Читать онлайн Сказы о Белой Лисе бесплатно

Сказ первый о том, как явилась в мир Та, Что Носит Белую Шубу

В старой книге, что хранится в монастыре на склоне горы Уданшань, записано: "Небо и земля разделены, но едины. То, что вверху, отражается внизу. То о чем думают боги – становится судьбой людей"

Так начинается повествование о пирах небесных и делах земных. Записал сказитель Бай-Юань со слов слепого монаха, видевшего больше зрячих и жившего в те времена, когда люди ещё не знали счёта годам.

Из долины Десяти Тысяч Цветов, что лежит у подножия хребта, где облака разбиваются о камни, начинается это повествование.

В стародавние времена, когда горы были повыше, а небо ближе к земле, стояла в восточных пределах удивительная долина. Называли её Хуацзе – Земля Цветущего Бамбука. И было то место благословенно: реки там текли молочные, а берега у них были кисельные. Только не ищите эту долину на современных картах – ушла она под землю, когда рассердились боги на людскую гордыню. Но до того, как уйти, породила она много чудес.

Окружена та долина была девятью хребтами, словно ладони, сложенные для защиты. С востока поднимались Чёрные Скалы – такие отвесные, что даже горные козлы срывались с них, заглядевшись на облака. С юга тянулись Леса Вечного Тумана, где днём и ночью бродили духи умерших предков, не находящих покоя. С запада простиралась Равнина Плачущих Ветров, где каждый камень помнил древние битвы. А с севера, откуда приходят холода, стояли горы, покрытые вечными снегами, и звали их Зубы Небесного Дракона.

В той долине жило племя охотников и собирателей трав. Небольшое племя – всего-то триста семей, но такое древнее, что никто не помнил, откуда они пришли. Сами они говорили, что их прародительница была дочерью Луны и тигра, оттого и силу имели особенную: мужчины в этом племени могли смотреть на солнце не щурясь, а женщины – заговаривать раны так, что те заживали за ночь.

Жили они в домах из тёмного дерева, крытых дранкой из лиственницы. Дома ставили на сваях – чтобы звери не забредали, и чтобы духи земли не беспокоили спящих. Каждое утро старейшины поднимались на самую высокую площадку и смотрели на дым: если дым от очагов поднимался ровно вверх – день будет добрым, если вился и метался – жди гостей из гор.

В центре селения стоял Дом Собраний – огромное строение без стен, только крыша на тридцати трёх столбах, каждый из которых был вырезан в виде то воина, то зверя, то птицы. Под этой крышей решались все важные дела, вершился суд, праздновались свадьбы и провожали умерших в последний путь.

А вокруг селения, на пологих склонах, росли целебные травы. Их здесь было столько, что сами названия не помещались в памяти человеческой: вот трава, что лечит от лихорадки (цветёт раз в семь лет, искать надо в полнолуние под корнями старых лиственниц); вот корень, дающий силу мужчинам (если правильно приготовить и нужное слово сказать); вот цветы, от которых женщины рожают близнецов (только собирать их надо непременно левой рукой, а правой держаться за ветку берёзы, иначе сила уйдёт в землю).

В этом племени и родилась та, о которой пойдёт речь.

Осень в тот год выдалась необычная. Обычно в десятом месяце уже выпадал снег, реки сковывало льдом, и люди сидели по домам, греясь у очагов и пересказывая старые истории. Но в тот год снег не шёл. Стояла тёплая, сухая погода, какой старожилы не припомнили за три поколения.

Старейшины забеспокоились: такое тепло перед зимой – дурной знак. Собрали совет, пригласили шамана по имени Ху-Да, что значит Тигриный След. Был тот шаман древен настолько, что сам не помнил своего возраста. Говорили, он ещё помнил те времена, когда по этим горам бродили мамонты – огромные мохнатые звери с бивнями в три обхвата.

Вошёл Ху-Да в Дом Собраний, опираясь на посох из человеческой берцовой кости, обмотанный шкурой чёрного соболя. Сел на самое почётное место, закурил трубку, долго молчал, пуская дым к небу.

– Ждите, – сказал наконец. – Скоро родится та, что изменит всё.

И ушёл в свою пещеру, никому больше не сказав ни слова.

В ту же ночь в семье охотника по имени Чжао-Ху – Тигр Чжао – начались роды. Жена его, молодая женщина по имени Ланьюй – Голубой Нефрит, мучилась уже вторые сутки. Повитухи сбились с ног, жгли особые травы, били в бубен, призывая духов-помощников, но ничего не помогало. Ребёнок не хотел выходить.

На исходе второй ночи, когда все уже отчаялись и готовились к самому худшему, небо вдруг озарилось странным светом. Люди высыпали из домов и увидели: с восточной стороны, прямо над Чёрными Скалами, загорелась звезда. Да не простая – хвостатая, длиной в три луны, и цветом белая, как молоко.

– Ой-ой, – зашептали старухи, закрывая лица руками. – Не к добру это. Хвостатая звезда – к войне, к мору.

– А может, к рождению великого воина, – возражали мужчины, но тоже без уверенности.

