул стакан, но в нем был далеко не спирт. Вкус сырости и железа я не спутаю ни с чем – кровь. Желудок тут же начало выворачивать, и я выблевал все проглоченное обратно. Кровяная масса, смешанная с желудочным соком, выходила на тарелку, затапливая опарышей. Они извивались в рвоте, что выглядело еще более отвратительно.

–Тебе не нравится наша пища, Эрих?! – со злостью спросил Нестор.

Мой дед не говорил ни слова, а трупным взглядом уставился на меня не моргая.

–Так ты благодаришь за трапезу?! – продолжал рогатый. -Савва! Савелий! Скачи сюда! – крикнул Нестор.

Из соседней комнаты раздался топот, больше похожий на цокот. Деревянный пол явно хотел проломиться под всей массой, но из последних сил держался. Согнувшись вдвое, вошел некто вовсе непохожий на человека. Посмотрев на него, я не мог поверить, что это именно он следил за мной все то время, которое я находился в изоляции.

–Заставь нашего гостя получше распробовать угощения!

Савва, надавив двумя своими огромными пальцами мне на щеки, открыл мой рот, второй рукой, взяв тарелку, залил все ее содержимое внутрь моей пасти. Я зажмурился, а когда открыл глаза, увидел не демона, но тучного человека, пытающегося засунуть в мое горло трубку. Я пробовал сопротивляться, но мне, при помощи подручных средств, дали неплохо понять, что сопротивляться у меня не получится, особенно с тем количеством сил, которое я имел сейчас. Краем глаза я заметил, что все предметы моего скромного обихода сброшены со стола на пол, но ни на полу, ни на столе не было одной крайне важной вещи – ежедневника. Меня осенило, вот так бывает в жизни, что идеи приходят вмиг, а детали складываются, будто пазлы: я не болен. Меня накачивали наркотиками, заставили поверить в то, что я смертельно болен малоизученной заразой и поэтому все, что находится со мной в комнате – подлежит уничтожению, после моей смерти. Они захотели, чтобы я поверил, и я поверил. Махая руками, я нашел что-то продолговатое на полу и, размахнувшись, засадил тучному мужику в ухо. Он отшатнулся, ослабил хватку и присел у стены. Я же вырвал из горла трубку и увидел, как из уха мужчины с бейджем Савелий бежит тоненькая струйка крови, а из его уха торчит небольшой, заточенный мной о стены и пол, карандаш.

Он не выглядел как медработник: темно-синяя форма с погонами младшего сержанта, такого же цвета брюки с красным лампасом и, что самое главное, – кобура на поясе. Я тут же бросился к трупу, пока кровь не залила форму и, стянув одежду с тела, быстро надел на себя. Первым делом проверил пистолет – на месте, патроны тоже есть. Он слабенький, рассчитан на то, чтобы ранить и остановить, но сейчас выбирать не приходится. Похлопав себя по нагрудным карманам, я нашел бумажник, в нем, старом и потрепанном, лежали пара десяток – не больше пятидесяти – и фотокарточки: одна со свадьбы, на ней красивая белобрысая девушка, небольшого роста мужичок – оба счастливо смотрят в камеру; и двое детей, но без родителей в кадре, тоже счастливо смотрят на фото. Кроме этого, внутри лежала небольшая бумажка с надписью: «если вы нашли этот бумажник, прошу вернуть его Савелию Кармову, проживающему по адресу г.Хохбрег, пер.Кривой, д.8, кв.17». В том же кармане лежали военные документы на то же имя. К счастью, фотография в документах была настолько замылена, что даже трудно было определить пол изображаемого человека, не то, что узнать в лицо. Но что делать дальше? У меня документы охранника, который, судя по всему, работает здесь давно – его, безусловно, знает каждый из персонала. На улицу без проверки выйти тоже не вариант – тем более, что я без куртки, сдохну в этом кителе от холода. Я закрыл глаза и попытался отвлечься от всего происходящего.

