Читать онлайн Отторжение бесплатно

Сон фронтовика

Минувшее не уберечь,

Всем правит в мире быстротечность.

И каждая из наших встреч

Вдруг непременно канет в вечность.

Много воды утекло после тех военных лет, но Александру до сих пор часто снится этот навязчивый сон: «С воинственным криком: «За Родину! За Сталина!» – рота устремляется в атаку. От рвущихся снарядов над землёй висит марево дыма и пыли. Сквозь эту мглу слабо пробивается небесный свет. Молодой солдат в окружении однополчан продолжает активное наступление, но странные события, происходящие вокруг, заставляют его с удивлением оглядываться по сторонам. Вот чёрные вражеские танки, напоминающие огромных навозных жуков, ползут по широкому полю битвы. В небе неподвижно висят немецкие стервятники «Мессершмитты», высматривая внизу очередную жертву, лишь громкое и протяжное «Ура!» разгоняет их, как порывы ветра комаров. От грохота орудий и взрывов бомб закладывает уши. То здесь, то там падают сражённые в бою фронтовые товарищи.

Солдат видит недалеко от себя Николая – друга детства, который ударами штыка и приклада прокладывает дорогу к паукообразной фашистской Свастике. Солдат старается не отставать от друга и со всей силы колет и бьёт проклятущих фашистов. Жажда мести за убитых однополчан преумножает силы фронтовых друзей. Не раз взрывной волной их бросает на землю, но они снова поднимаются, продолжая орать: «Ур-а-а!», стреляя по вырастающей из-под земли Свастике. Но уложить её никак не удаётся: паучьи, с изломом, острые, точно косы, лапы разят наших солдат одного за другим.

Свастика разбухает, как на дрожжах, превращаясь в огромное поганое чудовище, которое ползёт сквозь дым и смрад навстречу пехотинцам.

Слышно, как чудовище шипит: «Русиш ш-швайн, с-сдавайсь». Фашистская нечисть вызывает отвращение и брезгливость. Николай решает зайти к ней с тылу и с криком: «Шура! Прикрой меня», бежит в обход страшилища. Но боковая лапа, очертя в воздухе дугу, как бритвой отсекает ему голову. Николай продолжает бежать, медленно заваливаясь на правый бок. Грудь его заливает кровь. Добежав до паука, что есть силы, вонзает ему в водянистое брюхо штык винтовки. Брызжет жёлтая вонючая жидкость. Паук съёживается, как сдутый шарик, а тело Николая падает рядом. Голова его с улыбкой тихо сипит: «Гитлер х-хапут».

Мистические события приводят солдата в оцепенение. Он хочет закричать, но духу не хватает. Будто со стороны, слышит свой шёпот: «Коля, вставай». В это время останки паука-оборотня начинают приобретать очертания здоровенного чёрного танка с белым крестом на боку. Корпус его вдруг вытягивается и принимает форму угловатого гроба. Клацая железными гусеницами и сотрясая вокруг себя землю, он медленно двигается на солдата. Крышка гроба внезапно приподнимается и оттуда появляется фашистская морда в рогастой каске и с пустыми глазницами. Эта подлая тварь с дьявольским хохотом открывает огонь из автомата по беззащитному солдату. От неожиданности тот словно бы немеет и не может даже пошевелиться. Страха нет – терзает досада на то, что патроны закончились, и нечем отомстить заклятому врагу. Между тем, железный гроб поднимается и кружит над головой, постепенно опускаясь, живьём зарывает его в залитый кровью песок.

Гусеницы, вращаясь, скрежещут и клацают. Дышать становится тяжелей. Грудь нестерпимо болит…»

Александр резко просыпается и ощущает в груди лёгкое покалывание. Сердце бьётся, как испуганная птица в клетке. Тяжело дыша, садится на кровати. Редкие капельки холодного пота неприятно ползут по спине. Смотрит в окно на пробуждающийся рассвет и думает: «Солнце назад не катится, а память, наоборот, так и норовит вернуть в прошлое». Закрывает глаза, и мгновенно оказывается в опалённой войной осени 1942 года. В сознании, как кино, возникают те жуткие события, вызывающие назойливый сон.

Жестокий бой

После госпиталя его направили в подмосковный город Ступино. Там в июне 1942 года формировалась шестая гвардейская дивизия, почти полностью состоящая из фронтовиков. В то время полчища вермахта сосредоточились на Южном направлении. Красную Армию буквально отбросили в предгорья Кавказа. Немцы заняли Калмыцкую АССР, Ростовскую область, Кубань, Таманский полуостров и почти весь Северный Кавказ. Гитлер рвался к Турции, которая готовилась к войне с Советским Союзом и сосредоточила на границе с Закавказьем 26 дивизий. Фюрер жаждал «напоить» свои военные жилы свежими турецкими войсками. Подступы к Закавказью защищали вооружённые силы Красной Армии Закавказского и Северокавказского фронтов. Они имели огромную протяжённость линии обороны: от Каспийского моря до Чёрного, включая побережье.

В августе 1942 года перед войсками этих фронтов была поставлена задача любой ценой остановить врага, а затем перейти в контрнаступление. Для её выполнения нужны были новые подкрепления, поэтому шестая гвардейская дивизия получила приказ передислоцироваться в район Северного Кавказа. Началось срочное формирование железнодорожных военных эшелонов. По окончании всех работ выставили охрану, и составы тронулись в путь. В дороге пришлось отбивать яростные атаки немцев, не желающих допустить пополнение Советской Армии. Налёты авиации и артобстрелы нанесли войсковому соединению чувствительные потери убитыми и ранеными. Почти треть материальной части была выведена из строя. Изрядно потрёпанная дивизия примерно за сутки добралась до Астрахани. Далее через Каспийское море направилась на Махачкалу и, наконец, заняла оборону в районе города Хасавюрт. На следующий день бойцы получили приказ готовиться к наступлению.

Стояла тёплая пора бархатного сезона. При лёгком дуновении ветерка о чём-то тихо шептал ковыль. На деревьях пестрели созревшие сочные фрукты. Ну, просто рай! И тут же, рядом, война, страдания и смерть. Душевную горечь и досаду солдаты вымещали на сапёрных лопатах, с силой вонзая их в твёрдую южную землю и бормоча себе под нос угрозы фашистам. Бойцы спешили закончить окопы и подготовиться к бою. Командир роты Иван Писарев контролировал работу своих бойцов. За его плечами имелся опыт тяжёлых боёв под Смоленском. Было ему за сорок. Чёрные усы, обветренное мужественное лицо, а главное, разумные команды и справедливые замечания утвердили за ним авторитет настоящего командира. Писарев осматривал окопы, траншеи и проверял подготовку к предстоящему бою. От любой, казалось бы, мелочи может зависеть жизнь вверенного ему солдата, потому помимо проверки оружия и боеприпасов, он осматривал и обмундирование. Умел внушить уверенность в непременной победе.

Вечером в блиндаже собрались командиры отделений и взводные. Расселись по-походному: кто на ящиках из-под гранат, кто на досках, а кто просто на земле. После небольшой политинформации Писарев объявил о плохой работе отделения сержанта Александра Платонова.

До сих пор, вспоминая это, Александр ощущал беспокойство. С той поры прошло немало лет, но он не забыл оценивающий взгляд командира роты.

– Медленно, очень медленно окапываетесь, товарищ сержант, – сухо сказал он.

Поначалу Александр растерялся, но тут же спохватился и выпалил:

– Попали в каменную жилу, товарищ майор.

– А ты видел в небе шпиона? – мрачно продолжил Писарев.

– Раму?

– Её самую.

– Видел.

– Засекла она вас, товарищ сержант! Вы не успели замаскировать окопы. Я понимаю, попалась земля тяжёлая, но командир должен уметь убедить солдат работать быстрее. От этого зависит жизнь сотен ваших боевых товарищей. Запомни: дисциплина – мать победы!

Комроты кинул короткий взгляд, будто дал пощёчину.

– Ставлю тебе два, сержант, за халатное отношение к делу.

– Виноват, товарищ майор. Исправлюсь… – только и оставалось ему ответить избитой фразой.

О работе других отделений и взводов по подготовке к бою говорили долго. Затем подняли вопрос о работе почты. Собравшиеся наперебой зачитывали выдержки из писем от своих близких и друзей, которые обращались к родным воинам с единственной просьбой: «Бить фашистских гадов!», «Сломать Гитлеру хребет!», «Громить проклятого врага!». А в одном письме было написано: «Руби, братан, бешеной собаке хвост по самые уши!» Что было дальше, Александр не помнил.

Вышел он тогда из блиндажа с поникшей головой и побрёл в своё отделение. «Доложит или нет Писарев командиру полка? – с тревогой рассуждал он. – За такую промашку и под трибунал угодить можно». Крайняя безысходность охватила его. Воображение стало рисовать страшные сцены: то его ведут на расстрел, то направляют в штрафбат, то отец с упрёком глядит, мать плачет. Александр тряхнул головой, взял себя в руки, посмотрел на темнеющее вечернее небо и со словами: «Умел начать, умей и кончать», вошёл в полуземлянку к своим боевым друзьям и рассказал им, всё как было.

– Пужа-а-ет, ровно кот собачонку, – протянул старший стрелок Клименин.

– Все мы с помарками, пока живы. Но коли дело так развернулось – завтра землю грызть зубами будем, – заверил рядовой Генералов. – Мы, чай, не лыком шиты. Не переживай, хвалить будут, – и клятвенно чиркнул большим пальцем по горлу. – Железно!

Николай Генералов был другом детства Александра. Росли они вместе в одном селе, на одной улице. И на фронт уходили вместе, только Александр добровольцем в учебную часть, а Николай по призыву, потому как был старше на два года. Но дружба их была крепка, как гранит. Воевали вместе под Старой Руссой. Оба получили ранение, но в разных боях. По воле случая снова встретились в Ступино при формировании шестой гвардейской дивизии.