А в это время в доме Чжао-Ху произошло чудо. Как только звезда зажглась, ребёнок сам вышел на свет – без крика, без плача, словно всю жизнь только и ждал этого момента. Повитуха подхватила младенца, перерезала пуповину нефритовым ножом – только такими ножами разрешалось резать пуповину у детей этого племени, чтобы душа не убежала через железо, – и вдруг вскрикнула.

Девочка.

Но не просто девочка. На спинке, там. где заканчивается позвоночник, белело маленькое пятнышко шерсти. Самой настоящей шерсти – мягкой, пушистой, белой как первый снег.

– Ой-ой-ой, – повторила повитуха и чуть не выронила младенца.

Прибежал Чжао-Ху. Увидел жену с ребёнком, увидел хвостик на спине – и побледнел.

– Зверёныш, – прошептал он. – В моём доме родился зверёныш.

Наутро пришли старейшины. Долго сидели в доме, пили чай из сушёных ягод, смотрели на младенца. Девочка лежала в колыбели из берёсты, вышитой оленьим волосом, и не плакала. Только смотрела на стариков немигающим взглядом – и от этого взгляда у самых старых мурашки бежали по спине.

– Странная, – сказал один. – Слишком спокойная. Новорождённые так не смотрят.

– А ты посмотри на её зрачки, – прошептал другой. – Вон, на свету-то видно: они жёлтые. Почти золотые. У людей таких не бывает.

Позвали шамана Ху-Да. Тот пришёл, долго смотрел на девочку, потом попросил развернуть её и осмотрел ее всю. Пощупал шерсть на спинке. Понюхал – да-да, понюхал, припав носом к комочку шерсти.

И вдруг засмеялся. По-старчески хрипло, но весело.

– Глупцы, – сказал он старейшинам. – Вы думаете, это проклятие? Это дар. Сама Небесная Лисица отметила эту девочку. Она будет великой колдуньей. Она будет ходить к богам на пиры. Она переживёт всех нас и наших правнуков тоже.

Старейшины переглянулись. Небесная Лисица – Тяньху – существо из древних легенд. Говорили, что когда лисица живёт тысячу лет, у неё вырастает девятый хвост, а шерсть становится белой, и тогда она может подниматься на небо и сидеть рядом с богами. Но чтобы человек родился с отметинами Небесной Лисы… такого не бывало.

– Что же нам делать? – спросил главный старейшина.

– Растить, – ответил Ху-Да. – Учить. И молиться, чтобы она оказалась добрее, чем мы заслуживаем.

С этими словами шаман ушёл, оставив старейшин в недоумении и страхе.

Девочку назвали Байху – Белая Лиса. Имя дали не сразу, а только на седьмой день, когда по обычаю полагалось нарекать новорождённых. До седьмого дня у ребёнка вообще не было имени – боялись, что злые духи украдут его, узнав, как звать.

На седьмой день устроили большой праздник. Пригласили всю деревню, зарезали трёх баранов, выставили три бочонка рисового вина. Шаман Ху-Да совершил обряд: обвёл вокруг девочки круг из горящих можжевеловых веток, трижды окропил её водой из семи источников и прошептал над ухом имя – то самое, с которым она должна была прожить жизнь. Какое имя шепнул – никто не услышал, а спрашивать не положено. Людям же объявили: отныне звать её Байху.

Росла девочка не по дням, а по часам. В три месяца уже сидела, в полгода – ходила, а в год говорила так чисто, будто всю жизнь только и делала, что разговаривала. Мать дивилась, отец побаивался, а соседи скрещивали пальцы и плевали через левое плечо, завидев Байху.

Самым странным было то, что Байху почти не плакала. Упадёт, расшибет коленку до крови – сожмёт губки, посидит, встанет и дальше побежит. Заболеет – сама к матери принесёт нужную травку и показывает: вот эту свари, вот эту приложи. Ланьюй сначала думала – случайность, потом поняла: дочь знает.

И ещё: любила Байху сидеть на пороге дома и смотреть на горы. Могла просидеть так полдня, не шелохнувшись, только глазами водя по склонам. Мать зовёт есть – не идёт. Отец кричит – не слышит. А как стемнеет, встанет, потянется и скажет:

– Сегодня духи на перевале костры жгли. Спорят о чём-то. Громко спорят, аж искры летят.

– Какие духи, доченька? – спрашивала мать, холодея.

– А вон те, с Чёрных Скал. Старый дух, тот, что похож на козла, говорит, что надо людям мор наслать за то, что они на его охотничьи угодья заходят. А молодой, который с рогами оленя, спорит: не надо, говорит, они жертвы приносят, надо уважить.

Ланьюй молилась, чтобы дочь её была просто фантазёркой, а не той, кого она боялась в ней видеть.

Но ее молитвы не могли уже ничего изменить.

В три года Байху впервые ушла из дома. Хватились только к вечеру – нет девочки. Всё селение на уши поднялось, с факелами горы обшарили, в пропасти заглянули – нет нигде. Уже и шаман бубен взял, собирался в мир духов отправляться, спрашивать, куда ребёнка дели, как вдруг Байху сама явилась. Идёт по тропинке, в руках букет каких-то невиданных цветов, а с ней – огромный снежный барс, и идут они рядышком, как старые друзья.

