Читать онлайн Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная бесплатно

Nicolas Sesma

NI UNA, NI GRANDE, NI LIBRE: LA DICTADURA FRANQUISTA

© Nicolás Sesma, 2024

© Беленькая Н., Никольский Г., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство Азбука», 2026

КоЛибри^®

Вступление

Не только Франко

В апреле 1969 года, спустя тридцать лет после завершения гражданской войны в Испании, во «исполнение воли Его Превосходительства» на кладбище Мингоррубио в мадридском районе Эль-Пардо началось строительство часовни.

Ее аскетический облик и скромные размеры поначалу могли произвести обманчивое впечатление, однако поверхностного знакомства с деталями было достаточно, чтобы понять, что авторы проекта намеревались бросить настоящий вызов времени. Так, при строительстве должны были использоваться материалы «высшей категории», начиная от «хрустящего на ощупь и очищенного от органических примесей» песка до «абсолютно чистой» воды. Этот «кропотливый труд нельзя было доверить первой попавшейся компании», поэтому вместо обычной системы поиска и найма работников необходимо было провести «строжайший конкурсный отбор». Но уже в набросках внутреннего убранства, подробно разработанных в планах второй фазы строительства часовни, со всей ясностью проявилась маниакальная жажда величия инициаторов проекта. Ничто не было случайным: лампы работы Сусаны Полак, кованые изделия от Хосе Луиса Алонсо и, самое главное, «художественная мозаика» для лестницы и сводчатого купола крипты, изготовленная Сантьяго Падросом, который ровно десятью годами ранее закончил свою самую известную и амбициозную работу всего в тридцати километрах от часовни: монументальную мозаику купола базилики Долины Павших[3].

Замалчивание того, что и так всем прекрасно известно, – повседневная реальность любой диктатуры. В проекте часовни-мавзолея и ее убранства нигде не упоминалось имя того, кому суждено было в ней упокоиться, однако не сложно было догадаться, о каком «Его Превосходительстве» идет речь, ведь «вы, сеньор или сеньора, наверняка знаете фамилию погребенного здесь человека». Несмотря на то что Франсиско Франко Баамонде официально не выражал желания быть погребенным и обрести вечный покой – в чем он обычно отказывал своим врагам – именно в Эль-Пардо, на это указывает множество признаков.

Во-первых, в крипте похоронена жена Франко, Кармен Поло-и-Мартинес-Вальдес, умершая в феврале 1988 года. Во-вторых, Мингоррубио можно считать главным кладбищем верхушки режима, поскольку среди его «обитателей» имелись представители практически всего политического и социального состава диктатуры Франко. На кладбище покоятся два председателя его правительства, Луис Карреро Бланко и Карлос Ариас Наварро, несколько гражданских и военных министров, таких как Деметрио Карсельер, Камило Алонсо Вега и Педро Ньето Антунес, а также глава Военного дома Франсиско Франко Сальгадо-Араухо и генерал Карлос Иньеста Кано, значимая фигура Национального движения. Всем этим деятелям был необходим человек, который бы о них писал, поэтому журналист Эмилио Ромеро также обрел приют на одном из участков Эль-Пардо, где кладбище граничит с плотиной и одноименным водохранилищем. Эмилио был одним из тех, кто чествовал и превозносил предпринимателей вроде Хосе Бануса, еще одного известного деятеля, пожелавшего сопровождать своих сиятельных друзей в их последнем путешествии. Не обошло его и внимание семейства Эскрива де Балагер: их знаменитый представитель окончил свой путь в Вечном городе, однако оставил доказательства своих симпатий и желания быть погребенным в семейном пантеоне. Хватило места на вечеринке и Рафаэлю Леонидосу Трухильо, грозному диктатору Доминиканской Республики, признание которого Мадридом повлекло за собой повторное перезахоронение его останков. Без сомнений, это событие стало свидетельством превращения Испании в страну, готовую на долгий период стать местом упокоения сатрапов всех мастей, а также трудностей, которые влечет за собой для любого государства статус точки завершения чужого преступного пути[4].

В-третьих, желание Франко быть похороненным в Эль-Пардо отражают различные завещания и дипломатические документы. Так, 25 октября 1975 года конфиденциальная телеграмма посольства США информировала Государственный департамент о том, что «погребение состоится в Эль-Пардо», поскольку один из главных ответственных за протокол предстоящих похорон каудильо «полностью исключал возможность его захоронения в Долине Павших»[5]. Однако месяц спустя, не до конца понимая происхождение этой инициативы, Ариас Наварро и Хуан Карлос де Бурбон, провозглашенный преемником Франко и королем Испании, приказали опубликовать акт о решении похоронить Франко вместе с основателем испанской фаланги, Хосе Антонио Примо де Риверой, в задней части алтаря бенедиктинской базилики в Куэльгамуросе. Монументальный крест высотой 150 метров придавал захоронению диктатора высочайшую общественную значимость, казавшуюся аномалией для западных европейских демократий.

