Читать онлайн Кот, который украл судьбу бесплатно

Пролог. Кража, которую никто не заметил

Бегемот лежал на самом удобном подоконнике Академии – том, где магический камин всегда грел ровно на три кошачьих градуса выше комфортного, а витражи в полдень отбрасывали радужные зайчики прямо на живот. Он не спал. Кошки не спят по-настоящему – они просто выключают ненужные функции, оставляя включёнными только те, что отвечают за охоту, месть и выбор идеальной миски.

Сегодня в поле зрения была именно миска. Только она была не миской, а Кубком Судьбы.

Архимаг Варнава сидел за своим столом в дальнем конце кабинета – сухой, как старый свиток, который забыли пропитать маслом. Он держал Кубок двумя руками, будто боялся, что тот вот-вот растворится в воздухе. Поднёс к губам. Сделал глоток. Чай внутри мгновенно стал цвета ночного неба над кладбищем – глубокий, безысходный синий. Хандра. Хандра уровня «я уже сто лет сижу на этом посту и всё ещё не нашёл смысл жизни».

Варнава вздохнул так тяжело, что ближайший свиток сам собой свернулся в трубочку и попытался спрятаться под стол.

Бегемот прищурился. Кубок был тёплым. Очень тёплым. И вибрировал – тонко, едва уловимо, но именно так, как вибрирует идеальная миска, когда в ней плещется свежее, ещё парное молоко. Кот почувствовал это всем телом: от кончиков усов до самого кончика хвоста, который лениво дёрнулся один раз – сигнал «цель захвачена».

Пятьдесят лет назад, когда Академией правил не этот пергаментный зануда, а пухлый, румяный Альберик по прозвищу «Тот, Кто Всё Прощает», Бегемот уже был специалистом по реквизиции магического инвентаря.

Первой добычей стала Сфера Предвидения – маленькая, размером с апельсин, висевшая на серебряной цепочке в зале Реликвий. Она грела лапы и показывала не будущее, а случайные узоры, похожие на стайку трепещущих мотыльков. Бегемот сбил её одним движением хвоста, как мячик для пинг-понга, и укатил в свою лежанку под кроватью. Альберик искал три дня. Перевернул половину башни. Допросил всех фамильяров (Бегемота не тронул – сочли слишком ленивым даже для мелкого вредительства). В итоге махнул рукой: «Опять в параллельный план улетела. Или её съели крысы-невидимки». Сфера служила Бегемоту ночником. Вкус у неё был металлический, с привкусом старой магии и лёгкой грусти. Но грела отлично.

Потом был Жезл Лунного Света – длинная, изящная палочка, от которой исходил мягкий серебристый свет. Бегемот утащил её исключительно потому, что она идеально чесала спину в том самом месте между лопатками, куда ни одна лапа не достаёт. Через неделю жезл нашли в кладовке для веников – весь в шерсти, слегка погнутый и с отпечатком кошачьей пятки на рукояти. Альберик долго смотрел на него, потом на Бегемота, который в тот момент невинно умывался в углу, и пробормотал: «Наверное, полтергейст. Или сквозняк. Нужно усилить защитные поля». Защитные поля так и не усилили.

А однажды, в порыве особого вдохновения, Бегемот попробовал на зуб Корону Первых Магов – тяжёлую, дубовую, с потускневшими самоцветами и запахом пыли, старых побед и чужого тщеславия. Корона оказалась слишком твёрдой и слишком пафосной. Он выплюнул её через пять секунд и оттащил обратно на пьедестал, сделав вид, что она «временно терялась в исторических измерениях». Альберик потом неделю ходил с подозрительным взглядом, но доказательств не нашёл.

С тех пор прошли десятилетия. Альберика сменил Варнава. Защитные поля остались такими же дырявыми. А Бегемот стал старше, мудрее и гораздо более разборчивым. Теперь его интересовали только практичные вещи. Идеально тёплые. Идеально вибрирующие. Идеально удобные для лап.

Кубок Судьбы был всем этим сразу.

Решение пришло мгновенно – как всегда приходит у кошек.

Бегемот спрыгнул с подоконника без единого звука. Лапы коснулись ковра мягче, чем падает перо. Он прошёл мимо стола Архимага – тот даже не поднял глаз, поглощённый очередным свитком с отчётом о расходе продуктов за прошлый квартал. Кубок стоял на самом краю стола – золотистый, рунический, слегка покачивающийся от вибрации собственного волшебства.

Один точный, ленивый, почти небрежный взмах лапы.

Кубок соскользнул вниз.

Звон. Тихий, но отчётливый. Потом стук-стук-стук – золотая чаша покатилась по коридору, набирая скорость, как крошечный бочонок с сокровищами. Руны на её стенках мигнули один раз – обиженно, почти по-человечески, словно говоря: «Серьёзно? Опять?»