– Ты где была?! – кинулась к ней мать, забыв от страха про барса.

– На пир ходила, – ответила девочка спокойно. – Духи звали. Там вкусно кормят медом. Вон, цветов дали с собой.

Барс лизнул девочку в макушку и неторопливо ушёл в темноту. А Байху отдала матери цветы, зевнула и отправилась спать, как ни в чём не бывало.

С той поры такие уходы стали привычными. Раз в месяц, в полнолуние, девочка исчезала. Иногда на ночь, иногда на три дня. Возвращалась всегда с подарками: то камень какой-то светящийся принесёт, то траву, какой в их горах отродясь не росло, то перо птицы, которая водится только за девятью хребтами. А однажды пришла с маленькой жемчужиной во рту – выплюнула на ладонь матери и говорит:

– Это тебе. Духи сказали, ты хорошая. Пусть, говорят, у тебя глаза никогда не болят.

И ведь правда: после того как Ланьюй подержала жемчужину во рту одну ночь, глаза у неё перестали слезиться. И видеть стала лучше, чем в молодости.

Старейшины, узнав о таких делах, собрали новый совет. Пригласили Ху-Да, который к тому времени совсем одряхлел и едва ходил, но память хранил ясную.

– Что будем делать? – спросили. – Растёт колдунья. Сил набирается. Скоро нам с ней не совладать.

А Ху-Да усмехнулся в редкую бородку:

– А вы пробовали с ней совладать сейчас? Пробовали запретить? Пробовали наказать?

Старейшины молчали. Пробовали, конечно. Байху выслушивала их строгие речи с вежливым вниманием, кивала, обещала больше так не делать – и в следующее же полнолуние исчезала.

– Вот то-то, – сказал шаман. – Не совладать нам с ней. Не наша она. Она – богов. Наше дело – не мешать. И молиться, чтобы она нас не забыла, когда вырастет.

С малых лет Байху отличалась особым пристрастием к нарядам. Обычные дети в племени ходили в том, что мать сошьёт из выделанной кожи или грубой домотканой материи – лишь бы тепло и удобно. Байху же капризничала.

– Не хочу это, – говорила она, отодвигая расшитую оленьим волосом рубашку. – Оно пахнет… людьми.

– А чем же должно пахнуть? – изумлялась мать.

– Ветром. И снегом. И тем, что выше облаков.

И Ланьюй, вздыхая, перешивала, добавляла, перекраивала. А Байху стояла рядом и подсказывала:

– Здесь вышей не оленя, а лисицу. Белую. Тонкими нитками, шёлковыми. Нет у нас шёлку? А у кого есть?

Шёлку в племени, конечно, не было. Торговые караваны заходили сюда раз в несколько лет, да и то не всегда. Но Байху однажды принесла откуда-то моток тончайших белых ниток, что переливались на свету, словно рыбья чешуя.

– Откуда? – ахнула мать.

– Луна дала, – ответила дочь. – Сказала, что мне к лицу будет.

Мать помолилась и принялась за вышивку.

К двенадцати годам Байху одевалась так, что на неё оборачивались даже приезжие купцы, повидавшие не одну красавицу в мире. Носила она длинные халаты из тонкой шерсти, перехваченные поясами, расшитыми бисером и маленькими бубенчиками. Шапки предпочитала лисьи – из меха белой лисицы, которой в их горах отродясь не водилось, но откуда-то он у неё появлялся. На шее носила ожерелья из необычных камней: одни светились в темноте, другие меняли цвет в зависимости от погоды, третьи и вовсе, говорят, умели предсказывать будущее – если на них долго смотреть, можно было увидеть, что случится завтра.

Особенно берегла Байху одну вещь – маленькое зеркальце из полированного нефрита, оправленное в серебро. Никому не давала в него смотреться, даже матери. И прятала так, что никто не мог найти.

– В этом зеркальце, – говорила она, – видна моя душа. Если человек в него посмотрится, он либо умрёт от страха, либо сойдёт с ума от восхищения. Ни того ни другого я не хочу.

Волосы у Байху были чёрные, как смоль, и длиной до самых пят. Заплетала она их в сложные косы – по-праздничному могла и семь косичек заплести, и девять, и даже тринадцать, перевивая их цветными шнурами и бусинами. А в дни полнолуния распускала волосы и ходила так, и тогда все замечали: от её головы исходит слабое свечение. Будто лунный свет запутался в прядях и не хочет уходить.

Обувь Байху носила особенную: сапожки из мягкой кожи, подбитые мехом, но без твёрдой подошвы. В таких можно было ступать бесшумно, как лисица, и чувствовать землю каждой клеточкой ступни.

– На что тебе? – спрашивали подруги, которые путались в своих грубых унтах.

– А ты прислушайся, – отвечала Байху. – Земля говорит. По-разному говорит. Вот здесь, где мы стоим, она сердится: мы наступили на муравейник. А вот там, у ручья, она смеётся: там водяной с русалками в прятки играет. Разве не слышишь?