С наступлением нового тысячелетия, несмотря на сравнительное безразличие общества, начал всерьез рассматриваться вопрос о целесообразности перезахоронения. Однако это вызвало ожесточенное противодействие, которое выявило ряд глубоких проблем, порожденных или же обостренных диктатурой. Среди них – персонализация институций, в результате которой сложно было понять, где заканчивается сфера частной жизни и начинается ответственность государства, как пример – отношения между католической церковью и государством, в то время как Ватикан никак не выражал своего мнения на этот счет.

Эти и другие факторы, такие как наследственная преемственность в «правящей элите» страны – одно из последствий сложного перехода к демократии, – вновь заявили о себе, когда 15 февраля 2019 года Совет министров в конце концов согласовал начало эксгумации. Затем последовала долгая судебная тяжба, которая включала в себя приостановление действия разрешения на строительство административным судом, предупредительное приостановление Верховным судом и даже апелляцию в Страсбургский суд, поданную адвокатом семьи Франко Луисом Фелипе Утрерой Молиной, который посчитал, что эта мера нарушает Европейскую конвенцию о правах человека. В соответствии с историческим значением Конвенции, соблюдение которой является обязательным условием вступления в Совет Европы и, следовательно, представляет собой основную гарантию предотвращения участия автократий в процессе континентальной интеграции, обращение не было принято, как некогда не была признана и сама франкистская Испания.

Когда все юридические средства против перезахоронения были исчерпаны, 24 октября 2019 года, после тринадцати демократических законодательных собраний, правительство приступило к эксгумации останков Франсиско Франко. Если история прямых эфиров в Испании началась с трансляции в 1959 году открытия Долины Павших, в этот раз телевидение удостоило грандиозное событие не менее ярким репортажем. Вертолет поднял гроб с телом и отправился в полет к Мингоррубио, ставший наглядной метафорой переживаемых страной перемен и достойный вступительной сцены к «Сладкой жизни» Феллини. Спустя пятьдесят лет круг замкнулся, и присутствие Франко в Куэльгамуросе больше не бросало тень на демократию.

Осталось задаться вопросом, не была ли Долина Павших одним из тех деревьев, за которыми не видно леса, и не бросало ли тень присутствие там Франко на саму интерпретацию режима, который почти всегда характеризовался как персоналистская, централизованная и уникальная система.

Итак, во-первых, не напоминал ли в большей степени сам характер диктатуры коллективное захоронение в Мингоррубио, нежели уединенную могилу в Долине Павших? Этот вопрос лежит в основе всего нашего исследования, впервые же он поднимался в связи с осмыслением природы фашистских и авторитарных режимов в целом. По словам Роберта О. Пакстона:

«Образ всемогущего диктатора персонализирует фашистский режим и создает ложное впечатление, что для понимания фашизма достаточно исследовать фигуру лидера. Отвлекая внимание от прочих союзников режима – персоналий, групп и институтов, этот образ по сей день поражает воображение, означая последний триумф фашистской пропаганды»[6].

Во-вторых, не слишком ли Куэльгамурос с его символической мощью заострил внимание вокруг себя как места памяти, затмив победное шествие диктатуры по всей территории страны? По всей Испании расположилось множество локальных долин павших, от склепа под площадью Апостолов в монастыре Монсеррат, также принадлежащем бенедиктинскому ордену, до могилы генерала Кейпо де Льяно в базилике Макарена в Севилье, от памятника павшим в Памплоне до мавзолея Онисимо Редондо на кладбище Кармен в Вальядолиде. Образ и подобие этих мемориалов и их использование в политической практике режима не отвечали исключительно логике централизации, но отражали сложную систему компромиссов, а также личных, региональных и локальных интересов. Следует признать, что все это было блестяще задокументировано и проанализировано профессиональными историками. Однако эти исследования до недавных пор не были интегрированы в изучение диктатуры во всей ее совокупности, поскольку обычно при подобном анализе внимание сосредотачивалось на Мадриде и Барселоне.

