Читать онлайн Астар-Прима. Стражи миров. Сердце Тьмы бесплатно
ГЛАВА 1: ЗОЛОТОЙ ЗАКАТ
Воздух разорвало с мокрым хрустом, будто реальность была шкурой гигантского зверя, которую вспороли ножом.
Из врат вывалился Хануман.
Он сидел верхом на кокосе. Оседлал его, вцепившись одной лапой в шершавую скорлупу, второй размахивая над головой пальмовым листом. Из глотки вырывался вопль, от которого уши сворачивались в трубочку даже у мёртвых:
– А-А-А-А-А-А! Я ЦАРЬ МОРЯ! ВСЕ ЧЕРВИ – МОИ РАБЫ! ЧЕРЕПАХИ – ЦЕЛОВАТЬ КОПЫТА! КОПЫТА У МЕНЯ ГДЕ?! НЕВАЖНО! ЦЕЛОВАТЬ ЛАПЫ!
Кокос выскользнул из-под него, Хануман кубарем покатился по траве, влетел мордой в фонтан, вынырнул, отфыркиваясь, и замер с выражением глубочайшего достоинства на мокрой обезьяньей физиономии:
– Я ТАК И ЗАДУМАЛ. ЭТО БЫЛО… ПРИВЕТСТВИЕ ДОМУ. ДА.
Следом из портала шагнула Тень.
Она двигалась так, будто гравитация была для неё вежливой просьбой, а не законом физики. На плече – связка рыбы. Два десятка тушек, проткнутых хвостом полуметрового ската, которого она тащила за ядовитый шип голой рукой. Рыбьи глаза остекленели, с чешуи капала вода, смешанная с кровью.
– Виктор, – сказала она спокойно. – Я принесла ужин. И ещё… – она мотнула головой на ската. – Он пытался меня утопить. Три раза. Очень настойчивый.
Из врат показалась половина лодки.
Целая половина – с бортом, килем и куском мачты. Тащил её на плече Кант. Молча. Лицо – гранитная глыба, на которой время забыло высечь эмоции. Мышцы вздулись буграми, жилы на шее натянулись тросами.
Виктор посмотрел на лодку. Потом на Канта. Потом снова на лодку.
– Кант. Зачем лодка?
Кант остановился. Поставил половину плавсредства на траву. Посмотрел на неё. Посмотрел на Виктора.
– Хорошая, – сказал он. Пауза. – Пригодится.
И пошёл дальше, волоча лодку за собой, оставляя в идеальном газоне глубокую борозду.
Лоренц материализовался последним. Он был обвешан сувенирами, как новогодняя ёлка – гирляндами. Ракушки всех размеров и цветов болтались на шее, запястьях, поясе и, кажется, даже в волосах. В руках он бережно нёс стеклянную банку, внутри которой пульсировала студенистым светом медуза.
– Она светится в темноте! – выпалил Лоренц, едва переступив порог реальности. – Я буду использовать её вместо лампы! Это гениально! Это… – он запнулся, увидев Ханумана, который всё ещё сидел в фонтане с королевским видом. – Почему ты мокрый?
– Я КУПАЛСЯ, – оскорбился Хануман. – ЭТО… ГИГИЕНА. ТЫ ПРОТИВ ГИГИЕНЫ?
Виктор закрыл врата.
На нём был венок из пальмовых листьев. На плече сидел попугай – пёстрый, наглый, с явным характером младшего охранника в провинциальном ГАИ. Попугай косился на Ханумана с выражением «я тебя раскусил, фраерок».
Виктор снял венок. Посмотрел на него. Аккуратно повесил на ветку ближайшего апельсинового дерева.
– Отпуск окончен, – сказал он устало. – Всем отмываться и строиться. У нас… – он покосился на венок, – у нас совещание через час. Хануман, вылезай из фонтана.
– Я НЕ ВЫЛЕЗУ! Я – ЦАРЬ МОРЯ! ЦАРИ НЕ ВЫЛАЗЯТ!
– Там сок, а не вода. Ты липкий.
– Я… – Хануман замер. Посмотрел на свои мокрые, липкие лапы. – Я КРАСИВЫЙ ЛИПКИЙ?
Попугай на плече Виктора заржал. Хануман показал ему кулак.
Закат над Астар-Примой был золотым.
Не фигурально – буквально. Солнце здесь красило небо в оттенки расплавленного металла, тени становились фиолетовыми, а воздух густел от тепла, будто его можно было резать ножом и намазывать на хлеб.
В беседке, увитой виноградом, собрались все.
Хануман раздавал сувениры.
Тени досталась золотая ракушка на кожаном шнурке. Не крашеная – настоящая раковина моллюска, которого Хануман полдня гонял по дну, пока не поймал, не уговорил отдать раковину («ТЫ ВСЁ РАВНО УМРЁШЬ ЧЕРЕЗ СТО ЛЕТ, А РАКУШКА ОСТАНЕТСЯ! ЭТО ЖЕ БЕССМЕРТИЕ!») и не нанизал на верёвку собственноручно.
Тень примерила. Золото на фоне её тёмной, будто вырезанной из вечернего неба кожи смотрелось так, что у любого художника случился бы творческий экстаз с летальным исходом.
– Красиво, – сказала она тихо. И улыбнулась.
Хануман чуть не лопнул от гордости.
Виктор получил камень с дырочкой. Обычный булыжник, плоский, с аккуратным отверстием посередине. На верёвочке.
– ЧТОБ НЕ СКУЧАЛ, – объяснил Хануман, вручая подарок с видом посла, вручающего верительные грамоты. – ЭТО МАГИЧЕСКИЙ! Я ПОПРОСИЛ РЫБУ, ОНА ПОМОЛИЛАСЬ, И ДЫРОЧКА ПОЯВИЛАСЬ!
Виктор повертел камень в руках.
– Рыба помолилась?
– ОНА БЫЛА ОЧЕНЬ РЕЛИГИОЗНАЯ. ПОКА Я ЕЁ НЕ СЪЕЛ.
Канту достался второй золотой браслет.
Первый Хануман подарил ему ещё после Города Забытых Богов. С тех пор браслет ни разу не снимался – въелся в кожу, почернел от кузнечной копоти, но Кант его носил. Молча. Как носил бы кандалы – если бы кандалы были добровольными и от чистого сердца.
– ТЕПЕРЬ ДВА! – Хануман нацепил второй на свободную руку. – ТЫ КАК… КАК… БОГ БЛЕСТОК! ЕСЛИ БЫ БОГ БЛЕСТОК БЫЛ ЗЛЫМ И МОЛЧАЛИВЫМ!
Кант посмотрел на браслет. Поднял глаза на Ханумана. Помолчал положенные три секунды.
И уголок его губ дёрнулся.
Микроскопическое движение. Мимическое нано-событие. Для обычного человека – ничего не значащий тик. Для знающих Канта – девятый вал эмоций, цунами чувств, ядерный взрыв нежности.
Хануман заорал так, что с ближайшего дерева упали три апельсина:
– Я ВИДЕЛ! ЭТО БЫЛО! ЧЕТВЁРТЫЙ РАЗ ЗА ДВЕ ТЫСЯЧИ ЛЕТ! КАНТ, ТЫ УЛЫБНУЛСЯ! СЧИТАЮ! МНЕ НЕ ПОКАЗАЛОСЬ!
– Не улыбнулся, – сказал Кант каменным голосом.
– УЛЫБНУЛСЯ!
– Ветка в глаз попала.
– ЗДЕСЬ НЕТ ВЕТОК!
– Была. Улетела.
Хануман открыл рот для возражений, но Лоренц перехватил инициативу, получив засушенную морскую звезду.
– ЭТО АСТРОНОМИЧЕСКИЙ ПРИБОР! – пояснил Хануман, вручая парню колючую сушку. – ОНА ПОКАЗЫВАЕТ, КОГДА НАДО ЖРАТЬ!
Лоренц принял подарок с благоговением, достойным мощей святого.
– Спасибо… – прошептал он. – Я повешу её над кроватью… буду сверять фазы луны… это невероятно ценный экземпляр… тут сохранились иглы… иглы! Настоящие иглы морской звезды!
– ТАМ ЕЩЁ ПАХНЕТ, – предупредил Хануман. – Я ЕЁ НЕ МЫЛ. ЧТОБЫ ЗАПАХ МОРЯ ЧУВСТВОВАЛСЯ.
Лоренц понюхал звезду. Поморгал. Судя по лицу, запах моря был густо замешан на запахе тухлой рыбы и обезьяньего пота.
– Потрясающе, – выдавил он. – Очень… аутентично.
Кант тем временем развёл костёр.
Настоящий костёр – в мангале размером с небольшой грузовик. Над углями шипела рыба, пузырился сок, лопались томаты, нашпигованные чесноком и зеленью. Запах стоял такой, что у бесплотных духов слюнки текли.
Хануман попытался жарить ананас на палке.
Ананас был огромный, спелый, тяжёлый. Палка была тонкая, кривая и явно обиженная судьбой. Хануман насадил ананас, покрутил, полюбовался конструкцией, сунул в огонь… и ананас с гулким «чвак» рухнул в угли, подняв тучу искр.
– А! А! МОЙ АНАНАС!
Хануман нырнул лапой в костёр. Вынырнул с воплем, прижимая к груди обугленный, дымящийся фрукт. Шерсть на руке дымилась, глаза были честные-пречестные:
– Я СПАС ЕГО! ОН МОЙ! ОН БУДЕТ ЖИТЬ!
– Он сгорел, – заметил Лоренц.
– ОН ЧЁРНЫЙ! ЭТО НОВЫЙ СОРТ! АНАНАС-УГОЛЬ! ОЧЕНЬ РЕДКИЙ!
Хануман откусил. Выплюнул. Вытер слёзы.
– ГОРЬКИЙ. НО КРАСИВЫЙ.
Виктор смотрел на это всё и чувствовал, как внутри разжимается пружина, которую он держал сжатой последние… сколько там? Тысячу лет? Полторы?
– Я боялся, что после всего он сломается, – тихо сказал он Тени, сидевшей рядом.
Тень покачала головой. Ракушка на её шее блеснула в свете костра.
– Он сломается, если закончатся апельсины. Пока они есть – мир в безопасности.
Хануман, услышав слово «апельсины», немедленно вцепился зубами в ближайший плод. Сок брызнул во все стороны, залил морду, капал с подбородка. Обезьян жмурился от счастья, чмокал и довольно урчал, урчание переходило в вибрацию, от которой дрожала беседка.
Кант сидел рядом, неподвижный, как скала. Хануман, дожёвывая апельсин, привалился к его плечу, вымазав соком и пеплом рубашку кузнеца. Глаза слипались. Дыхание выравнивалось.
Кант не шелохнулся. Только чуть-чуть, на полградуса, повернул голову, чтобы обезьяне было удобнее спать.
Виктор переглянулся с Тенью. Тень улыбнулась – той самой улыбкой, которую берегла только для этих моментов.
Закат догорал. Звёзды зажигались одна за другой. Астар-Прима вздыхала во сне, укрытая теплом и золотым светом.
Виктор не спал.
Он сидел на крыльце беседки, смотрел на небо и пытался понять, что его тревожит.
Всё было хорошо. Даже слишком. Отпуск удался. Команда отдохнула. Хануман не вляпался в неприятности целых две недели – рекорд. Кант улыбнулся аж четыре раза. Лоренц перестал вздрагивать от каждого шороха. Тень… Тень была счастлива. Насколько вообще может быть счастлив конструкт с памятью Древних и душой бывшей пумы.
Всё было хорошо.
Слишком хорошо.
Виктор привык, что затишье перед бурей – это не метафора, а рабочий график.
– Виктор.
Голос в голове. Тихий. Старый. Усталый.
Сердце.
Виктор не обернулся. Просто чуть повернул голову, давая понять, что слушает.