Подруги не слышали. Им казалось, Байху просто шутит или притворяется. Но когда они наступали на муравейник, муравьи кусали их больно, а Байху обходила все опасные места за версту, даже не глядя под ноги.

К пятнадцати годам Байху поняла: того, что она знает, мало. Духи гор открыли ей многое, но их знания были беспорядочны, как камни в осыпи. Нужен был порядок. А для этого требовался наставник – человек, который прожил долгую жизнь и накопил мудрость, которую может передать ученику.

Она спрашивала у стариков в селении – те качали головами. Спрашивала у приезжих купцов – те отмахивались и отворачивались. Спрашивала даже у разбойников, которых иногда ловили в горах, – те плевали в её сторону и отказывались говорить.

Тогда Байху отправилась к Ху-Да. Старый шаман уже почти не вставал с лежанки, питался одним козьим молоком и наговорами, но разум сохранял ясный.

– Знаю, зачем пришла, – прошамкал он, едва Байху переступила порог его пещеры. – Наставника ищешь.

– Да, дедушка, – поклонилась Байху. – Научи меня.

– Я не могу, – вздохнул Ху-Да. – Слишком стар. Силы ушли. То, что я знаю, тебе и не нужно: это знания для обычных шаманов, для тех, кто лечит людей и разговаривает с духами предков. Тебе нужно другое.

– А кто может научить другому?

– Есть один, – прошептал шаман, оглядываясь, будто боялся, что их подслушивают. – Великий маг. Чанчуб-Дордже. Слышала?

– Нет.

– И не мудрено. Он ушёл из мира семьсот лет назад. Затворился в пещере в горах Куньлунь. Говорят, достиг такого просветления, что может останавливать время и разговаривать с богами без посредников. Но к нему трудно попасть. Очень трудно.

– Где эти горы? – спросила Байху, и глаза её зажглись жёлтым огнём.

– Далеко. На запад идти три года. Через пустыни, где песок поёт по ночам, через реки, где вода течёт вверх, через перевалы, где ветер сбивает с ног даже каменных истуканов. И это ещё если духи пропустят. А они пропустят не каждого.

– Меня пропустят, – уверенно сказала Байху. – Я договорюсь.

Ху-Да долго смотрел на неё, потом кивнул.

– Может, и договоришься. Только знай: когда найдёшь его, не будь слишком настойчива. Такие люди, как он, не любят, когда их торопят. И ещё… – шаман замолчал, словно раздумывая, говорить или нет.

– Что ещё, дедушка?

– Он может полюбить тебя. А ты можешь полюбить его. Но помни: его сердце – не игрушка. Если попросишь – отдаст. А ты возьмёшь? И что тогда с тобой станется?

Байху засмеялась – серебристо, как ручей по камням.

– Сердце старого мага? Зачем оно мне? Мне его знания нужны, а не сердце.

– Всё может измениться, – вздохнул Ху-Да. – Иди, девочка. И пусть духи гор хранят тебя.

Собралась Байху в дорогу быстро. Матери сказала, что идёт на три дня – травы собирать. Отцу ничего не сказала – он бы не понял. Взяла с собой только самое необходимое: гребень из рыбьей кости, нефритовое зеркальце, мешочек с сушёным мясом и флягу с водой. И ещё – белую лисью шкуру, подаренную духами в детстве. Накинет её на плечи – и сразу становится легче идти, ноги сами несут.

Путь её длился не три года, как предсказывал Ху-Да, а всего три месяца. Потому что Байху шла не обычными тропами. Там, где кончалась земля, она ступала на облака. Там, где вставали горы, она проходила сквозь них, как сквозь туман. Там, где ревели песчаные бури, она закутывалась в лисью шкуру и становилась невидимой для ветра.

Духи пустынь выходили к ней, пробовали сбить с пути, завести в миражи, утопить в зыбучих песках. Но Байху смотрела им прямо в глаза своими жёлтыми глазами, и духи отступали. Кто-то признавал в ней равную, кто-то просто боялся, а кто-то, говорят, влюблялся и провожал до самой границы своих владений, надеясь хоть на одно ласковое слово.

На исходе третьего месяца вышла Байху к подножию гор Куньлунь. Это были не просто горы – это была лестница к небу. Вершины терялись в облаках, а облака терялись в синеве, и невозможно было понять, где кончается камень и начинается небо.

В одной из таких гор, на головокружительной высоте, зиял вход пещеры. К ней вела тропа шириной в две ладони, у пропасти такой глубины, что упавший камень летел до дна целый день.

Байху не колебалась. Она пошла по тропе, и ветер трепал её длинные волосы, и орлы кружили над головой, крича что-то предостерегающее, но она шла, не глядя вниз, не слушая криков.

В пещере было темно. И холодно. И пахло вечностью – так пахнут только очень старые камни, помнящие рождение мира.

– Кто ты? – спросил голос из темноты. Глубокий, как подземное озеро, и древний, как эти горы.

– Я Байху, – ответила девушка. – Из долины Хуацзе. Иду к великому магу Чанчуб Дордже, чтобы учиться.