В Николае каким-то образом уживались две противоположные черты: бесшабашность и рассудительность. К примеру, одолевала его маленькая слабость: уж очень любил играть на гармошке, потому и таскал её по всем фронтам. Считал «гармотушку» – так называл он гармонь – своим талисманом. «Подай-ка, – бывало, скажет, – гармотушку мою». Возьмёт её в руки, раздвинет меха, лихо пробежит пальцами по кнопочкам замысловатым перебором, остановится и замрёт на мгновение, настраивая себя на мелодию. Потом старательно и проникновенно запоёт какую-нибудь песню, но каждый раз так фальшиво, что ребята украдкой начинают смеяться и, чтобы поддержать старания Николая, подпевают, исправляя неверные ноты. Знал он свой недостаток. Говорил, что практики маловато: «Вот закончится война, я своё наверстаю».

Однажды рано утром разбудили ребят, доносившиеся от-куда-то, звуки Колиной «гармотушки». Вышел Александр из землянки с намерением отругать друга. Нашёл его неподалёку: на берегу речки. По всей вероятности, отошёл Николай подальше, чтобы не тревожить людей, и начал подбирать песню «Синий платочек». И так он её тошно пиликал, что лягушки перестали квакать. Увидел Александр одухотворённое лицо чудака, склонённую на бок голову и высунутый на помощь кончик языка – улыбнулся и не стал его тревожить. Умение прощать только укрепляет дружбу. Зато хорошо и без ошибок играл он частушку:

Чирышки, пупырышки,

волдырышки горят.

Молоденьки девчоночки

мальчишечку хотят.

Да ещё, когда он преодолевал застенчивость, у него хорошо получалась такая трогательная песня с очень печальными словами:

Умру, в чужой земле зароют.

Заплачет милая моя,

Жена найдёт себе другого,

А мать сыночка – никогда.

Не дано было Генералову музыкального таланта. Старался, как говорится, колотился, да ничего не добился. Но Бог не обидел Николая талантом. Только он проявился в другом деле. Много раз друзья плечом к плечу дрались с немцами в рукопашных боях. Вот где раскрылись воистину недюжинные его способности. Перед каждым боем Николай как бритву точил сапёрную лопату. Многие солдаты тогда пользовались ей, как холодным оружием. Немцы знали об этом и боялись бойца с лопатой, как огня.

– Главное в рукопашном бою не суетиться и не зевать, – учил он Александра, – держи себя в напряжении. Запомни золотое правило: всегда опережай врага. Не жди, ведь здесь кто первей, тот и правей. Движения делай чётко, как позволяет реакция. Проворного жеребца и волк не берёт. Если нет у тебя её, не лезь в рукопашный. Пали с расстояния – не подпускай близко немца.

– Поди тут, разберись, есть она, реакция-то или нет? – беспокойно спросил Александр.

– Проверь! Муху поймаешь рукой, – значит, есть. Или выйди на берег, найди стрекозу, что над травой зависла. Схватишь её – есть! Вот и вся недолга. Но выработать реакцию невозможно – это от природы. Улучшить немного можно. Как вот, например, я – стараюсь, лезу из кожи, а музыкальные способности не появляются. Не дано. Как ни вертись собака, а хвост позади.

Много раз Николай в боях спасал жизнь Александру. Несчастье, как ни парадоксально, определяет качество дружбы. Как-то в суматохе рукопашной схватки Александр оглянулся, и холод ужаса пронзил всё тело – шагах в десяти в него целился немец. В другой раз на дне окопа здоровенный фриц подмял Александра и начал душить. В глазах появились багровые круги, а по телу пошли судороги. С жизнью прощался он не раз, но в те секунды, как из-под земли вырастал Генералов. Лопата со свистом разила фашистов. Стрелков спиной чувствовал – резкий разворот и выстрел от бедра, не целясь. Молниеносные удары опережали намерения врага. Ненависть к гадине, заползшей в родной дом, удваивала силы Николая. Александр тоже старался защитить его, был всегда рядом и поддерживал, как мог, ведь по другу и дружба.

Была у Николая ещё одна поразительная способность: нужные слова находил для человека в трудную его минуту. Вот и в этот раз он посоветовал Александру правильный выход из ситуации: не просить «подмоги», а исправить промах ударной работой. После его слов у Александра точно камень с души свалился.

– Спасибо, друзья, за поддержку, – с оттенком надежды произнёс он, – ну а теперь на боковую.

– Сон, почитай, лучше всякого богатства, – вставил Клименин.

– Это дома он лучше, а туточки надо одним ухом спать, а другим слушать, – верно подметил Генералов.

На другой день все предсказания Николая сбылись. Отделение сержанта Платонова первым закончило подготовку к бою. Выслушав доклад Александра, командир роты, улыбаясь, как школьный учитель, постановил:

– Объявляю благодарность! Ставлю пять.

Он всем ставил оценки. Казалось, примитивный какой-то способ воспитания, но подчинённые очень старались, чтобы им поставили пятёрку. Вот и у Александра так и распирало грудь от радости.

– Служу Советскому Союзу! – с гордостью выпалил он, быстро развернулся и вышел из блиндажа.

Вечером Писарев собрал весь вверенный ему комсостав. Вечер на Кавказе не такой как в Пензе, – на родине Александра и Николая: там вечерняя зорька долго-долго держится на небосклоне, а здесь солнце свалилось за гору – и сразу ночь. Поэтому командир роты спешно повёл группу к небольшому холму, поросшему кустарником и мелкими деревцами. Взобравшись на него, командиры расположились за плотной порослью барбариса. Писарев приказал достать бинокли.

– Смотрите: впереди поле, справа овраг, слева лесок, за полем небольшой косогор – это опорный пункт гитлеровцев. Запомните эту местность, – разговор шёл шёпотом, но последние слова комроты громко прошипел:

– А теперь всем вниз. Собираемся в ближней землянке.

– Знание местности, – продолжил он, когда все собрались, – поможет вам и вашим бойцам в предстоящем сражении.

– Товарищи командиры! – воскликнул комроты. – Завтра на рассвете, по сигналу ракет (одна красная, три зелёных), – он сжал кулак и занёс его над воображаемым врагом, – вдарим по фрицам, – стукнул кулаком по ладони, – чтоб мозгов не могли собрать! – и крепко выругался. – Прошу прощения, нервы не держат, все полопались.

Присутствующие с трудом подавили улыбки и дипломатично выразили полное понимание. Писарев разложил карту местности и начал объяснять ближайшую задачу предстоящего сражения и боевые действия каждого отделения. По окончании обсуждений он выпрямился и ледяным тоном заключил:

– Наступление завтра, в четыре тридцать. Задача всем ясна?

– Так точно!

– А сейчас на отдых.

Поужинав разогретыми консервами и горячим чаем, отделение Александра улеглось на соломе в землянке на покой. Заснуть перед боем тяжело. Каждый понимал, что эта ночь для него может быть последней. Невольно появлялись мысли о родственниках, о прошлых событиях, о любимых женщинах и, что удивительно, ни одной – о будущем. Так в полудрёме и прошла эта тёмная и тревожная ночь. Близился рассвет.

Александр открыл глаза. Все уже были на ногах и готовились к бою. Огонёчки самокруток высвечивали суровые и задумчивые лица однополчан. Александра охватило лёгкое волнение. Он тоже закурил, глубоко вдыхая сладкий дым. Появилось слабое головокружение, нервы успокоились, посмотрел на часы: приближалась минута готовности. Взгляды бойцов сосредоточились на нём. Осталось негромко отдать команду: «Занять боевые позиции!»

За несколько минут до начала боя наступает зловещая тишина. И, кажется, будто бы все слышат стук твоего сердца. Внезапно издалека доносится нарастающий низкий гул, который тут же переходит в оглушительные залпы артиллерийских орудий – начинается мощная артподготовка: бьют полковые пушки и миномёты. Вскоре грозно взвыли установки РС, всем известные «Катюши». Бойцы воспрянули духом. Раздались радостные возгласы: «Дави их, ребята!», «Сыпьте, родные, сыпьте!». Солдаты с гордостью наблюдали, как рвали наши снаряды позиции гитлеровцев.

Послышался негромкий хлопок, и белая змея с шипом вынесла красную ракету на утренний небосвод, одна за другой взмыли три зелёных и повисли, будто их пригвоздили к небу. «Это нам», – пронеслось в голове Александра. За окопами грозно заурчали наши танки, пуская клубы чёрного дыма. С адским грохотом они разом двинулись в бой, сотрясая вокруг себя землю. Вместе с ними грузно тронулись самоходки. Солдаты бросились на дно окопов и с замиранием сердца съёжились, с опаской поглядывая наверх – танк хоть и свой, а давит всё без разбору. Вдалеке послышались выстрелы немецких орудий, и как только последний танк перелетел через окоп, комроты выскочил из укрытия и заорал во всё горло:

– За мной!!!

– Вперёд! – вторил ему Александр.

Со всех сторон раздались крики, образующие вместе громоподобный гул, который угрожающе покатился на врага. Защёлкали затворы винтовок и автоматов. Рядом с Александром поднялся Николай и злобно выкрикнул:

– Ну, держитесь, гады!

По всей линии фронта батальоны дружно пошли в атаку. Развёрнутым строем пехотинцы двинулись вперёд. Заговорили пулемёты. Стрельба усиливалась. Как сырые дрова в печке, весело затрещали трассирующие пули, рисуя вдалеке светящийся штрих-пунктир – красивое зрелище, сеющее смерть. Солдаты машинально стали пригибаться и зигзагами, – то за бугорок, то за танк, то за стог, – как зайцы по полю, продолжали наступление, стреляя на ходу. Кругом всё взрывалось, горело, дымило, сотрясало землю. Словно огромные свечи вспыхнули скирды соломы. Белый дым столбом уходил вверх. Жара вблизи нестерпимая. Небо почернело, солнце почти потухло. В неестественных позах, сжав смертельной хваткой винтовки, лежали убитые. Раненые, с застывшим во взгляде ужасом, корчились от боли. При виде этих жутких сцен каждый боец испытывал зло на лютого врага.

