Читать онлайн 90-е: доктор Воронцов бесплатно
Глава 1. Чужой и свой
Будильник зазвенел ровно в шесть сорок. Дмитрий нащупал кнопку, погасил трель и еще с минуту лежал, глядя в высокий потолок с лепниной. В сталинских квартирах потолки такие, что просыпаешься будто не в Москве девяносто второго, а в прошлой, еще уютной жизни. Той, где Лена по утрам варила кофе и напевала «Ласковый май».
– Нин, подъем, – он приоткрыл дверь в комнату дочери.
Нина лежала под одеялом, свернувшись калачиком, и делала вид, что спит. Потом приоткрыла один глаз.
– Пап, еще пять минут…
– Вставай, соня. Опоздаешь ведь.
Дмитрий прошел на кухню. Мать уже хлопотала у плиты, несмотря на свои шестьдесят два. Ирина Андреевна держала дом в ежовых рукавицах: ни пылинки, ни крошки лишней.
– Садись, – кивнула она на табуретку, – Перекуси перед работой.
На столе стояла тарелка с черным хлебом, намазанным маргарином и присыпанным сахаром. Рядом початая банка кильки в томате. Дмитрий взял кусок хлеба, откусил. Маргарин таял во рту, сахар хрустел на зубах.
– Дим, хоть рыбы возьми, – мать придвинула банку, – А то опять макароны пустые на работе есть будешь.
– Успею, мам.
Из комнаты донеслось шарканье. Нина вышла в коридор бледная, с темными кругами под глазами. В ночнушке, худенькая, как воробушек.
– Пап, а можно я сегодня в джинсах пойду? Ну в школе же все ходят, а это платье… – она скривилась, изображая ужас.
Дмитрий улыбнулся, подошел, прижал к себе, поцеловал в макушку.
– В платье пойдешь. Форма есть форма.
– Ну па-ап…
Она хотела сказать что-то еще, но вдруг зевнула, прикрывая рот ладошкой. И Дмитрий заметил, как глубоко запали глаза.
– Ты как себя чувствуешь, солнышко? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал обычно.
– Устала, – Нина пожала плечами, – Ночью плохо спала, все крутилось чего-то. И колени болят… – она показала на суставы, потом на кисти рук, – И вот тут.
– Есть будешь?
– Не хочу, – она мотнула головой, – Пап, я в школу опоздаю.
И ушла в ванную.
Дмитрий посмотрел на мать. Ирина Андреевна отвела глаза, но он успел заметить в них тревогу.
– Дим, – она заговорила вполголоса, когда дверь в ванную закрылась, – Она опять не ела вчера, совсем ничего. Я боюсь… может, сводить ее к врачу?
– Мам, весна. Авитаминоз, – ответил он, и сам не поверил своим словам, – У всех суставы болят. Я сам схожу с ней на неделе, позвоню Насоновой.
– Ты уже месяц собираешься…
– Мам, – он остановил её жестом, – Разберемся, не переживай.
Из кабинета вышел отец: в халате, очки на лбу. Сергей Петрович, профессор, легенда 2-го Меда, дома был просто уставшим стариком с тремором рук, из-за которого пришлось оставить хирургию.
– На сколько сегодня? – спросил он сухо.
– На двенадцать часов. К вечера буду.
Короткий кивок. Напряжение между ними висело в воздухе с тех пор, как Дмитрий ушел из Склифа на скорую. Отец считал это предательством профессии, бегством от настоящей хирургии. Дмитрий не спорил, просто делал по-своему.
Ирина Андреевна вздохнула, повертела в руках талонный лист, лежащий на холодильнике:
– На этой неделе нам масло получить надо, а его опять не завезли. Снова к знакомой в гастроном бежать…
Дмитрий уже одевался в прихожей, когда из комнаты выскочила Нина, в форме, с портфелем. Остановилась, порылась на столе и протянула ему сложенный лист.
– Это тебе, – сказала просто, – Чтоб на работе не забывал, как мы тут ждем тебя.
Он развернул. Котельническая набережная, Москва-река, уходящая вдаль, их дом с высоты птичьего полета. Рисунок был еще сырой, ученический, но в нем чувствовалось что-то настоящее – то, как она видит этот город.
– Спасибо, малышка, – он аккуратно сложил лист и спрятал во внутренний карман кожаной куртки.
Нина чмокнула его в щеку и убежала в комнату. А Дмитрий вышел на лестничную клетку.
Лифт в сталинке штука капризная. Все десять в подъезде работали через раз. Сегодня повезло: кабина пришла через пару минут, с лязгом распахнула двери. Дмитрий нажал кнопку первого, прислонился к стенке. В кармане рисунок дочери. В голове ее слова про усталость и боль в суставах.
«Весна, – сказал он себе. – Просто весна».
Метро на Таганской встретило привычной духотой и толпой. Дмитрий нырнул в переход, смешался с потоком. На эскалаторе впереди цыганка с ребенком на руках быстро перебирала мелочь в подставленной шапке, звон монет тонул в грохоте поездов. Позади мужик в промасленной фуфайке дремал, привалившись к поручню, от него пахло перегаром. В вагоне часть ламп не горела: экономили или украли, теперь уже не поймешь. Полумрак, грязный пол, обшарпанные сиденья.
Дмитрий достал рисунок Нины, посмотрел еще раз. Набережная, уходящая вдаль. «Чтоб не забывал, как мы ждем». Спрятал обратно.
На «Павелецкой» пересадка, потом на «Добрынинскую», потом на «Октябрьскую». В переходе парень с гитарой пел «Ласковый май», сипло, под нос, но узнаваемо. Никто не дал денег, он сплюнул и пошел дальше.
Станция «Октябрьская». Выход в город. Дмитрий зашагал через больничный двор 1-й Градской мимо корпусов, мимо вечно спешащих людей в белых халатах. Вот она, подстанция номер один: двухэтажное краснокирпичное здание бывшего родильного приюта. Еще дореволюционной постройки, с чугунными перилами на крыльце.
Вошел, внутри запах дешевого чая, табака и кипяченой воды.
Диспетчерская маленькая, прокуренная комната. Тетя Зина сидела у рации, в зубах дымилась «Астра». Очки на цепочке сползли на кончик носа. На столе граненые стаканы с чаем, сахарница с кусковым сахаром.
– Димка! – она обернулась, очки подпрыгнули, – Проходи давай. Семёныч уже в машине, злой, как сто чертей.
– Здравствуй, теть Зин.
– Здоровей видали, – отмахнулась она, – Дядя Коля уже с утра на бензин жалуется: талоны опять задерживают, обещали к первому, а воз и ныне там. У частников левак покупать приходится, а они дерут втридорога. Начальство грозится: без машин будете работать, пешком.
– Еще что удумали, – Дмитрий налил себе чай, – Думают мы все стерпим.
Тетя Зина понизила голос:
– Ты зайди на неделе к моей старухе, а? Давление у нее опять, а я все на сменах. Говорит, голова кружится, в глазах темнеет. Я боюсь одну ее оставлять.
– Зайду, – кивнул Дмитрий, – Напиши адрес.
– Вот, держи, – она протянула увесистый узелок, – Пирожки. Я муки у знакомой на рынке выменяла, а то в магазине… Даже сдобы не вышло, но ничего.
Дмитрий взял узелок. Пирожки пахли луком и жареным тестом, домашним, тем, чего в магазинах давно не было.
Тетя Зина внимательно посмотрела на него:
– Ты сам как? Нина поправилась?
– Да вроде… – ответил он уклончиво.
– Ты смотри, Дим. Если что обращайся. У меня зять в больнице работает, может, чего надо.
– Спасибо, теть Зин.
Он вышел во двор. РАФ-22038 – знаменитый «рафик», облупленный, с пятнами ржавчины на крыльях стоял у крыльца. Дядя Коля, в кепке, курил, опершись на капот. Семеныч, в куртке поверх халата, перебирал чемодан, проверял наличие.
– Здарово, мужики.
– Здаров, – буркнул Семеныч, не поднимая головы.
Дядя Коля сплюнул:
– Опять эти… Обещали талоны на бензин, а возить на чем? На плечах? У частников бензин дороже, а зарплата та же. Скоро вообще работать не будем.
Семеныч поднял глаза:
– Коль, ты как маленький. Страна развалилась, талоны эти скоро вообще отменят к чертовой матери. Ты главное крути баранку, а с бензином разберемся.
– Тебе хорошо говорить, – огрызнулся дядя Коля. – Ты не за рулем.
– Эт да, у нас знаешь, в Афгане наоборот было, – Семеныч захлопнул чемодан, – Бывало по пол тонны сливали прям на землю, когда продать не успели.
Залезли в «рафик». В салоне пахло бензином, лекарствами и сыростью. Дмитрий сел вперед, рядом с дядей Колей. Семеныч устроился сзади, с чемоданом на коленях.
– Первая, на связь! – зашипела рация. Голос тети Зины: – Вызов: драка, ножевое, район Петровско-Разумовского рынка. Повторяю: Петровско-Разумовский рынок.
Дядя Коля оживился:
– О, Петровско-Разумовский! Там сейчас весело. Говорят, измайловские с долгопрудненскими за рынок никак не поделятся.
– Наше дело телеги возить, – Семеныч закурил, открыв окно, – Коль, без геройства.
– Я всегда без геройства.
Дядя Коля лихо вырулил со двора, вписался в поток. Москва утром была Москвой: трамваи, троллейбусы, редкие иномарки и куча «Жигулей». Ехали быстро, срезая углы по дворам: дядя Коля знал город как свои пять пальцев.
До Петровско-Разумовского добрались за полчаса. Но не доезжая, у каких-то складов, их остановил мрачный мужик в кожанке. Махнул рукой, загораживая дорогу.
– Мужики, не надо, – сказал он, наклоняясь к окну, – Сами разобрались. Тут уже менты.
В стороне действительно виднелись фигуры, темная «Волга» без номеров. Кто-то стоял, кто-то курил, ожидая.
Рация зашипела снова, голос тети Зины звучал напряженно:
– Первая, вызов отменяется. Возвращайтесь на базу. Повторяю: отмена.
– Понял, – Дядя Коля развернулся.
В машине повисла тишина. Дмитрий переглянулся с Семенычем. Тот только рукой махнул:
– Меньше знаешь крепче спишь. Поехали, Коль. На базе хоть чаю попьем, а то проспал сегодня.
Дмитрий сунул руку во внутренний карман, коснулся рисунка Нины. «Чтоб не забывал, как мы ждем». Мысли о дочери не отпускали. Усталость, боль в суставах, отказ от еды… Он снова гнал от себя тревогу, но она возвращалась.
Второй вызов не заставил себя ждать. Едва успели вернуться на подстанцию и выпить по стакану чая, как рация ожила снова:
– Первая, вызов: пьяная драка, подворотня во дворах на Воронцовской. Резаная рана.