– Зачем тебе учиться? – спросил голос. – Ты и так много знаешь. Духи гор научили тебя.

– Мало, – покачала головой Байху. – То, что знают духи – это их знание. А я хочу своё. Хочу понимать не только горы, но и людей. Хочу влиять на судьбы. Хочу пировать с богами и с императорами.

В пещере зажегся свет. Не от факела, не от лампы – просто воздух начал светиться мягким золотистым сиянием. И в этом сиянии Байху увидела того, с кем говорила.

Он сидел в позе лотоса на голом камне, скрестив ноги и сложив руки в мудру. На вид ему можно было дать лет сорок, не больше. Лицо красивое, даже слишком красивое для мужчины – правильные черты, гладкая кожа, длинные чёрные волосы, собранные в узел на затылке. Одет он был в простую шафрановую одежду, на груди висели чётки из ста восьми бусин, из семян лотоса, каждая тщательно отполированная.

Только глаза выдавали его возраст. Чёрные, без зрачков, они смотрели прямо в душу, и казалось, что видят там всё – и прошлое, и будущее, и то, что скрыто от самого человека.

– Ты опасна, – сказал маг. – Опаснее, чем сама думаешь.

– Знаю, – кивнула Байху. – Поэтому мне нужен учитель, который научит меня быть опасной правильно. Не во вред себе.

Маг усмехнулся. Улыбка у него была печальная, как закат над пустыней.

– Останься, – сказал он. – Посмотрим, чему ты сможешь научиться. И чему я смогу тебя научить.

Сто лет прожила Байху в пещере великого мага Чанчуб Дордже.

Для мира снаружи это были сто лет обычной истории: рождались и умирали императоры, строились и рушились города, кочевые племена приходили с севера и уходили на запад. Но для Байху это время пролетело как один долгий день, полный открытий.

Маг учил её всему, что знал сам. А знал он многое.

– Смотри, – говорил он, и проводил рукой в воздухе, и воздух застывал, превращаясь в зеркало, в котором можно было увидеть любое место на земле. – Вот Пекин. Видишь, император принимает послов. Что он думает на самом деле?

Байху вглядывалась в зеркало и видела не только лица, но и мысли – разноцветные нити, тянущиеся от головы императора к головам его советников.

– Он думает, что послы врут, – отвечала она. – Но ему всё равно, потому что он готовится к войне и хочет выиграть время.

– Хорошо, – кивал Чанчуб Дордже. – А теперь покажи, что будет через год.

Байху напрягалась, и зеркало начинало показывать будущее. Сначала смутно, расплывчато, потом всё яснее.

– Император умрёт от яда, – говорила она. – Его отравит любимая наложница, подосланная врагами.

– А можно ли это изменить?

Байху думала. Перебирала нити судьбы, тянула за одни, отпускала другие.

– Можно. Если в день осеннего равноденствия император съест особый корень и выпьет настой из трёх трав, яд не подействует. Но тогда умрёт его сын, который должен был стать великим полководцем.

– Выбирай.

– Я не выбираю, – качала головой Байху. – Пусть всё идёт как идёт. Не мне решать, кому жить, а кому умирать.

– А кому тогда? – спрашивал маг.

– Тем, кто платит, – улыбалась Байху, и в глазах её загорались жёлтые огоньки.

Так день за днём, год за годом постигала она науку управления судьбами. Научилась варить зелья, от которых люди теряли волю или обретали небывалую силу. Научилась внушать мысли на расстоянии – так, что человек думал, будто это его собственные идеи. Научилась принимать любой облик – старца, юноши, птицы, дерева. Но любимым оставался облик белой лисицы – в нём она чувствовала себя свободнее всего.

И всё это время рядом был Чанчуб Дордже. Он смотрел на неё, учил её, поправлял, когда она ошибалась, хвалил, когда получалось. И с каждым годом в его глазах появлялось что-то новое. То, чего не должно быть у великого мага, отрёкшегося от мира.

Любовь.

А Байху? Она принимала эту любовь как должное. Как свет солнца или дождь – они просто есть, и их можно использовать. Она не отталкивала мага, но и не приближала к себе больше, чем нужно. Держала на расстоянии вытянутой руки – ровно настолько, чтобы он всегда был рядом, но никогда не мог коснуться по-настоящему.

– Ты холодна, – сказал он однажды, после особенно трудного урока. – Ты смотришь на меня как на инструмент. Разве я заслужил это?

– Ты заслужил благодарность, – ответила Байху. – И ты её получишь. Когда-нибудь.

– Когда?

– Когда я попрошу у тебя то, что можешь дать только ты.

Маг не стал спрашивать, что это. Может, догадывался. А может, боялся узнать.

Прошло еще сто лет. В последний день, назначенный для учения, Байху подошла к Чанчуб Дордже и поклонилась ему в ноги – так, как кланяются учителю только раз в жизни, в день прощания.

– Я всё постигла, – сказала она. – Ты научил меня всему, что знал. Я ухожу.

– Знаю, – кивнул маг. Голос его дрогнул, но лицо осталось спокойным. – Иди. Вселенная открыта перед тобой.