– Ты чувствуешь?
– Пока нет. Что-то не так?
Пауза. Сердце молчало так долго, что Виктор уже собрался повторить вопрос.
– Запах. Старый запах. Миллион лет им не пахло.
Виктор напрягся. Внутри всё сжалось в тугой узел.
– Чем пахнет?
– Смертью. Не просто смертью – голодом. Кто-то проснулся. Кто-то, кого Древные боялись. Кого мы запечатали в самом тёмном углу, когда вселенная была ещё молодой.
Виктор поднял глаза к небу.
И увидел, как гаснут звёзды.
Не одна. Не две. Сразу десяток, будто кто-то огромный и невидимый провёл ладонью по небосводу и стёр их, как пыль. Созвездия распадались на глазах. Тьма заглатывала свет.
– Твою мать, – выдохнул Виктор, вскакивая.
– Я не хотело говорить при всех. Они только отдохнули. Особенно маленький дурак. Он так радовался…
– Он не дурак. – Виктор сжал кулаки. – Он Хранитель.
– Я знаю. Поэтому и молчало. Но больше нельзя. Он идёт.
Луна над Астар-Примой покрылась трещинами.
Тонкими, как волос, но с каждой секундой они расходились всё шире, и из чёрных провалов сочилась тьма – густая, маслянистая, живая.
Виктор смотрел на это и понимал: завтра утром рай кончится.
Утро ударило холодом.
Хануман проснулся оттого, что его нос примерз к лапе.
– А? – сказал он спросонья. – А?! А!!!
Дёрнулся. Отодрал нос с мокрым чвакающим звуком. Подскочил.
Сад был белым.
Не от снега – от инея. Каждая ветка, каждый лист, каждая травинка покрылись коркой льда, которая хрустела под лапами, когда Хануман выбежал из беседки. Фонтан молчал. Струя застыла сосулькой, свисающей из пасти золотой рыбки. Даже воздух стал другим – колючим, чужим, враждебным.
Апельсины.
Хануман кинулся к ближайшему дереву. Пальцы скользнули по ледяной корке, примерзли, пришлось дёргать с мясом. Апельсин оторвался, но внутри, под коркой льда, была не оранжевая мякоть – серая труха, рассыпавшаяся в пыль, едва Хануман сжал плод.
– НЕТ… – шепнул он. – НЕТ, НЕТ, НЕТ…
– Хануман.
Голос Виктора. Спокойный, но такой, от которого у Ханумана внутри всё перевернулось. Он обернулся.
Виктор стоял на крыльце. Без венка. В боевом. С пистолетом на поясе и мечом за спиной. Лицо – камень.
– Отойди от дерева.
– НО ТАМ ЖЕ МОИ ДЕТКИ! – заорал Хануман, прижимая к груди труху апельсина. – ОНИ ЖИВЫЕ! ОНИ…
– Это не иней. – Виктор подошёл ближе, положил руку на плечо обезьяна. – Это высасывание. Норн жрёт тепло.
Хануман поднял глаза к небу.
Солнца не было.
Вместо него зияла чёрная дыра – провал в реальности, обведённый багровой каймой. Оттуда сочилась тьма, закручиваясь спиралями, растекаясь по небу, как нефтяное пятно по воде.
– Где солнце? – спросил Хануман шёпотом.
– Он съел его. – Виктор смотрел в небо, и лицо его было спокойным, только желваки ходили под кожей. – Не физически. Магически. Здесь больше не будет тепла, пока он здесь.
Земля дрогнула.
На горизонте вырастала стена.
Не метафорическая. Буквальная. Стена Тьмы – от земли до неба, от края до края, насколько хватало глаз. Она двигалась. Не ползла – наступала, заглатывая пространство, оставляя после себя выжженную пустоту.
У неё были глаза.
Тысячи глаз. Миллионы. Они открывались в толще тьмы, жёлтые, красные, белые, бельмастые, зрячие, слепые – все разные, но все смотрели на Астар-Приму.
И рты. Бесчисленные рты – с зубами, без зубов, младенческие и старческие, раззявленные в беззвучном крике или оскаленные в предвкушении трапезы.
Из беседки выскочили все.
Кант – с молотом наперевес, в одной рубахе, несмотря на мороз. Лоренц – с планшетом, на котором бешено мигали цифры. Тень – с клинками в руках, бесшумная, смертоносная.
– Размер… – Лоренц сглотнул, глядя на показания. – Размер не поддаётся исчислению. Он закрывает горизонт! Он… он больше, чем город! Больше, чем…
– Вижу, – оборвал Виктор.
– Я не чувствую в нём магии, – тихо сказала Тень. Клинки в её руках чуть дрогнули – единственный признак волнения. – Он пустой. Абсолютно пустой. Как чёрная дыра.
Тьма накрыла Астар-Приму.
Свет погас мгновенно. Не стало теней – только чернота, густая, осязаемая, липнущая к коже. Хануман зажмурился, открыл глаза – разницы не было. Тьма была абсолютной.
– Виктор! – крикнул он. – Я НИЧЕГО НЕ…
Вспыхнул огонь.
Виктор попытался зажечь факел. Искра – и погасла. Ещё одна – та же история. Магия не работала. Просто не работала – утекала из пальцев, как вода сквозь решето.
Тень шагнула в сторону, где должна была быть её тень. Ничего. Тьма не отбрасывала тени – она сама была тенью.
Кристаллы на поясе Виктора, светившиеся всегда, даже в кромешной темноте, потускнели и погасли, как дохлые светлячки.
– Он жрёт магию, – сказал Виктор в пустоту. – На месте.
И тогда из тьмы полезли твари.
Они были людьми.
Когда-то.
Хануман смотрел, как из черноты выступает фигура – высокая, тощая, с вывернутыми суставами. У неё были длинные уши – эльфийка. Была. Потому что глазницы её были пусты – кто-то выел глаза, оставив чёрные провалы. Из разорванного рта текла густая чёрная жижа, капала на замёрзшую траву, шипела, прожигая лёд.
В развороченном животе болтались остатки внутренностей – сизые кишки, обрывки лёгких, что-то ещё, чему Хануман не знал названия. Тварь двигалась, и внутренности колыхались, вываливались наружу, волочились по снегу, оставляя слизистый след.
Из груди, там, где должно было быть сердце, торчал обломок кости.
И в руках она сжимала… апельсин.
Гнилой. Чёрный. Из которого сочилась та же жижа, что из её рта.
Хануман узнал её.
– ТЫ… – голос его сорвался. – ТЫ БЫЛА… ФРУКТОВЫЙ ДУХ? ИЗ МИРА… ТАМ, ГДЕ АПЕЛЬСИНЫ ГОВОРЯТ?
Тварь не ответила. Только мотнула головой, и из пустых глазниц брызнул гной.
Она бросилась.
Кант перехватил её в прыжке.
Молот описал дугу. Удар пришёлся точно в грудь – и тварь разлетелась. Буквально. Чёрная кровь ударила фонтаном, ошмётки плоти брызнули во все стороны, кишки вывалились наружу и шлёпнулись на снег, паря на морозе. Гнилые апельсины, зажатые в мёртвых пальцах, рассыпались трухой.
Ханумана забрызгало с ног до головы.
Он стоял, глядя на ошмётки существа, которое когда-то охраняло апельсиновые рощи другого мира. Кровь капала с его морды, смешиваясь со слезами.
– ФУ! – заорал он вдруг, перекрывая ужас истерикой. – ФУ! ФУ! ФУ! ОНО БЫЛО ВНУТРИ ГНИЛОЕ! ОНО ВОНЯЕТ! ФУ!
Тень рванула вперёд.
Клинки засвистели, рассекая воздух. Она не просто убивала – она танцевала, и каждый взмах оставлял после себя куски плоти. Одной твари снесла голову – та покатилась по снегу, разевая рот в беззвучном крике. Второй вспорола брюхо от горла до паха – внутренности хлынули наружу горячим потоком, пар заклубился над снегом. Третьей воткнула клинок в глазницу – провернула, выковыряла глаз, который лопнул с мокрым хлопком, забрызгав всё вокруг чёрным.
Виктор выхватил паровой пистолет.
Выстрел – твари снесло полчерепа. Мозги – чёрные, гнилые, кишащие червями – брызнули на снег. Тварь дёрнулась и рухнула, ещё секунду конвульсивно скребя снег пальцами.
– Работает, – констатировал Виктор. – Без магии работает.
Лоренц отстреливался из кристального пистолета. Мана кончалась – кристаллы тускнели с каждым выстрелом. Он целился в глаза – твари слепли, хватались за морды, падали, их добивали свои же.
Хануман стоял в центре этого ада, забрызганный кровью и гнильём, и чувствовал, как внутри закипает что-то новое.
Не страх. Не ужас.
Злость.
Он попробовал зажечь огонёк – тот самый, которым всегда пугал Канта по утрам. Ничего. Попробовал создать птичку – маленькую, золотую, поющую.
Птичка появилась.
Она вспорхнула с его ладони, сверкнула крыльями, запела – и твари замерли. Они не понимали. Это была не магия. Норн жрал магию – но это было воображение. Чистое, незамутнённое, обезьянье воображение, от которого у нормальных существ мозги заворачивались в трубочку.
Хануман засмеялся.
Нехорошо так засмеялся. Безумно.
– А НУ-КА… – Он развёл лапы. – А НУ-КА, ПОЛУЧИТЕ, ТВАРИ!
Солнце взошло над садом.
Настоящее, золотое, жаркое. Хануман создал его из ничего – просто представил, и оно появилось. Огромный шар, заливший светом замёрзший сад, растопивший иней на глазах, ударивший лучами прямо в морды тварей.
Те, кто смотрел на солнце, взвыли.
Глаза плавились. Буквально – текли по щекам чёрными струйками, оставляя дымящиеся борозды. Твари хватались за лица, валились на снег, бились в конвульсиях. Из ушей, изо ртов, из пустых глазниц валил пар.
– А ПОЛУЧИТЕ! – орал Хануман, подпрыгивая на месте. – ЭТО ВАМ ЗА МОИ АПЕЛЬСИНЫ! ЗА ХОЛОД! ЗА ТО, ЧТО РАЗБУДИЛИ! ПОЛУЧИТЕ, ПОЛУЧИТЕ, ПОЛУЧИТЕ!
И тогда Норн обратил на него внимание.
Щупальце вырвалось из тьмы мгновенно – без предупреждения, без намёка. Толщиной с дерево, покрытое ртами – маленькими, младенческими, но с острыми, как иглы, зубами. Оно неслось прямо на Ханумана, раскрыв на конце пасть – пасть, полную рядов зубов, уходящих в бесконечность.
Кант закрыл собой.
Он не раздумывал. Просто шагнул вперёд, встал между Хануманом и щупальцем, вскинул молот…
Удар был чудовищным.
Щупальце врезалось в Канта с хрустом, который услышали даже в других мирах. Кузнеца отшвырнуло на двадцать метров, он пробил стену беседки, пролетел сквозь неё, вынес фонтан, врезался в апельсиновое дерево и рухнул на землю.
Лежал. Не двигался.
– КАНТ! – заорал Хануман.
Второе щупальце – тоньше, но быстрее – метнулось к нему. Но не к самому Хануману. К тому, что висело над его плечом.
К Сердцу.
– Прощай, маленький глупый…
Сердце оторвалось само.
Оно не выпало – оторвалось, будто приняло решение. Взмыло в воздух, сверкнуло в последний раз и полетело прямо в пасть тьмы, из которой лезли щупальца.
Хануман прыгнул за ним.
Вцепился в пустоту. Упал в снег. Вскочил, побежал – щупальце уже втягивалось в черноту, унося Сердце с собой.
– НЕТ! – заорал Хануман так, что лопнули стёкла в беседке. – НЕТ! НЕТ! ТЫ МОЁ! ТЫ МОЁ, СЛЫШИШЬ?! ОТДАЙ! ОТДА-А-А-А-АЙ!