Наконец, не способствовал ли вышеупомянутый феномен Долины Павших и его значение для всего европейского контекста продвижению избитого нарратива об исключительности Испании? Парадоксально, что, как и многие другие режимы, которые заявляли о своей вневременности и утверждали, что они «гордо идут в одиночку», диктатура Франко всегда определяла себя в зависимости от переменчивой международной ситуации. Приход к власти каудильо неотделим от призрака фашизма, который бродил по Европе, а демонтаж режима произошел на фоне волны демократизации. Между этими приливами и отливами режим адаптировал свой дискурс и имидж к эпохе холодной войны, где он был неуместен скорее из-за своего происхождения, чем из-за своей авторитарной природы, сохранявшейся на южной границе Европы, которая на протяжении многих лет оставалась «Диким континентом»[7]. На самом деле гипотеза о полной изоляции Пиренейского полуострова в этот период не выдерживает критики, поскольку повсеместные политические и социокультурные изменения в последующие десятилетия – от деколонизации и сельскохозяйственной революции до борьбы за права женщин и секуляризации, от роста значения университетов до развития атомной энергетики – коснулись и Испании или даже возникали самостоятельно внутри ее. Просто обычно это происходило с опозданием на несколько лет и, что важнее, с гораздо меньшей степенью вовлеченности общества, с меньшим упором на равноправие и прозрачность, причиной чему была авторитарная природа франкистской системы. Это обстоятельство особенно актуально в отношении экономических преобразований 1960-х годов и построения зарождающегося общества потребления, которое в гораздо большей степени обязано крупным многосторонним организациям, опоре «Несокрушимой империи», чем это когда-либо признавалось националистическим нарративом десарольизма[8].

Таковы основные вопросы, которые мы ставили перед собой при написании этой книги. Чтобы попытаться ответить на них и соответствующим образом их контекстуализировать, предлагаем анализ диктатуры Франко в поисках сравнительной перспективы, помещая ее в меняющийся международный ландшафт прошлого века; этот анализ коснется всей национальной территории, поскольку вертикальный и централизованный подход всегда вступал в противоречие с многогранной реальностью страны; этот анализ не позволяет приписывать диктатору абсолютную власть, и, таким образом, мы сможем пересмотреть роль, которую играли в то время правительственная элита, государственные институты и общество в целом, не преуменьшая значения фигуры самого Франко.

В этом смысле на последующих страницах термин «диктатура» или «режим Франко» будет использоваться чаще, чем более персоналистский термин «франкизм». Этот термин «появился лишь в первое десятилетие после смерти Франко» и «в конечном счете был принят […] практически единогласно» для описания как системы власти, так и самого исторического периода[9]. Противоположный путь проделал термин «гитлеризм», очень распространенный в тогдашних источниках и даже в самом «языке Третьего рейха», но постепенно вытесненный упоминаниями о «национал-социалистической Германии» или «диктатуре нацистов»[10]. В любом случае, точно так же, как и при подходе к дискуссии о его политической природе – авторитарной, тоталитарной, фашистской, традиционалистской, военной, фашизированной или бонапартистской – практически невозможно выбрать какой-то один определенный термин[11]. Не зря государства, рожденные в результате кризиса межвоенного периода, сделали динамику и отсутствие программной конкретики одной из своих отличительных черт. Таким образом, диктатура Франко не поддается моментальному анализу, поэтому мы попытаемся дать собственное определение лишь в эпилоге, изучив всю ее историю и в первую очередь учитывая ее необычайную долговечность.

Поскольку одним из основных условий для признания суверенности государства является не только наличие правительства и контроля над определенной территорией и населением, но и дипломатическое признание, началом нашей книги мы выбрали февраль 1939 года. 27-го числа этого месяца Невилл Чемберлен объявил перед палатой общин о признании Великобританией франкистского государства, а Третья Французская республика последовала ее примеру, подписав Двустороннее соглашение Берара – Хорданы. Несомненно, основы политического и социального фундамента, легшего в основу диктатуры Франко, сформировались в период гражданской войны в Испании, и потому мы включили эти годы в наш анализ. Однако перспектива достижения общей цели – победы, которая до того служила оправданием многочисленных мер и способствовала стиранию внутренних разногласий, позволяет нам рассматривать эту дату как начало новой эры, руководствующейся собственной логикой и горизонтами ожиданий.

Дилемма, признавать ли франкистскую Испанию или предоставить ей статус воюющей стороны, породила во время войны реки дипломатических чернил. Уже в самом начале фашистская Италия, нацистская Германия и некоторые латиноамериканские диктатуры, такие как Гватемала, Сальвадор и Никарагуа, официально направили своих представителей в Бургос, в то время как благословение Ватикана было отложено до мая 1938 года. Однако получение одобрения двух основных европейских демократических держав, архитекторов системы безопасности в межвоенный период в лице Лиги Наций, означало признание режима Франко в качестве единственного представителя Испании в международном сообществе. Это понял и президент Второй республики Мануэль Асанья, который в тот же день, 27 февраля 1939 года, сообщил председателю кортесов о своей отставке, поскольку «признание законного правительства в Бургосе мировыми державами, в первую очередь Францией и Англией, лишает меня международно-правового представительства»[12].

Следует упомянуть, что посол Советского Союза в Великобритании Иван Майский записал в своих секретных дневниках, которые считаются одним из ключевых источников для понимания механизмов, приведших ко Второй мировой войне: «Этот день войдет в историю Великобритании и Франции как день позора и безумия: Лондон и Париж признали Франко де-юре»[13]. Так или иначе, это решение не было отменено даже после того, как Генеральная Ассамблея ООН осудила диктатуру в декабре 1946 года. В то же время правительство республиканской Испании в изгнании с трудом заручилось поддержкой горстки стран Латинской Америки (в том числе и охваченной революцией Гватемалы, что показывает, до какой степени «испанский вопрос» стал вопросом внутренней политики) и Восточного блока. Во всем мире только Мексика сохранила свою непоколебимую приверженность республиканским институциям, которые просуществовали вплоть до июня 1977 года, пока не были распущены первыми демократическими выборами, проведенными в Испании за долгих четыре десятилетия[14].