Дядя Коля, который как раз успел присесть на лавочку, кряхтя поднялся:
– Опять алкаши. Ну что за народ…
Ехали недолго. Двор на Воронцовской, старые пятиэтажки, облезлые стены. У подворотни стояла толпа человека три-четыре, пьяные голоса, женский визг.
– Мужики, врачи приехали! – крикнул дядя Коля, пробиваясь сквозь толпу, – Расступитесь!
В подворотне, прислонившись к стене, сидел мужик лет сорока в промасленной телогрейке. Зажимал руку тряпкой, из-под которой сочилась кровь. Рядом качался второй, тоже пьяный, пытался что-то объяснить.
– Я его, придурка… он первый начал… – мычал он.
– Заткнись ты, – бросил Семеныч, уже раскрывая чемодан, – Дим, смотри.
Дмитрий присел на корточки, отодрал тряпку. Глубокая резаная рана предплечья: не артерия, но крови много. Мышцы видны.
Семеныч подал инструменты, вполголоса:
– Последний моток кетгута, Дим. Не разводи антисанитарию, тут не операционная. Кровь останови, и в больницу, там зашьют.
– Да тут до кости, если не стянуть, кровью истечет, – Дмитрий уже надевал перчатки, – Новокаин давай.
– Куда ему! Он уже принял внутрь… Ладно, держи. Только давай два шва, ему хватит.
Работали быстро, на автомате. Затащили мужичка в машину. Новокаин, обработка перекисью, пара узловых швов – стянуть края, остановить кровь. Мужик мычал, ругался, но терпел. Дмитрий работал иглодержателем, руки сами помнили, что делать. На пальцах мелкие шрамы от скальпеля и хирургических игл, старая память о Склифе, о тех временах, когда он оперировал в стерильной чистоте, а не в подворотне, под ногами у пьяных зевак.
– Папка! – вдруг раздался тонкий голос.
Дмитрий поднял глаза. К мужику пробивалась девочка лет десяти, в школьной форме, заплаканная, испуганная.
– Папка, ты живой?! Ты чего?!
Мужик, пьяный, отмахнулся от неё здоровой рукой:
– Иди отсюда, не стой тут!
Девочка не уходила, смотрела на отца, на кровь, на Дмитрия, который ковыряется в ране. Глаза у нее были большие, испуганные, совсем как у Нины, когда она маленькая боялась темноты.
Дмитрий замер на секунду. Потом закончил шов быстрее, чем планировал. Сказал, стараясь, чтобы голос звучал ровно:
– Готово, кровь остановил. В травмпункт его везем, там доделают. И не пейте так много, белый день на дворе!
Встал, отдал инструменты Семенычу.
Семеныч положил руку на плечо:
– Слышь, Дим, может, по маленькой? Вон за углом палатка есть. Снимет стресс.
– Не, Семеныч. Не сегодня, дома дела есть, надо голову трезвую.
– Понимаю, – кивнул тот, – Свои они… ближе. Ладно, поехали, Коль заводи.
– Ага, глаза под лоб, – пошутил дядя Коля.
Домой Дмитрий вернулся в двадцать пятнадцать. Уже стемнело, моросил дождь со снегом: мартовская московская гадость. На Котельнической горели редкие окна, внизу, во дворе, было пусто и сыро.
В прихожей горел свет, что было странно. Обычно в это время уже ложились. Дмитрий разделся, повесил куртку, и тут услышал голоса с кухни.
Зашел.
Ирина Андреевна сидела за столом с заплаканными глазами, комкала в руках носовой платок. Сергей Петрович напротив, перед ним стоял пустой стакан и початая бутылка «Столичной». Редкость: отец почти не пил.
На столе были разложены какие-то бумаги, похожие на анализы. Дмитрий узнал бланки из поликлиники.
– Что с Ниной? – спросил он.
Сергей Петрович поднял глаза. Молчал долго, словно собираясь с силами.
– С ней пока порядок. Спит, устала очень.
Он пододвинул к сыну листки.
– Я сегодня звонил Насоновой в институт на Каширку. Показал последние анализы: ревмопробы, общий белок, суточную мочу. Она сказала, картина нехорошая. Высокий титр АНА, это плохо. Белок в моче высокий, эритроциты в моче кишат.
Дмитрий сел за стол, чувствуя, как холодеет внутри. Страх поднимался откуда-то из живота, сковывал грудную клетку.
– Это похоже на системную красную волчанку с поражением почек, – продолжил отец, – Люпус-нефрит. Нужна биопсия, чтобы окончательно подтвердить, но и так ясно: процесс пошел. Ей нужна основная терапия .
– Лекарства… – выдохнул Дмитрий.
– Преднизолон наш есть, но Насонова говорит лучше импортный, – Сергей Петрович говорил жестко, – А вот подавляющие нормальные только импортные. Цитостатики, азатиоприн. В аптеках их нет, только у фармацевтов с «левой» руки через подпольные каналы. И берут они… – он назвал сумму. В долларах.
Тишина повисла в кухне. Слышно было, как тикают старые часы в гостиной.
– У нас есть небольшие сбережения, – продолжал отец, – Вчера у «фарцы» у метро по сто двадцать пять рублей за доллар взял, а курс скачет! Завтра может и сто пятьдесят быть. Но надолго ли хватит не знаю.
Он встал, подошел к сыну вплотную, посмотрел в глаза.
– Завтра я везу ее на Каширку к Насоновой. Мест нет, но она обещала «выбить» койку, по старой памяти. Кладем в стационар. А ты… – Сергей Петрович сделал паузу, – Дмитрий, возвращайся в хирургию. Хватит бегать по вызовам. В Склифе или у меня на кафедре и зарплата выше, и лекарства достать проще через знакомых. Иначе мы ее не вытащим. Ты понимаешь?
В хирургию. Где каждый день память о Лене. Где белые стены и тишина, от которой хочется выть. Где все напоминает. Дмитрий сжал кулаки.
Он поднял глаза на отца. Хотел возразить, сказать, что не может, что скорую он выбрал не случайно, что там, в Склифе, он задохнется. И в этот момент из коридора донесся тихий голос:
– Пап? Ты пришел?
Дмитрий встал и пошел на голос.
Нина сидела на кровати, худенькая, в пижаме, с темными кругами под глазами. Она смотрела на него, и в глазах ее была недетская тоска.
– Пап, я слышала, вы говорили… – голос дрожал, но она держалась, – Я не хочу в больницу. Там холодно, и уколы делают больно. И пахнет странно… И Дашка из параллельного говорила, что от их таблеток все толстеют и лысеют. Я не хочу быть лысой…
Дмитрий сел рядом, обнял ее, прижал к себе. Гладил по голове, по тонким волосам. Она прижалась к нему, как маленькая, и он чувствовал, как она дрожит.
В кармане куртки в прихожей, лежал ее рисунок.
А в голове у Дмитрия было пусто и холодно. И только одна мысль:
«Я сделаю все что угодно. Достану эти деньги, достану эти лекарства. На все пойду, только живи. Только будь здорова».
За окном моросил мартовский дождь. В сталинке на Котельнической набережной горел свет в окне восьмого этажа. А Москва девяносто второго года жила своей жизнью – там, внизу, где темные улицы, где по ночам стреляют, и где врачи иногда становятся единственной ниточкой между этим светом и тем.
Глава 2. Диагноз
6 марта 1992 года, пятница
Нина вышла к завтраку и Дмитрий сразу понял: ночь ничего не изменила. Стало хуже. Бледность такая, что губы почти сливаются с кожей. Под глазами синева, будто она неделю не спала.
– Доброе утро, – сказала тихо, села за стол. Ладони на столешницу положила осторожно.
– Как спалось? – спросил Дмитрий, хотя ответ уже знал.
– Нормально, – она взяла ложку, зачерпнула пшенку. Рука дрогнула и каша упала обратно в тарелку. Нина сжала пальцы в кулак, разжала. Посмотрела на них.
– Что такое малышка? – спросил Дмитрий.
– Руки… как не мои. Пальцы не слушаются, – она попробовала снова. Ложка в пальцах качнулась, но удержалась. Нина медленно поднесла ее ко рту, будто пшенка могла убежать.
Ирина Андреевна стояла у плиты, отвернувшись. Плечи напряжены.
Дмитрий посмотрел на ее руки: на запястья, на пальцы. Вспомнил, как утром Нина расчесывалась. Долго, с остановками. Думал капризы подростковые. А теперь понял: больно было.
– Мам, откуда крупа? – спросил, чтобы хоть что-то сказать.
Ирина Андреевна обернулась. Глаза сухие и красные.
– У соседки из сорок пятой выменяла на пачку «Беломора». Сказала последняя у нее, – помолчала, – Спасибо хоть не на рынке, там сейчас такое…
Нина ковыряла ложкой. Съела ложки три и отодвинула тарелку.
– Не могу больше.
Дмитрий посмотрел на лицо. Вроде то же, а вроде и нет. Щеки чуть припухли, под глазами не только синева, а сама кожа будто налитая.
– Отеки с утра есть? – спросил как можно спокойнее.
– Не знаю, – Нина пожала плечами, – Наверное. Лицо тоже какое-то как не мое…
Ирина Андреевна всхлипнула, резко отвернулась к плите, загремела сковородой.
Вошел Сергей Петрович. Оглядел всех, подошел к столу, положил перед Дмитрием листок с адресом.
– Я договорился с Насоновой на одиннадцать. В школу не идешь сегодня.
Нина подняла голову:
– Я хочу в школу… У меня контрольная по математике.
– Нин, – Дмитрий подошел, сел рядом, взял ее руку. Пальцы холодные, суставы припухшие, теплее обычного, – Мы быстро съездим. Просто посмотрим. А контрольную пересдашь, я напишу записку учительнице.
Нина молчала. Потом тихо:
– А мне мама сегодня снилась.
В кухне стало тихо, только газовая конфорка шипела.
– Стояла на набережной, – сказала Нина, глядя в тарелку, – У парапета. В том плаще, в сером. Махала рукой мне. Я побежала к ней, а она исчезла.
Сергей Петрович резко встал, стул скрипнул по линолеуму. Вышел из кухни, не оборачиваясь.
Ирина Андреевна подошла к внучке, прижала к себе, гладила по голове.
– Ниночка, милая… Сон это просто сон.
Дмитрий молчал. Руку сжал под столом так, что ногти в ладонь впились.
На холодильнике висел календарь. Число обведено красным – 10 марта. Четыре дня.
Он встал, подошел, перевернул лист чтобы не видеть.
В прихожей Нина натягивала сапоги. Дмитрий присел помочь и замер.
Щиколотки. Там, где косточки, кожа натянулась, блестит. Вдавил палец: ямка осталась, медленно расплылась обратно.