В этот самый момент по коридору шёл Элдрик, студент третьего года обучения, который проходил стажировку. В руках – стопка пергаментов, перевязанных верёвкой, которая уже начала развязываться от нервов. Просроченные рефераты по «Основам элементальной стабилизации». Три недели опоздания. Три. Недели. В голове крутилась только одна мысль: «Если Варнава увидит эти даты, я превращусь в жабу. Или в гнома. Или в жабу, которая учит гномов элементальной стабилизации».

Кубок вкатился ему прямо под ноги.

Элдрик замер. Посмотрел вниз.

Золотая чаша стояла у его ботинка и тихо вибрировала, словно спрашивала: «Ну и что ты теперь будешь делать, неудачник?»

Он медленно, как во сне, наклонился и поднял Кубок. Тот был удивительно тёплым и пульсировал в ладонях слабым, ровным ритмом. Элдрик почувствовал, как его собственное настроение – паническое, взвинченное, на грани истерики – отразилось в глубине чаши. Жидкости там не было, но поверхность на миг покрылась грязно-серыми разводами страха, потом вспыхнула короткой вспышкой оранжевого (паника достигла пика), а потом снова стала прозрачной.

Именно в этот момент из кабинета вышел Архимаг Варнава.

Он остановился. Уставился на Элдрика. Потом на Кубок в его руках. Потом снова на Элдрика.

Лицо Архимага, обычно бледное, как старый пергамент, медленно начало окрашиваться в густой багровый оттенок – цвет, который в магической Академии называли «предынфарктный».

– Стажёр, – голос Варнавы прозвучал тихо, но так, что по стенам побежали мелкие трещинки, а ближайший факел мигнул и погас. – Что, скажи на милость, ты делаешь с Кубком Судьбы?

Элдрик открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

– Я… э-э… нашёл…

Варнава шагнул вперёд. Его мантия зашуршала, как старая газета на ветру.

– Нашёл. Конечно. Просто шёл по коридору и нашёл величайший артефакт Академии у себя под ногами. Как удобно.

Бегемот, сидя в тени дверного проёма, наблюдал за этой сценой с лёгким, почти философским интересом. Он не торопился вмешиваться. Пусть мальчишка подержит Кубок. Пусть попробует объяснить. Пусть даже попробует вернуть. Это будет забавно.

А потом, когда все немного поволнуются, побегают, покричат и, возможно, устроят небольшой магический шторм в чайнике, – можно будет забрать миску обратно.

Кот зевнул, показав розовый язык и острые, как бритва, клыки. Потом потянулся, выгибая спину идеальной дугой, и лениво вскочил обратно на подоконник. Устроился клубочком. Солнечный луч упал ему прямо на живот – тёплый, уютный, совершенно безучастный к надвигающемуся бюрократическому апокалипсису.

Внизу, в коридоре, уже раздавались первые крики, топот ног, звук лопнувшей от напряжения магической сигнализации и отчаянный вопль Элдрика:

– Это не я! Это… это…

Бегемот прикрыл глаза. Всё шло по плану.

Глава 1. Совет идиотов

Великий Зал Совета Академии был построен в те времена, когда маги ещё верили, что размер помещения напрямую влияет на вес принимаемых решений. Высокие своды из чёрного мрамора, усыпанного искусственными звёздами, которые мигали не только при лжи, но и при особенно глупых предложениях (поэтому в последние десятилетия они мигали почти непрерывно). Двенадцать кресел из древнего дуба, каждое с вырезанным гербом своей школы магии – от пылающего меча Пиромантов до скромной ромашки Ботаников. Стол в центре – идеально круглый, чтобы никто формально не сидел во главе, хотя все прекрасно знали: Архимаг Варнава сидит «во главе», потому что его кресло на полпяди выше остальных, а спинка украшена лишней золотой резьбой в виде пергаментных свитков.

Магическая изоляция была легендарной: двери запечатывались заклятием «Никаких порталов, никаких сов, никаких оправданий, никаких «я забыл выключить котёл»». Стены глушили любой звук, который мог бы вырваться наружу, – чтобы Совет мог ругаться в полной тишине и величайшем достоинстве. Сегодня это достоинство продержалось ровно тридцать секунд.

Двенадцать магистров расселись, каждый со своей фирменной магической пачкотнёй, создавая впечатление, будто в зал одновременно въехали цирк, контора по банкротствам и передвижной зверинец.

Архимаг Варнава «Сухарь» занял своё кресло первым – с папкой протоколов толщиной в словарь неразумных решений последних пятидесяти лет. Он аккуратно разложил перед собой три заточенных пера (чёрное – для фактов, красное – для замечаний, фиолетовое ядовитого оттенка – «для особых пометок, которые потом можно будет стереть только кровью»). Откашлялся так, будто начинал читать некролог по Академии в целом, и первым делом проверил уровень чернил в каждом пере, поднёс их к свету, принюхался и удовлетворённо кивнул.

Магеддлина, ведьма-скептик, устроилась напротив, положив на стол потёртый медный амулет с треснувшим глазом, который когда-то предсказывал будущее, а теперь просто показывал, когда кто-то врёт (глаз моргал красным при каждом втором предложении Варнавы). Она сразу достала из складок платья маленькую чёрную книжечку – «Список сегодняшних глупостей» – и начала записывать, ядовито выводя буквы так, будто каждая из них была приговором.