С позиции немцев ухал реактивный шестиствольный миномёт, прозванный нашими бойцами «Ванюша». Осколки от взрыва его снарядов походили на летающие косы – длинные и острые. Как всегда, Александр и Николай бежали вместе. На этот раз для прикрытия они выбрали артиллерийскую самоходку.

Вдруг недалеко от них разорвался снаряд «Ванюши» и осколком, на глазах Александра, прямо на бегу Николаю срезало голову. Несколько шагов он продолжал бежать, держа в руках трёхлинейку. Грудь заливала кровь, и вдруг, будто оступившись, он упал. Поражённый увиденным, Александр встал, как вкопанный. Всё окружающее исчезло. Наступила тишина. Дышать стало трудно. Ноги подкосились, и он опустился на колени: «Как же так? Ведь вот только что были вместе». Александр помрачнел, появилась нервная дрожь, ком подступил к горлу, на глаза навернулись слёзы. Он бросил автомат и яростно стал колотить кулаками землю: «Вставай, Коля, поднимайся!» Голос его задрожал, и он уже не мог выговорить ни слова, и лишь рыдания сотрясали всё его тело.

Подбежал запыхавшийся и перепачканный Клименин. Тронул Александра за плечо и с трудом выдавил из себя: «Пошли, Сашок… Его не вернёшь. Война… Возьми себя в руки. Отомсти за друга… Не сиди…». Александр силой воли заставил себя подняться. Почувствовал, как нахлынула волна ярости. Бешено забилось сердце. Пальцы впились в приклад автомата. Оглядываясь и не веря, что остался один, неуверенно пошёл за Климениным. И чем ближе подходил он к фашистам, тем твёрже становился шаг, тем увереннее держал автомат. Много раз противник беглым огнём из крупнокалиберных пулемётов укладывал пехоту на землю. Но та, на удивление врага, вновь возрождалась, как Феникс из пепла, оставляя частицу себя на поле боя. Шаг за шагом бойцы приближались к логову зверя.

И вот они – фашистские норы. С размаху Александр швыряет туда гранату и, сразу после взрыва, пока гады не очухались, расстреливает их из автомата, идя напролом в атаку. С грозным рыком: «А-а-а!», с остервенением бросается на попавшихся фрицев. Вся траншея кипит вступившими в рукопашный бой: слышны крики, стоны, брань, стрельба. Александр старался действовать, как его друг: собранно и расчётливо, но получалось яростно и свирепо. Не выдержав решительного натиска шестой гвардейской дивизии, противник дрогнул и стал отступать.

Так, в том бою Александр потерял лучшего фронтового друга. По бокам гимнастёрки и на фляге, висевшей на боку Александра, красовались пулевые отверстия, а одна пуля угодила ему в руку и перебила вену. От большой потери крови он не мог двигаться, и со жгутами был доставлен в эвакопункт, расположенный в полуразрушенной избе.

По утрам, в первые секунды пробуждения, Александр улыбался, ожидая встречу с другом. Ведь всего дороже жизнь, добытая в бою. Но память возвращала в реальность, и хотелось выть от горя горького. Ребята передали ему Колину «гармотушку», которую он бережно хранил всю войну. После победы привёз гармонь домой. Всё вышло так, как тому суждено было случиться. А грядущее наше одному Богу известно.

Фронтовое братство

Тогда, на Кавказе, после недолгого пребывания в госпитале, Александр вернулся в свою часть и был назначен командиром бронеавтомобиля БА-10.

…Чтобы сбросить груз невесёлых воспоминаний, Александр повернулся в кровати на другой бок и попытался думать о садоводческих делах, но тщетно: перед глазами стали всплывать образы боевых товарищей: бронебойщика Никитина, пулемётчика Джалила Ибрагимова, водителя-механика Мельчакова, командира роты Яковенко. Люди разных национальностей плечом к плечу сражались за свободу своей Родины.

В сентябре 42 года начались боевые действия в районе железнодорожной станции Моздок Северо-Осетинской АССР. Противостояние было жестокое и кровавое. Орудийному расчёту старшего сержанта Платонова перед боем предстояло вырыть огромную яму с уклоном для захода бронеавтомобиля так, чтобы дуло орудия находилось на уровне земли. В таком положении БА-10 становился неуязвимым для немецких снарядов. Время терять было нельзя. Работали быстро, без перерывов. И лишь после завершения дела уселись перекусить. Разожгли костёр, положили запекаться картошку, открыли консервы «второго фронта» и расселись вокруг костра. Неожиданно подошли взводный в серой шинели и капитан с портупеей через плечо. Все дружно поднялись, а Яковенко вытянулся, чтобы доложить обстановку, но взводный перебил его:

– Сидите, сидите! Вижу, поработали хорошо, по-военному.

Яковенко дружелюбным жестом пригласил товарищей к костру, сделав вежливый шаг назад:

– Милости просимо. Солдат на привали хлиб-силь водит.

– Не откажемся. – Взводный взглянул на капитана.

Тот пожал плечами и, не спеша, опустился на край постеленной у костра шинели. Выпили за победу по сто фронтовых граммов и начали доставать из костра картошку. Её приходилось перекатывать на ладонях, чтобы остудить, подбрасывать вверх, затем разламывать и со всей силой дуть на рассыпчатую сладость. Между тем аппетит разгорался. Терпению приходил конец, картошку беззлобно обзывали и, не дожидаясь пока она остынет, подсолив, вгрызались в дымящуюся мякоть. Оторвав вожделенный кусок, часто дыша, старались хоть во рту остудить его. Наконец, кое-как разжевав, проглатывали, ощущая как тёплый комок проходил в голодное нутро. На лице появлялась блаженная улыбка.

Гости, поблагодарив за угощение, продолжили обход отделений, а бойцы, сметав всё съестное, закурили самосад «смерть Гитлеру» и, запрокинув головы, с удовольствием стали выпускать сизый дым в далёкое небо. Война войной, а живые всё своё: шутки, смех, песни. Яковенко, широко открыв рот, выпустил, как из паровозной трубы, дымное кольцо:

– Действительно, дати б Гитлеру нашего табачку. Щоб он сдох.

– Табачок не табачок, а прикурить-то мы супостату дадим, – хитро прищурив глаз, заметил Никитин и пропел частушку:

Пыжится Гитлер, как старый индюк.

Русских пугая, он делает «пук».

Как под Москвой напоролся на штык,

Так вместо «пук», получается «вжик».

Дружный хохот далеко разносится в вечерней тишине. Со всех сторон раздаются реплики:

– Никогда не отмоется гитлерюга вонючая. У него и под носом-то кошачья лепёшка.

Смеялись громко, потому что немцев это пугает: если у русских веселье, значит хорошо вооружены и уверены в победе.

– А глаза-то выпучит, как жаба по весне – страху нагоняет. Испугал быка голым задом.

– Фашисты – это оборотни. Раньше они псами были, потому что шибко при встрече брешут: «хай-гав, хай-гав!» и пальцами друг другу в глаза тычут.

Суть да дело, вот уж и стемнело. Время готовиться ко сну, потому что как постелешь, так и поспишь. Александр и Пётр Яковенко улеглись на свежем воздухе рядом с блиндажом.

– Сань! Не спишь? – вкрадчиво спросил Яковенко.

– Нет.

– С тобой побалакать можно?

– Валяй.

– Предчувствую, Сань, що бой цей буде для мене последним. Дело одне не успел я закончити, – он нервно оторвал травинку и прикусил её зубами.

– Ну, выкладывай.

– Сегодни двоюридна сеструха письмецо прислала. Пишет, що жинка моя, Лизка, з яким-то партийным работником встречается. Сина жалко, а то убил би. Так от, Саня, хотилося б мени в глазоньки её ясные подивитися. Ничого не говорити, а просто подивитися, и всё бы я сразу зрозумив. Якщо загину, передай ей письмо и скажи: «Любовь вашу защищал вин и загинув. Вспоминал тебя кожен день, тому що дуже любив». Скажи ци слова сильно: так, щоб совесть её все життя мучила. – Пётр зло дёрнул травинку, торчащую во рту, и с досадой отбросил её.

Александр, не поворачиваясь, тихо, почти шёпотом, произнёс:

– Предчувствие своё выкинь из головы и помолись перед боем. Стесняться нечего – не крадёшь.

– Ти що?… – Пётр резко поднялся на локте. – Я ж коммунист!

– А ты мысленно, но откровенно – до слёз.

Александр повернулся на спину и, не допускающим возражения тоном, продолжил:

– Сестра твоя двоюродная – обычная сплетница. Судья выносит решение, выслушав обе стороны, а ты взялся судить любимую женщину по гнусной сплетне. Правильно ты сказал, приедешь, посмотришь в родные глаза и поймёшь, как она без тебя скучала и терпеливо ждала. А сейчас спи давай, мститель липовый.

Александр снова повернулся на бок, давая понять, что разговор окончен. Но Пётр резко приподнял голову и выпалил:

– Ну, ти, Сань, ошарашил меня: я думав, ти её лаяти будешь, а ти он як завернув, – он улыбнулся и добавил: – На душе, Сань, полегшало. Спасибо! – легко вздохнул, улёгся поудобней и спокойно заснул.

Настоящие друзья – это воспитатели друг друга. Благозвучный стрёкот цикад, как пение сирен, успокаивал и вызывал истомную дремоту, а душистый запах полыни делал дыхание изумительно лёгким. Ночь прошла спокойно и тихо.

Но в предрассветный час солдатский сон был прерван далёким раскатистым гулом приближающихся немецких танков. Этого никто не ожидал. Немцы в тот год на Кавказе несли большие потери, но предпринимали одну атаку за другой. В этих попытках прорваться к Каспию чувствовались раздражение и отчаяние. Однако немецкая командная машина продолжала работать чётко и слаженно.