Тьма засмеялась.
Голос Норна был не голосом – треском льда, воем ветра, скрежетом костей, слитыми в одно:
– Оно моё теперь. Весь мир будет мой. А вы… вы просто еда, которая умеет разговаривать. Я вернусь за вами, когда переварю главное блюдо.
Щупальце исчезло. Тьма отступила.
Не сразу – отползала, будто нехотя, оставляя после себя выжженную землю, замёрзшие деревья и тишину.
Твари, оставшиеся без хозяина, дохли на месте – падали, рассыпались в прах, таяли чёрными лужами.
Астар-Прима стояла в руинах.
Беседка разрушена. Фонтан разбит. Сад замёрз. Апельсиновые деревья почернели и рассыпались от малейшего ветерка.
Кант лежал под обломками. Тень стояла на коленях, глядя в небо. Лоренц, зажимая рукой кровоточащую рану, пытался добраться до кузнеца. Виктор сжимал бесполезный пистолет и смотрел на Ханумана.
Хануман сидел в снегу.
Весь в чужой крови – чёрной, гнилой, вонючей. В руке, сжатой так, что побелели костяшки, был зажат апельсин. Единственный уцелевший – маленький, замёрзший, с серой трухой внутри.
Он смотрел на небо.
Там, где исчезло Сердце, ещё висел багровый шрам – последствие укуса тьмы.
Хануман открыл рот.
И ничего не сказал.
Просто сидел в снегу, сжимая мёртвый апельсин, и молчал. Впервые в жизни – молчал. Не орал. Не ругался. Не шутил.
Молчал.
Кровь капала с его морды на снег.
Тишина.
ГЛАВА 2: ПОЖИРАТЕЛЬ ПРИШЁЛ
Тишина висела над Астар-Примой тяжёлым, мокрым одеялом.
Хануман не двигался.
Он сидел в снегу уже полчаса. Может, час. Может, вечность – время здесь больше не имело значения, потому что солнце не взойдёт никогда. Чёрная дыра на небе пульсировала, втягивая в себя остатки света, и с каждым её ударом сад промерзал ещё на сантиметр вглубь.
Апельсин в лапе Ханумана превратился в ледышку. Пальцы примерзли к кожуре, но он не разжимал их. Смотрел в одну точку – туда, где тьма сожрала Сердце.
– Хануман.
Тень подошла бесшумно. Опустилась рядом на колени, не обращая внимания на холод, прожигающий сквозь штаны. Протянула руку – осторожно, будто к раненому зверю.
– Хануман, пожалуйста.
Ноль реакции.
– Нам нужно уходить. Здесь опасно. Он может вернуться.
Ни звука. Даже дыхание – и то почти не слышно. Тень вдруг поняла, что не слышит дыхания. Сердце пропустило удар. Она прижала ладонь к груди обезьяна – тёплая, живая, пульс есть, слабый, но есть.
– Ты нужен нам, – сказала она тихо. – Мне. Виктору. Канту. Лоренцу. Мы не справимся без тебя. Ты – Хранитель. Ты…
– Я не смог его защитить.
Голос Ханумана был таким, каким Тень никогда его не слышала. Не визгливым. Не орущим. Не истеричным. Тихим. Пустым. Мёртвым.
– Я ХРАНИТЕЛЬ, – продолжил он, глядя в никуда. – МНЕ ДАЛИ САМОЕ ВАЖНОЕ. САМОЕ ДОРОГОЕ. А Я… Я СТОЯЛ И СМОТРЕЛ, КАК ЕГО ЖРУТ. Я ДАЖЕ ПРЫГНУТЬ НЕ УСПЕЛ. Я…
– Ты прыгнул, – перебила Тень. – Я видела. Ты хотел за ним. Но щупальце было быстрее.
– МАЛО ХОТЕТЬ. НАДО ДЕЛАТЬ. НАДО БЫТЬ БЫСТРЕЕ. СИЛЬНЕЕ. СТРАШНЕЕ. Я НИКТО. ПРОСТО ОБЕЗЬЯНА С ЗОЛОТЫМИ ФРУКТАМИ. А ОН УМЕР ИЗ-ЗА МЕНЯ.
– Оно не умерло. – Тень схватила его за плечи, развернула к себе, заглянула в глаза. В них не было блеска. Совсем. Чёрные дыры, как в небе над ними. – Сердце нельзя убить. Его можно только поглотить. А поглотить его до конца нельзя – оно слишком большое. Слишком древнее. Пока оно внутри Норна, оно живёт. И ждёт.
– ЖДЁТ?
– Ждёт тебя. Только ты можешь его вернуть. Потому что ты – Хранитель. Не по званию – по сути. Оно тебя выбрало. Такое не отменяется.
Хануман моргнул.
Впервые за полчаса.
– ОНО МЕНЯ ЖДЁТ?
– Да.
– ТОЧНО?
– Точно. Я чувствую. Память Древних помнит, как Сердце привязывается к носителям. Оно никогда не отпускает. Даже через смерть. Даже через миллион лет.
Хануман посмотрел на апельсин в своей лапе. Лёд на кожуре начал подтаивать от тепла пальцев.
– Я ДОЛЖЕН ИДТИ, – сказал он. Не спросил. Сказал. – Я ДОЛЖЕН ЗАБРАТЬ ЕГО.
– Мы пойдём все.
Они обернулись.
Виктор стоял в трёх метрах, за спиной – Лоренц с перевязанной рукой и почерневшим от копоти лицом. Виктор держал в руках паровой пистолет – перезаряженный, готовый к бою.
– Я уже открываю врата, – сказал он. – Уходим в техномир. Там нет магии – Норн нас не достанет. Переждём, придумаем план, вернёмся за Сердцем.
– А КАНТ?
Виктор мотнул головой в сторону развалин беседки. Там, под обломками, копошился Лоренц – пытался оттащить балку, придавившую кузнеца.
– Живой, – сказал Виктор. – Но плох. Ребро сломано, возможно, два. Внутреннее кровотечение – без Тени не обойтись. Поэтому – быстро. Все вместе. Сейчас.
Хануман встал.
Ноги не слушались – затёкшие, замёрзшие, чужие. Он сделал шаг, поскользнулся, Тень подхватила под руку.
– Я ДОЛЖЕН ЕГО УВИДЕТЬ.
– Пойдём.
Кант лежал под обломками беседки.
Балка – здоровая, дубовая, толщиной в руку – придавила ему ноги. Сам он был в сознании, но лицо имело такой оттенок, какой бывает у людей, которые вот-вот отключатся и уже попрощались с жизнью.
– КАНТ! – Хануман рухнул рядом на колени, вцепился в холодную руку кузнеца. – КАНТ, ТЫ ЧЕГО ЛЕЖИШЬ?! ВСТАВАЙ! НАМ УХОДИТЬ НАДО! ТАМ… ТАМ ПЛАНЫ, ВРАТА, ТЕХНОМИР, ВСЁ ТАКОЕ!
Кант приоткрыл один глаз. Посмотрел на Ханумана. Губы шевельнулись.
– Жив, – выдохнул он.
– Я ЖИВ, ТЫ ЖИВ, ВСЕ ЖИВЫ, ВСТАВАЙ!
– Ты молчал. Долго. Я испугался.
Хануман замер.
Кант – Кант, который не выражал эмоций вообще никогда – сказал «я испугался». Это было страшнее, чем все твари Норна вместе взятые.
– ДУРАК, – сказал Хануман, и голос его предательски дрогнул. – Я ОБЕЗЬЯНА. ОБЕЗЬЯНЫ ВСЕГДА ОРУТ. МОЛЧАТЬ НЕ УМЕЮТ. ПРОСТО ЗАДУМАЛСЯ.
– О чём?
– О ТОМ, ЧТО ТЫ ТОЛСТЫЙ И ТЯЖЁЛЫЙ, И ТЕБЯ НАДО ТАЩИТЬ, А Я МАЛЕНЬКИЙ. НЕУДОБНО.
Кант попытался улыбнуться. Получился оскал смертника.
– ИДИОТ, – прохрипел он.
– САМ ИДИОТ. ЛЕЖИ, НЕ ДВИГАЙСЯ, СЕЙЧАС ТЕБЯ ВЫТАЩИМ.
Тень уже работала – отбрасывала обломки, приподнимала балку, командовала Лоренцу, куда ставить подпорки. Виктор взялся за другой конец балки, напрягся – и вместе с Тенью они приподняли тяжесть ровно настолько, чтобы Хануман мог вытащить Канта за шиворот.
– ЕСТЬ! – заорал Хануман, когда кузнец оказался на снегу. – ЕСТЬ, Я СПАС ТЕБЯ, Я ГЕРОЙ, Я ТЕПЕРЬ ТОЖЕ КУЗНЕЦ? НЕТ, ЛУЧШЕ ЮВЕЛИР-СПАСАТЕЛЬ, ЗВУЧИТ ГОРДО!
Кант смотрел на него и молчал. Но в глазах – Тень видела – стояло что-то тёплое. То, что у обычных людей называется благодарностью. У Канта это называлось «я тебя не убью, даже если ты сожрёшь все мои запасы провизии».
– Врата, – напомнил Виктор. – Быстро. Лоренц, координаты техномира помнишь?
– Да! – Лоренц уже колдовал над кристаллами, вставленными в специальный держатель. – Рик, вокзал, мастерская, сорок седьмой сектор… стабильность 94%… маны почти нет, но на один раз хватит…
– Открывай.
Воздух задрожал.
Портал открывался медленно, нехотя – магии в мире почти не осталось, кристаллы работали на пределе, выжимая последние крохи энергии. В проёме показались очертания техномира – серое небо, железные конструкции, пар, идущий из труб.
– Заходим, – скомандовал Виктор. – Тень, тащи Канта. Лоренц, прикрывай. Хануман…
Он обернулся.
Хануман стоял на краю сада и смотрел на чёрную дыру в небе.
– Хануман. Нам пора.
– Я ЗНАЮ.
Он не обернулся. Просто стоял, сжимая в лапе тот самый апельсин – замёрзший, мёртвый, но всё ещё апельсин.
– ОН ВЕРНЁТСЯ? – спросил он тихо. – НОРН.
– Вернётся. – Виктор подошёл, встал рядом. – Как только переварит Сердце – вернётся за нами.
– СКОЛЬКО У НАС ВРЕМЕНИ?
– Не знаю. Неделя. Месяц. День. Зависит от того, насколько Сердце будет сопротивляться.
– ОНО БУДЕТ. ОНО УПРЯМОЕ, КАК… КАК КАНТ.
– Тогда у нас есть шанс.
Хануман кивнул. Разжал лапу, посмотрел на апельсин. Поднёс к губам, поцеловал замёрзшую кожуру. Сунул в карман.
– Я ВЕРНУСЬ, – сказал он небу. – ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ, ЖРАТЛИВОЕ ЧУДОВИЩЕ? Я ВЕРНУСЬ И ВЫРВУ ТЕБЕ ВСЕ ГЛАЗА. ВСЕ. ДО ОДНОГО. А ПОТОМ ЗАСУНУ ТЕБЕ В ПАСТЬ ЗОЛОТОЙ АПЕЛЬСИН И ЗАСТАВЛЮ ЖРАТЬ, ПОКА НЕ ЛОПНЕШЬ. Я – ХАНУМАН. Я – ХРАНИТЕЛЬ. И Я ИДУ ЗА СВОИМ.
Небо не ответило. Только тьма сгустилась на миг, будто Норн услышал и усмехнулся.
Хануман развернулся и шагнул в портал.
Техномир встретил их холодом.
Не таким, как в Астар-Приме – там холод был мёртвый, высасывающий жизнь. Здесь – просто холод. Серый. Промышленный. От которого хочется надеть куртку, а не лечь и умереть.