Гоблин Грязьзь, алхимик, вкатил в зал на собственном табурете-трансформере, который то подрагивал, то выпускал клубы зелёного пара с запахом серы и неудачных экспериментов. Он уже что-то шипело-бурчало в пробирке, и оттуда периодически вылетали искры, оставляя на столе маленькие чёрные круги. Грязьзь чихнул – и из носа вырвался зелёный огонёк, который тут же попытался поджечь бороду соседу.

Эльфийка Лориэль Иллюзини вошла, окутанная лёгкой дымкой сияния, и заняла место с изяществом, достойным королевы на коронации. Она окружила себя едва заметной иллюзией лунного света – правда, свет моргал, как дешёвая гирлянда на распродаже после Нового года. Лориэль делала вид, что так и задумано, но её пальцы нервно теребили край мантии.

Дракон Игнисв человечьем облике просто вполз, тяжело дыша, и рухнул в кресло, которое жалобно заскрипело и выпустило облачко пыли. Он тут же скрестил руки на груди (отчего мантия треснула по шву), закрыл глаза и издал звук, средний между храпом и работой плавильной печи на последнем издыхании.

Некромант Гробус появился из тени за своим креслом, словно материализовался из воздуха (что, собственно, он и сделал). Молча кивнул всем, поправил на носу очки в серебряной оправе и положил перед собой маленькую шкатулку из чёрного дерева. Шкатулка тихо постукивала крышкой – внутри явно кто-то пытался выбраться.

Элементалистка Буря влетела с порывом ветра, который захлопнул дверь с таким грохотом, что с потолка осыпалась звёздная пыль. Она нервно поправила воротник мантии, на котором уже собирались крошечные грозовые облака, и села, стараясь не смотреть ни на кого – особенно на храпящего дракона.

Маг-юрист Документус вошёл неся под мышкой не папку, а целый чемоданчик, набитый свитками. Он сразу начал раскладывать их по стопкам, бормоча: «Параграф 12, подпараграф «Г», случай с кражею посоха верховного жреца в году триста семнадцатом… прецедент № 4782… примечание в сноске 13…».

Провидец Загадо вообще не входил. Он просто был уже на месте, когда все обернулись – сидел, задумчиво разглядывая потолок, и шептал себе под нос. Над его головой плавало маленькое прозрачное облачко, из которого время от времени капала вода прямо ему на лысину. Он этого, кажется, не замечал – или считал частью какого-то пророчества.

Волшебник-практик Болт вбежал, запыхавшись, с расстёгнутой мантией и перекошенным набок остроконечным колпаком. «Проспал! – выпалил он. – Опять кристалл-будильник взорвался! Третий раз за неделю!» Он плюхнулся в кресло, и от него пахнуло гарью, палёными котлетами и искренним сожалением.

Маг-ботаник Листик пришёл с большим глиняным горшком, в котором росло пышное, ухоженное растение с бархатными листьями и лёгким ароматом мяты. Поставил горшок на свободный стул рядом, погладил листок и прошептал: «Не волнуйся, Фикусия, это ненадолго. Они просто пошумят и разойдутся». Растение в ответ качнуло веткой – то ли успокаивая, то ли соглашаясь.

И, наконец, Итан, самый молодой магистр, пробрался к своему креслу почти на цыпочках, стараясь не привлекать внимания. Сел неуверенно, поправил очки, уронил на пол пару свитков. Нагнулся их поднимать – колпак съехал на нос. Он торопливо поправил его, покраснел и уставился в стол.

Элдрик стоял посередине круга, в центре серебряной пентаграммы. Руки связаны мягкими светящимися путами – не больно, но пощипывают, как крапива, особенно когда нервничаешь. Кубок Судьбы лежал на специальной подставке перед Варнавой – чистый, сияющий, как будто его никогда не катали по коридору, не поднимали дрожащими руками и уж точно не облизывал любопытный кот.

– Заседание Совета Магистров объявляю открытым, – произнёс Варнава голосом, который мог бы заморозить кипяток и одновременно прижечь им мозоли. – Повестка дня: рассмотрение дела о краже Великого Артефакта – Кубка Судьбы. Обвиняемый: Элдрик Сомнительный, студент третьего года, специальность «Элементальная стабилизация», стажёр. Доказательства: аура обвиняемого на постаменте, показания трёх свидетелей-духов и… – он достал из папки ещё один свиток, развернул его с театральным шелестом, – личное признание стажёра в том, что он «держал кубок в руках в момент обнаружения». Подпись – его собственная, кривая, с кляксой.

Элдрик сглотнул так громко, что это услышали даже звёзды на потолке – они мигнули сочувственно.

– Перед голосованием, – продолжил Варнава, – напоминаю: согласно параграфу 47.3 Кодекса Волшебной Юрисдикции, кража артефакта первой категории карается превращением в декоративное садовое существо сроком не менее ста лет. Или, по усмотрению Совета, в удобрение для роз Верховного Сада. С колючими шипами. И слизнями.