Роль одной из ведущих частей этой машины выполнял Абвер. Как только немецкому командованию стало известно, что не все части дивизии русских подтянуты к местам боевых действий, сразу был предпринят атакующий удар. На тот момент дивизия не была укомплектована артиллерией, танками и боеприпасами. На вооружении было несколько бронеавтомобилей БА-10, противотанковые гранаты, стрелковое вооружение и бутылки с зажигательной смесью (КС). Поэтому сдержать мощный натиск врага было крайне тяжело.

Но бой не совещание – его не отложишь. Тут же раздались команды: «Подъём!», «Приготовиться к бою!», «Занять боевые позиции!». Молча и быстро, собрав своё боевое снаряжение, все разбежались по местам и приготовились к бою. В эти минуты, чуя дыхание смерти, даже атеисты, которые насмехались в мирное время над верующими, мысленно просили Бога о защите, и чтоб не подвело в бою оружие. Большая надежда была на морскую пехоту, которая занимала оборону на левом фланге.

Яковенко улёгся на бруствер и, наблюдая через бинокль за противником, негромко комментировал: «Десять, двадцать пять, – посмотрев направо, потом налево, продолжил: – Всього близ пятидесяти танкив и, причому, без пихоти».

Это была коварная тактика фашистов: узнав от своей разведки, что у русских нет основного бронебойного оружия, в бой бросили танки без пехоты, чтобы уменьшить потери своей живой силы. Они должны были пройти по нашим позициям, круша и перемалывая всё на своём пути, затем возвратиться и уже с пехотой провести основной удар.

Вскоре от движения стальных махин задрожала земля, и послышался лязг гусениц. Ветер донёс запах выхлопной гари и поднятой пыли. С наших позиций послышались бесполезные одиночные выстрелы. Из бронеавтомобилей удалось подбить лишь один танк. Но не шестая гвардейская, не морская пехота не дрогнули. Сражались до последнего, пока танк не накрывал окоп. Видя беспомощность русских, фашисты выбирались по пояс из открытого люка и нагло орали: «Русиш швайн, сдавайсь» и расстреливали из автоматов наших бойцов.

Использовать бутылки с зажигательной смесью не удавалось: танки без пехоты двигались быстро. Они прошли по всем нашим позициям, верша своё чёрное дело, и возвратились обратно почти без потерь. Не дожидаясь команды, бойцы бросились расширять окопы и готовиться к новой атаке. Благодаря яме, бронеавтомобиль Александра остался незамеченным. В полдень вновь послышался грохот танков, но за ними уже шла пехота.

Солнце нещадно палило, и от раскалённой земли восходили горячие потоки воздуха. В них бойцам, лежащим на брустверах окопов, виделись причудливые фигуры фашистов и их танков. Силуэты их колебались, расслаивались и устрашающе изгибались. Завораживающую картину усугублял пот, застилающий глаза затаившихся солдат. Прозвучал приказ: «Стрелять прицельно! Гранаты и КС только для танков!». В полной тишине все ждали приближения немецкой армады. Выход из сложившейся ситуации, был один: пропускать танки за окоп, и одним бойцам отсекать пехоту, а другим уничтожать танки с тыла.

…Александр встал, походил по комнате, чтобы отвлечься, и опять прилёг. Но былое невольно вновь и вновь напоминало о себе: вот он ведёт огонь по фашистским танкам Т3 из «сорокапятки», установленной на БА-10, а рядом строчит из пулемёта старшина роты Пётр Яковенко. Александр старался подпустить танк на дистанцию «кинжального огня», примерно на сто метров, чтобы вернее попасть в него – это огромное напряжение: кто первый – ты или он? Пару «гробов на гусеницах» (так прозвал Александр немецкие танки) получилось всё-таки подбить, но третий был только слегка повреждён. Он встал и, определив примерное место положения стрелявшего в него орудия, открыл ураганный огонь из пулемёта. Затем заухала его пушка, и один снаряд угодил прямо в бронеавтомобиль. Чудом уцелевшие два бойца и Александр, бросились в окоп к Петру. Раненный танк заурчал и двинулся на них. Встал, покачиваясь на окопе, и начал свой смертельный танец.

…Даже и теперь сжималось сердце Александра при воспоминании о той страшной картине, которую видел он со дна окопа: гусеницы вражеского танка, как жернова, перемалывают землю и зарывают его живым в могилу. Одна была надежда: танк, чтобы выбраться на поверхность, не должен глубоко погружаться. И вот, с рёвом выпустив облако сизой гари, «железный гроб» рванул дальше. Уцелевшие бойцы, с трудом выбрались наружу и продолжили бой. Танк встал метрах в десяти и начал выбирать следующую жертву. Александр и Пётр не сговариваясь, схватили гранаты, зажигательные бутылки и ползком двинулись на танк. Подобрались к нему на расстояние броска.

Пётр приподнялся, с силой швырнул связку гранат и чуть не добросил до баков с горючим. Но осколком что-то пробило и потекло топливо. В то же время, Александр со словами: «Получи, сука!» с колен запустил в то место пару бутылок с «КС». Танк вспыхнул, и тут же башня стала разворачиваться в их сторону.

Друзья бросились в окоп, который был наполовину разрушен и представлял собой слабое укрытие.

Александр оказался внизу, а Яковенко накрыл его своим телом. Первой же очередью Александру пробило ногу, Петру же пуля угодила в спину, ниже плеча. Второй очереди не последовало – танк взорвался.

Прошло несколько минут, которые Александру показались вечностью: он задыхался под тяжёлым телом Петра, а раненая нога вызывала невыносимую боль. Вскоре он почувствовал сырость под воротом гимнастёрки, и жуткая догадка о ранении пронзила его сознание. Пальцами провёл по сырому месту и увидел на них липкую тёплую кровь. Осторожно пошевелил головой: боль не чувствовал. И тогда его снова охватил страх, но уже за друга – кровь капала с плеча Петра. Александр попытался растормошить его – бесполезно. Последним усилием он смог выбрался на волю, но, поворачиваясь на бок, оттолкнулся раненой ногой от земли и тут же почувствовал адскую боль, от которой потерял сознание. Как потом выяснилось, пуля раздробила ему кость, осколки которой вызывали при движении нестерпимую боль.

Как долго они пролежали – неизвестно, но Александр очнулся первым и попытался привести в сознание Петра, но тот только стонал. Александр огляделся вокруг: ни одной живой души, лишь его бедный БА-10, наполовину засыпанный землёй и разбитый, напоминал о прошедшем бое. На чьей же они сейчас территории? «В любом случае надо двигаться к железнодорожной станции. Наши костьми лягут, но её не отдадут», – решил Александр и бинтом из санитарного пакета стал перевязывать рану друга.

Вдали раздавались одиночные выстрелы. День клонился к вечеру. Появились тучи, и стал накрапывать дождь. Александр увидел недалеко брошенную шинель, расстелил и осторожно переложил на неё Петра. Собрав все силы, отталкиваясь одной ногой, медленно потащил его по сырой земле в сторону железнодорожной станции. За шинелью и за ногой Александра, волочившейся безжизненной плетью, оставался длинный кровавый след. Изредка останавливаясь на передышку, Александр осматривался в надежде увидеть санитаров. Кричать он не решался, боясь привлечь немцев. В очередной раз он машинально оттолкнулся раненой ногой и в тот же миг потерял сознание. Сколько он пролежал в забытьи – он не знал, но привели его в чувство струи холодного дождя и какие-то толчки. Тут же почувствовал холод и сильный озноб. Он с трудом открыл глаза – небо покачивалось в такт непонятным колебаниям; стал осматриваться и увидел чьи-то ноги рядом с шинелью, на которой он лежал. Александр всё понял: теперь уже его, лежащего на той же шинели, тащит Пётр.

– Петька, – прошептал Александр.

– Я, я… Лежи и не ворушись, дотянем якось… – раздался хрипловатый голос с тяжёлой одышкой.

Яковенко, пыхтя и скрепя зубами, одной рукой тянул шинель за шиворот по вязкой земляной жиже. Александр немедленно начал помогать ему, отталкиваясь здоровой ногой. Увидев это, Яковенко прохрипел:

– Давай, Санёк, ще трохи осталось… – но, тихо простонав, потерял сознание и повалился на землю. На этот раз он очнулся быстро. Бледный и весь перепачканный, чуть приподнялся, надеясь увидеть хоть кого-нибудь, и …– О, удача! На фоне кровавого заката появилась хрупкая девичья фигурка санитарки. От неё они узнали, что вовремя подоспели «Катюши» и подкрепление морской пехоте. Фашисты отброшены далеко за Моздок. Затем девчушка побежала за подмогой. Таким образом, по чистой случайности, всё благополучно обошлось. В санбате друзья обменялись адресами. На прощание Александр усмехнулся и сказал:

– Будешь дома, посмотри в глаза жене только влюблённым взглядом и ни каким другим!

– Бути по сказанному, як по писанному, – в том же тоне отчеканил Пётр.

Дружба, как старое доброе вино – с годами только крепнет. Поначалу они долго переписывались, и вот через семь лет после войны Пётр и Лиза с дочерью и сыном приехали в гости к Александру. Счастью ближнего радуется лишь его истинный друг, и Александр от души был рад за Петра. Позже Александр два раза ездил к нему в Никополь.

…Воспоминания о фронтовой поре постепенно стихли. Александр открыл глаза и, приложив руку к левому боку, с сожалением прошептал: «А моторчик-то слабеет». Этот факт навёл его на грустную мысль: «Высшее счастье – это здоровье, но понимает эту истину, к сожалению, лишь больной». Взгляд Александра скользнул по книжному шкафу и остановился на фотоальбоме. Чуть склонив голову, будто прислушиваясь к своему «моторчику», вспомнил фотографии своей молодости и мечтательно подумал: «Побывать бы на родине – в Среднеречье…» После короткого раздумья уверенно решил; «Попрошу-ка я старшего сына устроить нам небольшое путешествие, тем более, это и его родина». Настроив себя на лучшее, Александр взбил подушку и примостился на кровати калачиком, но уснуть никак не удавалось – теперь уже мирные картины будущей поездки отгоняли желанный сон. И только под утро крепко, будто провалился, уснул без грёз и сновидений.