– Давно так с ногами? – спросил хрипло.
– Чего? – Нина не поняла.
– Ноги отекают? Давно?
– Не знаю… Недели две. Я думала от танцев.
Дмитрий распрямился.
– Ладно, ничего страшного. Доктор посмотрит и все вылечит.
Нина открыла рот, но он уже повернулся к коридору:
– Пап! Одевайся, поехали уже.
Сергей Петрович вышел из кабинета в пальто, с портфелем. Галстук завязан, как на лекцию.
Оделись, вышли. Дима нажал кнопку лифта.
Тишина.
Нажал еще раз. Бесполезно.
– Черт, – выдохнул, – Опять этот…
Посмотрели на лестницу. Восьмой этаж.
Нина смотрела на ступеньки, потом на отца.
– Пап, я сама…
– Обними меня за шею.
Он подхватил ее на руки: она легкая стала, слишком легкая. Почувствовал, как ребра прощупываются сквозь одежду. Нина обхватила его за шею, уткнулась лицом в плечо. Молчит.
Пошел вниз. Ступенька за ступенькой. На четвертом остановился перевести дух. Нина прижималась к нему.
Сверху спускался Сергей Петрович. Держался за перила, ступал осторожно: колени, возраст. Догнал, пошли вместе.
На набережной серое мартовское утро. Снег уже почти стаял, под ногами слякоть, лужи.
Дмитрий нес Нину до самой остановки. Поставил на асфальт – она поежилась, застегнула куртку.
Сергей Петрович оглядел стоянку такси у гостиницы. Несколько машин, водители курят у капотов.
– Может, такси? Быстрее будет.
– Пап, – Дмитрий кивнул на таксистов, – Частники дерут как за билет до Питера. А государственное… видишь очередь?
У единственной свободной машины с шашечками стояли трое. Водитель открыл багажник, грузил сумки.
Сергей Петрович вздохнул, поправил очки.
Остановка. Бетонная, с облезлой краской, на асфальте окурки, семечки. Народу много: женщины с сумками-авоськами, мужик в телогрейке, парень с гитарой в чехле.
Ждали долго. Минут двадцать. Автобус пришел битком. Двери открылись и изнутри выдохнуло теплым.
– За мной, – сказал Дмитрий. Заслонил Нину плечом, полез в салон. Аккуратно растолкал им место. Кто-то ругнулся вслед, но он уже пролез, втянул за собой Нину, уперся рукой в поручень, второй прижал дочь к себе.
Сергей Петрович втиснулся следом. Кондукторши не было. Но контролеров боялись. Талоны, если есть, пробивали сами. Если нет платили водителю на выходе, а чаще не платили.
Автобус тронулся, качнуло. Дмитрий достал из кармана талонный лист, оторвал три штуки, пробил компостером у двери. Железный щелчок, компостер пробил дырочки.
В салоне душно. Пахнет мокрой одеждой, бензином, дешевым табаком. Кто-то кашлял, кто-то громко обсуждал, что в магазине на Каширке давали масло, но уже кончилось.
Дмитрий смотрел на Нину. Она стояла, прижавшись к нему, глаза закрыты, то ли дремлет, то ли просто не смотрит. Лицо бледное, под глазами тени, губы сухие.
Сергей Петрович протиснулся ближе, встал рядом. Сказал тихо, почти шепотом:
– Насонова благо меня помнит, не знаю что бы и делали без связей.
Дмитрий молчал. Смотрел в окно: мимо плыли серые дома, очереди у магазинов, мокрые деревья, лужи.
– Ты думаешь, я не понимаю, почему ты со скорой не уходишь? – тихо сказал отец, – Понимаю. Но сейчас не до этого. Нину спасать надо.
– Я знаю, пап. Знаю.
Голос сорвался, хотя он этого не хотел. Отвернулся к окну.
Дмитрий молчал. Слова отца ударили по больному, в операционную он не вернется никогда, там все напоминает о Лене.
На подъезде к Каширке автобус попал в пробку. Тянулись медленно, рывками. Водитель ругался, сигналил. Где-то впереди перекрыли движение – то ли авария, то ли еще что.
Дмитрий посмотрел на Нину. Она дремала стоя, осунувшаяся. Будто не 12 лет, а меньше. Маленькая совсем.
Горло сжалось от страха.
Каширское шоссе, 34А. Пятиэтажное здание из серого кирпича, табличка у входа: «Институт ревматологии РАМН» . Двор заставлен машинами: в основном «Жигули», пара «Волг», одна иномарка.
В вестибюле пахнет лекарствами и хлоркой. Очередь у регистратуры человек двадцать пять. Люди сидят на скамейках вдоль стен. Кто с газетами, кто с сумками, одна женщина задремала, свесив голову. Видно, что сидят с ночи.
Мужик в телогрейке пытается пролезть без очереди – бабка с палочкой вцепилась ему в рукав, кричит:
– Я с ночи сижу! С ночи! А он пролезть хочет! Только гляньте на него люди!
Начинается скандал. Мужик отмахивается, бабка не отпускает, подключаются еще двое.
Сергей Петрович прошел к регистратору, не глядя на очередь. Достал бумажки, что-то сказал тихо. Регистратор полная женщина в очках кивнула, махнула рукой:
– Проходите. Третий этаж, триста пятнадцатый. Профессор уже ждет.
Поднялись на лифте. Коридор длинный, кафельный пол, стены выкрашены зеленой краской до половины. Лампы дневного света гудят.
Приемная. Дверь с табличкой «Профессор В.А. Насонова». Секретарша сухая пожилая женщина кивнула, нажала кнопку селектора.
– Валентина Александровна, к вам Воронцовы.
Из динамика тихое:
– Пусть заходят.
Кабинет большой, светлый. Стол, заваленный бумагами, стеллажи с книгами до потолка, шкаф с историями болезней.
Из-за стола поднялась Валентина Александровна Насонова – академик, директор института. Ей под семьдесят, но выглядит хорошо: добрые глаза, седина, очки в тонкой оправе. Говорит тихо, чуть картавит . Пиджак висит на стуле, сама в кофточке и халате поверх.
– Сергей Петрович, – кивнула отцу, – Здравствуйте.
Повернулась к Дмитрию, посмотрела внимательно:
– Дмитрий? Помню вас. У Лопухина защищались?
– Да, – Дмитрий кивнул, – Юрий Михайлович многому научил.
Насонова кивнула, перевела взгляд на Нину:
– А это наша пациентка? Проходи, девочка, садись. Не бойся.
Нина села на стул у стола. Насонова придвинулась, посмотрела на нее внимательно: в глаза, на кожу, на руки.
– Покажи руки, пожалуйста. Ладони вверх. Так.
Она взяла ее запястья, повернула, посмотрела на суставы. Пальцами осторожно потрогала: теплее, чем надо, припухлость.
– Сожми в кулак. Крепче. Еще крепче.
У Нины плохо получалось. Пальцы сгибались не до конца, сжала неплотно, будто в кулаке что-то мешает.
– Разожми. Хорошо.
Валентина Александровна достала тонометр. Наложила манжету на худенькую руку, накачала, спустила. Послушала.
– Давление… – глянула на шкалу, – Сто сорок на девяносто пять. Многовато для девочки, – сказала Дмитрию, – Почки не справляются. Оттуда и давление.
Спросила Нину:
– Отеки по утрам есть? Лицо отекает?
Нина кивнула:
– Немножко. Сегодня вот… – показала на щеки.
Насонова наклонилась ближе, посмотрела на кожу, нет ли сыпи. «Бабочка» – характерное покраснение на щеках и переносице почти незаметна, но легкий румянец есть.
– Раздеваться не надо. Просто присядь пару раз. И встань.
Нина присела, встала.
Насонова кивнул, повернулась к Дмитрию – уже как коллега к коллеге:
– Анализы принесли?
Сергей Петрович достал из портфеля бумаги. Насонова надела очки, пробежала глазами, нахмурилась.
– Титр АНФ высокий. LE-клетки положительные, – вздохнула, – LE-клетки это уже вчерашний день, метод малочувствительный. Но в наших лабораториях пока ставят. Главное АНФ и белок.
Перевернула лист, посмотрела на другие цифры:
– Белок в суточной моче два и три грамма. Эритроциты сплошь. Это волчаночный нефрит, активная стадия.
Дмитрий сжал кулаки:
– Какая тактика?
Она сняла очки, откинулась на спинку стула. Сказала спокойно, чуть устало:
– Нужна пульс-терапия циклофосфаном. В стационаре, внутривенно. Под строгим контролем лейкоцитов, так как препарат токсичный. Одновременно преднизолон. Начнем с сорока миллиграмм в сутки. Если пойдет хорошо перейдем на азатиоприн, для поддержки. И следим за креатинином, обязательно!
Дмитрий кивнул. Схему знал по литературе, по редким случаям в Склифе. Лечение системной красной волчанки с поражением почек в 1992-м это именно так: глюкокортикоиды и цитостатики .
– Циклофосфан в аптеках… – начал Дмитрий.
Насонова вздохнула:
– Циклофосфан в аптеке не купите. Это только стационар. И даже у нас его сейчас мало, импорт кончился, ставят отечественный. Он более токсичный, но выбора нет. Очередь на лечение месяца три.
Посмотрела на Сергея Петровича:
– Для Нины постараемся выбить койку на следующей неделе. Одну пульс-терапию проведем. Но дальше… – она развела руками, – Дальше только сами. Покупать импорт самим.
Назвала сумму в триста долларов.
Дмитрий молчал. Сумма была такая, что он представил свою зарплату на скорой. Представил, сколько лет надо работать, не есть, не пить, не платить за квартиру.
Она выписала рецепт:
– Преднизолон отечественный, пять миллиграмм таблетки. Начинайте с сорока в сутки, это восемь таблеток. Доза для такой активности маловата, но давление и так скачет. Боюсь сразу высокие дозы давать.
– А если заменить на дексаметазон? – спросил Дмитрий.
– Нет. При СКВ он не так эффективен. Преднизолон золотой стандарт, – Насонова протянула рецепт, – Ищите. В аптеках должно быть. Если что звоните.
Повернулась к Нине. Лицо сразу изменилось, стало мягче, добрее.
– Слушай, Ниночка. Это серьезная болезнь. Но мы будем бороться. Таблетки помогут снять воспаление, суставы болеть перестанут. А дальше посмотрим. Главное слушаться папу и дедушку.
Нина смотрела на нее большими серыми глазами:
– Я поправлюсь?
Валентина Александровна помолчала секунду. Потом улыбнулась устало, но тепло:
– Постараемся, милая. Все будет хорошо.
Сергей Петрович остался договариваться о койке. Дмитрий с Ниной вышли в коридор.
– Посиди тут, – сказал он дочери, усадил на скамейку у окна, – Я быстро вернусь.