Вокзал гудел механизмами. Поезда на паровой тяге лязгали, шипели, выпускали клубы пара в закопчённое небо. Люди в комбинезонах сновали туда-сюда, не обращая внимания на компанию, вывалившуюся из ниоткуда.
– Сюда, – Виктор повёл всех знакомым маршрутом. – Рик должен быть в мастерской.
Рик был.
Инженер сидел за верстаком, паял что-то микроскопическое, когда дверь распахнулась с такой силой, что едва не слетела с петель.
– Какого… – Он поднял глаза и замер.
Перед ним стояли пятеро. Израненных, окровавленных, замёрзших. В центре – маленький капуцин с лицом, на котором было написано всё горе вселенной сразу.
– Рик, – сказал Виктор. – Нам нужно убежище. Ненадолго.
Рик сглотнул.
– Ребята… вы чего? Что случилось? Вы как с войны?
– Мы с войны, – ответил Виктор. – И война идёт за нами.
Мастерская Рика была забита железом.
Шестерёнки, поршни, трубы, листы металла, непонятные механизмы – всё это громоздилось до потолка, оставляя узкие проходы для передвижения. В углу стояла печь – настоящая, угольная, от которой шло тепло, заставлявшее замёрзшую кровь на одежде оттаивать и течь ручьями.
Ханумана усадили ближе к огню.
Он сидел, поджав ноги, и смотрел на пламя. Апельсин – тот самый, замёрзший – лежал рядом на полу, медленно оттаивая, превращаясь в кашу.
Канта уложили на верстак. Тень колдовала над ним – резала одежду, промывала раны, накладывала какие-то местные примочки. Рик принёс аптечку – настоящую, техномирскую, с иглами и обезболивающим.
– Сломано три ребра, – сказала Тень, не отрываясь от работы. – Одно пробило лёгкое. Внутреннее кровотечение. Если бы не техномирская медицина…
– Он выживет? – спросил Лоренц.
– Выживет. Но не скоро встанет.
Кант открыл глаза. Посмотрел на Тень. Перевёл взгляд на Ханумана, сидящего у печи.
– Хануман, – позвал он тихо.
Обезьян не обернулся.
– Хануман, иди сюда.
Никакой реакции.
– АПЕЛЬСИНЫ ЖРАТЬ БУДЕШЬ?
Хануман дёрнулся. Обернулся. В глазах – тень интереса.
– А ЕСТЬ?
– Рик, у тебя есть апельсины? – спросил Кант, не поворачивая головы.
Инженер заморгал:
– Э-э-э… в городе есть рынок. Могу сбегать, пока вы тут…
– Сбегай. – Кант достал из-за пазухи золотой браслет – второй, подаренный Хануманом. Протянул Рику. – Это оплата.
Рик посмотрел на браслет. На Канта. На Ханумана.
– Мужик, ты с ума сошёл? Это же чистое золото! Тут на год жизни хватит!
– Мне не нужно на год. Мне нужно, чтобы он ел. Бери и иди.
Рик взял. Посмотрел на браслет ещё раз, вздохнул и вышел.
Хануман подполз к верстаку. Залез на табуретку, уставился на Канта снизу вверх.
– ТЫ ОТДАЛ БРАСЛЕТ. МОЙ БРАСЛЕТ. КОТОРЫЙ Я ТЕБЕ ПОДАРИЛ.
– Он не мой. Он наш. А нам сейчас нужны апельсины.
– ТЫ ДУРАК.
– Знаю.
– БОЛЬШОЙ ДУРАК.
– Знаю.
– ТОЛСТЫЙ ДУРАК.
– Знаю.
– НО МОЙ ДУРАК.
Кант чуть приподнял уголок губ.
– ПЯТЫЙ РАЗ! – заорал Хануман, забыв обо всём. – ПЯТЫЙ РАЗ ЗА ДВЕ ТЫСЯЧИ ЛЕТ! КАНТ УЛЫБНУЛСЯ ПЯТЬ РАЗ! ЭТО РЕКОРД! ЭТО… ЭТО…
Он всхлипнул.
Не заплакал – всхлипнул. Один раз. Коротко. И уткнулся мордой Канту в плечо.
– Я БОЯЛСЯ, ЧТО ТЫ УМРЁШЬ, – сказал он в рубашку кузнеца. – ОЧЕНЬ БОЯЛСЯ. ТЫ НЕ МОЖЕШЬ УМИРАТЬ. ТЫ ДОЛЖЕН ЖИТЬ. ТЫ ДОЛЖЕН УЛЫБАТЬСЯ. Я СОСЧИТАЛ – ПЯТЬ РАЗ. ЭТО МАЛО. НАДО ШЕСТЬ. И СЕМЬ. И МНОГО.
– Постараюсь, – сказал Кант.
И положил тяжёлую, мозолистую ладонь на обезьянью голову.
Виктор сидел в углу мастерской и смотрел на эту картину.
Рядом пристроилась Тень.
– Он справится, – сказала она тихо.
– Знаю.
– Ты переживаешь не о нём.
– Нет.
– О Сердце?
– О Норне. – Виктор потёр лицо ладонями. – Я не знаю, что это за тварь. Сердце сказало – миллион лет. Древние его запечатали. А если они не смогли его убить – как сможем мы?
– Мы – не Древние. У нас есть Хануман.
– Который сейчас рыдает в плечо Канту.
– Который только что вытащил Канта из-под завала, создал солнце из ничего и пообещал вырвать Норну все глаза. Не знаю, как ты, а я бы на месте Норна задумалась.
Виктор посмотрел на неё. Тень улыбнулась – той самой улыбкой, от которой у него внутри что-то переворачивалось.
– Ты веришь в него.
– Я верю в нас. Пятеро безумцев против вселенной. У нас неплохая статистика.
Вернулся Рик. С мешком.
– Там на рынке слухи, – сказал он, выгружая апельсины прямо на пол. – Говорят, в других мирах что-то происходит. Магия пропадает. Миры гаснут один за другим. Люди паникуют.
– Не люди, – поправил Лоренц, не отрываясь от планшета. – Существа. Магические существа теряют силу. Драконы падают с неба. Эльфы слепнут. Феи рассыпаются в пыль. Норн не просто жрёт магию – он жрёт тех, кто из неё состоит.
– Сколько у нас времени? – повторил Виктор.
– Если судить по скорости поглощения… – Лоренц пощёлкал клавишами, – …неделя. Может, меньше. Сердце сопротивляется, но Норн голоден. Очень голоден. Он не остановится, пока не сожрёт всё.
– Значит, неделя на подготовку.
– НЕТ.
Все обернулись.
Хануман стоял у верстака. Глаза – сухие. В руке – апельсин, самый обычный, техномирский, чуть зелёный, но настоящий.
– НИКАКОЙ НЕДЕЛИ. МЫ ИДЁМ ЗАВТРА.
– Хануман, – начал Виктор, – мы не готовы. У нас нет оружия, нет плана, нет…
– У МЕНЯ ЕСТЬ ВЫ. – Хануман шагнул вперёд. – У МЕНЯ ЕСТЬ ТЫ. ТЕНЬ. КАНТ. ЛОРЕНЦ. ЭТО ЛУЧШЕЕ ОРУЖИЕ. МЫ ВСЕГДА БЫЛИ НЕ ГОТОВЫ. МЫ ВСЕГДА ЛЕЗЛИ, КОГДА НЕ НАДО. И МЫ ВСЕГДА ПОБЕЖДАЛИ. ПОТОМУ ЧТО МЫ ВМЕСТЕ.
– А если не победим?
– ЗНАЧИТ, УМРЁМ ВМЕСТЕ. – Хануман пожал плечами. – НО СНАЧАЛА Я ВЫРВУ ЕМУ ГЛАЗА. ВСЕ. ДО ОДНОГО. ПОТОМУ ЧТО ОН ТРОНУЛ МОЁ. А МОЁ НЕ ТРОГАЮТ.
Виктор смотрел на него и видел – перед ним не та обезьяна, которая полчаса назад сидела в снегу с мёртвым апельсином. Перед ним стоял Хранитель. Настоящий. Злой. Готовый на всё.
– Завтра, – сказал он наконец. – Значит, завтра. Тогда сегодня – подготовка. Кант, встать сможешь?
– Смогу, – Кант уже садился на верстаке, морщась от боли. – Мне нужно в кузницу. Настоящую.
– Рик, у тебя есть кузница?
Рик усмехнулся:
– Парни, вы у инженера спрашиваете, есть ли кузница? Да у меня их три. И плавильня. И прокатный стан. И…
– ВЕДИ, – перебил Хануман. – КУЙТЕ, ДЕЛАЙТЕ, ЧТО ХОТИТЕ. Я БУДУ ЕСТЬ АПЕЛЬСИНЫ И ДУМАТЬ, КАК УБИТЬ БОГА.
– Думать? – переспросил Лоренц с сомнением.
– НУ, МЕЧТАТЬ. ПРЕДСТАВЛЯТЬ. ФАНТАЗИРОВАТЬ. ЭТО Я УМЕЮ. ОСОБЕННО ПОД АПЕЛЬСИНЫ.
И он действительно сел в углу, открыл мешок и начал жрать апельсины один за другим, глядя в одну точку перед собой.
А в голове у него уже рождались иллюзии. Такие, каких Норн ещё не видел. Потому что Норн жрал магию, но Хануман был не про магию. Хануман был про воображение. А воображение, если его хорошенько разозлить, может создать всё что угодно.
Даже смерть для бессмертного.
ГЛАВА 3: КРОВЬ И ПАР
Норн нашёл их через шесть часов.
Кант стоял у горна.
Пламя плясало на углях, выжигая кислород, заставляя воздух дрожать от жара. Кузнец работал голыми руками – рубаху снял, торс блестел от пота, на боку багровел огромный синяк – след от удара щупальцем. Сломанные рёбра должны были приковать его к постели на месяц. Кант просто перемотал грудь стальной проволокой, стиснул зубы и встал к наковальне.
– Ты сдохнешь, – сказал Виктор, наблюдая, как молот опускается на раскалённую заготовку.
– Успею, – Кант даже не повернул головы. – Надо сделать.
Рядом громоздились листы чистой стали. Рик выгреб все запасы – металл, который не содержал ни грамма магии. Обычное железо, углерод, примеси – но ни кристаллов, ни зачарованных сплавов. Только то, что Норн не сможет сожрать.
– Мечи, – перечислял Кант, не прекращая ковать. – Топоры. Наконечники для стрел. Кинжалы. И кое-что особенное.
– Что именно?
Кант кивнул в сторону. Там, на отдельном столе, лежали чертежи – Лоренц корпел над ними всю ночь, высчитывая, выверяя, выводя формулы.
– ЛОВУШКА, – сказал Хануман, возникая из темноты.
Он не спал. Все не спали. Хануман сидел в углу, жрал апельсины и смотрел в стену. Иногда губы его шевелились – он разговаривал сам с собой. Или с Сердцем. Или просто сходил с ума.
– КАКАЯ ЛОВУШКА?
– Если Норн жрёт магию, значит, внутри него нет ничего, кроме магии, – объяснил Лоренц, не отрываясь от расчётов. – Чистая материя для него – яд. Мы заставим его сожрать то, что его убьёт.
– ЗОЛОТО?
– Сталь. Железо. Вольфрам. – Лоренц ткнул карандашом в чертёж. – Сферический заряд. Внутри – тысячи мелких осколков. Взрывается при контакте с магией. Норн открывает пасть, чтобы сожрать – а мы кидаем это ему в глотку.
Хануман подошёл ближе. Посмотрел на чертёж. На Лоренца. Снова на чертёж.
– ТЫ ГЕНИЙ, – сказал он. – СТРАННЫЙ, ХУДОЙ, НО ГЕНИЙ.
– Спасибо… кажется.