Тишина стала вязкой, как сироп из неудачного зелья. Прервал её только храп Игниса и тихое шипение пробирки Грязьзя.

Варнава поднял взгляд.

– Первое голосование. Виновен или невиновен?

Руки поднимались одна за другой – медленно, торжественно, с разной степенью театральности.

Документус махнул рукой, не отрываясь от Кодекса.

Грязьзь фыркнул – и зелёный дымок сформировал поднятую ладонь.

Магеддлина подняла палец с выражением «ну конечно».

Лориэль грациозно взмахнула – её лунный свет мигнул ярче.

Игнис дёрнул пальцем – пламя галочкой.

Гробус кивнул – шкатулка стукнула.

Буря резко махнула – мини-воронка завихрилась.

Загадо поднял палец к облачку – «Путь виновного усыпан следами ауры».

Болт взмахнул кулаком: «Виновен! И давайте уже котлеты спасать!»

Листик спросил у Фикусии – та наклонилась в сторону Элдрика. «Виновен», – перевёл Листик.

Одиннадцать «виновен» слились в оглушительный хор.

Остался Итан.

Все взгляды – на него.

Он вцепился в подлокотники так, что дерево скрипнуло. Посмотрел на Элдрика – мокрого от нервов, с глазами, полными «я пропал, даже котлы в лаборатории взрываются реже». Вспомнил себя три года назад: такая же стопка просроченных работ, такой же страх, такой же момент, когда один старый преподаватель разглядел в нём не дефект, а… возможность.

Итан медленно поднял руку. В сторону. Отстраняясь.

– Невиновен.

Тишина упала, как тяжёлая книга с двадцатой полки.

Потом взорвалась.

– Что?! – рявкнул Варнава. Ближайший свиток загорелся по краям.

– Ты серьёзно, мальчик? – прошипела Лориэль, и её иллюзия дала сбой: морщины, усталые глаза – на миг. Она поправила.

– Очевидно же! Аура! Руки! Параграф 47.3! – Документус стучал по Кодексу.

Грязьзь фыркнул – искра подпалила бороду Гробуса. Тот потушил пальцем.

– Может, он просто хотел чай заварить? – язвительно протянула Магеддлина. – Успокоительное. Ему сейчас оно нужнее, чем нам всем.

И тут Буря резко выдохнула.

Раздражение достигло пика.

Сначала – мелкий грибной дождик. Потом – крупные капли со спорами. Потом – с потолка посыпались белые грибы с тихим хрустом.

Один упал в чай Варнавы – напиток зашипел, позеленел.

Архимаг поднял взгляд – глаза-щелочки.

– Контролируй себя.

– Контролирую. Пока, – процедила Буря. Дождик стал ливнем в радиусе её кресла.

Грибы падали семействами. Один укоренился на голове Грязьзя – тот чихнул молнией. Свеча взорвалась воском. Гриб на Кодексе Документуса разросся поляной – юрист прихлопнул его с ужасом.

Итан, мокрый, с грибами в волосах, посмотрел на Элдрика – тот стоял с тремя грибами на плечах и одним на макушке, как новогодняя ёлка, которую украшали гоблины.

Итан вытер лоб (спора?) и поднял руку снова – громко, чётко:

– Невиновен. И требую настоящего расследования.

Варнава стукнул по столу. Свитки подпрыгнули. Чай опрокинулся. Зелёная лужа залила протокол.

– Хорошо! Требуешь? Получишь! Но если до конца дня не найдём вора – или хотя бы свидетеля, видевшего, как кубок сам уполз, – я превращу этого стажёра в самого уродливого гнома в истории! А вас – в его клумбу! С розами! Слизнями! И табличкой «Здесь был Совет идиотов»!

Тишина. Только дождь, храп, постукивание шкатулки.

Магеддлина открыла книжечку – новая запись.

Болт поглядывал на дверь – его желудок уже требовал обещанных котлет.

Листик укрывал Фикусию мантией.

Итан кивнул Элдрику взглядом «держись».

А на резном карнизе, на утащенной бархатной подушке, Бегемот свернулся клубком. Гриб упал рядом. Кот понюхал – фыркнул – оттолкнул лапкой. Подушка тёплая. Карниз устойчивый. Представление внизу – восхитительное. Он потянулся, выпустил когти – тихий скрежет по дереву. Свернулся снова. Урчание – довольное, низкое, потонуло в хаосе.

Ему было тепло. Ему было уютно. И он знал: самое интересное только начинается.