Тот же 1977 год обозначает точные временные рамки нашего исследования именно в связи с подготовкой страны к демократическим выборам, а потому мы решили обозначить завершение политического существования диктатуры 1 апреля, днем принятия королевского декрета, согласно которому «Генеральный секретариат Движения и зависящие от него коллегиальные и единоличные органы политического характера на национальном, провинциальном и местном уровнях ликвидируются». Дело в том, что с 20 апреля 1937 года, когда в начале гражданской войны был принят декрет об объединении всех правых сил в единое националистическое движение, диктатура Франко неизменно оставалась однопартийной системой. Режим определял все: союзы, цели и дискурс. В конце своих дней грозился разорвать связи с религией и даже официально изменил название партии с Испанской традиционалистской фаланги (Falange Española Tradicionalista, FET) и JONS на просто Национальное движение. Но эта институциональная характеристика оставалась неизменной на протяжении всей его истории.

Хотя вопрос о ликвидации единственной партии или поглощении ее государством поднимался неоднократно, Франко так и не смог или не захотел от нее отказаться. Утвержденное законодательством режима как эксклюзивный инструмент для любого политического участия, Движение наперекор всем трудностям сохраняло свое «железное» здоровье вплоть до смерти диктатора и даже после нее. Впрочем, это утверждение не исключает наличия двух обстоятельств. С одной стороны, степень влияния партии и ее органов как на решения правительства, так и на функционирование государственного аппарата была весьма переменчива. Причем чаще всего это непостоянство объяснялось причинами, не зависящими от воли ее лидеров. С другой стороны, как хорошо известно, внутри самой партии сосуществовало множество политических групп и идеологических направлений. В их число входили как старые и новые фалангисты, которые неизменно составляли ядро партии, так и традиционалисты, различные монархические фракции и всевозможные вариации политического католицизма. К ним примкнули также те, чье членство в партии носило чисто номинальный характер или было результатом оппортунизма.

Используя более практичный термин, чем классическая «семья»[15], каждую из этих групп и идеологических направлений мы будем рассматривать как «селекторат». То есть объединение людей, призванных брать на себя ответственность (наиболее показательный пример тому – вход в состав Совета министров, или кортесов) по решению харизматического лидера. При этом лидер обязан обеспечить им достаточную долю политического и материального капитала, чтобы не подвергаться угрозе оспаривания своей позиции[16]. Благодаря сбалансированному распределению квот на власть франкистские селектораты, при всех своих различиях, продемонстрировали полную совместимость друг с другом. Фактически возникло множество типажей партийцев, для которых было логичным принадлежать сразу к нескольким группам или выражать общую лояльность всему Движению. Это были своего рода «идеальные франкисты», на каждом этапе диктатуры способные обеспечить динамику, определяющуюся «направлением, заданным каудильо», ради достижения общей цели[17]. Так они действовали в гражданскую войну вплоть до победы, затем стремились найти свое место в Европе, находившейся под господством стран оси, а после перелома в ходе Второй мировой войны – для того, чтобы гарантировать Франко пожизненное регентство.

Исходя из всех этих предпосылок, наша книга структурирована следующим образом. Первая глава служит прологом и посвящена политическому насилию диктатуры, поскольку мы считаем, что анализ этого процесса во всем его многообразии представляет собой необходимое, хоть и недостаточное условие для понимания необычайной долговечности режима. Основной массив исследования состоит из десяти глав, построенных по хронологическому принципу. Однако речь идет не просто о линейном повествовании, но о поэтапном накоплении опыта и решений, которые в конечном счете прольют свет на глубинную природу режима. В связи с этим мы постарались сделать так, чтобы каждый из аспектов социальной реальности Испании и воздействия на нее франкистских инструментов – от институциональной динамики до экономической политики, включая изменения в обществе, деятельность изгнанников и внутренней оппозиции, а также международные отношения – не рассматривался обособленно, а был включен в единую панораму, отражающую постоянное взаимодействие перечисленных факторов между собой.