– ЭТО КОМПЛИМЕНТ. Я НИКОМУ НЕ ГОВОРЮ КОМПЛИМЕНТЫ. ЦЕНИ.
Лоренц покраснел и уткнулся обратно в расчёты.
Тень сидела на крыше мастерской.
Она любила высоту. Оттуда было видно всё – серое небо, железные конструкции, клубы пара, суетящихся внизу людей. И ещё – горизонт. Тот самый, откуда должна прийти беда.
Она почувствовала его первой.
Запах. Тот же, что в Астар-Приме. Голод. Смерть. Пустота.
Тень спрыгнула с крыши – бесшумно, как падает лист – и влетела в мастерскую.
– Он идёт.
Все замерли.
– Как? – Виктор уже хватался за оружие. – Здесь нет магии! Он не должен…
– Он не по магии нас нашёл. – Тень замерла в центре комнаты, прислушиваясь к себе. – Он пошёл по следу Сердца. Оно внутри него, и оно тянется к Хануману. Как маяк.
– ТО ЕСТЬ Я ВИНОВАТ? – Хануман сжал кулаки.
– Ты – Хранитель. Это не вина, это природа.
– ХВАТИТ УМНЫХ СЛОВ. ЧТО ДЕЛАЕМ?
Виктор посмотрел на Канта. Кант поднял молот. Посмотрел на Лоренца. Лоренц схватил свой кристальный сканер – бесполезный здесь, но привычный. Посмотрел на Тень. Тень обнажила клинки.
– Деремся, – сказал Виктор. – Рик, уводи людей в убежище. Глубоко. Как можно глубже.
– А вы?
– А мы встретим гостя.
Небо над техномиром почернело.
Не постепенно – мгновенно. Тьма рухнула сверху, как кувалда, размазав серые облака в клочья. Пар из труб застыл на лету, превратившись в ледяные сосульки, которые с грохотом рушились вниз, прошивая крыши вагонов.
Люди кричали.
Они бежали, падали, их топтали свои же. Поезда сталкивались, котлы взрывались, пар смешивался с кровью.
– НАРОД! – заорал Хануман, выбегая на перрон. – НЕ БЕГИТЕ! ОН ВСЁ РАВНО БЫСТРЕЕ! ЛУЧШЕ ЛЕЧЬ И НЕ ДЫШАТЬ! ОН НЕ ЛЮБИТ МЁРТВЫХ! ОН…
Тень дёрнула его назад, когда щупальце пробило землю в том месте, где он только что стоял.
Теперь щупалец было много. Сотни. Они лезли из-под земли, из стен, из воздуха – тьма просачивалась сквозь реальность, как гной сквозь бинты.
И в центре этой тьмы открылась пасть.
Огромная. Бесконечная. С рядами зубов, уходящих в никуда. Из пасти текла чёрная жижа, прожигающая сталь, камень, плоть.
– ВИКТОР! – заорал Хануман. – ОН БОЛЬШЕ, ЧЕМ В ПРОШЛЫЙ РАЗ!
– ОН ЖРАЛ МАГИЮ! – Виктор уже стрелял из парового пистолета, снося головы мелким тварям, что выползали из щелей. – ОН СТАЛ СИЛЬНЕЕ!
Из пасти полезло ОНО.
Существо. Норн решил показаться лично.
У него было тело – если это можно назвать телом. Тысячи сплетённых конечностей, сросшихся в один комок плоти. Из этого комка торчали морды – лица существ, которых он сожрал. Драконьи пасти, эльфийские глаза, человеческие рты – всё это дёргалось, кричало, плакало, смеялось одновременно.
– ХРАНИТЕЛЬ, – голос Норна расколол небо. – Я ЧУЮ ТЕБЯ. ТЫ ПАХНЕШЬ ЕГО СВЕТОМ. ГДЕ ОНО?
– У ТЕБЯ ВНУТРИ, ЖРАТЛИВЫЙ! – заорал Хануман в ответ. – ТЫ ЕГО СЖРАЛ, ЗАБЫЛ? ПЛОХАЯ ПАМЯТЬ? НАДО ЕСТЬ МЕНЬШЕ – БУДЕШЬ ПОМНИТЬ ЛУЧШЕ!
– ГЛУПАЯ МАЛЕНЬКАЯ ТВАРЬ. Я СОЖРУ ТЕБЯ И СТАНУ ЕЩЁ СИЛЬНЕЕ.
– ПОПРОБУЙ, ТОЛСТЫЙ!
Норн прыгнул.
Бой начался мгновенно и превратился в мясорубку.
Кант встретил тварей молотом. Удар – и первая тварь разлетелась на куски, забрызгав всё вокруг чёрной жижей. Вторая попыталась зайти сбоку – Кант развернулся, врезал ей по морде так, что челюсть отлетела в сторону, приклеившись к стене ближайшего здания. Третья вцепилась в ногу – Кант оторвал ей башку голыми руками, выдрал позвоночник и этим позвоночником прибил четвёртую.
– КАНТ! – заорал Хануман, отбиваясь апельсинами от мелких тварей. – ТЫ КРАСИВЫЙ, КОГДА ЗЛОЙ!
Кант не ответил – он уже вгрызался в глотку очередной твари, вырывая кадык зубами.
Тень танцевала.
Её клинки выписывали такие круги, что твари падали десятками – без голов, без конечностей, разрубленные пополам. Она двигалась быстрее, чем тьма, быстрее, чем мысль, быстрее, чем сама смерть. Одна тварь попыталась схватить её за горло – Тень перехватила её лапу, вывернула, воткнула ей же в глаз её же коготь. Вторая подползла сзади – Тень подпрыгнула, перевернулась в воздухе и приземлилась ей на спину, вогнав оба клинка в основание черепа.
Виктор работал как снайпер.
Паровой пистолет щёлкал сухо, методично. Выстрел – твари сносит полчерепа. Ещё выстрел – у второй вырывает глотку. Перезарядка – три секунды – и снова. Он не тратил патроны зря. Каждый выстрел – смерть.
– ЛОРЕНЦ! – крикнул он, не оборачиваясь. – ГРАНАТЫ!
Лоренц метал гранаты – те самые, с вольфрамовыми осколками. Они взрывались, разя тварей, но тварей было слишком много. На место одной павшей вставало десять.
– ИХ БОЛЬШЕ! – заорал Лоренц. – ОН РОЖДАЕТ ИХ ИЗ СЕБЯ!
– ВИЖУ!
Хануман стоял в центре и не мог создать иллюзию.
Не потому что не хотел – потому что здесь, в техномире, его воображение работало иначе. Здесь не было магии, которая питала бы образы. Здесь было только железо, пар и кровь.
Он попробовал представить солнце – ничего.
Попробовал представить дракона – пустота.
Попробовал представить Канта, улыбающегося в шестой раз – и вдруг…
Из ниоткуда появился Кант.
Второй Кант. Настоящий? Нет – иллюзорный. Но он двигался, он дышал, он улыбался – шестой раз, счастливый, настоящий.
И этот Кант поднял молот и врезал по толпе тварей.
– ЧТО… – Хануман заморгал. – ЧТО ЭТО?!
– Твоё воображение! – заорал Лоренц. – Оно материализуется! Здесь нет магии, поэтому твоя сила работает иначе! Ты не создаёшь иллюзии – ты создаёшь реальность!
– Я… Я БОГ?!
– ТЫ ХРАНИТЕЛЬ! ЭТО ОДНО И ТО ЖЕ!
Хануман посмотрел на свои лапы. Посмотрел на тварей, которых рубил второй Кант. Посмотрел на Норна, который уже заметил неладное и поворачивал свою многоножную тушу в его сторону.
– А НУ-КА, – сказал Хануман тихо. – А НУ-КА, ПОЛУЧИТЕ…
Он представил стену.
Не просто стену – стальную, толщиной в метр, высотой до неба. Она возникла из ниоткуда, с грохотом, от которого заложило уши, и врезалась в тварей, расплющив сотни из них в лепёшку.
Он представил дождь.
Не простой – из золотых апельсинов. Тяжёлых, острых, с гранями. Апельсины посыпались с неба, пробивая черепа тварям, вминая их в землю, превращая поле боя в кровавое месиво.
– ЧТО?! – Норн впервые за миллион лет испытал нечто, похожее на страх. – ЧТО ЭТО ЗА СИЛА?! ЭТО НЕ МАГИЯ!
– ЭТО ХАНУМАН! – заорал капуцин, создавая вокруг себя сотню копий самого себя. – ЭТО Я! ЭТО МОЁ ВООБРАЖЕНИЕ! А ТЫ, ЖРАТЛИВЫЙ, ДАЖЕ НЕ МОЖЕШЬ ЕГО СОЖРАТЬ, ПОТОМУ ЧТО ОНО У МЕНЯ В ГОЛОВЕ, А ГОЛОВУ ТЫ МНЕ НЕ ОТКУСИШЬ, ПОТОМУ ЧТО Я МАЛЕНЬКИЙ И ЮРКИЙ!
Норн взревел.
Этот рёв был страшнее всего, что они слышали. В нём смешались голоса миллионов сожранных существ – драконов, богов, демонов, людей. Всё это кричало, выло, молило о смерти.
– ТЫ УМРЁШЬ, МАЛЕНЬКАЯ ТВАРЬ! Я ВЫРВУ ТВОЁ ВООБРАЖЕНИЕ ВМЕСТЕ С ТВОИМИ КИШКАМИ!
Щупальце – главное, огромное, толщиной с дом – метнулось к Хануману.
Кант закрыл собой.
Он не раздумывал. Просто шагнул вперёд, принимая удар на себя. Щупальце пробило его насквозь – вышло из спины, облепленное ошмётками лёгких и осколками рёбер.
– КАНТ! – заорал Хануман.
Кант стоял.
С дырой в груди. С торчащими наружу обломками костей. С кровью, хлещущей из раны фонтаном. Стоял и не падал.
– Ударь, – прохрипел он. – Сейчас.
Хануман не понял.
– УДАРЬ МЕНЯ! МОЛОТОМ! ПО ЩУПАЛЬЦУ! ОНО СКВОЗЬ МЕНЯ ПРОШЛО, ЕСЛИ ТЫ УДАРИШЬ – ПОПАДЁШЬ В НЕГО!
– Я ТЕБЯ УБЬЮ!
– Я УЖЕ ПОЧТИ МЁРТВЫЙ. ДЕЛАЙ!
Хануман закричал.
Это был не крик – вой раненого зверя, у которого отнимают детёныша. Он схватил молот Канта – тяжёлый, огромный, неподъёмный – и, не веря, что сможет, обрушил его на грудь кузнеца.
Удар пришёлся точно в щупальце.
Молот пробил тело Канта насквозь, вмял щупальце в землю, перерубил его пополам. Чёрная кровь брызнула во все стороны. Щупальце дёрнулось и обмякло.
Кант упал.
Хануман рухнул рядом, прижимая ладони к дыре в его груди. Кровь хлестала сквозь пальцы, горячая, липкая, солёная.
– НЕТ, – шептал Хануман. – НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ…
– ХАНУМАН.
Голос в голове. Сердце.
– СЛУШАЙ МЕНЯ. Я МОГУ СПАСТИ ЕГО, НО ТЫ ДОЛЖЕН ОТКРЫТЬСЯ. ПУСТИТЬ МЕНЯ ВНУТРЬ. НАСТОЯЩЕГО МЕНЯ. НЕ ТУ КОПИЮ, ЧТО БЫЛА У ТЕБЯ НА ПЛЕЧЕ – МЕНЯ ЦЕЛИКОМ.
– ТЫ ВНУТРИ ЭТОЙ ТВАРИ!