Глава 2. Доказательства и дождь из лягушек

Грибной дождик в зале не прекратился – он просто стал частью интерьера, как обои в дешёвом трактире, которые все терпят, потому что лень менять. Капли шлёпали по столу с регулярностью метронома, по свиткам – с жалобным чмоканьем, по лысине Загадо – с тихим «плюх», отчего над его головой уже образовалась маленькая лужица, в которой плавали споры и одно крошечное облачко-пророчество, упорно пытавшееся предсказать погоду внутри зала (оно предсказывало «дождь с лягушками», но никто не слушал). Грибы на Кодексе Документуса разрослись в целую колонию с крошечными шляпками, некоторые даже начали спорить между собой о праве на территорию. Грязьзь смотрел на них не с ужасом, а с жадным интересом алхимика, который видит потенциал в любой гадости, и шептал, наклоняясь ближе:

– Спорообразующая структура… симбиоз с влагой… если добавить щепотку серы и каплю слёз единорога… может, зелье от насморка выйдет? Или, наоборот, для насморка… надо попробовать.

Варнава, стряхнув с рукава несколько особо наглых спор (они тут же проросли микроскопическими ножками и попытались уползти обратно на рукав, как обиженные дети), хлопнул ладонью по столу – мокро, противно, с чавканьем, будто шлёпнул по гигантской медузе.

– Довольно этой… биологической вакханалии! – рявкнул он, и его голос пробился сквозь шум дождя, как нож через мокрое тесто. – Мы здесь не для изучения микологии и не для разведения амфибий! Переходим к доказательствам. Магистр Документус – ваше слово. И постарайтесь обойтись без лишних параграфов, если это возможно.

Документтус поднялся – медленно, торжественно, как будто собирался читать приговор не стажёру, а самому понятию невиновности. Он открыл свой чемоданчик (который снаружи выглядел обычной потрёпанной кожаной сумкой, а внутри явно был пространственно расширен до размеров небольшой библиотеки), извлёк огромный, почти ритуальный свиток – длиной почти в рост взрослого человека – и развернул его на столе. Свиток издал недовольное шипение и попытался свернуться обратно, но Документус прижал его локтями, ткнул волшебным указующим пером (с фиолетовым огоньком на кончике) в первую схему и начал говорить голосом, от которого даже звёзды на потолке мигнули нервно.

– Уважаемые магистры, коллеги и… – он бросил быстрый взгляд на спящего Игниса, – присутствующие в той или иной степени сознания! Перед вами не просто схема. Это магическая реконструкция аурного отпечатка, выполненная по методике профессора Аркадиуса Третьего, дополненная поправками из трактата «О следах невидимого» в издании 742 года и верифицированная Кристаллом Истины, который, к сожалению, разбился в процессе анализа, но его последние показания были зафиксированы мной лично в присутствии двух свидетелей и одного беспристрастного духа-хранителя архива! – Он сделал драматическую паузу, пока все переваривали информацию о трагической гибели кристалла. – Синим цветом отмечены следы Элдрика Сомнительного. Красным – остаточная аура Кубка Судьбы. Жёлтым – фоновое излучение Академии. Зелёным – возможные посторонние вмешательства, в том числе следы фамильяров уровня не выше второго. Обратите внимание! – Его перо зависло над местом, где синие и красные линии сплетались в причудливый узор, похожий то на сердечко, то на сердитый смайлик, то на схематичный рисунок кота (явно ошибка отрисовки). – Синий и красный пересекаются в восьмидесяти процентах площади контакта. Это, согласно параграфу 89.4 Кодекса Магических Следов, подраздел «О неслучайных совпадениях», считается неопровержимым совпадением. Это не случайность! Вероятность – почти ноль. Меньше, чем шанс, что Игнис сейчас откроет глаза.

Свиток мигнул – и над ним вспыхнула голографическая проекция: синие пятна ползали, как сонные амёбы, красные пульсировали, как сердцебиение, а их пересечения местами складывались в странные фигуры – сердечки, смайлики, и даже один раз мелькнул силуэт толстого кота с ехидной мордой.

Все уставились на схему, стараясь выглядеть умными и понимающими. Даже спящий Игнис слегка приоткрыл один глаз, посмотрел на проекцию и снова захрапел.

Итан, всё ещё мокрый, с грибком, упрямо проросшим за левым ухом (грибок уже начал выпускать крошечные споры, которые светились в полумраке), кашлянул, чтобы привлечь внимание.

– Уважаемый Документус, – начал он осторожно, вытирая со лба не то воду, не то споровую слизь. – А не могло ли быть так, что аура Элдрика осталась на постаменте просто потому, что он… э-э… протёр пыль? Он же стажёр. Их заставляют протирать всё подряд, даже то, что протирать запрещено инструкцией. У меня самого в своё время было дежурство по очистке магических зеркал от пыли будущего – я протирал их обычной тряпкой.

Тишина. Гулкая, тяжёлая, нарушаемая лишь кваканьем первой пробной лягушки, которая неудачно приземлилась на подсвечник и теперь пыталась спрыгнуть, скользя по воску.

Потом – взрыв.

– Протёр пыль?! – Документус чуть не подавился собственным голосом от возмущения. – Кубо Судьбы – это Великий Постамент Реликвий из Цельного Кристалла Памяти! Его не протирают тряпкой, магистр Итан! Его очищают ритуальным заклинанием «Безупречная Чистота» раз в квартал, в полнолуние, с использованием только сертифицированных ароматических смол из Леса Вечной Росы! Процедура занимает три часа, требует участия двух адептов, одного наблюдателя от Гильдии Чистильщиков и письменного разрешения от Верховного Архивариуса!