Аптека при институте небольшая комнатка с окошком. Очередь человек восемь. Дмитрий встал в хвост.
Подошел через десять минут. В окошке женщина в белом халате, усталая, с пучком седых волос.
– Преднизолон в таблетках есть?
– Закончился. Завоз через неделю. Есть в ампулах.
– Мне таблетки нужны для ребенка.
– Ну нет его сейчас, ждите привоз!
Очередь сзади зашумела. Дмитрий отошел.
Вторая аптека на Каширке, через дорогу. Маленькая, тесная, пахнет валерьянкой. Очереди почти нет, фармацевт посмотрела рецепт, покачала головой:
– Есть только по льготе. У вас рецепт обычный.
– В смысле? – Дмитрий не понял.
– Льготники: инвалиды, чернобыльцы получают бесплатно. У них свои талоны, спецбланки. А вам только за полную стоимость. И то нет. Сегодня не завозили.
Дмитрий вышел на улицу. Посадил Нину на лавочку в сквере.
– Сын, я подожду с Ниной. Иди.
Он пошел пешком. Третья аптека в подвале жилого дома. Очередь на час.
Стоял, сжимая рецепт. Смотрел на затылки впереди стоящих. Женщина с ребенком на руках, ребенок плакал, надрывно, устало. Старик с палочкой, перебирал четки. Девушка в длинном пальто, курила в форточку, хотя нельзя.
Чувство было такое, будто он нищий. Будто просит, а ему не дают. Хотя деньги есть.
Через час вышел с коробочкой. Преднизолон, отечественный, пять миллиграмм, сто таблеток. Белая коробочка с красным крестом.
Сунул в карман куртки – туда же, где лежал рисунок Нины.
«Это только начало, – подумал, – А циклофосфан? А если не поможет?»
Дома Ирина Андреевна накормила Нину, та съела почти всю тарелку супа. Впервые за два дня. Бабушка смотрела, не дышала, подкладывала хлеб.
Нина ушла в свою комнату. Дмитрий зашел через полчаса осторожно, без стука.
Она сидела за столом у окна. Рисовала.
Лист бумаги, цветные карандаши. На рисунке их дом. Котельническая набережная, высотка, узнаваемый шпиль. Но дом был нарисован не снаружи, а будто изнутри – в окнах фигурки.
– Это я, – Нина показала на маленькую фигурку в одном окне, – Это ты, пап. А это дедушка с бабушкой.
В одном окне фигурки не было.
– А мама? – спросил Дмитрий тихо.
Нина опустила голову. Долго молчала. Потом:
– Я не знаю, как ее нарисовать. Я уже забываю ее лицо.
Дмитрий сел рядом. Обнял за плечи, прижал к себе.
Молчали долго. За окном смеркалось, по набережной ехали редкие машины, в комнате становилось темно.
– Пап, – Нина подняла голову, – А я поправлюсь? Эти таблетки помогут?
– Обязательно помогут, – сказал Дмитрий, – Ты сильная, малыш. Мы справимся.
Он сам не знал, верит ли в то, что говорит.
Сергей Петрович вернулся поздно. Снял пальто в прихожей, долго вешал, потом прошел на кухню. Сел за стол, положил руки перед собой.
– Койку обещали на следующей неделе, – помолчал, – Если повезет.
– А если нет? – спросил Дмитрий.
– Если нет, то будем ждать. Насонова сделает все возможное. Но циклофосфан в дефиците. Может, и дольше простоим.
Ирина Андреевна поставила перед ним тарелку с ужином. Села напротив.
– Дим, – сказала тихо, – Может, продать что-то из вещей? У меня сервиз есть, мамин еще, старый. Хрусталь…
– Мам, – Дмитрий покачал головой, – На хрусталь сейчас много не купишь. Рынок завален сервизами. Их за бесценок отдают.
– У меня есть кое-что из книг, дореволюционные издания… но это тоже сейчас копейки стоит, если не знать, кому предложить… – добавил Сергей Петрович. Помолчали, – В наше время таких проблем не было. Лекарства были. Врачи были. А теперь… страна доживает.
Дмитрий сдержался, чтобы не огрызнуться. Сказал ровно:
– Страна не доживает, пап. Она живет. Только мы сами по себе.
– Может, знакомые фармацевты? – Ирина Андреевна переводила взгляд с мужа на сына, – У тебя же есть связи, Сережа?
Сергей Петрович молчал долго. Потом:
– Есть. Но это не быстро и не дешево. И… – он не договорил.
– Что? – спросил Дмитрий.
– Не всегда законно.
Ирина Андреевна вздохнула, встала, начала убирать со стола.
Дмитрий смотрел в окно. В стекле отражалась кухня: лампа с зеленым абажуром, мать у плиты, отец за столом.
Мысли крутились в голове.
«Взять вторую ставку на скорой. Там за сутки на буханку хлеба и пару пачек молока. Частника ловить? А где? На рынке консультировать? Там свои "крышуют", без крыши просто выгонят. Извозом? Машины нет. Частные клиники? Их единицы, туда по блату…»
Мысль, которая пришла следом, была противной. Он отогнал ее, но она вернулась.
«А если лечить тех, кто может платить? Тех, у кого деньги есть и кто не пойдет в обычную больницу?..»
Вспомнился отмененный вызов на Петровско-Разумовском. Черная «Волга», мордатые ребята. Рынок, который никак не поделят.
Встал, вышел на балкон.
Восьмой этаж, вид на набережную. Огни на другом берегу, темная вода, мокрый асфальт внизу.
Закурил. Смотрел вниз на редкие машины, на фигурки прохожих, на огни фонарей, отражающиеся в лужах.
Думал о Лене. О том, как стояли здесь когда-то вдвоем. О том, как она смеялась, как пахли ее волосы.
О том, как Нина сказала: «Я уже забываю ее лицо».
Отец прав. В его время таких проблем не было. Но сейчас не его время. Сейчас время, когда выживают те, кто умеет крутиться.
А он умеет только одно – лечить.
Комната Дмитрия. Маленькая, аскетичная. Кровать, тумбочка, шкаф. На тумбочке фотография Лены.
Молодая, смеется, голова запрокинута. Снято за год до гибели. Тогда еще все было хорошо.
Он сидел на кровати, смотрел на фото. Долго, не отрываясь.
– Прости, Лен, – сказал тихо, – Я не смог тебя уберечь. Но ее смогу, любой ценой.
Взял новый рисунок Нины. Развернул, посмотрел.
На рисунке дом, набережная, река. И маленькие фигурки в окнах.
Сложил, убрал в тумбочку.
Взял блокнот, ручку. Написал: «Фармацевты через знакомых? Рынок, кто там заправляет?»
Зачеркнул. Рванул лист, скомкал, бросил в угол.
Не надо писать. Надо просто искать.
Подошел к окну. Ночная Москва светилась огнями. Там, внизу, за этими огнями, что-то происходило. Кто-то решал вопросы.
«Где-то там решаются вопросы, – подумал он, – Надо найти тех, кто платит. Ради Нины».
Лег, но долго не мог уснуть. Ворочался, смотрел в потолок, прислушивался к звукам из коридора. Нина не спала, ходила по комнате, потом затихла.
Перед глазами стояло лицо Насоновой. Усталое, доброе. И сумма, которую она назвала.
Дмитрий закрыл глаза. В голове крутилось одно: «Любой ценой. Любой ценой. Любой…»
Глава 3. Должник
Дмитрий заходит в комнату Нины. Она спит? Лицо во сне спокойное, но бледное. Коробочка с преднизолоном на тумбочке.
Поправляет одеяло, смотрит на дочь. Вспоминает вчерашнее: Насонову, очереди, ее вопрос «Я поправлюсь?».
Выходит на кухню. Ирина Андреевна уже у плиты жарит яичницу с хлебом.
– Тише, мам, пусть поспит.
– Я тихо, – cтавит перед ним тарелку, – Поешь. Яички свежие, как ты любишь с перцем.
Дмитрий ест быстро. Мать садится напротив, молчит, но видно что хочет спросить.
– Что? – не поднимая глаз.
– Дим… Ты вчера поздно лег. Я слышала.
– Да не спалось.
Она вздыхает.
Дмитрий допивает чай, идет в прихожую. Пишет записку:
«Ниночка, я ушел на работу, будить не стал. Отдыхай сегодня. Таблетки на столе, пей как бабушка даст и слушайся ее. Целую. Папа».
Кладет записку в ее комнате. Выходит.
В прихожей Ирина Андреевна протягивает сверток:
– Бутерброды на обед тебе.
Дмитрий берет, прячет в сумку. Обнимает мать.
– Я позвоню.
– Звони, сынок.
Дмитрий заходит во двор подстанции. У входа курят двое из ночной смены: Гена Морозов (лысоватый, с мешками под глазами) и водитель Мишка в засаленной кепке.
Дмитрий здоровается, достает сигарету, прикуривает. Прислоняется к стене.
– Ну как ночь? – спрашивает.
– Обычная, – Гена кривится, – Три вызова. Один алкаш с фонарем под глазом – жена сковородой огрела. Второй бабка, давление. Третий вообще цирк. Мужик палец в мясорубку засунул. Говорит, котлеты крутил и задумался, – хмыкает, – Задумался он, блин. Палец теперь отдельно, котлеты отдельно.
Мишка ржет:
– А хоть котлеты вкусные?
– Не знаю, я не пробовал. Мы его в Склиф отвезли, там пусть пробуют.
Гена щурится на Дмитрия:
– Ты чего хмурый Димон?
– Все нормально.
– Тетя Зина говорила дочка твоя приболела. Ты если че говори, поможем.
– Спасибо. Разберусь пока.
Гена, чтобы разрядить:
– Анекдот хочешь? В очереди услышал. Приходит мужик к врачу. Врач говорит: «У вас грипп. Пейте чай с малиной и лежите». Мужик: «А если я чай с малиной не люблю?» Врач: «Тогда у вас не грипп, а симуляция. Идите работать».
Миша ржет. Дмитрий улыбается краем рта.
Со стороны улицы рев мотоцикла. «Днепр-11», с коляской, зеленый, блестящий. Заезжает во двор, тормозит у крыльца.
Семеныч. Без шлема, в старой кожанке, мятых штанах. В зубах папироса, дым вьется.
– Явился, – Гена усмехается, – А мы думали, разбился.
– Не дождетесь, – Семеныч подходит, облакачивается на стену, – Колесо пробил вчера. Чинил до ночи.
Из окна высовывается тетя Зина. На шее очки на цепочке, в зубах «Астра», дым в форточку.
– Эй, халтурщики! А ну бегом работать! Вызов!
– Зина, мы только пришли! – кричит Гена.
– Ничего, на том свете отдохнете! Живо в машину! – она машет рукой и скрывается.