«Будь, что будет» – пронеслось в голове. «Найдут – значит найдут. Убьют – значит убьют».

В голове возникли образы из прошлого. Лето. На Севере лето далеко не жаркое: градусов до пятнадцати, но мы привыкли. Дедов дом, тогда совсем немного прошло после того, как старики умерли. Уже смеркалось и начало холодать, но мы все равно пошли с отцом вверх по холмам, чтобы в озере на холмах, поставить ловушки на сома. Мы, если честно, не верили, что здесь водятся сомы, да и откуда? Но дед нам говорил, что видел, как сом утащил утку, пока конь, проехавший большой путь из леса, стоявшего с другой стороны холма, пил озерную воду. Он нам сказал, что напугался тогда, что чуть копыта там не двинул, но мы посмеялись и не поверили, а он после этого на нас обиделся, и вот так, решив отдать его памяти дань уважения, мы пришли сюда за тем злосчастным сомом.

Мы поставили ловушки на куриные потроха и полежавшие и от того сильно вонючие куски рыб, развели костер за кустами, чтобы его свет не отражался в воде и говорили не очень громко, чтобы не спугнуть рыбу. Рядом с костром поставили небольшую утепленную палатку. Отец достал небольшой котелок, вынул из своего сидора немного эрзаца из цикория, который взяли специально на вечер, чтобы согреться. Бисквиты с джемом мы оставили на утро, а пока заваривали свой коф-зам, который должны были заесть колбасками, пожаренными матерью – они всегда получались у нее лучше, чем у отца, на что он часто обижался. Мы молча сидели и не смотрели друг на друга, ожидая пока закипит эрзац, я смотрел на огонь, на то, как он сжирает лапник и хворост, дым от этого топлива имел чудесный запал ели и смолы. Не хотелось думать ни о чем, только вдыхать дым и смотреть на огонь, но тут изо рта у меня произвольно вырвались до боли глупые и банальные слова:

–Зачем мы живем?

Я сам удивился своему вопросу и, оторвав взгляд от костра, посмотрел на отца, который, на мое удивление, не рассмеялся, услышав этот вопрос от девятнадцатилетнего холуя, который всю свою последующую жизнь отдаст во служение режиму.

–Ты – для того, чтобы служить. -сказал он и был абсолютно прав.

–Нет, а смысл? Каков смысл нашего создания? Каков смысл жизни человека в целом?

Он помолчал и ответил:

–Когда-то давно ты ходил с нами в церковь и верил в Бога. Я знаю, что вас не пускают в церковь, но твоя вера сохранилась?

Я не знал, что на это ответить, ведь столкнувшись с подлостью человеческой и предательством в кадетке, я, в столь юном возрасте, потерял какую-либо веру, кроме веры в себя и свои идеалы, веры в рыцарство, если можно так сказать, и веры в Республику.

–Молчишь… Тогда я расскажу тебе свою версию. Понимаешь, Эрих, Бог создал нас просто так. Можешь верить в это, можешь не верить, но ведь и ты можешь дарить подарки просто так. Так что считай все это подарком для нас, созданных по образу и подобию…

Как только он закончил, напиток закипел, отец разлил его по кружкам, добавил туда немного коньяка, который достал из внутреннего нагрудного кармана накинутого на его плечи плаща и мы, закусывая все холодными колбасками, начали пить свой эрзац из цикория с коньяком. Впервые за долгое время внутри меня появилось чувство умиротворения. Чувство полного спокойствия и неторопливости. Я часто возвращался к этому воспоминанию и скучал по тому времени одиночества и спокойствия, когда отец уходил проверять ловушки и я сидел у костра совсем один. Ночь прошла спокойно, стрекотали сверчки, отец уснул в палатке, а я несколько часов смотрел на безоблачное, дырявое и располосованное небо и понимал, что за всю жизнь ничего более красивого я никогда не увижу. Утром на крючке сидел еще совсем небольшой, по сомовьим меркам, сомик и решили отпустить его обратно. Быть может, через пару лет он вырастет и напугает еще одного старика, чтобы человечьи сыны опять пришли охотиться на сынов сомовьих, но об этом я уже не узнаю.