– ДА. И Я МОГУ ВЫРВАТЬСЯ, ЕСЛИ ТЫ ПОЗОВЁШЬ. ПО-НАСТОЯЩЕМУ. ВСЕЙ СИЛОЙ СВОЕГО СЕРДЦА. НЕ ТОГО, ЧТО В ГРУДИ – ТОГО, ЧТО ВНУТРИ ТЕБЯ. ТВОЕЙ ЛЮБВИ. ТВОЕЙ ЗЛОСТИ. ТВОЕЙ ДУШИ.
Хануман зажмурился.
Кровь Канта текла сквозь пальцы. Рядом умирал человек, который улыбнулся ему пять раз за две тысячи лет. Который таскал его на плечах. Который ковал ему золотые игрушки. Который закрыл его собой от смерти.
– ЗАБИРАЙ, – сказал Хануман вслух. – ЗАБИРАЙ ВСЁ. ТОЛЬКО СПАСИ ЕГО.
Тьма внутри Норна взорвалась.
Позже никто не мог описать, что случилось в ту секунду.
Говорили, что небо раскололось пополам. Что из пасти Норна вырвался свет – золотой, ослепительный, живой. Что сам пожиратель закричал так, как не кричал никогда – даже когда Древние запечатывали его миллион лет назад.
Сердце вылетело наружу.
Оно было огромным – не кристалл, а целая звезда, пульсирующая, дышащая, живая. Оно врезалось в грудь Канта, вошло в рану, заполнило пустоту светом.
Кант дёрнулся.
Открыл глаза.
В них горело золото.
– ЖИВИ, – сказал голос Сердца, разнёсшийся над всем техномиром. – ЖИВИ И БЕРЕГИ ЕГО. ВЫ ДРУГ ДРУГА СТОИТЕ.
Норн отступал.
Он сворачивался, сжимался, втягивал щупальца обратно в себя. Из его пасти текла не только чёрная жижа – текла магия, чистая, светлая, которую он сожрал за миллион лет.
– ЭТО НЕ КОНЕЦ, – прошептал он, исчезая. – Я ВЕРНУСЬ. И ТОГДА ВЫ ПОЖАЛЕЕТЕ, ЧТО НЕ ДАЛИ МНЕ ДОЕСТЬ.
Тьма схлопнулась.
Исчезла.
Остался только техномир – израненный, полусгоревший, залитый кровью. Люди выползали из убежищ, смотрели на руины, на трупы тварей, на пятерых фигур в центре разрушений.
Кант лежал на земле, но дышал. В груди его пульсировал свет.
Хануман сидел рядом, сжимая его руку.
– ТЫ ЖИВОЙ, – сказал он тихо. – ТЫ ЖИВОЙ, ДУРАК ТОЛСТЫЙ.
– Живой, – прохрипел Кант. – Ты спас.
– МЫ СПАСЛИ. Я, ТЫ, ОНО. – Хануман кивнул на грудь Канта. – ОНО ТЕПЕРЬ ВНУТРИ ТЕБЯ?
– Похоже.
– НЕ ВЫПЛЮНЬ СЛУЧАЙНО.
– Постараюсь.
– ЕСЛИ ВЫПЛЮНЕШЬ – Я ТЕБЯ УБЬЮ. СНАЧАЛА СПАСУ, ПОТОМ УБЬЮ.
– Договорились.
Кант попытался улыбнуться. Шестой раз.
Не получилось – слишком больно.
Но Хануман всё равно засчитал.
ГЛАВА 4: ПЛОТЬ И СТАЛЬ
Кант очнулся через три часа.
Он лежал на верстаке в мастерской Рика, грубо перемотанный бинтами, пропитанными техномирскими антисептиками. В груди, там, где щупальце пробило его насквозь, пульсировал свет – золотой, ровный, живой.
Сердце.
Оно поселилось внутри.
– Очухался, – раздался голос Тени. Она сидела рядом, меняя повязки на руках Лоренца – парень порезался об осколки, когда оттаскивал раненых. – Лежи смирно. Ты ещё не готов вставать.
Кант приподнял голову, посмотрел на свою грудь. Сквозь бинты пробивалось золотое свечение.
– Оно… внутри?
– Внутри. Вытащило тебя с того света. Буквально.
– Хануман?
– Жив. Зол. Жрёт апельсины в углу.
Кант повернул голову. В углу мастерской, на куче каких-то тряпок, сидел Хануман. Перед ним громоздилась гора апельсинов – Рик сгонял на рынок ещё раз, выгреб всё, что было. Обезьян жрал с такой скоростью, будто пытался съесть всю скорбь мира.
– Хануман, – позвал Кант тихо.
Никакой реакции.
– ХАНУМАН.
Обезьян дёрнулся. Обернулся. Глаза – красные, опухшие, но сухие.
– А? ЧЕГО?
– Иди сюда.
– Я ЖРУ.
– Иди сюда, я сказал.
Хануман нехотя отложил надкушенный апельсин, подошёл. Встал рядом с верстаком, глядя снизу вверх на Канта.
– ЧЕГО?
– Спасибо.
Хануман замер.
– ЧТО?
– Спасибо. Что спас. Что позвал Сердце. Что не дал мне сдохнуть.
Хануман открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
– ТЫ… ТЫ СКАЗАЛ СПАСИБО? ТЫ? КАНТ? КОТОРЫЙ ЗА ДВЕ ТЫСЯЧИ ЛЕТ СКАЗАЛ ТРИ СЛОВА? "ДА", "НЕТ" И "ОТСТАНЬ"?
– И "СПАСИБО" теперь тоже.
– ЭТО… ЭТО… – Хануман заметался по мастерской. – ЭТО ИСТОРИЧЕСКИЙ МОМЕНТ! НАДО ЗАПИСАТЬ! ГДЕ ЛОРЕНЦ? ЛОРЕНЦ, ТЫ ЭТО ВИДЕЛ?! ОН СКАЗАЛ СПАСИБО!
Лоренц поднял голову от своих бинтов:
– Я… э-э-э… слышал. Это действительно… знаменательно.
– ЗНАМЕНАТЕЛЬНО?! ЭТО ВЕЛИКОЕ СОБЫТИЕ! ЭТО ВОЙДЁТ В ЛЕТОПИСИ! "КАНТ СКАЗАЛ СПАСИБО, И МИРЫ ВЗДРОГНУЛИ"!
Кант смотрел на это и молчал. Но в глазах его было что-то тёплое. То, что у нормальных людей называется счастьем.
Дверь мастерской распахнулась.
Влетел Рик – взмыленный, перепуганный, с планшетом в руках.
– Там… там это… – Он пытался отдышаться. – Там Норн… он не ушёл! Он вокруг города! Он создал кокон! Мы в ловушке!
Все замерли.
– Что значит – кокон? – Виктор вскочил.
– Чёрная стена! Вокруг всего техномира! Мы не можем выйти! Связь с другими мирами пропала! Мы заперты!
Виктор выбежал наружу.
Он не ошибся.
Небо над техномиром больше не было серым. Оно было чёрным – абсолютно, непроницаемо чёрным, без звёзд, без просветов, без надежды. По краям этой черноты пульсировали багровые вены – Норн обволакивал мир, всасывая его в себя.
– Он не ушёл, – сказала Тень, возникая рядом. – Он просто перегруппировался. Понял, что здесь не может использовать магию, и теперь душит мир физически.
– Сколько у нас времени?
– Пока не задохнёмся. Воздух ещё есть, но он кончается. Норн высасывает не только магию – он высасывает жизнь. Кислород. Тепло. Всё.
– Твою мать.
Виктор сжал кулаки. Пистолет на поясе казался игрушкой против того, что надвигалось.
– Собираем всех, – сказал он. – Военный совет. Прямо сейчас.
Мастерская превратилась в штаб.
На верстаке разложили карты – Рик нарисовал схему техномира, отметил все входы и выходы. Лоренц корпел над расчётами, пытаясь понять структуру кокона. Тень сидела в углу, закрыв глаза, прощупывая тьму своей древней памятью.
Хануман жрал апельсины.
– Кокон состоит из чистой тьмы, – начал Лоренц. – Не магической – физической. Норн материализовал свою сущность. Это как… как щупальца, только везде. Со всех сторон.
– Как прорваться? – Виктор.
– Никак. Если у него внутри есть магия, мы можем ударить по ней. Но снаружи – только плоть. Чистая, концентрированная плоть пожирателя.
– ЗНАЧИТ, НАДО ПОПАСТЬ ВНУТРЬ, – подал голос Хануман, не переставая жевать.
– Внутрь Норна? Ты с ума сошёл?
– Я ВСЕГДА БЫЛ С УМА. ЭТО НЕ НОВОСТЬ. – Хануман доел апельсин, швырнул корку в угол. – СЛУШАЙТЕ СЮДА. ОН ХОЧЕТ СНАРУЖИ НАС ЗАДУШИТЬ. А ВНУТРИ У НЕГО – СЕРДЦЕ. НАСТОЯЩЕЕ. НЕ ТО, ЧТО В КАНТЕ – ДРУГОЕ. ТО, КОТОРОЕ ОН УКРАЛ. ОНО ТАМ, В САМОЙ ГЛУБИНЕ.
– И что ты предлагаешь? Залезть к нему в глотку?
– ДА.
Тишина.
– Он не шутит, – сказала Тень. – Он реально предлагает залезть Норну в пасть.
– А ЧТО? Я ТУДА УЖЕ ЛАЗАЛ. КОГДА СЕРДЦЕ ЗВАЛ. Я ВИДЕЛ, ЧТО ВНУТРИ. ТАМ… ТАМ ВСЁ, ЧТО ОН СЪЕЛ. МИРЫ. ЛЮДИ. БОГИ. ДРАКОНЫ. ОНИ ТАМ ЖИВЫЕ. НЕ СОВСЕМ, НО ЖИВЫЕ. ОНИ ЖДУТ.
– Ждут чего?
– ЧТОБЫ КТО-ТО ВЫПУСТИЛ. – Хануман встал. – Я ДУМАЛ, ЭТО БЫЛА ИЛЛЮЗИЯ. КОГДА Я ЗВАЛ СЕРДЦЕ, МНЕ ПОКАЗАЛОСЬ, ЧТО Я ВИЖУ ГЛАЗА. МИЛЛИОНЫ ГЛАЗ. ОНИ СМОТРЕЛИ НА МЕНЯ И ПРОСИЛИ. НЕ СЛОВАМИ – ГЛАЗАМИ. ОНИ ХОТЯТ ВЫЙТИ.
– Ты предлагаешь освободить всех, кого сожрал Норн? – Лоренц побледнел. – Это миллиарды существ! Они сойдут с ума!
– ОНИ УЖЕ СОШЛИ. ИХ НАДО ВЫПУСТИТЬ, ЧТОБЫ ОНИ МОГЛИ УМЕРЕТЬ. ПО-НАСТОЯЩЕМУ. А НЕ ТУТ, ВНУТРИ, ЖИТЬ ВЕЧНО В ЧЕРНОТЕ.
Лоренц открыл рот – и закрыл. Потому что понял: Хануман прав.
– Как мы это сделаем? – Виктор.
– Я НЕ ЗНАЮ. – Хануман пожал плечами. – Я ПРОСТО ЗНАЮ, ЧТО НАДО. А КАК – ПРИДУМАЕМ ПО ДОРОГЕ.
– Это безумие.
– ЭТО МЫ. МЫ ВСЕГДА БЕЗУМНЫЕ. ПОЭТОМУ МЫ ЖИВЫ.
Виктор посмотрел на Тень. Тень кивнула. Посмотрел на Канта. Кант приподнялся на верстаке:
– Я с вами.
– Ты еле дышишь.
– Я дышу. Этого достаточно.
– ТЫ НИКУДА НЕ ПОЙДЁШЬ, – рявкнул Хануман. – ТЫ БУДЕШЬ ЗДЕСЬ ЛЕЖАТЬ И ВЫЗДОРАВЛИВАТЬ. У ТЕБЯ В ГРУДИ СЕРДЦЕ – НЕ ПРОСТО ТАК, А МОЁ! ТО ЕСТЬ… НУ, ТО, КОТОРОЕ Я СПАС. ОНО ТЕПЕРЬ ТВОЁ ЧАСТИЧНО. БЕРЕГИ ЕГО.