– Но перед уходом, – Байху поднялась и посмотрела ему прямо в глаза, – я хочу попросить у тебя последний дар.

– Говори.

– Ты любишь меня, учитель? – спросила она, и в голосе её не было насмешки, только любопытство учёного, изучающего редкий экземпляр.

Чанчуб Дордже молчал долго. Потом закрыл глаза и кивнул.

– Да. Люблю. Так, как не должен любить тот, кто отрёкся от мира.

– Тогда отдай мне своё сердце, – сказала Байху просто. – Добровольно. Своими руками вынь его из груди и отдай мне.

Маг открыл глаза. В них не было удивления – только печаль. Он знал, что этот день настанет. Знал с той самой минуты, как увидел её на пороге пещеры двести лет назад.

– Зачем тебе моё сердце? – спросил он тихо.

– Чтобы оно всегда было рядом, – улыбнулась Байху. – Чтобы никто и никогда не смог отнять тебя у меня. Чтобы твоя сила стала моей силой. А моя мудрость – твоей мудростью. Мы станем одним целым, учитель. Разве не об этом ты мечтал все эти двести лет?

– Я мечтал, чтобы ты была счастлива, – прошептал маг. – Я мечтал, чтобы ты нашла то, что ищешь. Но я не думал что стану твоей тенью.

– А ты и не станешь тенью, – ласково сказала Байху, подходя ближе. – Ты станешь моим стражем. Моим вечным спутником. Ты увидишь такие миры, о которых даже не подозревал. Ты будешь со мной пировать с богами и водить дружбу с императорами. Разве это плохая судьба для старого отшельника?

Чанчуб Дордже смотрел на неё, и любовь в его глазах боролась с остатками мудрости. Мудрость проигрывала.

– Хорошо, – сказал он. – Бери.

Он разорвал грудь своими руками – легко, будто раздвигал занавески на окне. И вынул сердце. Оно билось на его ладони, красное, живое, тёплое.

Байху взяла сердце в свои ладони. Поднесла к губам. Понюхала.

– Какое оно… сладкое, – прошептала она. – Пахнет снегом и кедровыми орехами. И немного – дымом костров, которые жгут на перевалах.

Она надкусила сердце. И ещё. И ещё. Ела медленно, смакуя, как едят редкое лакомство. А когда доела последний кусочек, подняла глаза на мага.

Он стоял перед ней – живой, невредимый, с затянувшейся раной на груди. Но глаза его… они были пусты. Как у человека, который спит наяву.

– Иди за мной, – приказала Байху.

И маг пошёл. Тень Белой Лисицы. Чанчуб Дордже больше не принадлежал себе.

Она вышла из пещеры, и он вышел за ней. Она пошла по тропе над пропастью, и он пошёл след в след, не глядя под ноги. Она спустилась к подножию гор, и он спустился. Она вошла в мир людей, и он вошёл в мир людей – вечный страж, молчаливый охранник, живой мертвец с пустыми глазами.

А сердце его билось теперь в её груди. Рядом с её собственным сердцем. Два сердца в одной груди – лисье и человечье. И никто уже не мог сказать, где кончается одно и начинается другое.

В тот самый день, когда Байху съела сердце мага, в далёкой долине Хуацзе умер старый шаман – внук Ху-Да.

Перед смертью он собрал старейшин и сказал им такие слова:

– Помните ту девочку, что родилась с лисьей шерстью? Она вернётся. Но не скоро. И когда вернётся – не узнаете вы её. Она станет великой колдуньей. Она будет ходить к богам на пиры и разрушать империи одним только словом. И многие полюбят её. И многих она погубит.

– А нам что делать? – спросили старейшины.

– Молиться, – ответил старый шаман. – Молиться, чтобы она забыла о нашей долине. Чтобы прошла мимо, не заметив. Потому что если она заметит – не сносить нам голов.

– А если она захочет нам добра?

– Добра? – усмехнулся внук Ху Да. – Она уже не знает, что такое добро. Она знает только силу. И желание. Всё, чему она научилась – это брать. Давать она не умеет. И никогда не научится.

Он закрыл глаза и больше не открывал их.

А старейшины в ту же ночь собрали всех жителей долины и велели им никогда, ни при каких обстоятельствах не произносить имени Байху вслух. Ни в полнолуние, ни в новолуние, ни днём, ни ночью. Потому что имя имеет силу. А сила притягивает ту, кому она принадлежит.

И ещё велели они поставить на околице селения каменный столб с высеченной на нём лисицей. Чтобы каждый входящий знал: здесь помнят. Здесь боятся. Здесь ждут, но не надеются.

Столб тот стоит и поныне. Лисица на нём стёрлась от дождей и ветров, но старики до сих пор показывают на неё пальцем и шепчут внукам:

– Смотрите. Запомните. И никогда не ходите в ту сторону, куда она смотрит.

А смотрит каменная лисица на запад. Туда, где за девятью хребтами и тремя пустынями лежат империи. Они появляются и исчезают во времени по слову, той что родилась на второй день, когда комета пересекала луну.

Сказ второй о Небесных чертогах.