Звонкие шаги по лестнице вырвали меня из грез, мозг воспаленно начал перебирать варианты того, что можно было бы сделать, как бы ему сохранить жизнь и я решил понадеяться на глупость и доверчивость идущего – больше вариантов у меня не было. Я выбежал в коридор с криками о помощи и впечатался в тело форме Совета Безопасности и лейтенантскими погонами на плечах. За ним стояли молодчики в той же форме, но с погонами помладше, вплоть до простых стрелков. Боевики? Что они здесь делают?

–Что у вас случилось?! -удивленно прокричал лейтенант, теряя головной убор и подхватывая его на лету.

–Заключенный… -начал я. -Кинулся на меня… Я ему в ухо!

Лейтенант скомандовал занять все комнаты и проверить мою, а сам начал допрашивать меня:

–Ваши документы, имя и звание!

Я протянул ему документы и начал отвечать:

–Зам. ком. звена Савелий Кармов! -сказал я и козырнул.

–Лейтенант Челехов! -сказал он и устало приставил ладонь к уху. -Стрелять умеешь?! -громко спросил он у меня.

–Умею!

–Хорошо, ты пойдешь со мной!

–Что происходит?! -недоуменно спросил я.

Мы пошли к одной из уже открытых комнат и по дороге он мне все, насколько мог, объяснил:

–Революция происходит! Гарнизон и полки, узнав о том, что с западной границы сняли дивизию Ситова и ведут сюда для того, чтобы заменить их, наши как с цепи сорвались! Пару минут назад по всем рупорам объявили, что Кернер и остальные полковники – предатели, их выдал один из посыльных… Штраус, кажется. Народ после таких новостей этих сволочей точно остановит! Будь уверен!

Мы подошли к окну и заняли выжидательную позицию. Смотрели на то, что происходит на улицах, но там не было ничего хорошего для обороняющихся. К башне через улицы двигал танк и несколько бронетранспортеров. Они ехали медленно, своими колесами и гусеницами поднимая снег в воздух. Один БТР вскоре отделился и поехал к заводу, который отапливал весь город.

–Будут отключать нам отопление, мрази… Лугенич, Гоц, за шинелями, быстро!!! -крикнул лейтенант во все горло. -И сорвите вы уже эти решетки с окон, а потом бейте стекла!

Я услышал шаги бегущих парней где-то сзади и надрывные стоны остальных, пытающихся сорвать решетки с окон. Когда же прутья были сорваны, в том числе и в моей комнате, послышался бой стекла. Тем временем танк и два оставшихся при нем БТР-а уже подъехали к зданию Совета, с башни мы видели солдат, строящих баррикады, но никто не открывал огонь. По рупору я услышал голос своего полковника, видимо, вставшего за танк: «Господа Комитетчики и прочие и прочие! Вы окружены революционными войсками восьмого полка! Гарнизон, рота ПВО и остальные полки так же на нашей стороне, мы уже заняли все мосты, заводы, телефон, телеграф и почту! Дивизия Ситова была окружена под Штадтагеном революционно настроенными рабочими и другими горожанами! Ситов отступил, ведь не хочет по чем зря проливать кровь своих солдат и мирных жителей Штадтагена и Хохбрега! Генерал прекрасно понимает, что любое промедление может спровоцировать Возрожденную Империю к нападению, поэтому генерал развернул дивизию и идет обратно, к границе!»

Мы все слушали речь замерев и не решившись перебивать полковника. Слова его были настолько правдивы и так впечатляли вояк, собравшихся наверху башни, что многие из них поснимали шапки, несмотря на то что батареи уже остывали, а окон не было.

«Будьте благоразумны! Сдавайтесь и мы будем судить вас справедливо! -продолжал полковник. -Иначе, поверьте мне, этот дом станет вашей могилой! На размышление вам дается пять минут!»