– Слышали? – Семеныч сплевывает, – На том свете, говорит. Оптимистка.
Дмитрий затягивается последний раз, тушит сигарету.
– Ладно, поехали.
Дядя Коля ведет «рафик». Машина тарахтит, прыгает на ямах.
– Чего там? – спрашивает Дмитрий.
– Петровско-Разумовский. Массовая драка, – Семеныч перебирает инструменты, – Опять измайловские с долгопрудненскими никак не поделятся.
Дмитрий вздрагивает. Петровско-Разумовский рынок.
Смотрит в окно. Перед глазами не серая Москва, а другое. Года назад. Весна. Он тогда был на сутках в Склифе. Утром пришел домой…
– Ты чего? – Семеныч заметил.
– Ничего, – Дмитрий отворачивается, – Рынок этот… нехорошее место, да и слышал последнее время многое.
– Слухами земля полнится, – Семеныч достает жгут, проверяет, – Ты на рынке том бывал?
– Нет, – Голос глухой, – Жена… ее оттуда увозили. Года назад.
Семеныч замирает. Смотрит на Дмитрия долго. Потом тихо:
– Годовщина скоро…
– Ага.
Пауза. Семеныч убирает жгут, достает фляжку, протягивает:
– На.
– Не хочу.
– Не для кайфа. Для сердца. Пей.
Дмитрий берет, делает глоток. Обжигает.
Семеныч прячет фляжку:
– Я тебе не рассказывал, у меня же сын был. Жена увезла на Север. Не видел лет десять, – смотрит в пол, – Ты думаешь, я пью из-за Афгана? Нет. Афган это другое. А сын… тоска берет.
Молчат.
– Ты держись, – Семеныч трогает его за плечо, – Дочку спасай. Если надо помогу чем смогу, ты не молчи, понял?
Дмитрий кивает. Комок в горле.
Дядя Коля из кабины:
– Мужики, подъезжаем. Менты стоят.
Рынок в хаосе. Ряды ларьков, перевернутые прилавки. В лужах картошка, гнилые помидоры, тряпки. Люди бегут, кричат. У мясных рядов толпа, милиционеры с автоматами оттесняют зевак.
Скорая тормозит. Дмитрий выскакивает и на секунду замирает.
Воздух. Запах. Слякоть под ногами. Где-то здесь год назад ее грузили в машину.
– Дим! – Семеныч уже тащит сумку, – Пошли! Чего встал?
Очнулся. Побежал.
Пробираются сквозь толпу. На земле человек пять-шесть. Стоны, кровь вперемешку с грязью.
Семеныч оценивает:
– Я к тому. Ты к крайним.
Дмитрий идет вдоль рядов. Осматривает. Первый – парень лет двадцати, лицом вниз. Живой, без сознания. Гематома на лице, руки в крови, вероятно чужой. Жить будет. Второй – мужик, сидит, прижимает руку к боку:
– Доктор, помоги…
Дмитрий приподнимает руку – резаная, неглубокая. Кидает бинт:
– Зажми посильнее и сиди жди другую бригаду.
Идет дальше. У мясного ларька трое. Двое уже без пульса, а третий…
Молодой парень, лет двадцать пять-двадцать восемь. Лежит на спине, глаза открыты, смотрит в небо. Бледный, цвет лица землистый. Куртка кожаная, дорогая, распахнута. Под курткой рубашка вся черная от крови. Кровь идет толчками.
Дмитрий падает на колени. Рвет рубашку. Ножевой в живот. Глубоко в область под печенью.
Парень смотрит на него, пытается что-то сказать, только воздух выходит со свистом.
– Тихо, тихо, не трать силы, – Дмитрий давит на рану ладонью. Пульс слабый, частый, – Семеныч! Ко мне!
Семеныч подбегает, смотрит:
– Печень?
– Похоже на печень, – Дмитрий не отнимает руки, – Кровь толчками. Артерия… может, цела. Если повезет обойдется без резекции.
– В склиф?
– Не довезем, истечет по дороге сто процентов.
Секунда тишины. Семеныч оглядывается: менты, толпа, крики. Потом:
– Рискнем?
– Рискнем.
Тащат парня к машине. Дядя Коля открыл задние двери, присвистнул:
– Ух ты ж е… Живой что-ли?
– Заткнись и готовься отъезжать.
Затаскивают в салон. Кладут на носилки. Машина наполняется запахом крови.
Дмитрий срывает с себя куртку. На секунду замирает, аккуратно кладет ее на сиденье. Во внутреннем кармане рисунок Нины. Нельзя испортить.
– Семеныч, свет. Давай инструменты. Новокаин набирай.
Семеныч достает фонарь, крепит, чтобы светил. Раскрывает сумку: зажимы, пинцеты, скальпель, иглодержатель. Находит ампулу новокаина, ломает, подает шприц.
– Последний кетгут остался на швы.
– Ему хватит.
Дмитрий моет руки спиртом из флакона быстро, но тщательно. Потом обкалывает края раны и брыжеечку – туда, где пойдет разрез. Парень дергается, стонет. Сознание то приходит, то уходит.
– Держи его, – бросает Семенычу.
Семеныч прижимает парня за плечи, что-то шепчет.
Дмитрий берет скальпель. Секунда и разрез. Крови много, заливает все вокруг.
– Зажим.
Семеныч подает. Дмитрий нащупывает сосуд, пережимает. Еще один. Крови меньше, но все еще много.
– Вижу, – Дмитрий всматривается, – Печень, край задет. Вроде неглубоко и сосуд, кажется, цел. Если повезет…
Теперь надо зашивать. Быстро, аккуратно, чтобы в больнице переделали, но сейчас просто закрыть и довезти живым.
Игла входит в ткани. Парень стонет. Шов за швом. Семеныч подает, вытирает пот с лица Дмитрия рукавом.
– Давление?
– Сто на шестьдесят, при такой гиповолемии еще хорошо держится, шансы есть.
– Хорошо.
Минуты тянутся. В машине душно, пахнет кровью и потом. Дядя Коля курит в открытую дверь.
Последний шов. Дмитрий распрямляется, хрустит спина. Руки в крови по локоть.
– Бинтуй.
Сам садится на корточки, закрывает глаза. В голове гудит.
Семеныч бинтует, закрепляет.
– Жить будет. Если до больницы довезем и перитонит не схватит.
– Довезем, – Дмитрий открывает глаза, – Дядь Коля, в Склиф. Быстро, но аккуратно. Не растряси его нам.
Дядя Коля кивает. Мотор заводится, сирена воет.
«Рафик» трясется. Парень без сознания, но дышит ровно. Дмитрий держит руку на пульсе.
Семеныч достает фляжку:
– Давай.
Дмитрий глотает, возвращает.
– Это в склифе так научился шить? – спрашивает Семеныч.
– В Склифе. Да и отец учил многому, пришлось и в абдоминальной и в торакальной да и в общей хирургии поработать…
– Руки помнят, – кивает Семеныч, – У меня тоже. В Афгане таких насмотрелся. Только там не ножи, а осколки. И антибиотиков не хватало.
Молчат.
– Ты ему жизнь спас, – говорит Семеныч, – В прямом смысле.
– Мы спасли, Семеныч. Не принижай свои заслуги. Да и куда деваться, я же врач.
– Не просто врач. Я таких операций в поле не видел давно.
Дмитрий смотрит на парня. На лицо, на дорогую куртку, на татуировку на плече: десантный значок.
– Кто он интересно? – спрашивает.
– Бандит, – спокойно отвечает Семеныч, – Не шестерка, это точно, вон гляди: куртка фирменная, часы дорогие. И рана ножевая, в драке. Там свои не режут.
– Может, не повезло.
– Может. А может, сам резал, да не дорезал, – Семеныч кривится, – Таких полно щас. Одна шваль повсюду.
Дмитрий молчит. Потом тихо:
– Все равно человек.
Семеныч смотрит на него долго:
– Ты добрый, Димка. Слишком для этого времени. Не теряй этого, дорогого стоит.
Большая Сухаревская площадь, 3. Дмитрий знает здесь каждый угол.
Въезжают в приемный покой. Медсестры с каталкой. Дежурный врач молодой парень, смотрит на Дмитрия в крови, на парня в бинтах:
– Что у вас?
– Ножевое в живот. Рана печени, краевая. Сосуды пережаты, я зашил как мог. Кровопотеря большая, давление держали. Нужна ревизия, антибиотики.
– Прямо в машине оперировали что-ли?
– В машине. Иначе бы не довезли.
Врач качает головой уважительно:
– Ну дела… Молодцы. Принимаем. Документы смотрели?
– Неа, не до того было. В куртке пошарьтесь, может есть что.
Парня перекладывают, увозят. Дмитрий смотрит вслед.
Семеныч трогает за плечо:
– Поехали. Смена еще не кончилась.
– Дай руки ополосну, иди покури пока.
Дмитрий отмывает руки: вода розовая, потом красная, потом прозрачная.
Возвращаются на подстанцию. Только вышли из машины.
Тетя Зина в окошко:
– Воронцов, на вызов! Бабушка, давление, четвертый этаж, лифта нет.
Семеныч усмехается:
– Отдохнули блин. Пошли.
Хрущевка на юго-западе. Облезлый подъезд, пахнет кошками. Поднимаются пешком. Дмитрий считает ступеньки чтобы отвлечься.
Квартира. Открывает старушка, лет семьдесят, в халате и тапках. Лицо красное, руки трясутся.
– Проходите, сынки, проходите. Что-то мне нехорошо…
В комнате чисто. Старая мебель, на стене ковер, на тумбочке телевизор. На столе баночки с лекарствами, пузырьки.
Дмитрий измеряет давление. Семеныч расспрашивает.
– Двести на сто десять, – говорит Дмитрий, – Бабушка, вы таблетки пили?
– Ой, пила, пила сынок… А они кончились. А в аптеке нет, говорят, завоз через неделю.
Смотрит на них испуганно:
– В больницу повезите? Я не хочу… я одна, кота не с кем оставить. А он у меня ласковый, вот весь день со мной лежит, то на ногах, то под грудь ляжет. Представляете, а вчера вообще ночью просыпаюсь – на лицо мне лег, бандит какой, я его значит подняла, а он смотрит так…
Дмитрий переглядывается с Семенычем.
– Бабушка, – Дмитрий садится рядом, – В больницу надо. Давление очень высокое. Может инсульт случиться.
– Ой, боюсь я больниц. Там помирают все.
– Не все. Полежите недельку, подлечат и домой отпустят. А кота… соседка присмотрит?
– Соседка? – бабушка думает, – Ну, можно попросить… Только не к Таньке напротив, она противная такая знаете… А мой Василёк покушать любит, я ему бывает хвосты от консервов рыбих оставлю, так он мурчит что слышу с комнаты…
Дмитрий пишет записку – кому позвонить, где ключи.