За окном занимался рассвет прохладного майского утра. Душистый запах цветущей под окном сирени, ворвался в чуть приоткрытое окно. Зарождался новый день. Поднималась вольная Россия! То было время окончания семидесятилетнего социального эксперимента и начала необдуманной перестройки. И всё же это была свобода! А свобода, и только свобода, делает народ великим!

Лихолетье

Проснулся Илья майским субботним утром от странного мерцания и перемещения солнечных бликов на потолке спальни. Они, точно в калейдоскопе, то складывались в замысловатые сочетания, то рассыпались на мелкие осколки. Он встал и с любопытством выглянул в окно: рядом с тротуаром по-хозяйски расположилась приличных размеров лужа, брошенная ушедшим ночным дождём, и весеннее солнышко играло на её поверхности с озорным ветерком. Получались яркие отблески от мелкой ряби. Илья улыбнулся, открыл форточку и быстренько шмыгнул под тёплое одеяло. «На работу не идти, – подумал он, – можно и понежиться». И мечтательно уставился в потолок, наблюдая редкий природный фильм. Утренняя прохлада постепенно вливалась через приоткрытую форточку в тёплую комнату. Дышать стало легко и свободно.

Между тем мысли возвращали его к реальности, заставляя думать о предстоящих делах. Окончательно в действительность его вернули тихие шаги по кухне и глухие беспорядочные звуки. «Пчёлка моя что-то вкусненькое готовит», – тихо прошептал Илья и со всей ясностью представил жену Ольгу. «Хватит бить баклуши», – усовестил он себя и встал. После короткой зарядки и обычных утренних процедур вышел на кухню в приподнятом настроении.

Ольга, как всегда, оживлённая и бодрая, в нарядном тёмно-коричневом фартуке загадочно хлопотала у плиты.

Она с заговорщицким видом приложила палец к губам и прошептала: «Тише! Дочурка спит». При обмене утренними поцелуями Илья ощутил едва уловимый аромат женских волос. Тихо разговаривая, накрыли стол и уселись завтракать. Вдруг громко зазвонил телефон. Илья быстро поднял трубку.

– Слушаю.

– С добрым утром, сын, – послышался голос отца.

После стандартных вопросов о делах, здоровье и семье, Александр обратился к сыну с просьбой: – Зайди, как-нибудь на пять минут – поговорить надо.

В голосе чувствовалось лёгкое волнение, которое тут же передалось Илье:

– Что-нибудь случилось? – встревожено спросил он.

– Да нет, бог с тобой! Всё нормально, – уже спокойно ответил отец, – просто надо решить один вопрос.

– Хорошо, хорошо, сегодня обязательно зайду.

– Привет Ольге и поцелуй внучку. Жду, – сказал Александр и положил трубку.

«О чём же будет разговор? – задумался Илья. – Почему бы по телефону не сказать о проблеме?». Ольга с беспокойством поглядывала на мужа. Она ни о чем не спрашивала, знала: созреет – скажет. Илья тихо поднял голову и посмотрел на жену так, будто увидел марсианку.

– Отец просил зайти, а зачем – не сказал. Да и голос у него какой-то тревожный. Уж не случилось ли чего.

– Не тереби себе душу всякими догадками. Придёшь и узнаешь, – Ольга улыбнулась и красноречиво помолчала.

За годы супружества она достаточно изучила мужа, чтобы понять, о чём он думал.

– Я, например, тоже не люблю обсуждать какую-либо проблему по телефону, – сказала она, наливая в чашку душистый чай, – потому что не видно реакции собеседника. Одевайся-ка ты и живо к отцу!

– Слушаюсь, товарищ командир! – игриво отчеканил Илья, деликатно отказался от чая, быстро оделся и вышел.

Только что было солнышко – и нет его: спряталось за тучи. Заморосил дождик и подул лёгкий, холодный ветерок. Прохожие оглядывались на легко одетого задумчивого мужчину с непокрытой головой. Он не замечал непогоду, но шаг его был уверенный и быстрый.

Войдя в родительский дом, Илья сделал вид, что совершенно спокоен. Мать всплеснула руками:

– Батюшки! Без куртки и весь сырой. Разувайся, снимай свитер, попей чаю горячего. Сынок! Ведь так и простудиться недолго.

– Ничего, пусть закаляется. – У двери комнаты стоял отец, опираясь на клюшку, и широко улыбался. – Проходи, садись за стол.

– Спасибо, я только что позавтракал, – поспешно ответил Илья, – а вот от чая для согрева не откажусь.

Антонина юркнула на кухню приготовить лёгкий завтрак, а мужчины взялись обсуждать последние новости. Вскоре в двери гостиной появилась невысокая фигурка хозяйки. Она держала чёрный, с хохломской росписью, поднос с незатейливым завтраком. Быстро расставив на стол приборы, подсела к сыну, нежно обняла и ласково растрепала его волосы:

– Старичок ты мой седой… здоровье-то как?

– Да ничего, только вот весной покоя не даёт язва моя. Одному весна красна, а другому тоска сплошная, – невесело отшутился Илья.

– Курить, сынок, бросать надо! И полечиться хоть немножко. Сам ведь себя губишь, – мать озорно ткнула его кулаком в затылок. – У-у-у, голова твоя бесшабашная.

– Всё! Завтра у меня первый день здоровья, – торжественно, но с насмешкой объявил Илья.

– Первый и последний – знаю я тебя, – с тоской в голосе заключила мать.

Пока мужчины пили чай и разговаривали о своих делах, Антонина стала думать, как же помочь сыну вылечить эту проклятую язву. Из задумчивого состояния её вывел вопрос мужа:

– Когда у тебя, Илья, отпуск по графику?

– В июне, – недоумённо ответил тот и вопросительно посмотрел на отца.

Александр молчал, собираясь с мыслями и не решаясь начать разговор. Заметив неловкость положения, Антонина с изумлением воскликнула:

– Мало-помалу, за разговором да беседой весь стол опустошили. Кому добавки?

– Спасибо! Всё вкусно, я сыт! – весело запротестовал Илья. И, выходя из-за стола, чмокнул мать в щёчку.

– Присядь на минутку, – отец указал клюшкой на диван, – один вопрос есть.

А сам поковылял включать телевизор, видимо, для проформы. Антонина неспешно принялась собирать со стола. По телевизору говорили что-то о новом направлении в социально-экономическом развитии России и хвалили перестройку. «Страна огромная, умных людей много, а выбирать не дают», – буркнул себе под нос Александр и грузно опустился в старенькое кресло, которое жалобно застонало под тяжёлым телом. Последние годы раненая на фронте нога стала всё чаще болеть, поэтому он стал меньше двигаться и располнел. Илья нехотя уселся на диван, но виду, что недоволен, не подал. От напряжённого и хмурого взгляда отца по телу сына пробежала лёгкая волна тревоги: «Чего он тянет? Я уж домой собрался, думал, что встреча окончена, а он, оказывается, и не начинал». Мать отнесла поднос на кухню, вернулась и села на диван рядом с сыном.

В окно брызнули яркие лучи весеннего солнца. Так всегда бывает весной: то холодно, то тепло, оттого что идёт борьба Зимы и Лета. Отработала свой срок Зима на земле нашей, а на пенсию уходить не хочет. Вот и приходится молодому и энергичному Лету потихоньку вытеснять старуху Зиму, потому что жизнь – это борьба. В конце года снова придёт Зима, но это будет другая Зима: молодая, красивая и вся в белом.

Александр прокашлялся в кулак и начал разговор, глядя в телевизор, будто что-то комментировал:

– Просьба у нас есть, Илья. Мечтаем на старости лет родину повидать, – он повернулся и осторожно посмотрел на сына, но договорить не успел.

– Вот оказывается в чём дело, – радостно перебил его Илья. На лице его появилась искренняя улыбка. – Завтра переговорю насчёт отпуска, подготовлю машину и через пару дней в путь!

Александр облегчённо вздохнул, а в глазах Антонины блеснули счастливые искорки.

– Неужели мне доведётся увидеть свою родную Гладковку? – задумчиво заговорила она. – Сорок с лишним лет там не была. Помню, дом наш стоял на берегу речки, а рядом с домом журчал шустренький такой родничок, его гладковцы прозвали Студёный. Но в последнее время дом пришёл в упадок. Мама, – Антонина нежно посмотрела на сына, – твоя бабушка Поля, жила одна с двумя детьми. Годы военные, мужчин нет, помочь некому. Теперь-то, наверное, дом отстроили. Интересно, кто там сейчас живёт, есть ли старые знакомые в деревне? На могилку родителей надо будет сходить… – не окончив фразы, она остановилась и в замешательстве сложила на коленях руки, теребя материю платья, – что-то я о своём, да о своём.

То, что в действительности произошло с Гладковкой, она и предположить не могла. Пытаясь отвлечь её от мрачных мыслей, Илья осторожно, чтобы не обидеть родителей, спросил:

– А как же вы в нашем городе-то оказались?

– В Выксе? – Она как-то странно посмотрела на сына, немного подумала, пожала плечами и тихо произнесла:

– Есть нечего было, сынок! – От внутреннего напряжения на её лбу появились еле заметные ниточки морщинок.

Выручил Александр.

– Я в те послевоенные годы был молодым коммунистом и председателем сельсовета. – Спокойно начал он разговор. – Люди требовали от меня объяснить несправедливые государственные меры. Поэтому я старался разобраться в сущности беспредела, но найти истину мне так и не удалось. Лишь через десятки лет, собирая по крупицам все доступные факты, я начал понимать суть политики тех лет.