Таким образом, наша первая глава посвящена исключительно логике франкистских репрессий в двух ее аспектах. С одной стороны, речь пойдет о прямых и косвенных жертвах разнообразного насилия, развязанного диктатурой. Уже на пороге завершения войны одним из первых шагов победителей стало создание прочной юридической базы с целью наказания нелояльной части населения. Епископ из Саламанки Энрике Пла-и-Дениэль назвал это «хирургической операцией на общественном теле Испании», призванной перекрыть «детям Каина» путь в «Град Божий». С другой стороны, мы рассмотрим феномен вовлеченности – из преданности, мести, необходимости, оппортунизма или социального давления – другой половины населения в выгодах, получаемых от ограбления побежденных и утраты ими прав граждан. Жеральдина Шварц в книге «Амнезики» блестяще описала эту стратегию применительно к событиям в Германии, проведя аналогию с другими авторитарными режимами. Стратегия вовлечения государством населения в свою политику позволяла расширить социальную поддержку режима и укрепить его, превращая общество «в соучастника, сохраняющего свою совесть чистой» путем «легитимации режимом его преступлений»[18].

В этой связи вторая и третья главы сосредоточены на поведении и позиционировании диктатуры накануне Второй мировой войны. Прямое и точное отражение франкистской вселенной, торжественное празднование победы, прошедшее по всей территории страны, позволяет наблюдать любопытное сближение доктринальных и эмоциональных основ режима, а также составить карту его политического состава благодаря наблюдению за участниками шествий. Их расположение на торжественных церемониях свидетельствует об опыте и значимости, которые они заслужили в ходе гражданской войны. Кроме того, центральная роль, которую в этих торжествах отводил себе Франко, почти всегда сопровождаемый Рамоном Серрано Суньером, амбициозным «фаворитом» из числа его окружения, не спешившего восстанавливать монархию, позволяет представить себе в общих чертах личность диктатора и его путь к тому, чтобы стать главой государства и генералиссимусом армии. От установления нового порядка в Испании до возможности участвовать в создании нового континентального порядка был всего один шаг, который казался естественным после поражения ненавистной Франции. И Франко, и Серрано пытались совершить его любыми средствами, но обстоятельства делали их попытки изначально невозможными. И когда шанс наконец выпал, среда окружения Франко уже изменилась, да и сам он убедился в том, что выиграл все свои войны.

Переосмысление, сопротивление и нормализация – таковы звенья, составляющие долгий путь франкистского государства к восстановлению международного признания, к подлинному возрождению режима. Каждое из этих звеньев соответствует четвертой, пятой и шестой главам. Все начинается в 1943 году, когда диктатура оказалась в опасной ситуации, поскольку падение режима Муссолини в Италии, казалось, предвещало конец каудильо. Отсутствие единой альтернативы, а заодно и симпатии союзников, но прежде всего твердость националистического сообщества, объединенного памятью о войне и плодами победы, позволили Франко пережить момент наибольшего риска пусть даже ценой отказа от грез о величии. С этого момента «испанский вопрос» превратился в проблему для всех вовлеченных сторон. Сквозь шумиху общественных мнений доносились напоминания демократическим правительствам о политике примирения, от которой они не переставали отказываться, в то время как Советский Союз быстро решил использовать ее в качестве диалектического оружия для оправдания своих планов господства над Восточной Европой. Меж тем, допустив несколько оплошностей, диктатура умело разыгрывала свои карты. Она плела новые альянсы за границей, прежде всего делая ставку на аргентинский режим Перона, одновременно усиливая превентивные репрессии внутри страны и добиваясь того, чтобы судьба режима ассоциировалась с судьбой нации. Окончательное утверждение франкистской Испании произошло в 1953 году с подписанием конкордата с Ватиканом и двусторонних соглашений с Соединенными Штатами, хотя впереди ее ждали два непростых года, прежде чем снова быть принятой в высшую лигу через вступление в Организацию Объединенных Наций.

Подчиняясь логике холодной войны и поколенчески ослабленные изгнанием республиканцев, социальные опоры режима достигли своей полноты франкистского мира (pax franquista), что мы рассмотрим в блоке, состоящем из седьмой, восьмой и девятой глав. Усвоив урок, извлеченный из искушения войны и изоляции, диктатура не совершила ошибки, ввязавшись в масштабный конфликт деколонизации – ахиллесову пяту своего иберийского аналога и даже Четвертой Французской республики. Воспользовавшись репатриацией капиталов и новой международной специализацией труда, франкистская Испания не просто избежала риска финансового краха, вызванного автаркией: Франко позволил убедить себя в необходимости изменения экономической политики, сочетая риторику победы с новыми словечками, присущими технократии. Присвоив себе исключительное право на консультации у международных организаций и мобилизовав усилия всей правящей элиты, «серые кардиналы» из Opus Dei с наибольшим рвением проповедовали «новомодные слова […] – эффективность, планирование, полюса, дезидеологизация, быстро вошедшие в привычку», – а диктатура отныне стремилась предстать десаррольистской и модернизированной[19]. Однако как раз в тот момент, когда Органический закон государства (Ley Orgánica del Estado, LOE) казался способным стабилизировать политическую систему, реальность трудовых, культурных и социологических изменений породила новые поколения, которые уже не довольствовались ролью ручного потребителя, но стремились к полной эмансипации.