– А если не поеду? – спрашивает бабушка.
– Если не поедете – через час-два может стать очень плохо. С давление не шутят.
Бабушка вздыхает, начинает собираться.
Пока она ищет документы, Семеныч тихо Дмитрию:
– Чего ей советовал? Кроме таблеток?
– Соли меньше, – отвечает Дмитрий. – Она говорит, селедку любит и огурцы соленые. И вес бы сбросить, но в ее возрасте…
– А чай?
– Чай можно, но не крепкий. И кофе убрать. Если давление нормализуется – ходить побольше, не сидеть все время в кресле.
Семеныч кивает:
– Правильно. Моя мать тоже соль любила. Пока не объяснил, что от нее давление растет.
Бабушка выходит с сумкой:
– Готова, сынки. Поехали. Только к соседку на третий зайду, ключи оставлю и про Василька скажу, что бы кормила. Он ведь знаете какой умный у меня? В унитаз дела делает, представляете? Сам! У меня внуки когда навещают не всегда успевают до туалета добежать, а тут кот! Ой ну какой умный, вы бы знали…
Дима и Семеныч переглядываются, улыбаются.
Везут в больницу. По дороге бабушка все спрашивает: «А кормить там будут? А уколы больно делать?». Дмитрий терпеливо объясняет.
Сдают в приемное. Бабушка на прощание крестит их:
– Спасибо вам, сынки. Дай вам Бог здоровья.
Вернулись на подстанцию. Дмитрий сидит в диспетчерской, пьет чай с тетей Зиной. Семеныч ушел курить.
– Ну как там? – спрашивает тетя Зина, – Слышала, вы на рынке том геройствовали.
– Не геройствовали. Работали просто теть Зин.
– Семеныч сказал ты парню жизнь спас. Прямо в машине резал.
Дмитрий пожимает плечами.
– И правильно, – тетя Зина вздыхает, – Хоть бандит, хоть кто – человек. А у самого, небось, мать есть. Или жена.
Дмитрий молчит. Смотрит в кружку.
– Ты держись, – тетя Зина кладет руку на его, – Я про твое горе знаю. Про жену. Ты не думай, мы все знаем. И помним.
– Спасибо, теть Зин.
– А парень тот выживет может, и спасибо скажет, – она достает сигарету, закуривает прямо в форточку, – Ладно, отдыхай. До конца смены еще час.
НИИ скорой помощи им. Склифосовского, палата № 408 (хирургическое отделение).
Крестовский Андрей Федорович, 31.01.1964 г.р. – ножевое, живот.
Палата на четверых, но Крест лежит один – то ли мест не было, то ли менты изолировали. Высокие окна, белые стены, капельница. За окном серый день.
Он открывает глаза. Первое что чувствует, это боль. Тупая, ноющая, в животе. Затем ощущает трубку во рту. Дергается.
Подходит молодая медсестра, в белом халате:
– Лежите, лежите. Все хорошо. Вы в Склифе.
Он смотрит мутно, пытается сказать, но лишь хрипит.
– Вас прооперировали. Ножевое ранение в живот, – она поправляет капельницу, – Вас прямо в машине скорой спасали. Врач, молодой, прямо там зашил. Говорят, если б не он не довезли бы.
Крест моргает. Пытается вспомнить. Лицо… было лицо. Сосредоточенное, темные волосы, зеленые глаза. И руки в крови.
– Кто? – выдавливает.
– Из скорой. Бригада с первой подстанции. Номера не знаю, – медсестра улыбается, – Повезло вам. Если бы не он…
Крест закрывает глаза. Лицо стоит перед глазами.
«Спас. Врач из скорой. Молодой, с зелеными глазами…»
Шепчет, одними губами:
– Я твой должник.
Медсестра не слышит. Вытирает ему лоб.
– Спите. Вам спать надо больше.
Крест не спит. Смотрит в потолок и запоминает лицо из памяти.
***
Дмитрий едет в метро. Вагон не пустой, но и не битком: пара человек сидит, остальные стоят. Он сидит, смотрит в одну точку.
Перед глазами лицо парня. Рана. Кровь под пальцами. И рынок… Откуда Лену увезли.
Он закрывает глаза. Вспоминает тот день. Лица родителей, лицо дочери…
Поезд грохочет, мелькают станции.
Думает о Нине. О деньгах. О том, что парень, которого он спас бандит. А у бандитов деньги есть. И о том, что Лена погибла от таких же.
«А если бы я ему сказал: заплати? – мелькает мысль, – Если бы попросил?»
Гонит ее. Врач не берет денег с умирающих.
Поезд подъезжает к Таганской. Дмитрий выходит, идет по набережной. Смотрит на свой дом, на окна восьмого этажа. Там ждет Нина.
Ускоряет шаг.
На ходу трогает карман куртки. Рисунок на месте.
Глава 4. Выходной и рутина
Дмитрий толкнул дверь в комнату дочери. Нина уже не спала. Сидела на кровати, поджав ноги, и рисовала в альбоме. Услышала шаги, подняла голову.
– Пап, смотри.
Он сел рядом. На листе их дом, сталинская высотка на Котельнической, узнаваемая, с башенками. Набережная, Москва-река, а внизу, у парапета, три маленькие фигурки. Две большие и одна маленькая.
– Красиво, – сказал Дмитрий, – Очень похоже.
Он смотрел на дочь. Бледность еще оставалась, но уже не та, восковая, что была вчера. Под глазами тени: глубокие, лиловатые, но уже не такие страшные, как после того утра, когда они ехали к Насоновой. Одутловатость лица почти сошла. На тумбочке пустой стакан из-под воды, открытая коробочка преднизолона, утренние таблетки выпиты.
– Как самочувствие? – спросил он, касаясь ее лба. Температуры не было.
– Нормально, – Нина пожала плечами, – Руки меньше болят. И вставать уже легче, – она посмотрела на него внимательно, по-взрослому, – Таблетки помогают?
– Помогают, малыш, – он погладил ее по голове. Волосы мягкие, темные, как у матери, – Сегодня праздник. Восьмое марта. Поедем гулять, хочешь?
Нина улыбнулась.
– А куда?
– В парк Горького. Там сейчас неплохо вроде… ну, посмотрим.
– С мороженым? – спросила она с надеждой.
– С мороженым, – кивнул Дмитрий, – Обещаю.
Нина отложила альбом, обхватила его руками, прижалась щекой к плечу. Он чувствовал, какая она еще слабая, – руки обнимали несильно, будто сил не хватало.
– Пап, а мама ведь тоже любила мороженое?
Дмитрий замер.
– Любила, – сказал он тихо, – Шоколадное любила. А ты?
– А я фруктовое, – Нина подняла голову, – Я помню. Мы всегда вместе покупали, когда гуляли.
– Помнишь? – голос у него сел.
– Немножко, – Нина снова уткнулась в плечо, – Иногда мне кажется что помню. А иногда что нет. Как будто фотография старая, выцветшая.
Дмитрий обнял ее крепче. Сказать было нечего.
В прихожей Ирина Андреевна одевала Нину. Пальто не новое, осеннее, но опрятное, из хорошего драпа. Шапка вязаная, с помпоном, которую бабушка связала сама прошлой зимой.
– Бабушка, а ты с нами? – спросила Нина, пока Ирина Андреевна заматывала ей шею шарфом.
– Ой, нет, милая, – она распрямилась, поправила внучке воротник, – Я дома посижу наверно, пирожков напеку к вашему возвращению. Вы гуляйте на воздухе, – она повернулась к Диме, протянула небольшой сверток, завернутый в газету, – Дим, это вам с собой на прогулку. Бутерброды с маргарином.
Дмитрий взял, сунул в сумку.
– А это, – мать достала второй сверток, побольше, в два слоя газеты, перевязанный бечевкой, – на работу, в ночь тебе собрала, не забудь потом, а то у меня памяти совсем нет. Тут макароны с сахаром, хлеб и тушенка. Банку только на месте откроешь, а то протечет. Я ее отдельно в пакет завернула.
– Спасибо, мам, – он обнял ее, поцеловал в щеку, – С праздником.
– Спасибо, сынок, – она прижалась на секунду, потом отстранилась, заглянула в глаза, – Вы там осторожнее. На улицах сейчас… всякое бывает.
– Все будет хорошо, – сказал он, хотя сам не знал, будет или нет.
Нина уже у двери нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, держась за ручку.
Вышли на набережную. День серый, но без осадков. Морозно пощипывало щеки. Под ногами похрустывал лед, припорошенный городской пылью и песком, которым посыпали тротуары.
Пошли пешком. Дмитрий любил этот маршрут – через Якиманку, мимо доходных домов, в сторону Октябрьской. Москва просыпалась после праздничного утра.
У метро «Октябрьская» толпился народ. Мужики с цветами: мимозы в целлофане, тюльпаны, гвоздики, перевязанные ленточками. Продавцы-челноки с раскладными столиками торговали китайским ширпотребом: яркими шапками, носками, кошельками. Женщина в пуховом платке протягивала прохожим вязаные варежки.
У перехода стояли трое. Куртки яркие, импортные красно-синие пуховики, каких в советских магазинах не было. На шеях толстые золотые цепи, на пальцах перстни. Говорили громко, размахивали руками.
Нина смотрела на них с любопытством, приоткрыв рот.
– Пап, а почему они так одеваются? – спросила тихо, когда прошли мимо.
– Мода такая, – Дмитрий пожал плечами, – Странная, но мода.
Прошли мимо коммерческого ларька. На картонке фломастером выведено: «Коммерческий». В окошке жвачка, «Love is…» и «Turbo», по рублю за штуку. Рядом банки с колой пятнадцать рублей за банку. Дорого. В советском магазине кола стоила копейки, но ее не было уже года два. Нина задержала взгляд на жвачках, но ничего не сказала, не попросила.
Парк Горького. Главный вход: арка с колоннами, знакомая с детства. В 1992-м парк был уже не тот ухоженный, что в семидесятых. Большая часть территории отдана под развлекательный комплекс «Чудо-град» . Ржавые цепи каруселей, заколоченные ларьки «Союзпечати» соседствовали с яркими новыми будками, где торговали шапками, китайскими игрушками и сахарной ватой. Вход платный – очередь в кассу, билеты по рублю .
Дмитрий купил билеты, прошли. Внутри пахло жареным тестом и мясом: у ларька с чебуреками вилась очередь. Люди стояли, держа в руках тарелки из плотной бумаги, ели тут же, у шатких пластиковых столиков, присыпанных солью и крошками.
Пошли по главной аллее. Мимо проезжали редкие велосипедисты на старых советских «Украинах», с большими рамами. У Голицынского пруда кормили уток. Бабушки в пальто и платках кидали в воду крошки хлеба, утки с кряканьем дрались за добычу.