В начале 1946 года объявили четвёртую пятилетку. Наметили план поднятия экономики. А как её, окаянную, наладить, если почти все заводы разрушены, а оставшиеся переоборудованы под выпуск оружия? Перевести промышленность, как говорили, на мирные рельсы и восстановить разрушенное хозяйство нужно время, которого, как всегда, не хватало. Все газеты и радио в один голос твердили о свободной жизни трудящихся в Советской стране. А кто у нас трудящийся, как не крестьянин? Но вот свободный он или нет – это как посмотреть: заключённый в пределах камеры тоже свободный. Ложной была такая свобода, основанная на страхе и тревоге. За одно неугодное слово человек исчезал бесследно. Сразу после смерти Сталина наш сосед сказал в магазине о местном бандите: «Умер Максим, ну и чёрт с ним» – больше мы этого человека не видели.

Не было тогда информации ни о Гулаге, ни о депортациях, ни о других коварных кознях. Но дьявольскую власть чувствовал и испытывал почти каждый. От народа ведь подленькие дела не скроешь. Помню, политрук говорил: «Народ, во-первых, правдивый историк, а также духовный учитель и гениальный творец». И я считаю, что преступления правителей нельзя вменять в вину народу.

Вот, например, чтобы поднять послевоенную разрушенную промышленность, власть решила ограбить крестьян! Она знала, что крестьянин кроткий, на побои не ответит. Рабочего трогать нельзя – он и выстрелить может. Рабочего кормить надо, тогда он за тебя горой стоять будет. А кормить нечем – в войну-то почти ничего не сеяли, поэтому запасов не было. Вот и решили правители забирать у своего кормильца-крестьянина все ежегодные урожаи.

Александр на какое-то мгновение замолчал, перевёл взгляд на жену, как бы предоставляя ей слово, и удобнее расположился в скрипучем кресле.

– Всю войну и после неё, – продолжала Антонина, – моя мама работала бригадиром полеводческой бригады в Гладковке. Приходила она вечером с работы усталая и измождённая. Садилась рядом со мной и братиком моим Колей и расспрашивала о делах наших, а потом рассказывала о своих. Иногда при разговоре, так прямо за столом, и засыпала. Однажды, чтобы отвести душу и поплакаться о тяжёлой доле, она в сердцах высказала мне накипевшую несправедливость. Но прежде посмотрела в окно и задёрнула занавески: «Ты, дочка, грамотная, поэтому поймёшь, о чём это я… Край у нас чернозёмный, земля плодородная, урожаи богатые, а зерно сдаём государству ниже себестоимости, – тихо начала она. – Намеренно загоняют нас в кабалу. Всё отнимают, даже зёрнышка взять себе не можем, – горько ухмыльнулась: Говорят, что у вас есть участки. А на этот участок ни сил, ни рук не хватает. Да и не проживёшь одним участком-то. В других дворах мужики подрабатывают кто где, а у нас некому…»

Антонина еле слышно охнула и нервно махнула рукой, словно отгоняла тяжкие воспоминания.

– Успокойся, Тонь, – трогательно промолвил Александр, – пора сыну рассказать всё. В том же году, – продолжил он, – пришла катастрофическая засуха. Одна, как говорится, беда не ходит. Чернозёмные поля превратились в потрескавшийся асфальт. В это тяжёлое для крестьянина время был издан указ: «…прирезать к колхозным землям часть приусадебных участков…». Газеты писали: «Государство оказывает помощь колхозникам, поставляя им сельскохозяйственную технику…». А то, что за эту технику приходилось расплачиваться сельскохозяйственной продукцией – не писали. Кроме того, крестьянина обложили денежными и натуральными налогами. Одним словом, сын, власть находила всё новые и новые способы выкачивания средств из деревни, – на грустном лице Александра мелькнула вымученная улыбка. – Ну а про свою тяжёлую долю тебе мать расскажет.

Антонина устало поднялась, подошла к окну и, будто вглядываясь в события тех времён, начала свой рассказ:

– На моей памяти, тяжёлая пора для крестьян возникла ещё в начале тридцатых годов. В то лихолетье мы с младшим братом Николаем, голодные и оборванные крестьянские дети, чтобы не умереть с голода, ходили тайком на колхозные поля. Там шелушили в ладонях зерно, спешно поедали эту, если можно так назвать, пищу и быстро возвращались. Воображаю, что бы было, если увидел бы нас какой-нибудь член парт ячейки, – сказала Антонина, не пытаясь скрыть своего презрения, – но бог миловал.

Трудные времена

Она прошлась по комнате, и устало опустилась на диван.

– Однажды вечером я с братом пробралась за околицу на гороховое поле. Вот уж где был пир горой! Но потом дома, то и дело бегали на двор, появилась рвота, мы позеленели и трое суток лежали в бреду с высокой температурой. Чем только нас мама не отпаивала, вся деревня ей помогала. Смерть тогда стояла у порога. Чудом выкарабкались, – помолчав, она тихо добавила: – Помню ранней весной, когда всё вокруг расцветает и пробуждается, Коля стал умирать от голода. Все съестные запасы закончились, а новых урожаев ещё не было. Братишка исхудал, заболел и слёг. На следующий день он стал пухнуть от голода. Животик его раздулся, как мячик, руки и ноги отекли.

Он лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал. Позвали знахаря, но все его старания были напрасны. Приготовились к самому худшему.

В один из тех дней рано утром мама ушла в Дмитриевку за доктором. Вернулась поздним вечером с продуктами и, не раздеваясь, прошла к Коле в спаленку. Положила ладонь на его горячий лоб и долго, низко склонившись над ним, что-то ласково шептала и слёзно целовала, потом подошла ко мне: «Доктор на выезде, – смотря в сторону, тихо произнесла она, – но я нашла работу по найму… Вот принесла заработанное – ешьте. Коле сначала давай понемножку». Долго пришлось, в буквальном смысле, выкармливать братика. Основные лекарства для больного человека – это сострадание и забота. Мало-помалу Коля стал поправляться, благо мама продолжала ходить на заработок. В доме появились продукты, и голод покинул наш дом.

В то время в нашей деревне жила богом обиженная полоумная тётка Катька. Дети так и дразнили её: «Тётка Катька! Ты же дядька». На что она злилась и поднимала в доказательство подол. Затем хватала первые попавшиеся под руку камни и швыряла в ребятню. Те к этому моменту разбегались кто куда. Здесь уж не зевай: если в кого и угодит – не плачь, сам виноват. Что возьмёшь с больного человека. Как-то раз Коля показал ей язык, а она ему крикнула: «А твоя мать попрошайка!». Я тогда была недалеко и всё видела и слышала. Сначала я не поняла: о чём это она? Потом догадка меня, как кипятком ошпарила.

Я пришла домой и без обиняков спросила: «Мама, ты ходишь по деревням и просишь милостыню?» Мгновение она недоумённо смотрела на меня, как будто спрашивала: «Ты про что?». Потом отвернулась, тихо заплакала, закрыв лицо синим фартуком, и безвольно опустилась на табуретку.

– Знала я, что этим кончится, – с надрывом вырвалось у неё, – а остановится, не могу. – Голос её звучал с грустью. – Жалко мне вас. Голодные ведь вы.

У меня тоже на глаза навернулись слёзы. С трудом сохраняя выдержку, я подошла и обняла её исхудалые плечи. Прижавшись к ней, прошептала:

– Не ходи больше. Мы с Колей уже взрослые и обязательно будем тебе помогать.

Рассказчица на секунду умолкла, горько усмехнулась и продолжила:

– Зимой в нашей избе было очень холодно и пусто. Дров почти не было. Лес достаточно далеко: версты за две. В Пензенских краях преобладают степные просторы, поэтому топили мазанки кизяками – это спрессованные и высушенные брикеты навоза и соломы. Из того же навоза с соломой делали санки-ледянки: брали старую корзину, обмазывали ими дно, обливали водой и оставляли на морозе. Получалась ледяная, очень скользкая болванка. С горки на ней седок летел пулей, аж дух захватывало.

В горнице нашей нередкими гостями были крысы. Утром проснёшься, высунешься из-под одеяла, глядь, а они подпрыгивают до замёрзшего окна и слизывают, прямо в прыжке, оттаявшую воду. Запустишь в них, то валенком, то веником, они разбегутся, а мы быстрей дыры в полу щепками затыкать. На другой день всё повторялось. Иногда даже замазку на окнах отгрызали. А, бывало, смеркаться начнёт, подойдёшь к окну и видишь: за речкой у стогов волки собираются. Сядут друг против дружки и такой жуткий вой поднимут, от которого холодок по коже пробегает. В эти минуты я вспоминала учёбу в начальной школе Чубаровки – соседней деревни.

Возвращалась из школы зимой я обычно с ребятишками из нашей деревни. Шли четыре километра с факелами. Молодые мы были годами, да старые бедами. Факелы жгли по очереди, чтобы хватило осветить дорогу и отпугнуть волков. Но как-то раз я задержалась в школе, а ребята тем временем уже ушли. Они знали, если кого-то нет, стало быть, остался тот ночевать у родственников или у знакомых. Выйдя из школы, бросилась их догонять. За околицей никого не увидела, но было ещё светло, поэтому решила бежать дальше. Где-то к середине пути стало темнеть. Я зажгла факел в надежде, что его увидят ребята, и быстро пошла вперёд. Вскоре подул встречный лёгкий ветерок. Пошёл редкий, но крупный снег. Прикрывая варежкой пламя, я, как могла, быстро продвигалась по тропе. Ветер крепчал, начался сильный снегопад. Мелькнула мысль: «Вернуться…», но, поразмыслив секунду, решила идти вперёд, ведь пройдено больше половины пути. Порывом ветра задуло факел, а разжигать его на ветру – бесполезное занятие. Вокруг стало темным-темно. В огромном степном просторе властно разгулялась снежная сильная вьюга. Я остановилась и присела на корточки. Все обстоятельства складывались против меня. Хотелось броситься на снег и разрыдаться, но жуткий страх высушил все слезинки. Мозг лихорадочно работал: «Не сиди! Двигайся по знакомым ориентирам, понемногу, но иди вперёд».