Когда Белая Лиса впервые поднялась в Небесные Чертоги, она ещё не ведала, что станет там своей. Двести лет учения у мага Чанчуб Дордже дали ей силу, но не дали положения. А положение в Небесной Империи – это всё.

Восхождение на Небо – дело не простое. Не думайте, что можно взять и полететь, словно птица. Нет, для этого существуют особые пути, ведомые лишь избранным.

У Белой Лисы был свой способ.

В полнолуние, когда луна наливается силой до краёв, села она в свою карету. Карета та была сделана из белого нефрита, добытого на дне Западного моря, где водятся рыбы с человечьими лицами. Колёса у кареты были не простые – они вращались сами собой, без лошадей, потому что внутри каждого колеса билось сердце горного духа, пойманного когда-то в ущелье Чёрного Дракона.

Запряжена карета была девятью белыми журавлями. Но не простыми журавлями – каждый из них прожил тысячу лет, питаясь только росой с лотосов, и за это время его клюв стал красным, как закат, а перья – белыми, как первый снег в горах Куньлунь. Говорят, что эти журавли умели говорить на языке ветров и знали все дороги на Небо – и главные, и тайные.

Когда карета поднималась, снизу было видно: по небу плывёт белое облако, а в нём что-то сверкает. Люди на земле падали ниц и молились, думая, что это сам Нефритовый император объезжает свои владения. А это всего лишь Белая Лиса спешила на пир.

Путь на Небо лежал через девять врат. Первые врата – Врата Ветра – охраняли два великана с телами тигров и лицами людей. Они дули так сильно, что обычного человека сдуло бы за тридевять земель. Но Белая Лиса открывала рот и выпускала из себя белый туман – тот самый, что есть у неё от лисьей сущности. Туман смешивался с ветром, и великаны начинали чихать, а в это время карета проскальзывала внутрь.

Вторые врата – Врата Грома – охраняли небесные полководцы Тяньцзян, все тридцать шесть. Они били в барабаны, и гром сотрясал небеса. Но Белая Лиса доставала маленький барабанчик из человеческой кожи, который дал ей Чанчуб Дордже, и била в него в ответ. И гром слушался её ритма, утихал, давая дорогу.

Третьи врата – Врата Молний – охраняла сама богиня, что зажигает небесный огонь. Но Белая Лиса поднимала над головой своё нефритовое зеркальце, и молнии, отражаясь в нём, возвращались к богине, заставляя её смеяться от неожиданности.

Так, врата за вратами, поднималась она всё выше и выше.

На Седьмых Вратах встретил её сам Сымин – Управитель жизней, что живёт во Дворце нефритовой пустоты и ведёт список заслуг и проступков людей. В руках у него был свиток, где записано всё, что было и что будет. Он посмотрел на Белую Лису долгим взглядом и сказал:

– Ты пришла на Небо, хотя имя твоё не записано в книге бессмертных. Как ты смеешь?

А Белая Лиса улыбнулась ему так, как умела только она – жёлтыми глазами, в которых плескалась сама вечность.

– Почтенный Сымин, – сказала она, – ты записываешь жизни людей. А я не совсем человек. Запиши меня в книгу зверей, если хочешь. Но боюсь, в твоей книге нет страниц для таких, как я.

Сымин подумал и рассмеялся. Редко кто смешил его за десять тысяч лет службы.

– Ступай, – махнул он рукой. – Посмотрим, что из тебя выйдет.

И открылись перед ней Восьмые врата, а за ними – Девятые, а за Девятыми – сияние такое, что глаза слепнут, и ароматы такие, что дух захватывает.

Небесные Чертоги.

Дворец Нефритового императора, где проходят пиры, – это не просто здание. Это целый мир.

Представьте себе гору высотой в десять тысяч ли, всю из белого нефрита. На вершине горы – дворец с десятью тысячами комнат. Крыша дворца покрыта черепицей из золота, а на каждом коньке сидит по фениксу, и хвосты у них из настоящего огня, но огонь тот не жжёт, а только светит.

Перед дворцом прекрасный сад! В саду растут персиковые деревья. Это те самые персики, что созревают раз в три тысячи лет, а кто съест такой персик – становится бессмертным. Сама Сиванму, Владычица Запада, ухаживает за этими деревьями. Говорят, когда персики цветут, розовые лепестки падают на облака, и облака становятся розовыми на целый день.

А еще в саду есть волшебное озеро. Вода в нём не простая, а из лунного света, сгустившегося за тысячу лет. Рыбы в этом озере – золотые карпы с крыльями, они выпрыгивают из воды и летают над облаками, и чешуя их сверкает так, что видно на земле – люди думают, это падающие звёзды.

Главный зал, где проходят пиры, называется Зал Высшей Гармонии. Потолок в нём такой высокий, что если смотреть вверх, то можно увидеть, как по нему плывут созвездия – настоящие, не нарисованные. Пол выложен плитками из зелёного нефрита, и каждая плитка размером с рисовое поле. Между плитками течёт живое серебро – это река Небесной Влаги, что питает богов.