Сели на скамейку у Голицынского пруда. Скамейка деревянная, краска облупилась, на спинке вырезано чье-то имя. Дмитрий достал бутерброды. Развернул газету, протянул Нине.
Она взяла, откусила. Жевала медленно, но с аппетитом. Впервые за долгое время не ковырялась в еде, а ела по-настоящему.
Смотрела на воду, на уток, на отражение серого неба в пруду. Потом спросила тихо:
– Пап, а год уже прошел, как мамы не стало.
Дмитрий замер с бутербродом в руке. Смотрел на воду. Кивнул.
– Да, малыш. Уже год.
– Я помню, как мы здесь гуляли втроем, – Нина смотрела на аллею, туда, где когда-то стояли карусели, – Ты нас с мамой на карусели водил. Мама смеялась, а я боялась. Мне было лет восемь, наверное.
Дмитрий молчал. Перед глазами встало: Лена в светлом плаще, ветер развевает волосы. Нина маленькая, смешная, в панамке, тянется к деревянным лошадкам. Карусель кружится, играет музыка, Лена смеется и машет рукой.
– А мороженое помнишь? – продолжала Нина, – Мы всегда пломбир в вафельном стаканчике покупали. Мама любила шоколадное, а я фруктовое. Она говорила: «Ниночка, шоколадное вкуснее, давай поменяемся». А я не давала.
– Помню, – голос Дмитрия сел, пришлось откашляться.
– А как вы познакомились? – Нина повернулась к нему, смотрела в упор, серьезно, по-взрослому. – Расскажи, ну расскажи!
Дмитрий молчал долго. Смотрел на уток, на серую воду, на голые ветки деревьев. Потом начал:
– Мы познакомились здесь же, в парке. Летом было дело, – он говорил медленно, будто вспоминал вслух, – Мне был двадцать один год. Мы с друзьями гуляли, сидели на лавочке. А рядом компания девчонок. К ним пристали пьяные парни – привязались, начали хамить. Ну, мы вступились.
– Подрались? – Нина округлила глаза, на щеках выступил слабый румянец.
– Ахах, да немножко, – Дмитрий улыбнулся, – Прогнали их. А твоя мама… она подошла потом, сказала спасибо. У нее были такие глаза… зеленые, как у тебя. И она улыбалась.
– И все? – Нина разочарованно нахмурилась, – Так просто?
– А что сложного? – Дмитрий пожал плечами, – Она жила в нашем районе, на Таганке. Училась в педагогическом. Мы стали встречаться. Через год поженились. А потом ты родилась.
– И вы никогда не ссорились?
– Ссорились, конечно, – он усмехнулся, – Как все. Она упрямая была, я тоже не подарок. Но мирились быстро, – он посмотрел на Нину, – Она тебя очень любила. Всегда говорила: «Ниночка у нас будет художницей». Альбомы тебе покупала, карандаши. Помнишь?
Нина не ответила. Отвернулась, смотрела на уток. Плечи вздрагивали.
Дмитрий обнял ее, прижал к себе. Молчали долго. Где-то вдалеке играла музыка из репродуктора: старая, советская еще, пластиночная, с хрипотцой.
– Пап… а я поправлюсь? – спросила Нина вдруг, не поднимая головы.
– Поправишься, – сказал он твердо, – Доктор Насонова сказала лечить надо, и все будет хорошо. А мы будем лечить. Все сделаем, чтобы ты поправилась.
– А в школу когда?
– На следующей неделе пойдешь. Если анализы будут лучше.
– Я соскучилась по девчонкам, – сказала Нина тихо, – И по рисованию. В школе у нас кружок, а я пропустила. И на танцы уже не ходила больше недели…
– Ничего доченька, поправишься, и будут тебе и танцы и рисование. Не переживай, слышишь?
Обратно шли медленнее.
– Присядем? – предложил он, кивая на скамейку в скверике у метро.
Нина благодарно кивнула. Молча смотрели на прохожих. Женщины с цветами, мужчины с бутылками в пакетах, дети с воздушными шариками. Обычный выходной, обычный праздник.
Через несколько минут встали, пошли дальше. У дома Нина увидела знакомую девочку с их подъезда – прыгали через резиночку, смеялись. Две другие, с четвертого этажа.
– Пап, можно я тут побуду? – повернулась к нему, в глазах надежда.
– Беги, – он улыбнулся. – Только недолго, час и домой! А то пирожки бабушкины остынут. И не прыгай сильно, ноги заболят!
– Я осторожно! – крикнула она уже на бегу, забыв про усталость.
Нина подбежала к девочкам, заговорила, замахала руками. Те закивали, заулыбались, подвинулись, давая место в кругу.
Дмитрий постоял, глядя на дочь. Потом повернулся и пошел к подъезду. Лифт работал – повезло. Или кто-то важный прописон устроил, дом то не простой.
Нина вернулась через час, как обещала, вся замерзла. Рассказывала бабушке как прыгали с девочками, что их в школе опять заставляли пить молоко с пенкой.
Дмитрий одевался в прихожей. Из комнаты вышел Сергей Петрович. Остановился, глядя на сына.
– Ты куда? – спросил удивленно. – У тебя же вроде завтра смена. Ты только с прогулки пришел.
Дмитрий завязывал шнурки, не поднимая головы.
– Я взял подработку, – сказал он, распрямился.
Сергей Петрович нахмурился. Подошел ближе, встал в проходе, загородил дорогу к двери.
– Какая подработка? На скорой? Ты и так через день работаешь. А то и два через два. Когда отдыхать будешь?
– Деньги нужны, пап, – Дмитрий смотрел отцу в глаза, – Ты сам знаешь.
Сергей Петрович молчал долго. Потом вздохнул, отвел взгляд. Голос стал тише, спокойнее:
– Знаю, – он помолчал, – Только не перерабатывай. И… будь осторожнее. Сегодня праздник, пьяных много. Восьмое марта для скорой ночь тяжелая. Я в свое время насмотрелся.
– Буду.
Из кухни вышла Ирина Андреевна. В руках знакомая сумка с которой Дмитрий ездил на смены.
– Дим, я собрала тебе тут, – она протянула сумку. – Хорошо сама вспомнила! Так бы и ушел пустой!
Дмитрий обнял мать, чмокнул в макушку. Кивнул отцу. Вышел за дверь.
В подъезде достал пачку «Примы», закурил – дома не курил, только на лестнице или во дворе, редко на балконе. Затянулся глубоко, и пошел по ступенькам вниз, как раз время для сигареты. Восьмой этаж, четвертый, первый.
На скамейке у подъезда сидели бабки – их обычный вечерний дозор. Увидели Дмитрия, закивали.
– Сынок, с праздником! – крикнула одна, – Женщин поздравлять идешь?
– На работу, – ответил Дмитрий, проходя мимо.
– Ох, работа-то не ждет, – вздохнула другая, – Счастливо, сынок.
Он вышел со двора, зашагал к метро. Набережная, фонари, огни на той стороне реки. Москва готовилась к ночи.
Дмитрий приехал на подстанцию. Вечер уже взял свое: зажглись фонари во дворе 1-й Градской, окна больницы светились желтым. Во дворе подстанции стоял один «рафик», дядя Коля возился под капотом. Из-под машины доносилась густая, сочная брань.
Дмитрий подошел. Дядя Коля выпрямился, вытер руки ветошью. Лицо простое, крестьянское, в морщинах, лет пятьдесят пять. В засаленной кепке, в старой телогрейке поверх свитера.
– Здарово, Димон, – сказал дядя Коля, не оборачиваясь, – Ща, погоди, тут проводку коротнуло… А, чтоб ее, совсем достала!
– Чего случилось то? – Дмитрий заглянул под капот.
– Генератор барахлит, зарядки нет, – Дядя Коля снова вытер руки, сплюнул в сторону, – Ладно, до утра доездим, а там в ремонт отдам Степке. На соплях доедем, – он оглянулся, – Где Семеныч то? Опаздывает как всегда?
– Сегодня только мы. У Семеныча выходной сегодня.
– А, ну да, – Дядя Коля кивнул, – Ну, мы и вдвоем справимся. Ты мужик опытный, я старый, но шустрый, – усмехнулся, – Пойдем чайку попьем, пока тихо.
Прошли в диспетчерскую. Тети Зины сегодня не было. За пультом сидел молодой парень, в очках, с взъерошенными волосами. Уткнулся в учебник, шевелил губами, читая.
– Это Сережа, – представил дядя Коля, – Студент, на врача учится. Из Подмосковья, в общаге живет. Подрабатывает у нас. Тетя Зина его натаскивает.
Сережа поднял голову, смущенно улыбнулся, кивнул:
– Здрасьте.
– Привет, какой курс? – спросил Дмитрий, садясь на продавленный диван.
– Второй, – Сережа поправил очки, – Во втором Меде.
– Значит, почти коллега, – Дмитрий улыбнулся, – Я тоже там учился. Давно правда было.
Сережа просиял, хотел что-то спросить, но дядя Коля уже наливал чай из большого алюминиевого чайника в граненые стаканы.
– Молодой, – сказал дядя Коля, ставя стакан перед Дмитрием, – Ты, Димон, водилу своего не стесняйся. Я хоть и старый, а Москву знаю как свои пять пальцев. Любой двор, любой проходняк. В такси сколько лет отработал, до ГАИ еще.
– А в ГАИ чего делал? – спросил Дмитрий, прихлебывая чай.
– Начальство возил. Полковников, генералов, – Дядя Коля усмехнулся, достал папиросу, закурил в форточку, – Насмотрелся. Они там… не лучше братков. Те хоть по понятиям, а эти по-тихому, по-серому, – он махнул рукой, – Ладно, что вспоминать. Работа есть работа. Да и не все такие были…
Разговор прервал вызов. Сережа снял трубку, послушал, начал записывать в журнал. Повернулся к ним:
– Драка, есть пострадавший. Адрес… – он продиктовал, добавил: – Там, говорят, пьяный дебоширит.
– Поехали, – Дмитрий допил чай, поднялся.
Ехали в спальный район. Хрущевки, пятиэтажки, темные дворы. Фонари не горели. Улицы освещались только окнами домов да редкими фарами проезжающих машин.
Дядя Коля вел аккуратно, но быстро. «Рафик» трясло на колдобинах, движок чихал, но тянул.
– Тут у нас глухо, – сказал дядя Коля, сворачивая во двор, – Фонари уже год не горят. Местные сами разбираются, как могут. А милиция сюда не заезжает – бояться.
Подъехали к нужному подъезду. Слышен шум, крики. У подъезда трое: один лежит на земле, двое над ним. Увидели скорую – двое разбежались в разные стороны, скрылись в темноте.
Дмитрий взял сумку, вышел. Дядя Коля остался в машине, но двигатель не заглушил на всякий случай.