Я поднялась и стала вглядываться в окружающую темноту. Глаза свыклись и стали различать близкие предметы: вот знакомые три сестрички берёзки, вот наполовину заметённая тропинка, вот она идёт на спуск. В низине ветер поутих. Я быстро пошла по запорошённой, но ещё заметной тропинке. Она, медленно извиваясь, снова поднималась на другую сторону оврага. Пройдя ещё несколько шагов, заметила справа узнаваемую реденькую лесопосадку. Такие лесозащитные насаждения служили для задержания снега на полях. Я знала, что там – за посадкой – стоят высокие колхозные стога под белыми снежными шапками.

И вот оттуда-то я и услышала жуткий, протяжный волчий вой. Одинокий первоначальный голос подхватывал хор. Вой то нарастал, то стихал, иногда умолкал, и наступала зловещая тишина. Возобновлялся страшный концерт дьявольскими переливами, которые ветер уносил вдаль; или, благодаря тому же ветру, они появлялись совсем рядом, отчего кровь от ужаса стыла в жилах. Тут же возникло непреодолимое инстинктивное желание: бежать! Я бросилась сломя голову по еле заметной тропинке, но стая волков гналась за мной по пятам, готовая в каждое мгновение растерзать в клочья – так мне казалось в те страшные минуты. Временами я вглядывалась на бегу в ночную мглу, моля Бога помочь увидеть спасительные огни деревни.

И вдруг впереди, вдалеке, показался какой-то чёрный движущийся силуэт. Я встала как вкопанная. «Волк», – промелькнуло в голове. Мороз пробежал по коже, и появилось состояние крайней безысходности. Я в отчаянии оглянулась назад: отступать – безрассудно. «Неужели всё? Не видеть мне больше маму, своих подруг, ребят, эту землю, небо, речку. Как он на меня нападёт? Должно быть, сперва вцепится в горло, а потом… Ну уж, нет!» Мной овладело злостное желание биться до конца. Я сняла старенький ранец и дрожащими руками достала перочинный ножик: «Я ему все глаза выцарапаю…».

Чуть пригнувшись, стала вглядываться в зловещую фигуру волка. В тот момент я не проронила ни единой слезинки, зато капли пота так и катились по моему разгорячённому лицу. Ноги не вынесли нервного перенапряжения и начали дрожать. Чувствовалось, как сильно бьётся сердце. Чёрная фигура приближалась. Впереди послышался отдалённый отчаянный крик:

– То-оня!!!

– Мама, – прошептала я.

От неожиданной радости тело моё обмякло, а слёзы ручьём брызнули из глаз. Превозмогая охватившую меня слабость, с большим трудом сдвинулась с места. Но уже через несколько шагов силы вернулись, и я опрометью, с радостным криком: «Ма-ама!!!», помчалась навстречу.

В тот вечер дома мы не проронили ни слова, только плакали и плакали. И слёзы были не от этого страшного случая, а от нашей безотрадной жизни: ведь женская доля без опоры на сильную мужскую руку во стократ тяжелее.

Я однажды спросила маму: «А где же папа?» На что она грустно ответила: «В годы сплошной коллективизации его объявили кулаком и врагом народа. Характер у Кости был волевой и он стал добиваться справедливости. Власть с неугодными расправлялась жестоко. Костю убили и закрыли дело, списав его на самоубийство».

Антонина зашла в спальню, вышла с платочком и добавила:

– Молитву всей душой познаешь лишь тогда, когда в беду попадёшь.

Погода на дворе опять сменилась, и по окну каплями стали стекать слёзы дождя, словно сама природа глубоко сопереживала человеку нелёгкой судьбы. Александр почувствовал взволнованность супруги и подбодрил её:

– Не волнуйся, дорогая, и не переживай уж ты так. Прошлое ведь не вернёшь. Что было, то быльём поросло.

– Антонина облегчённо выпрямилась и, стараясь сгладить грусть, улыбаясь, закончила:

– Летом у нас было повеселей: выйдешь утром во двор, а от дома к ручью крысы строем на водопой идут… Забавно так… вразвалочку…– она неловко умолкла, прокашлялась, будто поперхнулась. – Да, …хотела вас развеселить, а получилось лыко, мочало – начинай сначала. Так ты, сынок, хочешь узнать, как же мы в Выксе оказались? Ну, слушай, если не устал.

– Нет, нет, я слушаю, – искренне ответил Илья.

– Сводная мамина сестра, – успокоившись, продолжила Антонина, – тётя Дуся, на курсах повышения квалификации (не помню в каком городе) познакомилась с парнем из Выксы. По окончания обучения они разъехались, потом долго переписывались. Сердечко её растаяло и, в конце концов, он приехал, забрал её на свою родину и там, вернее здесь, в Выксе, они поженились.

Тётя Дуся долго переписывалась с мамой и присылала нам посылки. Ах, какие это были подарки – мечта! Удивительная для нас вкуснятина: конфеты, пряники, печенья и прочие сладости, о существовании которых мы с Колей и не догадывались.

Через несколько лет я окончила фармацевтический техникум и вышла замуж за твоего отца, – её губы тронула загадочная улыбка. – Жили мы тогда у его родителей в Среднеречье. Когда мамы не стало, Колю забрала к себе в Чубаровку её сестра.

Однажды от тёти Дуси я получила письмо, в котором она приглашала нас в гости. Писала, что живёт хорошо. Работает с мужем на заводе. Карточки на продовольствие отменили, провели денежную реформу; цены на продукты снизились, в магазинах почти всё есть.

Нам не верилось, что такое может быть. Вот я и решила, с согласия, конечно, мужа…– губы её сжались в еле заметную саркастическую ухмылку.

Но Александр инстинктивно почувствовал этот спектакль.

– …Само собой разумеется, – лукаво и добродушно протянул он и широко улыбнулся, взглянув на сына.

– …решила съездить и всё разузнать, – как ни в чём не бывало, продолжила Антонина, не поведя даже бровью.

– Когда тебе исполнилось полгода, – также простодушно перебил её Александр, – я согласился отпустить маму на разведку в Выксу. Тебя она взяла по просьбе тёти Дуси: «…показать сынишку».

– Знал бы ты, Шур, что случится в дороге,– голос её дрогнул, – никогда не отпустил бы меня. Ведь жизнь твоя, сынок, висела на волоске, – Антонина с трудом взяла себя в руки. – Короче говоря, набрала я ржаных лепёшек на дорогу, тебя взяла на руки и отправилась в путь. Проводил нас папка до железнодорожного вокзала в Каменке и покатила я навстречу своим дорожным мытарствам, о которых и не подозревала.

Пересадки надо было делать в Рузаевке, Арзамасе и Навашино. Кругом полуголодные люди, огромные очереди в железнодорожные кассы. Стоять приходилось десятками часов. Люди спали на своих вещах прямо в очереди. Поезда ходили редко. Вагоны в них общие – без мест. Кто смелей да моложе, ехали на крышах вагонов. Короче говоря, добираться куда-либо по железной дороге было очень тяжело, и останавливаться на этом не стоит. Но вот один эпизод рассказать надо.

Приехали мы в Арзамас около полудня. После бессонной ночи гнетущее полуголодное состояние усугубляла встретившая нас июльская жара. Хотелось пить. Вокруг вагоны, паровозы, стук и скрежет движущихся составов, оглушающие гудки, толчея и крики людей. Я буквально шарахалась от клубов паровозного шипящего пара. С непривычки мне казалось, что я попала в преисподнюю. Ошалевшая от такого светопреставления, я побрела по железнодорожным путям подальше от станции в надежде найти хоть какой-нибудь тенёчек. Мне надо было уединиться, чтобы накормить ребёнка и привести себя в порядок. Но встречались лишь кусты выпачканные мазутом. Наконец я увидела берёзки и направилась к ним.

В это время, как мне потом рассказали, под разгрузку на склад поставили вагон с товарами для военного гарнизона. Но место почему-то выбрали неудачное: метров за пятьдесят до платформы склада. Чтобы подвинуть вагон, нужен паровоз, но в перегруженной работой железнодорожной службе найти его практически было невозможно. Старшина собрал всех солдат и дал команду подтолкнуть вагон к платформе. Убрали из-под колеса башмак, навалились, и… вагон пошёл. Когда он оказался у платформы, прозвучала команда: «Тормози!». Солдатские сапоги врезались в землю, но многотонная махина тихо продолжала двигаться, как слон против ветерка. Кто-то побежал за доской и сунул её под колесо. Раздался хруст, и доски как не бывало, будто спичка была. Старшина кричит: «Ставьте башмак!». Бросились искать, – нет его, как сквозь землю провалился. Старшина в панике. Даёт команду: «Тащите всё под колёса!». Побежали солдаты кто за чем: кто за бревном, кто за кирпичами, кто за досками; кладут всё это на рельсы, а толку нет: железные колёса мелкое рубят, а крупное выплёвывают.

Громадный, тяжеленный вагон подъехал к складским воротам, снёс их, как пушинку, и покатил дальше, под уклон. Вне себя от удивления, солдаты растерянно остановились, глядя вслед уходящему вагону. Но два служивых не растерялись и бросились обгонять вагон, чтобы или перевести стрелку, или предупредить людей об опасности. Бежать пришлось по железнодорожной насыпи, так как ниже были кусты, поэтому обогнать вагон никак не удавалось. Вдруг один из них испуганным голосом закричал: «Женщина с ребёнком на линии!!!».