В центре зала – трон Нефритового императора. Он сделан из цельного куска белого жадеита, найденного в тех горах, где не ступала нога ни человека, ни духа. Над троном – балдахин из павлиньих перьев, и каждое перо размером со слона, а цвет у них такой, что словами не описать – вроде бы синий, а посмотришь с другой стороны – зелёный, а подойдёшь ближе – фиолетовый.

Вокруг трона – места для богов. Не подумайте, что боги сидят как попало. У каждого своё место, определённое миллионы лет назад, и никто не смеет его менять. По правую руку – боги восточные, по левую – западные. Напротив – боги южные и северные, самые суровые и молчаливые.

И есть ещё одно место – особое. Для тех, кто не бог, но допущен к пиру. Это место у колонны, что поддерживает небесный свод. Колонна та сделана из цельного дерева, что растёт только в одном месте – там, где кончается земля и начинается небо. Кора у этого дерева золотая, а листья – серебряные, и если отломить веточку и посадить в землю, вырастет лес за один день.

Вот у этой колонны и стояло место Белой Лисы. Не за столом, не рядом с троном, но и не в самом углу. Особое место для особой гостьи.

Столы на небесном пиру – это отдельное чудо.

Каждый стол сделан из цельной плиты розового нефрита, толщиной в ладонь, а длиной – в сто шагов. Ножки у столов – из слоновой кости, но не простой, а от тех слонов, что водятся в облаках и питаются радугой. На столах – скатерти, сотканные из паутины небесных пауков. Паутина эта такая тонкая, что глазом не увидишь, но прочная – ни мечом разрезать, ни огнём сжечь.

А еда! Еды на тех столах – не перечесть.

Вот золотые блюда с плодами с деревьев, каких на земле не видывали. За каждым деревом закреплен свой зверь, для охраны и заботы. Плод дерева дракона – чешуйчатый, сладкий, внутри у него сок, от которого седые волосы чернеют. Плод дерева феникса – огненно-красный, если съесть, то сердце начинает петь, как птица. Плод дерева единорога – в полоску, с рожком, его надо есть осторожно, потому что он исполняет желания, но не всегда те, что загадал.

Вот серебряные вазы с цветами. Но цветы эти тоже съедобные. Лотосы, что растут в небесном озере, – если съесть лепесток, станешь невидимым на час. Пионы, что цветут в саду Сиванму, – от них щёки становятся румяными на тысячу лет. А хризантемы, что растут на северном склоне, – их едят только старые боги, чтобы восстановить молодость.

Вот фарфоровые чаши с рисом. Рис тот растёт на облачных полях, и зёрна у него размером с кулак. Одно такое зерно может накормить деревню, а если сварить из него кашу, то запах стоит такой ароматный, что любой червяк вдохнув его сразу становится бабочкой.

Вот рыба. Рыба из Небесной реки – та, что плывёт против течения и мечет икру звёздами. Если съесть такую рыбу целиком, можно увидеть всю вселенную, до самого края.

Вот сладости. Мед, что собирают небесные пчёлы с цветов, растущих на луне. Этот мёд не портится никогда, и ложка такого мёда даёт сил на тысячу лет. Пирожные из цветочной пыльцы, смешанной с утренней росой. Халва из кунжута, что растёт на склонах горы Сумеру – того самого кунжута, из которого сделана вселенная.

Пьют боги амброзию – напиток, что даёт бессмертие даже тем, кто его не заслужил. Не думайте, что это простой напиток. Амброзию варят из ста трав, что растут только в одном месте – на острове Пэнлай, где живут восемь бессмертных. Варят её тысячу лет на медленном огне, помешивая золотой ложкой. А когда она готова, разливают в кубки из горного хрусталя, и каждый кубок светится изнутри розовым светом.

На вкус амброзия – как всё самое сладкое, что вы пробовали в жизни, умноженное на тысячу. Как мёд, как сахарный тростник, как спелые персики, как любовь в её первый миг. Но есть в ней и горечь – самая малость, чтобы не забывали боги, что даже им не всё позволено.

А ещё пьют чай. Чай из листьев того самого дерева, что растёт у входа во дворец. Листья эти собирают девушки-феи, сушат на ладонях, заваривают в родниковой воде, что течёт с Северной горы. Чай этот даёт ясность ума и способность видеть сквозь время.

И всё это стоит на столах, и каждый бог может брать сколько хочет. Потому что на небесном пиру нет жадности – каждый знает, что завтра будет ещё один пир, и еды хватит на всех.

Сказ третий о том, как Белая Лиса подносила дары

В первый раз, когда Белая Лиса пришла на пир, боги посмотрели на неё с любопытством, но без особого почтения. Кто она такая? Лиса-оборотень, пусть и белая, пусть и тысячелетняя. Таких много шастает по мирам.

Но Белая Лиса знала, чем взять небожителей.

В первый раз она пришла с пустыми руками. Села у своей колонны, пила амброзию маленькими глотками, слушала разговоры богов. А боги говорили о своём, о небесном. О том, что в восточном саду засохло персиковое дерево – надо бы заменить. О том, что младший сын Нефритового императора опять нашёл себе жену среди смертных – опять скандал. О том, что на западных границах неспокойно – демоны шевелятся.