Дмитрий подошел к лежащему. Мужик лет сорока, пьяный в стельку. Лежал лицом в грязь, мычал. Из разбитой брови текла кровь, рассечение, не опасное. Рядом валялась разбитая бутылка. Осколки блестели в свете фар.
– Эй, – Дмитрий присел, тронул его за плечо, – Слышишь меня?
Мужик завозился, поднял голову. Глаза мутные, непонимающие. Увидел человека в форме, что-то сообразил. И вдруг рука метнулась в сторону – схватила осколок бутылки, торчащий из горлышка.
– Не подходи! – заорал он, замахнувшись, – Убью, гад! Ты ментов вызвал?!
Дмитрий отскочил. Мужик попытался встать на четвереньки, зашатался, выронил осколок, снова упал лицом в грязь. Лежал, тяжело дышал, матерился вполголоса.
– Димка, отойди! – крикнул дядя Коля из машины, – Давай милицию вызовем, пусть разбираются! Свяжешься с таким сам виноват будешь!
Дмитрий отошел. Стоял, смотрел на мужика. Тот уже не шевелился, только постанывал.
– Ну и хрен с ним, – сказал дядя Коля, когда Дмитрий сел в машину. Движок работал на холостых, в салоне пахло бензином, – Не горит у него ничего. Проспится да домой пойдет. А лезть под бутылку… наши жизни дороже. У меня семья, у тебя дочь.
Дмитрий кивнул. Сердце колотилось от неожиданности, от выброса адреналина.
– Часто такое видел? – спросил, отдышавшись.
– Бывает, – Дядя Коля тронул машину, вырулил со двора, – Ты главное не геройствуй. Семеныч правильно тебе говорит. Если пьяный с оружием лучше отойди. Даже если просто осколок. Потом менты скажут: «Сам виноват, надо было техники безопасности соблюдать». А нам оно надо? Мы людей спасаем, а не с алкашами воюем.
Дмитрий молчал. Вспомнил лицо того парня с рынка.
– Понял, – сказал он.
– То-то, – Дядя Коля прибавил газу.
Глава 5. Выходной и рутина ч.2
Новый вызов пришел, когда уже вернулись на подстанцию и Дмитрий собрался перекусить. Сережа снял трубку, послушал, повернулся:
– Ребенку плохо. Температура высокая. Адрес… – продиктовал, – Там молодая мать паникует.
– Поехали, – вздохнул Дмитрий, отставляя неоткрытую тушенку.
Панельная девятиэтажка, обычный спальный район. Лифт работал, поднялись на пятый этаж. Открыла молодая женщина, растрепанная, в халате поверх майки. Глаза заплаканные, красные. Увидела врача схватила за руку, потащила в комнату.
– Доктор, помогите! Дочка горит вся! – голос срывался, руки тряслись.
В комнате горел ночник. В кроватке лежала девочка лет трех-четырех. Красная, вялая, дышала часто, с хрипами. Глаза мутные, непонимающие.
Дмитрий сел на край кровати, тронул лоб. Горячий и сухой.
– Термометр есть?
– Есть, – женщина метнулась к тумбочке, принесла, – Тридцать девять и восемь было час назад.
– Давно начала болеть?
– Со вчерашнего вечера. Я сбивала, а она опять поднимается. Лекарств нет, в аптеке только для взрослых, а детских… – всхлипнула, – Я не знаю где искать. В поликлинику звонила, там выходной. В скорую позвонила, сказали ждать.
Дмитрий осмотрел девочку. Горло красное, насморк. Дышит чисто, хрипов нет. Скорее всего, ОРВИ. Послушал легкие – чисто. Пощупал живот – мягкий.
– Слушайте меня, – сказал он спокойно, присаживаясь на край кровати, – Не паникуйте. Температура это защитная реакция. Организм борется с болезнью.
Женщина смотрела с надеждой, но губы дрожали.
– Что делать? Я боюсь, вдруг… менингит? Я читала…
– На менингит не похоже, – сказал Дмитрий твердо, – Горло красное, насморк, это вирус простой. Сейчас будем сбивать.
Огляделся.
– Что есть дома? Водка, уксус?
– Водка есть, – Женщина метнулась к шкафу, достала початую бутылку.
– Разведите водой: одна часть водки на три части воды. Вода должна быть комнатной температуры, не холодная и не горячая. Поняли?
Она кивнула, замерла, впитывая каждое слово.
– Обтирайте дочку мягкой тряпочкой, особенно ручки, ножки, спинку, грудку, – Дмитрий говорил медленно, четко, – После обтирания не кутать. Пусть в трусиках полежит, накройте простынкой, но не одеялом. Температура будет падать за счет испарения. Поняли?
– Да, да…
– Если не поможет, то через час повторите. Главное не переохладите. Обтирать, пока кожа не порозовеет.
Она кивала, смотрела на него, как на спасителя.
– И поите много, – Дмитрий уже писал на листочке, вырванном из блокнота, – Чай с ягодами, если есть. Морс, компот, просто вода. Часто, по чуть-чуть. Проветрите комнату, но чтобы не дуло на нее.
– А таблетки? – женщина замялась, – В аптеке сказали панадол есть, но дорогой, двести рублей. Аспирин дешевле, но говорят, детям нельзя…
– Панадол лучше, – кивнул Дмитрий, – Он детский, специальный. А аспирин да, детям до пятнадцати лет нельзя. Лучше обтираение.
– Я поняла, хорошо доктор.
Он дописал: «Панадол одна таблетка при темп. выше 38.5. Обтирание водкой 1:3. Питье. Проветривание».
Протянул листок.
– Если завтра не спадет обращайтесь в поликлинику. Но думаю, за ночь справитесь. Организм крепкий, сердце чистое, легкие чистые. Все будет хорошо.
Женщина взяла листок, прижала к груди. Глаза наполнились слезами, но уже не от страха, от облегчения.
– Спасибо, доктор, – она схватила его руку, чуть не поцеловала, – Спасибо огромное! Я думала, с ума сойду… А вы приехали, объяснили…
– Работа такая, – Дмитрий улыбнулся, высвободил руку, – Выздоравливайте.
В коридоре догнала:
– А сколько вам… заплатить? У меня есть…
– Ничего не надо, – Дмитрий уже открывал дверь, – Мы скорая.
Вышел на лестницу. Дядя Коля ждал внизу, курил у подъезда.
– Ну че? – спросил, затаптывая папиросу.
– Нормально. Вирус, температура. Мать успокоил, поехали.
В машине дядя Коля спросил:
– А чего скорую то вызывала? В поликлинику бы отвела ребенка?
– Перепугалась, – Дмитрий откинулся на сиденье, – Главное мать успокоить. У них паника, а ребенок это чувствует.
Дядя Коля кивнул, тронул машину.
– А ты, я смотрю, с народом умеешь, – сказал он.
После третьего вызова – бабушка с давлением, без осложнений, просто посоветовал пить поменьше и соль убрать – возвращались на подстанцию. Но не доехали.
На полпути «рафик» чихнул, дернулся и заглох.
– Твою ж дивизию! – дядя Коля от души приложил ладонью по рулю, – Генератор таки сдох… Ну я же чувствовал!
Вылез, открыл капот. Дмитрий вышел следом, стоял рядом, курил. Ночь, морозно, дыхание паром. Звезды на небе, в последнее время их редко видно, а тут, во дворах, проглядывали сквозь облака.
– Долго это? – спросил Дмитрий.
– Не знаю. Минут сорок, если повезет, – Дядя Коля матерился, – Лезь в машину, спи. Я поковыряюсь. Там тепло, салон не остыл еще.
Дмитрий залез в салон, лег сзади, подложив под голову сумку. Слышно было, как дядя Коля гремит инструментами, ругается, что-то бормочет.
Мысли потекли сами.
Нина. Спит сейчас? Таблетку выпила? Мать проследит, конечно. Завтра снова преднизолон, сорок миллиграмм. Коробочка почти пустая. Надо искать еще.
Завтра девятое марта. А послезавтра годовщины Лены.
Парень тот, выжил интересно? В себя пришел?
Деньги. Триста долларов надо на первый курс лечения после стационара. А потом еще сколько? Где взять?
Мысли путались, засыпал под монотонный мат дяди Коли.
Проснулся через пару часов. Начинало светать. Дядя Коля сидел на корточках у открытого капота, курил, довольно щурился.
– Заработало, падла! – сказал он, увидев, что Дмитрий открыл глаза, – Проводку нашел, отошла просто. Контакт окислился. Почистил, затянул и завелась кое-как зараза. Едем?
Дмитрий сел, потер лицо. Шея затекла, спина болела.
– Едем.
Ехали по утренней Москве. Почти пустые улицы, редкие машины, троллейбусы выползали на маршруты. Дворники мели тротуары. Дядя Коля вел не спеша, наслаждаясь тишиной.
Подъехали к подстанции. Ворота были открыты. Дядя Коля сбавил скорость, вглядываясь вперед.
– Дим, глянь-ка… – сказал тихо.
У въезда, прямо на дороге, стояла темная Audi 80. Черная, тонированная, редкость по тем временам. Машина престижная, дорогая, тысяч пять-десять долларов, не меньше. Из машины вышли двое. Спортивные, короткие стрижки, в кожаных куртках. Пошли к «рафику» не спеша, уверенно.
Дядя Коля напрягся. Рука легла на рычаг передач.
– Дим… может, газануть? Развернуться? Пока не поздно?
Дмитрий смотрел на братков. Сердце заколотилось.
– Нет, стой, – Дмитрий открыл дверь, – Я выйду.
– Сдурел?! – дядя Коля схватил его за рукав, дернул назад, – Они тебя в лес увезут, и поминай как звали! Димка ты что!
– Сиди, дядь Коль, – Дмитрий высвободил руку, – Я разберусь. Если что звони куда надо. Но думаю, не понадобится.
Вышел. Холодный утренний воздух ударил в лицо, прогнал остатки сна.
Братки подошли. Один покрупнее, с легкой щетиной, смотрел спокойно, без агрессии.
– Ты Воронцов? Дмитрий?
Дмитрий кивнул. Внутри все сжалось, но вида не подал.
– Садись, – браток кивнул на машину, – Прокатимся. Мы без наезда, не очкуй.
– Куда?
– Увидишь, недалеко тут, – чуть мягче добавил: – Свои, говорю. Не боись.
Дмитрий обернулся. Дядя Коля в «рафике» стоял с открытой дверцей, лицо белое, жестами показывал: «Не езди! Не вздумай!». Дмитрий качнул головой: «Все нормально». Сам не знал, нормально или нет.
Сел на заднее сиденье Audi. Внутри пахло кожей и сигаретами мальборо. Из магнитолы тихо играло «Modern Talking», «Brother Louie», суперхит конца восьмидесятых, который в 92-м был уже не так популярен. Братки впереди переглянулись, но молчали.