Я шла спокойно, уверенная в том, что уж поезд-то грохочущий услышу издалека. Где-то за моей спиной вдруг раздались крики и я повернулась: «О, ужас!» – на меня бесшумно надвигался огромный вагон. От резкого испуга меня парализовало. Хочу сдвинуться, а ноги и руки не слушаются. Я закрыла глаза, прижала тебя к груди и стала молить Бога о помощи. Вдруг я почувствовала сильный толчок в бок. Что было дальше – не помню; всё произошло мгновенно. Не забуду только, что открыла глаза и вижу проплывающий мимо вагон. Сама я лежу с ребёнком на насыпи, а ниже, у самых кустов, весь в крови от ссадин на лице и руках, лежит солдат. Через минуту прибежали остальные. Принялись меня поднимать, а я не стою – ноги не держат. Наконец испуг прошёл, но внутри что-то оборвалось, и началась нервная дрожь. – Антонина положила на плечо сына руку. – Ты кричал во всё горло. Я испугалась и стала тебя осматривать. Слава богу, ты оказался цел и невредим. Я закрыла лицо руками и разрыдалась. Солдаты стояли кругом и молчали. Когда нервный срыв прошёл, и я успокоилась, меня проводили до вокзала и купили мне билет. Сергея, так звали того солдата, я, конечно, очень благодарила, но вот кроме имени, я о нём больше ничего не знаю. Помню, на прощание сказала ему: «Буду за тебя молиться всю мою оставшуюся жизнь».

В Выксе меня встретили радушно. Гостеприимство тёти Дуси было безграничным. Дядя Миша, её муж, настойчиво приглашал переехать жить в Выксу; обещал устроить на работу и комнату в коммунальной квартире. Через два дня я отправилась в обратный путь. По приезде домой, показала белый батон (правда уже чёрствый): «Вот как живут в Выксе!». Это для среднереченцев было чудо. Вскоре мы перебрались в Выксу, и началась новая жизнь, о которой ты уже знаешь.

Увлекательная путь-дорога

Александр слегка хлопнул ладонью по подлокотнику кресла, в котором сидел, и сказал: «Решено! Готовимся в дорогу», и озорные искорки сверкнули в его глазах. На следующий день Илья оформил очередной отпуск, и все с удовольствием занялись подготовкой к поездке. Дух предстоящих приключений поднимал настроение. Александр, как штурман, изучал карту, намечал пункты остановок и подсчитывал километраж. Потом вычислил, сколько надо горючего для машины и для себя, составил график движения и перечень необходимых вещей. Антонина готовила еду, одежду, спальные принадлежности и прочие вещи, создающие комфорт в дороге. Илья же занялся подготовкой семейного «жигулёнка», которого прозвали Рыжиком за его окраску.

Ехать решили не спеша, чтобы путешествие было в удовольствие, потому что знали, что безвылазная езда приводит к галлюцинациям и головным болям. Неторопливая поездка, с остановками на природе, позволяет отдохнуть душой и приятно провести время. Конечными пунктами своеобразного паломничества были сёла Среднеречье и Гладковка в Пензенской области – это была их малая родина.

Выехали солнечным июньским утром из славного города Выкса Нижегородской области. Расположился он вдали от шумных автомобильных и железнодорожных магистралей, в тиши дремучих лесов, рядом с полноводной Окой, среди многообразия огромных прудов и голубых озёр. Соседом Выксы был древний легендарный город русской славы Муром. За широкой и плавной излучиной Оки являл он взору величественные белокаменные церкви и соборы, гордо возвышающиеся на высоком берегу, будто парящие на фоне лазурного неба. О первопроходцах земли Выксунской, основателях города и металлургических заводов – братьях Баташовых написано много исторических романов и документальных книг. Все свои силы и талант положили они на развитие металлургии России, пройдя при этом сложный жизненный путь. Наряду с официальными историко-социологическими исследованиями деятельности Баташовых, существуют красивые легенды об их любовных похождениях, о кладах, захороненных в непролазных болотах, о секретных технологиях ажурного литья и изготовления оружия. Параллельно ходят жуткие предания о подземных застенках, построенных Баташовыми ещё в XVIII веке, о туннелях, связывающих их дома, заводы, заимки и церкви. Доступ к тайным ходам будто бы перекрывался водами подземных рек, русла которых изменялись с помощью заслонок, приводимых в движение замаскированными рычагами.

Не дожили до нас построенные братьями белокаменный Иверский женский монастырь, церкви, узкоколейные железные дороги вместе с паровозиками и вагончиками. Сильно изменился старинный парк с системой водных каналов, фонтанов и озером Лебединка. Исчезли погосты предков, рудники-дудки, высокие домны и прочие значительные памятники той исторической эпохи. И лишь страшные рассказы старожилов напоминают нам о прошлом.

Говорят, что у Варнавского пруда, который находится у стен Иверского женского монастыря, тёмной ночью можно услышать тихий детский плач. То обливаются слезами неприкаянные души утопленных малых деток, рождённых монашками во грехе. А в лесной тишине у воронок, оставшихся от рудниковых дудок (шахтных колодцев), доходивших в глубину до пятнадцати метров, грибники и ягодники слышат иногда печальные вздохи и слабый голос: «Пи-ить!». Это страдания призраков людей, ограбленных и брошенных в глубокие дудки лесными разбойниками. Такие предания и легенды прошлого имеют многие места Выксунского района.

Как-то в гостинице Магнитогорска сосед спросил Александра, где он живёт. На что Александр ответил:

– В Выксе.

И сосед, которому послышалось «В иксе», обиделся и отвернулся. Александр не понял, в чём дело, но для поддержания разговора всё же спросил:

– А вы?

– В игреке, – последовал дерзкий ответ.

– Это как понять?

– Если ты в иксе, то я в игреке. Александр засмеялся и объяснил: – Город наш называется Выкса.

– Выкса? – переспросил сосед. В его голосе послышалось неловкое смущение. – Извините, я не понял. – Ну и ну… иксы, игреки, – добавил он и рассмеялся.

После недолгого общения, уже по-приятельски, разговорились они о родных местах. Александр поведал Игорю – так звали соседа – о том, что в центре Выксы растёт лес. Тот недоверчиво взглянул на Александра.

– Парк, наверное?

– Парк у нас тоже есть. Он самый значительный в Нижегородской области по красоте и благоустройству.

– Всю жизнь я по командировкам, – изумлённо сказал Игорь, – но ни в одном городе леса не видел!

Не ответил Александр, только тихо подошёл к окну, посмотрел на город, утопающий в клубах промышленного дыма, и с грустью подумал: «Ложка дёгтя всегда найдётся, был бы мёд; замусорили мы весь лес, да и парк, в Выксе. Воздух из-за мартена, тоже не ахти какой. Вода у нас ржавая, дороги убогие… – в подавленном настроении он присел на кровать. – Если дальше перечислять, то мёд-то окажется в ложке, а дёготь в бочке».

Но вернёмся к нашим автотуристам. Надо наперёд сказать, если б знали они, чем закончится путешествие, вряд ли поехали бы на родину. Но тем и привлекателен предстоящий путь, что он загадочен. Щербатое полотно шоссе, будто пьяное, петляло среди густого зелёного леса. Берёзовые рощи и сосновые боры сменялись полями и миловидными деревеньками. Илья включил автомагнитолу, надел тёмные очки и открыл форточку. Приятная свежесть ворвалась в душный салон. «Такое простое устройство, эта форточка, но какой эффект! Никакая вентиляция не сравниться. Почему от неё отказались в новых моделях, даже в иномарках?», – подумалось Илье.

Вдалеке на взрослом велосипеде ехал «под раму» мальчонка в чёрных трусах. Велосипед вихлялся то влево, то вправо. Сбросив немного газ, Илья взял руль обеими руками и посмотрел в зеркало заднего вида – дорога была свободна. Включил левый поворот и начал обгон подальше от странного «циркача». Но не успел он с ним поравняться, как тот, не глядя назад, резко повернул налево. Завизжали тормоза бедного Рыжика. Александр сидел впереди, и только благодаря ремню безопасности не высадил лбом стекло. Антонина громко вскрикнула, а мини-велосипедист спокойно пересёк дорогу и запылил по луговой тропинке в сторону виднеющегося вдали села, смешно виляя задом. Илья зло швырнул тёмные очки на полку и потихоньку тронул машину дальше.

– Зеляк соплёный, – в сердцах выругался Александр, – чтоб ты брякнулся!

Наступило тягостное молчание: сын и мать разгадывали, что же он сказал.

– Отец, – не выдержала Антонина, – ты на каком языке-то говорил?

– Заговоришь тут… На тарабарском! – съязвил Александр. Потом криво усмехнулся и добавил: – Да с испуга перепутал, хотел сказать: «сопляк зелёный», а получилось: «зеляк соплёный».

После этих слов вся честная компания долго ещё нервно хихикала и благодарила Всевышнего за благополучный исход этого неприятного случая.

Впереди показалась Чупалейка. Деревня удобно устроилась на высоком берегу искусственного пруда, зеркальная поверхность которого отражала бездонное небо, кучерявые облака и деревню вверх ногами. Почти у каждого дома росли плакучие ивы и раскидистые вётлы.

– Пруд напоминает фигуру сказочного богатыря, – начал рассуждать Александр. – Смотри! – обратился он к сыну. – Кудрявая голова его – это деревня, утопающая в ивах.

– Точно, похоже! – изумился Илья. – У тебя отменное воображение!

Он сразу вспомнил свёртки ватмана, хранящиеся в отцовском столе, на которых в карандаше, рукой Александра, были нарисованы портреты его родителей, родственников и самого себя через зеркало. Сходство было поразительное.

Александру было приятно понимание сына, и он с гордостью ответил:

– Не зря, выходит, я в Пензенском художественном училище обучался. Закончить, жалко, не удалось. Война проклятая всё отняла: и мечту, и молодость. В семнадцать лет, добровольцем, втихомолку от мамани, я убежал на фронт. Папаня тогда отбывал наказание за мнимую растрату – как-нибудь поведаю тебе, что к чему. Маманя осталась с родителями и семьёй своей сестры, поэтому я был за неё спокоен.