«А что же после Франко?» – этот вопрос повторялся на всех уровнях испанского общества и проходит красной нитью через два последних раздела нашего исследования. Хуан Карлос де Бурбон был назначен преемником с титулом короля, а у руля правительства оставался Луис Карреро Бланко, верный сторонник режима и второй человек после каудильо на протяжении более трех десятилетий. Казалось, все «под контролем». Однако мечта о продолжении старого курса рухнула сразу же вслед за убийством адмирала, что открыло путь к долгой череде событий, в ходе которой все – и свои, и чужие – стремились занять максимально выгодные позиции в ожидании неизбежных перемен. В то же время многие представители традиционных столпов режима – от католической церкви до вооруженных сил и упорного Движения – уже не были уверены, являются ли они по-прежнему его частью. А там, где таких сомнений не было, зато царила полная неопределенность, смыкала ряды антифранкистская оппозиция. После сорока лет под гнетом режима Франко для нее наконец забрезжил рассвет.

Глава 1

Ни мира, ни милосердия, ни прощения

Итак, ни капитуляции, ни объятий Вергары,

ни Санхонских договоров, ничего,

кроме сокрушительной и окончательной победы.

Эмилио Мола Видаль, выступление на радио Кастилии (Бургос), август 1936 г.

Я и представить не мог, что эти люди такие звери.

Хулиан Бестейро, тюрьма Дуэньяс, август 1939 г.[20]

…Я прошу вас не оплакивать меня […] я умираю так, как должна умирать невинная […] я умираю честным человеком. Прощай, дорогая мама, прощай навсегда… Пусть мое имя останется в истории.

Прощальное письмо Хулии Конеса, тюрьма Вентас, 5 августа 1939 г.[21]

Когда факел перейдет в другие руки, к другим людям, к другим поколениям, и однажды они почувствуют, как гневно закипает их кровь и испанский гений снова приходит в ярость от нетерпимости, ненависти и жажды разрушения, пусть они подумают о мертвых, пусть выслушают их урок: урок тех людей, которые пали в битве, великодушно сражаясь за великий идеал, и которые теперь, укрывшись на родной земле, больше не испытывают ненависти, больше не испытывают злобы и посылают нам вместе со светом, тихим и далеким, как свет звезды, послание вечной родины, обращенное ко всем ее детям: Мир, Милосердие и Прощение[22].

Эти незабываемые слова Мануэль Асанья произнес вечером 18 июля 1938 года, во вторую годовщину начала гражданской войны, в Сало-де-Сент Городского совета Барселоны, которая стала столицей Республики в октябре предыдущего года. Этой речью, которая в итоге станет его последним публичным выступлением, президент пытался подготовить почву для гипотетического международного содействия, которое привело бы к приостановке военных действий и к какой-либо форме договорного мира, чтобы впоследствии иметь возможность прояснить политическое будущее страны путем проведения плебисцитарных консультаций. Не зря помимо Хуана Негрина, председателя Совета министров, твердого ядра его администрации и правительства Женералитата, на слушаниях присутствовали видные представители дипломатического корпуса, которым Асанья пытался доказать неразумность политики невмешательства[23].

Несомненно, Асанья осознавал, что любая посредническая инициатива, которой ранее не предшествовала значимая победа или, по крайней мере, вывод всех иностранных военных, столкнется с доктриной «сопротивляться – значит победить», провозглашенной Негрином. Тем не менее он собирался действовать, руководствуясь своей прежней убежденностью в том, что у республики нет шансов добиться мира без помощи демократических стран, а также антикоммунистическими опасениями, усиленными недавними назначениями, которые укрепили влияние Коммунистической партии Испании (КПИ) в Народной армии[24]. Однако в проводимой им стратегии таилась и другая, личная уверенность в том, что Франко на самом деле ничем не отличался от старых генералов XIX века, которые так же любили государственные перевороты, как и не были способны управлять ими политически. Если соглашение не будет достигнуто, то, учитывая тот факт, что генералиссимус был не более чем простой пешкой на доске международной игры фашистских держав и по их команде в любой момент мог к ним примкнуть, «мы просто скатились бы к военной и церковной диктатуре традиционного испанского образца. Сколько бы лозунгов ни было провозглашено и сколько бы громких слов ни было сказано»[25].