Кант хотел возразить – и вдруг понял, что не может пошевелиться. Свет в груди пульсировал сильнее, словно удерживая его на месте.
– ОНО ТЕБЯ НЕ ПУСКАЕТ, – удовлетворённо кивнул Хануман. – УМНОЕ.
Через час они стояли у границы тьмы.
Кокон Норна был реален – чёрная стена, уходящая в бесконечность во все стороны. От неё веяло холодом и голодом. К ней нельзя было прикоснуться – пальцы проходили насквозь, но стоило сунуть руку глубже, как начинало жечь.
– Внутри – чистый хаос, – сказала Тень, прикасаясь к стене. – Я чувствую миллионы сознаний. Все они кричат.
– Вход только один. – Лоренц указал наверх. Там, высоко, где стена смыкалась с небом, пульсировало багровое пятно. – Глотка. Он открывает её, чтобы втягивать воздух и жизнь. Если войти туда…
– Нас переварят, – закончил Виктор.
– ИЛИ МЫ ПЕРЕВАРИМ ЕГО, – сказал Хануман. Он стоял впереди всех, маленький, лохматый, с апельсином в одной лапе и золотым кинжалом в другой. – Я ИДУ ПЕРВЫМ.
– Нет, – Виктор шагнул вперёд. – Я лидер. Я первый.
– ТЫ ЛИДЕР, КОГДА НАДО ДУМАТЬ. СЕЙЧАС НАДО НЕ ДУМАТЬ, А ЛЕЗТЬ. ТУТ Я ЛУЧШЕ. Я МАЛЕНЬКИЙ, ЮРКИЙ И БЕЗУМНЫЙ. МЕНЯ ТРУДНЕЕ СХВАТИТЬ.
– Хануман…
– ВИКТОР. – Голос Ханумана вдруг стал серьёзным. – Я ХРАНИТЕЛЬ. ЭТО МОЯ РАБОТА – ЛЕЗТЬ ТУДА, ГДЕ СТРАШНО. ТЫ УЧИЛ МЕНЯ, ЧТО ЛИДЕР ДОЛЖЕН ЗАЩИЩАТЬ. ВОТ Я И ЗАЩИЩАЮ. ПУСТИ МЕНЯ.
Виктор смотрел на него долгую секунду. Потом кивнул.
– Если не вернёшься через час – мы идём за тобой.
– НЕ НАДО. ЕСЛИ НЕ ВЕРНУСЬ – ЗНАЧИТ, Я ТАМ ВСЕХ РАЗВЛЕКАЮ, ПОКА ВЫ ПЛАН ДУМАЕТЕ. НО Я ВЕРНУСЬ. Я ВСЕГДА ВОЗВРАЩАЮСЬ. ПОТОМУ ЧТО У МЕНЯ ТУТ… – Он обвёл лапой всех. – ВЫ.
И прежде чем кто-то успел сказать хоть слово, Хануман прыгнул в багровое пятно.
Внутри было темно.
Не просто темно – чернота давила со всех сторон, проникала в уши, в нос, в рот, пыталась заползти в душу. Хануман зажмурился, открыл глаза – разницы не было. Тьма была абсолютной.
– ЭЙ! – заорал он в пустоту. – ЕСТЬ КТО ЖИВОЙ?! ИЛИ ХОТЯ БЫ МЁРТВЫЙ, НО РАЗГОВОРЧИВЫЙ?!
Тишина.
А потом – шёпот.
Тысячи голосов, заговоривших одновременно. Они не складывались в слова – просто звучали фоном, гулом, вибрацией, от которой закладывало уши.
– ТИШЕ! – рявкнул Хануман. – НИЧЕГО НЕ СЛЫШНО! ПО ОДНОМУ!
Голоса затихли. А потом один, самый близкий, спросил:
– Ты… живой?
– А ТЫ?
– Я не знаю. Я уже не помню.
– А КТО ТЫ БЫЛ?
– Дракон. Я был драконом. Летал над облаками. Жёг города. Был счастлив. А потом… потом пришёл голод.
– НОРН?
– Да. Он назвал себя так. Сожрал меня целиком. Я думал, это смерть. Но это не смерть. Это хуже. Я здесь. Всегда здесь. Не могу умереть. Не могу жить. Просто… есть.
Хануман шагнул на голос. Во тьме проступили очертания – огромная голова дракона, полупрозрачная, серая, с пустыми глазницами. Она висела в пустоте, раскрыв пасть в беззвучном крике.
– БОЛЬНО?
– Не знаю. Я уже забыл, что такое боль. Это просто… пустота.
– Я ВЫПУЩУ ТЕБЯ.
– Как?
– НЕ ЗНАЮ. НО ВЫПУЩУ. ЧТОБЫ ТЫ МОГ УМЕРЕТЬ ПО-НАСТОЯЩЕМУ.
Дракон посмотрел на него пустыми глазницами. И вдруг – улыбнулся. Страшной, полуразложившейся мордой, но улыбнулся.
– Ты смешной. Маленький. Лохматый. И пахнешь апельсинами.
– ЭТО МОЙ ЗАПАХ. ФИРМЕННЫЙ. НРАВИТСЯ?
– Нравится. Напоминает о жизни. Иди дальше. Он там. В центре. Там, где больнее всего.
– КТО?
– Сердце. Настоящее. Оно ждёт тебя.
Хануман кивнул и пошёл в темноту.
Чем глубже он заходил, тем страшнее становилось.
Вокруг плавали существа. Тысячи. Миллионы. Все, кого сожрал Норн за миллион лет. Драконы, боги, демоны, люди, эльфы, орки, твари, которых Хануман даже описать не мог. Они висели в черноте, полупрозрачные, серые, с пустыми глазами. Некоторые шевелились, некоторые застыли навеки.
– ЭЙ! – орал Хануман, продираясь сквозь этот ад. – РАЗОЙДИСЬ! ИДУ ВАЖНЫЙ! С ОЧЕНЬ ВАЖНЫМ ДЕЛОМ! НЕ МЕШАЙТЕ!
Существа расступались. Медленно, неохотно, но расступались. Они чуяли в нём что-то – то, чего не было у них. Жизнь. Настоящую, тёплую, воняющую апельсинами жизнь.
– Хануман.
Голос Сердца.
– Я ЗДЕСЬ! ГДЕ ТЫ?!
– В центре. Иди на свет. Я зажгу его для тебя.
Вдалеке вспыхнула искра. Маленькая, золотая, но такая родная, что у Ханумана сдавило горло.
– Я ИДУ! ДЕРЖИСЬ!
Он побежал. Сквозь толпы мёртвых, сквозь тьму, сквозь собственный страх.
Сердце висело в центре пустоты.
Огромное, пульсирующее, окружённое тысячами щупалец, которые впивались в него, высасывая свет. Оно было бледным, почти серым – Норн высосал почти всё.
– Ты пришёл, – прошептало Сердце. – Я знало, что ты придёшь.
– Я ЖЕ ОБЕЩАЛ. – Хануман подошёл ближе. Щупальца зашипели, задвигались, но не тронули его. – Я ВСЕГДА ВЫПОЛНЯЮ ОБЕЩАНИЯ. КРОМЕ ТЕХ, КОТОРЫЕ НЕ ВЫПОЛНЯЮ.
– Хорошо. Тогда сделай последнее.
– КАКОЕ?
– Убей меня.
Хануман замер.
– ЧТО?
– Убей меня. Разрушь эту оболочку. Я слишком долго было здесь. Норн питается мной миллион лет. Во мне почти не осталось света. Если ты вытащишь меня – я заражу всё вокруг своей тьмой. Стану таким же, как он. Этого нельзя допустить.
– НЕТ.
– Хануман…
– Я СКАЗАЛ НЕТ! ТЫ МОЁ! ТЫ НЕ УМРЁШЬ! Я ТЕБЯ СПАСУ!
– Нельзя спасти то, что уже умерло.
– ТЫ ЖИВОЕ! ТЫ ГОВОРИШЬ СО МНОЙ! ЗНАЧИТ, ЖИВОЕ!
– Это просто эхо. Последнее эхо того, чем я было. Скоро оно замолкнет. И тогда я стану частью Норна. Навсегда. Ты этого хочешь?
Хануман молчал.
Вокруг собирались тени. Существа, которых сожрал Норн, чувствовали, что происходит что-то важное. Они тянули к Хануману свои полупрозрачные руки, лапы, щупальца.
– Сделай это, – шептали они. – Освободи нас.
– Убей его, и мы умрём.
– Мы хотим смерти.
– Мы хотим покоя.
– ЗАТКНИТЕСЬ! – заорал Хануман. – ВСЕ ЗАТКНИТЕСЬ! Я НЕ БУДУ НИКОГО УБИВАТЬ! ОСОБЕННО ЕГО! ОН – МОЙ ДРУГ! ОН – ЧАСТЬ МЕНЯ! Я БЕЗ НЕГО НИКТО!
– Ты без меня – Хануман, – тихо сказало Сердце. – Ты всегда был Хануманом. Я просто помогало тебе светить. Но свет внутри – твой. Всегда был твоим.
– НЕТ.
– ДА. Вспомни. Когда ты создавал иллюзии – я не помогало. Ты делал это сам. Когда ты звал меня из пасти Норна – ты сделал это сам. Я только ответило. Но позвал – ты.
Хануман зажмурился.
В голове крутились картинки – как он впервые взял апельсин, как превратил его в золото, как создал солнце над садом, как придумал дракона, как спас Канта. Всё это делал ОН. Не Сердце. Он сам.
– ТЫ… ТЫ ПРОСТО…
– Я просто было рядом. Светило. Радовалось. Любило тебя. Но сила – твоя. Всегда была твоя.
– ЗНАЧИТ, ТЫ МНЕ НЕ НУЖНО?
– Нужно. Как друг. Как память. Как тот, кто верил в тебя, когда ты сам не верил. Но чтобы победить – я тебе не нужно.
Хануман открыл глаза.
В них стояли слёзы.
– Я НЕ МОГУ ТЕБЯ УБИТЬ.
– Тогда уходи. Оставь меня здесь. Иди и сражайся сам. А я буду ждать. Всегда буду ждать. Потому что я – твоё Сердце. А сердце ждёт, даже когда его нет.
Хануман стоял в центре пустоты, окружённый миллионами мёртвых, и смотрел на единственное живое существо, которое любил больше жизни.
– Я ВЕРНУСЬ ЗА ТОБОЙ, – сказал он наконец. – Я ВСЁ РАВНО ВЕРНУСЬ. НО СНАЧАЛА… СНАЧАЛА Я УБЬЮ ЭТУ ТВАРЬ.
– Я буду ждать.
Хануман развернулся и пошёл обратно.
Сквозь толпы мёртвых.
Сквозь тьму.
Сквозь собственную боль.
Он шёл и чувствовал, как внутри закипает что-то новое. Не злость. Не ярость. Что-то холодное и спокойное.
Ненависть.
Настоящая, взрослая, осознанная ненависть к тому, кто посмел тронуть его друга.
Он вылетел из глотки Норна через сорок минут.
Упал на землю, перекатился, вскочил. Весь в чёрной слизи, в чужой крови, в царапинах и синяках. Но глаза горели так, что Виктор отшатнулся.
– Хануман… что случилось? Ты видел Сердце?
– ВИДЕЛ.
– И?
– И ОНО СКАЗАЛО, ЧТО Я МОГУ САМ. БЕЗ НЕГО.
– Что значит – сам?