– А если… – Итан упрямо не сдавался, – если он протёр без заклинания? Просто рукой. Или обычной тряпкой. С мылом. Или даже без мыла. У нас в общежитии мыло часто кончается, а пыль – нет.

Варнава медленно повернул голову в сторону Итана. Его взгляд был холоднее ледника, в котором заморозили совесть.

– Докажи, – произнёс он с ледяной простотой, от которой у всех по спине пробежали мурашки (а у Листика – ещё и у Фикусии).

Итан сглотнул. Посмотрел на Элдрика. Тот стоял в пентаграмме, мокрый, с грибом на плече и выражением лица человека, который уже мысленно примеряет садовый гномий колпак, но в глубине души надеется, что колпак будет хотя бы с бубенчиком.

– Хорошо, – сказал Итан, вставая. Его мантия тяжело хлюпнула. – Я попробую воссоздать аналогичный аурный след. Без магии кражи. На чистой физике.

Он подошёл к столу. Все глаза (кроме закрытых у Игниса) уставились на него. Буря на мгновение перестала концентрироваться на гневе – дождь ослаб, превратившись в моросящую изморось. Даже Гробус приподнял голову, щёлкнув крышкой шкатулки.

Итан вытянул ладонь над столом, имитируя движение тряпки.

– Вот, – сказал он, – стажёр подходит к постаменту. Видит пыль. Вздыхает. Достаёт тряпку… – Он совершил несколько круговых движений рукой. Ничего не произошло, кроме того, что с рукава брызнула вода на схему Документуса, заставив синие линии поплыть, как акварель под дождём.

– Не убедительно, – фыркнул Грязьзь. – Где аура? Должна быть эмоциональная компонента – раздражение от уборки, лёгкая паника, запах пота.

– Сейчас, – пробормотал Итан. Он сосредоточился сильнее. Он пытался представить себя на месте Элдрика: уставшим, загруженным, мечтающим только о том, чтобы его оставили в покое. Его уникальный дар – та самая «антимагия», которую он всю жизнь скрывал как дефект, – начал проявляться неконтролируемо. Он не хотел ничего создавать – он хотел лишь продемонстрировать отсутствие злого умысла. Но антимагия решила проявить себя через абсурд.

Воздух над головой Варнавы задрожал, как желе. Собралось крошечное, плотное облачко перламутрового оттенка. Оно закрутилось, потемнело по краям и… материализовалось в форме пухлого, абсолютно довольного хомяка.

Хомяк был детализирован до каждой шерстинки: розовые щёчки, блестящие бусинки-глаза, крошечный свиток в лапках с надписью «Протокол уборки № 47». И он беззвучно хохотал – закатывался, бился пузиком о невидимую поверхность, показывал язык и вообще вёл себя так, будто только что выиграл в лотерею.

Варнава замер. Его лицо стало цвета заплесневелого чая с фиолетовыми прожилками.

– Это… что за наваждение? – прошипел он, и его голос звучал так, будто его пережали в мясорубке.

– Эм… – Итан покраснел до корней волос, которые теперь отсырели и торчали во все стороны. – Это… проекция возможного настроения постамента после качественной ручной уборки? Хомяк… весёлый… потому что пыль убрали? Или это олицетворение чистоты и… студенческого облегчения?

Хомяк, словно услышав, повернул мордочку к Варнаве, подмигнул одним глазом-бусиной, показал крошечный розовый язык и – лопнул с тихим, но выразительным «пфффф», осыпав Архимага дождём блестящей, переливающейся всеми цветами радуги пыльцы. Пыльца осела на бороде, мантии, папке протоколов – и начала тихо искриться, как новогодний снег.

Зал взорвался.

Грязьзь заржал так искренне и громко, что из пробирки вылетела целая стайка разноцветных искр, устроивших мини-фейерверк под потолком.

Болт хлопнул себя по коленке с таким звуком, будто лопнула подушка:

– Ха! Вот это доказательство! Лучше, чем мои котлеты, – те хоть иногда получаются!

Лориэль прикрыла рот ладошкой, но глаза смеялись, и на миг все морщины усталости исчезли.

Гробус тихо хмыкнул – шкатулка постучала одобрительно и быстро, как аплодисменты.

Магеддлина ухмыльнулась и записала в книжечку: «День 1. Архимаг осыпан хомячьей радостью. Настроение: фееричное. Рекомендую повторить.»

Варнава медленно вытер пыльцу с лица. Его пальцы дрожали. Блестящие частички прилипли к бороде, создавая эффект деда Мороза после неудачного корпоратива.

– Магистр Итан, – сказал он ледяным тоном, от которого даже звёзды на потолке мигнули в страхе. – Если вы ещё раз, сознательно или нет, превратите мою персону, этот зал или любое судебное разбирательство в цирковое представление для грызунов или иных мелких млекопитающих, я лично, минуя все параграфы и апелляции, превращу вас в хомяка. Не метафорически. В самого настоящего, пушистого, с защёчными мешками и колёсиком. И оставлю в клетке у Листика. Пусть Фикусия вас поливает, подкармливает и время от времени обрезает засохшие листья. Понятно?