Несмотря на все кровавые доказательства против, которые накапливались с лета 1936 года, когда эта «акция» по «захвату власти», которая уже считалась «в высшей степени жестокой»[26], закончилась яростной чисткой, Асанья был не единственным, кто все еще придерживался этого мнения. Его разделяли некоторые старые либеральные учителя в изгнании и бывшие сотрудники Региональной лиги (Lliga Regionalista) Франсеска Камбо, которые грешили классическим интеллектуальным смешением реальности и ожидания. Такие личности, как Рамон Перес де Айала, Хосе Ортега-и-Гассет и Рамон Менендес Пидаль, были уверены, что грядет «умиротворяющая диктатура», новый режим Примо де Риверы, к которому они также рассчитывали адаптироваться с учетом его публичных исправлений, пропагандистского сотрудничества и храбрости сына[27]. Секретарь Института каталонских исследований Жозеп Пижоан сразу после объявления о взятии Барселоны также питал надежду на то, что начнется этап «примирения и восстановления», как в Америке после гражданской войны. В этих кругах только те, кто получил какой-либо прямой сигнал от окружения Франко, такие как Грегорио Мараньон, понимали, что вариант комиссарской диктатуры остался в прошлом и «теперь нас никто не будет слушать», поэтому лучше вести себя в высшей степени осторожно[28].

Еще более удивительным, несомненно, является то, что сходное отношение было распространено и среди многих профессиональных военных и деятелей политического класса республиканской зоны. Среди последних был даже председатель Учредительных кортесов, харизматичный социалистический лидер Хулиан Бестейро. Неслучайно Асанья выбрал его в мае 1937 года в качестве официального представителя для участия в церемонии коронации короля Георга VI, которую он расценивал как идеальный повод незаметно продвинуть планы посредничества, не получившие ни малейшего интереса со стороны британского правительства. Несмотря ни на что, эти круги по-прежнему были убеждены в том, что патриотизм и армейские ценности объединяют враждующие стороны за пределами окопов; росло ощущение, что, как с горечью писал Макс Ауб в «Кампо-дель-Моро», «коммунисты – единственное серьезное препятствие […] военные могут заключить мир с Франко». Как хорошо известно, после отставки президента Асаньи в феврале 1939 года и полковник Сигисмундо Касадо, и сам Бестейро спровоцировали переворот против правительства Негрина и формирование так называемого Национального совета обороны. Под председательством генерала Миахи члены Совета надеялись на честную капитуляцию без преследований или репрессий в отношении комбатантов с надлежащим попечением о вдовах и сиротах, оставшихся после войны, что в итоге снова принесло бы некое удачное решение вроде «Объятия Вергары»[29].

Однако ничего похожего не случилось. То, что приготовили для них националисты, куда больше походило на «расстрел Торрихоса и его спутников», чем на какую-либо форму примирения. Во-первых, потому, что франкистский режим был принципиально иным явлением. Он не был ни классической военной диктатурой, призванной быть переходным периодом в политической жизни страны, ни диктатурой исключительно церковной, хотя католическая церковь играла фундаментальную роль, в то время как лозунги действительно могли быть всего лишь словесной интерпретацией, которая сегодня вызывает смесь недоверия и смущения, но при этом мы не должны забывать, что многие принимали их за чистую монету и заставляли других относиться к ним с той же серьезностью. Во-вторых, характер новой диктатуры был таков, что, согласно франкистской логике, побежденные не заслуживали даже статуса соотечественников. Наоборот, они представляли собой анти-Испанию: красные на службе у Москвы; либералы, увлеченные всем иностранным; сепаратисты, посягающие на единство родины, и, о чем часто забывают, военное командование и сотрудники сил и служб безопасности, сохранявшие верность Республике. Считавшиеся дважды предателями, некоторые из них, такие как генералы Хосе Арангурен Рольдан, Торибио Мартинес Кабрера и Антонио Эскобар Уэрта, стали любимыми игрушками сразу после войны[30].

Не будучи уничтоженными физически, они тем не менее были исключены из национального сообщества, созданного диктатурой. К процессу его строительства могли вернуться лишь те, кто продемонстрировал или вынужден был продемонстрировать твердое намерение исправиться, подтвержденное целым рядом механизмов перевоспитания и искупления «прошлых ошибок». Для осуществления репрессий и сортировки, которая идеально отражает глобальную одержимость государств межвоенного периода идентификацией, маркировкой и чисткой своего населения[31], франкистский режим располагал хорошо отлаженным за период трехлетнего конфликта механизмом и достаточными людскими и финансовыми ресурсами. Как говорил дон Луис своему сыну в фильме «Велосипеды на лето» (1984): «Наступил не мир, Луисито: наступила победа»[32].