– ЭТО ЗНАЧИТ – Я ИДУ УБИВАТЬ БОГА. – Хануман подошёл к куче оружия, которое наковал Кант. Взял в руки тяжёлый стальной меч. Покрутил. Отложил. Взял топор. Тоже не понравилось. Взял два кинжала. Взвесил на лапах. – ЭТО ПОЙДЁТ.
– Ты собрался рубить Норна кинжалами? – не поверил Лоренц.
– НЕТ. Я СОБРАЛСЯ ЛЕЗТЬ ЕМУ В ГЛОТКУ И РЕЗАТЬ ИЗНУТРИ. А ЭТИМ – РЕЗАТЬ.
Тишина.
– Безумие, – сказал Виктор.
– ГЕНИАЛЬНОЕ БЕЗУМИЕ. – Хануман улыбнулся. Страшно так улыбнулся. – Я ВИДЕЛ, ЧТО ВНУТРИ. ТАМ МИЛЛИОНЫ МЁРТВЫХ. ОНИ ЖДУТ, КОГДА ИХ ВЫПУСТЯТ. Я ВЫПУЩУ. ЧЕРЕЗ ЕГО СОБСТВЕННУЮ ГЛОТКУ.
– Ты не дойдёшь до центра.
– ДОЙДУ. ПОТОМУ ЧТО МЕНЯ БУДЕТЕ ПРИКРЫВАТЬ ВЫ.
– Мы не прорвёмся сквозь его защиту…
– А ЭТО УЖЕ НЕ ВАША ЗАБОТА. – Хануман повернулся к Тени. – ТЫ МОЖЕШЬ СДЕЛАТЬ ТАК, ЧТОБЫ МЕНЯ НЕ ВИДЕЛИ?
– В темноте – да. Если ты не будешь светиться.
– Я НЕ БУДУ. Я БУДУ ТЁМНЫМ.
– Тогда смогу.
– ВИКТОР, ТЫ МОЖЕШЬ СТРЕЛЯТЬ ТУДА, КУДА Я ПОКАЖУ?
– Могу.
– ЛОРЕНЦ, ТЫ МОЖЕШЬ ПОСЧИТАТЬ, КОГДА НАДО ПРЫГАТЬ, ЧТОБЫ НЕ РАЗМАЗАЛО?
– Я… я попробую.
– НЕ ПРОБУЙ – СДЕЛАЙ.
– Сделаю.
– КАНТ. – Хануман подошёл к верстаку, где лежал кузнец. – ТЫ ДОЛЖЕН БЫТЬ ГОТОВ. КОГДА Я ВЫРВУ ЕМУ ГЛОТКУ – ОТТУДА ПОЛЕЗУТ ВСЕ. ВСЕ, КОГО ОН СЪЕЛ. ТЫ ДОЛЖЕН ВСТРЕТИТЬ ИХ.
– Чем?
– МОЛОТОМ. СВОИМ. И МОИМ ТОЖЕ. – Хануман протянул Канту свой золотой кинжал. – ВОЗЬМИ. ОН ТЕПЕРЬ ТВОЙ.
Кант взял.
Посмотрел на кинжал. На Ханумана.
– Вернись, – сказал он.
– ВЕРНУСЬ.
– Обещаешь?
– ОБЕЩАЮ.
И Хануман шагнул в темноту.
ГЛАВА 5: КРИК МИЛЛИОНА ДУШ
Виктор считал секунды.
Сто двадцать три. Сто двадцать четыре. Сто двадцать пять. Хануман исчез в багровой глотке Норна сорок минут назад. По всем расчётам – если внутри время течёт так же, как снаружи – он уже должен был либо добраться до центра, либо сдохнуть.
– Я иду за ним, – сказала Тень.
Она не спрашивала. Она встала, поправила клинки и шагнула к стене тьмы.
– Тень. – Виктор перехватил её за руку. – Подожди. Мы не знаем, что там.
– Я знаю. – Она повернулась к нему. В глазах – не просьба, не мольба. Констатация. – Я чувствую его. Он жив. Но он заблудился. Тьма сбивает его. Он ходит кругами. Если я не войду – он будет ходить вечно.
– Мы пойдём вместе.
– Нет. – Тень покачала головой. – Ты нужен здесь. Кант ранен. Лоренц не боец. Если Норн ударит снаружи – вы должны держать оборону. А я… я создана из тьмы. Я её помню. Она меня не тронет.
Виктор смотрел на неё долгую секунду. Потом кивнул.
– Верни его.
– Верну. – Тень улыбнулась – той самой улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось. – Или умру с ним. Но лучше первое.
Она шагнула в темноту.
Внутри было не темно – темнота была неправильным словом.
Это было отсутствие всего. Света. Звука. Времени. Пространства. Тень плыла в пустоте, и единственным ориентиром был запах – апельсины, смешанные с кровью и страхом.
– Хануман, – позвала она. Мысленно. Вслух здесь говорить было бесполезно – звук умирал, едва слетев с губ.
Ответа не было.
Она плыла дальше. Сквозь пустоту. Сквозь вечность. Сквозь миллионы лет чужой боли, въевшейся в эти стены.
И вдруг – голоса.
– Тень…
Она замерла.
– Тень, ты вернулась…
– Мы ждали…
– Так долго ждали…
Из темноты проступили очертания. Сотни. Тысячи. Миллионы. Они висели в пустоте, полупрозрачные, серые, с пустыми глазами. Драконы, люди, боги, твари, которых она не могла описать. И все они смотрели на неё.
– Вы… меня знаете? – Тень коснулась рукояти клинка.
– Мы помним всех, кто пал в той битве.
Один из них вышел вперёд. Высокий, с остатками доспехов на полупрозрачном теле. Лицо – древнее, мудрое, с пустыми глазницами. Воин. Настоящий. Из тех, кто сражался с Норном миллион лет назад.
– Ты была с нами. Ты дралась. Ты упала последней, прикрывая отход. Мы думали, ты умерла. А ты… ты выжила?
– Я переродилась. – Тень коснулась своей груди. – Я стала другой. Но память… память осталась.
– Память – это всё, что у нас есть, – горько усмехнулся воин. – И всё, что у нас отняли.
– Расскажите. – Тень шагнула ближе. – Расскажите, как вы сражались. Как проиграли. Мне нужно знать, чтобы спасти друга.
Воин помолчал. Потом протянул руку – полупрозрачную, холодную – и коснулся её виска.
– Смотри.
ФЛЕШБЕК: МИЛЛИОН ЛЕТ НАЗАД
Небо горело.
Не метафорически – буквально. Целые созвездия падали вниз, пробивая атмосферу, взрываясь на поверхности, превращая равнины в кратеры. В воздухе висели миллионы существ – Древные, боги, титаны, драконы. Все, кто мог держать оружие.
Против них стоял ОН.
Норн не был тварью – он был дырой. Дырой в реальности, через которую в мир сочилось небытие. Из этой дыры лезли щупальца, рты, глаза – бесконечные, ненасытные, голодные.
– ДЕРЖАТЬ СТРОЙ! – заорал командующий.
Тень – тогда ещё не Тень, а воин по имени… она не помнила имени – рванула вперёд. Клинки, зачарованные светом всех солнц мультивселенной, резали тьму, оставляя за собой шрамы, которые тут же затягивались.
– ОН ЖРЁТ НАШУ МАГИЮ! – крикнул кто-то слева. – БЕСПОЛЕЗНО!
– ТОГДА БЕЙТЕ СТАЛЬЮ!
Сталь входила в плоть Норна, но раны заживали быстрее, чем наносились. Тысячи воинов падали – их просто высасывали, превращали в пустые оболочки, которые тут же вставали и нападали на своих.
– ОТСТУПАЕМ! – приказ прозвучал, когда пал каждый десятый.
Они отступали три дня. Три дня ада, где небо горело, земля кричала, а тьма пожирала всё.
На четвёртый день они встали у последней линии. За их спинами был мир. Все миры. Вся жизнь.
– У нас остался один шанс, – сказал старейшина. – Свет. Чистый свет. Не магия – свет. Тот, что в душе. Тот, что в глазах ребёнка. Тот, что зажигают, когда совсем темно.
– ГДЕ МЫ ВОЗЬМЁМ СТОЛЬКО СВЕТА?
– У себя.
Они зажгли факелы. Обычные, деревянные, с маслом. И пошли в последнюю атаку.
Норн отшатнулся.
Впервые за всю битву – отшатнулся. Свет жёг его. Не магически – физически. Плоть плавилась, глаза лопались, щупальца сворачивались.
– ОН БОИТСЯ! ОН БОИТСЯ СВЕТА!
Они погнали его. Тысячи воинов с факелами, теснящие тьму. Это было красиво. Это было страшно. Это было последнее, что запомнила Тень перед тем, как щупальце пробило её грудь.
– Прощайте… – шепнула она, падая в пустоту.
НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ
Тень отдёрнулась, хватая ртом воздух.
Вокруг всё так же висели души – миллионы мёртвых, смотревших на неё пустыми глазами.
– Ты поняла? – спросил воин.
– Он боится света. Не магического – настоящего. Живого. Того, что внутри.
– Да. Мы победили бы, если бы у нас было больше факелов. Но нас было слишком мало. А теперь… теперь у тебя есть кое-что, чего не было у нас.
– Что?
– Он. – Воин кивнул куда-то в темноту. – Тот, кто пахнет апельсинами. Он несёт свет внутри себя. Не зажжённый – спящий. Но если разбудить…
– Как?
– Любовью. Злостью. Отчаянием. Тем, что зажигает души. Ты знаешь его. Ты любишь его. Ты сможешь.
Тень сглотнула.
– Где он?
– Там. – Воин указал в самую глубокую тьму. – Где больнее всего. Где Сердце. Он идёт к нему, но тьма сбивает. Ему нужен проводник.
– Я буду проводником.
– Иди. Мы прикроем. Сколько сможем.
Души расступились, открывая проход. Тень шагнула в него – и вдруг почувствовала, как сотни полупрозрачных рук коснулись её, передавая тепло. Крохи того тепла, что у них осталось.
– Вернись, – шепнули они. – Вернись и зажги свет. За нас. За всех.
Тень побежала.
Она нашла Ханумана через час.
Он сидел в темноте, обхватив колени лапами, и смотрел в одну точку. Вокруг него плавали души – не нападали, просто смотрели. Ждали.
– Хануман.
Он дёрнулся. Поднял голову. Глаза – красные, опухшие, но сухие.
– ТЕНЬ? ТЫ… ТЫ ЗАЧЕМ ПРИШЛА? ТАМ ЖЕ ОПАСНО!
– Там – это где? – Она опустилась рядом, обняла его за плечи. – Здесь везде опасно. А ты – здесь. Значит, я здесь.
– Я НЕ МОГУ НАЙТИ ДОРОГУ. – Голос его дрогнул. – Я ХОЖУ КРУГАМИ. КАЖДЫЙ РАЗ ВЫХОЖУ НА ОДНО И ТО ЖЕ МЕСТО. ДУШИ ГОВОРЯТ, ЧТО НАДО ИДТИ ТУДА, А ТАМ… ТАМ СНОВА ЭТО. Я НЕ ПОНИМАЮ.
– Тьма обманывает тебя. Она питается твоим страхом. Ты боишься не найти Сердце – и поэтому не находишь.
– А ЧТО ДЕЛАТЬ?
– Закрой глаза.
– ЧТО?
– Закрой. И вспомни, как оно пахнет.
Хануман зажмурился.
– АПЕЛЬСИНАМИ, – сказал он тихо. – ОНО ПАХНЕТ АПЕЛЬСИНАМИ. КОГДА Я ЕГО ВПЕРВЫЕ УВИДЕЛ, ОНО ПАХЛО АПЕЛЬСИНАМИ. Я ДУМАЛ – ЭТО ФРУКТ ТАКОЙ БОЛЬШОЙ. А ОНО… ОНО ПРОСТО БЫЛО РЯДОМ.