Итан сел обратно, мокрый, красный как рак и с ощущением, что он только что выиграл раунд и проиграл войну одновременно. Грибок за ухом, почуяв торжество, выпустил маленькую шляпку и начал тихо посвистывать.

Напряжение вернулось с утроенной силой, теперь приправленное унижением Архимага.

Буря сидела, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Грибной дождик вокруг неё уже превратился в настоящий ливень с электрическим треском. Грязьзь, не удержавшись от желания добить, наклонился через стол и прошипел с ехидной ухмылкой:

– Эй, Тучка-невезучка, ты что, плачешь теперь из-за хомяка? Или из-за того, что твой грибной дождик выглядит как дешёвый трюк по сравнению с материализацией млекопитающих? Может, тебе зонтик дать? Магический, с подсветкой? Или… лягушку? Говорят, они хорошо квакают под дождь. Особенно когда их много.

Это было последней каплей.

Буря резко вскочила. Мантия взметнулась. В воздухе запахло озоном и надвигающейся грозой.

– Ах ты… зелёный, воняющий от зелий пузырёк! – рявкнула она голосом, в котором смешались раскаты грома и скрежет тектонических плит.

И ливень вырвался из локальной зоны, накрыв весь зал.

Теперь капли были размером с монету, ледяными – и в каждой из них, как в микромире, мелькали и дёргались крошечные, полупрозрачные, но уже отчётливо квакающие тени.

Первая полноценная лягушка шлёпнулась на стол перед Варнавой с таким звуком, будто упала сырая отбивная. Ярко-зелёная, с золотыми глазками. Посмотрела на Архимага, глубоко квакнула (философски) и прыгнула ему на мантию, устроившись на левом наплечнике, как живая брошь.

Вторая, с бородавкой на носу, упала на Кодекс Документуса – прямо на параграф 89.4 – и начала прыгать по страницам, оставляя мокрые следы-отпечатки лап, которые впитывались пергаментом и искажали текст.

Третья приземлилась на макушку Грязьзя, зарывшись в жилистую кожу. Тот заорал, замахал руками – из пробирки вырвался фонтан искр, поджёг свиток. Огонь мгновенно залило дождём, но свиток превратился в мокрую кашу.

Лягушки падали как из ведра. Кваканье стало оглушительным хором. Одна прыгнула на плечо Лориэль – та взвизгнула пронзительно, иллюзия дала полный сбой: уставшая женщина средних лет с седеющими висками. Мгновенно вернула гламур, но поздно – все видели.

Итан пригнулся – лягушка пролетела над головой и шлёпнулась в горшок Фикусии. Растение качнулось в восторге и начало ловить лягушек листьями, мягко оборачивая и выпуская ошеломлённых.

Элдрик стоял в центре, мокрый, с лягушкой на голове, которая квакала в такт его сердцу.

А на резной дубовой балке под потолком, в сухой мёртвой зоне, Бегемот спал (или делал вид).

Очередная лягушка описала дугу в его сторону. Кот приоткрыл один глаз, молниеносно вытянул лапу – поймал в воздухе. Лягушка квакнула удивлённо. Бегемот обнюхал её (дождь, озон, страх Грязьзя), аккуратно положил на балку и отпустил. Лягушка квакнула благодарно и ускакала обратно, приземлившись в пробирку Грязьзя – новый взрыв шипения.

Бегемот зевнул, потянулся, когти впились в дерево. Свернулся снова. Глубокое, довольное урчание – низкое, бархатное – потонуло в хоре кваканья, криков и скрежета пера Варнавы, который пытался записать происходящее, но перо оставляло только мокрые кляксы.

А лягушки всё падали. Теперь с лёгким электрическим треском и запахом свежести перед настоящей грозой.

Глава 3. Призрак и провокация

Лягушки наконец перестали падать. Последняя, самая упрямая и явно обиженная на весь мир, сидела на плече у Болта и квакала в точном ритме его нервного постукивания пальцами по столу – как будто дирижировала маленьким оркестром лягушачьей печали. Потом и она, вздохнув (или это было просто «ква»), спрыгнула в горшок к Фикусии. Растение Листика приняло её с материнской нежностью: бархатный лист мягко обвил земноводное, подтянул внутрь кроны – и там, по-видимому, она присоединилась к уже образовавшейся небольшой колонии амфибий, которые теперь тихо квакали в унисон.. Зал выглядел так, будто по нему только что прошёл тропический ливень с элементами зоопарка, грибной фермы и неудачного детского дня рождения: мокрые свитки, лужицы с плавающими спорами, несколько упавших грибов, которые уже начали тихо хрустеть под ногами, и всеобщее ощущение, что ситуация вышла из-под контроля где-то ещё на уровне пролога, а сейчас просто наслаждается процессом.

Варнава вытер лицо рукавом – пыльца хомяка всё ещё блестела на бороде, как новогодний глиттер, который невозможно отмыть даже магией «Безупречная Чистота». Он глубоко вдохнул (воздух был влажным, сладковатым и пах лягушками), и произнёс голосом, от которого обычно начинали трескаться лабораторные колбы, бледнеть закалённые души и скисать молоко в соседней комнате:

– Довольно этого… фарса. Мы здесь не для цирковых представлений с участием грызунов, амфибий и розовой пыльцы. Нам нужны факты. Твёрдые. Неопровержимые. Написанные кровью дракона на пергаменте из кожи единорога. Факты, которые не будут квакать, не будут расти и не будут взрываться розовым дымом. – Он обвёл взглядом собравшихся, и его взгляд задержался на некроманте, который всё это время сидел неподвижно, как надгробие в лунную ночь, только что получившее плохую новость. – Магистр Гробус. Как нам наконец-то получить настоящее, неоспоримое свидетельство, минуя эти… биологические, эмоциональные и… розовые помехи?

Гробус медленно поднял голову. Стеклянные линзы его очков блеснули в свете звёздного потолка, отразив на мгновение что-то глубокое, бездонное и слегка утомлённое. Шкатулка из чёрного дерева на столе прекратила своё ритмичное постукивание и замерла в уважительной, почти траурной тишине, будто понимая, что сейчас будет серьёзно.

– Да, Архимаг, – сказал он тихо, почти шепотом, но его голос, низкий и резонирующий, каким-то образом проникал прямо в черепную коробку каждого, минуя уши, как будто звучал изнутри черепа. – Я предлагаю обратиться к единственному свидетелю, чьи показания нельзя подделать, купить, запугать или забыть под давлением. Я предлагаю допросить духа предыдущего хранителя Кубка. Магистра Эверетта Зоркого. Он был не просто смотрителем. Он был последним, кто официально, согласно протоколу № 743-б от 14-го дня Драконьего Зуба, поставил артефакт на постамент после ежегодного ритуала очистки. Его свидетельство будет… окончательным. Ибо мёртвые не лгут. У них для этого нет причин. Только скука. И иногда – лёгкая обида на живых, которые их разбудили.

В зале повисла тишина. Настоящая, без дождя, кваканья и шипения пробирок. Даже Игнис перестал храпеть и приоткрыл один слипающийся глаз, из которого вырвалась тонкая струйка дыма.

– Вы хотите вызвать духа? – переспросил Варнава, и в его голосе впервые за всё утро прозвучало не чистое раздражение, а нечто похожее на осторожность, смешанную с суеверным беспокойством и лёгким ужасом перед возможным провалом. – Здесь. В Зале Совета. Во время судебного разбирательства. Вы осознаёте риски? Нарушение границы между мирами без санкции Гильдии Некромантов? Возможные… побочные эффекты? Последний раз, когда вы вызывали духа в этом зале, у нас три дня пахло мокрыми носками и разочарованием.

– Риски минимальны, – спокойно парировал Гробус, поправляя очки кончиком пальца. – Эверетт Зоркий не был могучим магом. Он был педантом, библиофилом и обладателем самой большой в Академии коллекции чайных ситечек. Его дух, скорее всего, мирно дремлет в посмертных чертогах, попивая эфирный чай и перечитывая каталоги инвентаря. Вызов не потревожит Великий Баланс. А побочные эффекты… – он слегка пожал плечами, – ограничатся, возможно, лёгким понижением температуры, ностальгией по овсяному печенью и, в крайнем случае, парой призрачных зевков.

Магеддлина фыркнула, нарушая торжественность момента.

– А если он скажет то же самое, что и предыдущие три духа-свидетеля, которых ты вызывал на процессе о пропаже Жезла Ветров? Помнишь? «Я ничего не видел, я в это время спал», «Мне показалось, или это была большая кошка?», «А вы не пробовали поискать в сундуке с зимними одеялами?». Мы тогда искали два дня, а нашли только старую мантию и мышь, которая жила в рукаве.

– Те духи были ленивы и недальновидны при жизни, – невозмутимо ответил Гробус. – Эверетт же был дотошен. Он вёл дневник наблюдений за каждым артефактом. Если что-то происходило с Кубком, он это заметил бы. И, возможно, даже записал. В трёх экземплярах.

– Тогда мы хотя бы будем знать, – вставил Итан, всё ещё вытирая розовую пыльцу с лица и пытаясь не чихнуть от её сладкого запаха. – А знать – это уже больше, чем мы имеем сейчас. Сейчас у нас только аура, которая могла остаться от протирания пыли, куча влажных земноводных и… розовый дым, от которого у меня уже начинает болеть голова.

Варнава посмотрел на остальных. Никто не возражал открыто. Даже Болт перестал постукивать пальцами и смотрел на Гробуса с любопытством ребёнка, которого вот-вот поведут в кукольный театр с привидениями. Даже Игнис приоткрыл второй глаз и с интересом наблюдал, выпуская из ноздрей струйки дыма, пахнущего серой, древней скукой и слегка подгоревшими котлетами.