Поведать о репрессиях

Первым в этом убедился сам Хулиан Бестейро. В отличие от остальных членов Совета обороны – за исключением Рафаэля Санчеса Герры – и несмотря на многочисленные полученные им предложения, Бестейро решил не покидать Мадрид, готовый претерпеть судьбу, ожидающую его жителей, а также рассчитывая на относительную безопасность, которую обеспечивали его преклонный возраст и тот факт, что он не участвовал в революционных репрессиях и пользовался поддержкой видных пятиколонников. В среднесрочной перспективе он даже питал надежды – еще одно воспоминание о корпоративизме режима Примо де Риверы – политически возродить Всеобщий союз трудящихся (Unión General de Trabajadores, ВСТ). Конечно, это не имело ничего общего с планами оккупационной армии, которая, арестовав его 28 марта в его кабинете в Министерстве финансов, возбудила против него дело № 1 в порядке упрощенного производства, как единственного лидера республиканцев, которого им удалось поймать. Учитывая его статус университетского профессора, дело поручили одному из его бывших учеников, прокурору Фелипе Аседо Колунге, который вопреки всякой логике счел обвинение в «пособничестве военному восстанию», выдвинутое следственными судьями военного трибунала, недостаточным. В качестве парадокса франкистского правосудия миссия Бестейро в Великобритании истолковала его поведение как однозначную «приверженность военному восстанию», что усугублялось еще и его образцовой семейной жизнью, которая способствовала тому, что революционеры приобрели налет респектабельности, а потому Аседо считал целесообразным требовать высшую меру[33]. С учетом последствий на международном уровне, поскольку процесс вызывал большой интерес[34], Бестейро в итоге был приговорен к «пожизненному заключению, замененному тридцатилетним тюремным сроком», обрекшим его на скитания по многочисленным пенитенциарным учреждениям, часть которых были специально подготовлены режимом, поскольку тюрьмы были переполнены и система находилась под угрозой краха[35].

Так, после печально известных мадридских тюрем в Порлиере и на Пасео-дель-Сисне в августе 1939 года Бестейро был переведен в тюрьму при монастыре Дуэньяс в провинции Паленсия. Там его товарищами по заключению стали сорок баскских священников, осужденные за «помощь военному восстанию», поскольку служили капелланами в армии Временного правительства Страны Басков (Euzko Gudarostea). Вместе с ними он продолжил свое странствие по тюрьмам и в конце того же месяца был переведен в тюрьму Кармона (Севилья). Благодаря свидетельствам этих священников, в частности отца Хулио Угарте, а также чудесной переписке, которую Бестейро вел со своей женой Долорес Себриан – настолько яркой представительницей свобод, достигнутых в то время женщинами, что режим вынужден был лишить ее возможности заниматься преподавательской деятельностью, – мы знаем о подробностях его перемещения, в частности о плохих гигиенических условиях в новом месте. Логичным следствием этого стало ухудшение и без того плохого состояния здоровья профессора. Несмотря на постоянные просьбы неутомимой Долорес Себриан об освобождении из-под стражи, а также на то, что дело его по-прежнему вызывало международный интерес, 27 сентября 1940 года Бестейро скончался[36].

Во время переворота Касадо поэт Мигель Эрнандес также находился в Мадриде. Однако, в отличие от Бестейро, автор «Народного ветра» прекрасно осознавал опасность, грозившую ему в том случае, если он останется в столице, учитывая его членство в КПИ и деятельность во время войны в качестве политического комиссара и члена Союза антифашистской интеллигенции. Обойденный партийными деятелями во время эвакуации и лишенный возможности получить убежище в чилийском посольстве, – которое предлагал ему Карлос Морла Линч, однако слишком поздно, – Мигель Эрнандес предпочел укрыться на своей родине, между Коксом и Ориуэлой. Он собирался искать защиты у бывших знакомых, которые с некоторых пор занимали высокие политические должности, таких как викарий Луис Альмарча, а также писатель-фалангист Эдуардо Льосент. Классическая, почти инстинктивная стратегия: вернуться в родные края и заручиться поддержкой коллег. Неслучайно ранее то же самое пытались проделать другие интеллектуалы, например Рамон Х. Сендер, который в начале войны посоветовал своей жене Ампаро Барайон вернуться в родную Самору, уверенный в том, что в кастильском городе «никогда ничего не происходит»[37]. Как известно, Федерико Гарсиа Лорка, летом 1936 года также оказавшийся в Гранаде после государственного переворота, искал защиты у коллеги-поэта Луиса Росалеса и его братьев, местных фалангистов. К сожалению, и в том и в другом случае вскоре стало очевидно, что в своих репрессиях националисты не учитывают былые заслуги или такие обстоятельства, как принадлежность к тому или иному полу, не делая различий между фронтами сражений и тылом, как бы ни были удалены некоторые населенные пункты от мест боевых действий. Наличие поручительств тоже ничего не гарантировало, потому что для различных групп, составлявших франкистскую коалицию, неуважение друг к другу стало способом продемонстрировать мускулы своим же собственным товарищам по «крестовому походу». Без каких-либо веских оснований 10 октября 1936 года Ампаро Барайон была убита у ограды кладбища Самора вместе с двумя другими женщинами, Хулианой Луис Гарсия и Антонией Бланко Луис. К тому времени Гарсиа Лорка уже почти три месяца как пропал без вести, судьба его неизвестна до сих пор.

Все эти прецеденты, о которых он знал или догадывался, неизбежно повлияли на настроение Мигеля Эрнандеса, потому что его следующим шагом было тайное пересечение границы и переход в соседнюю Португалию. Там некий бдительный гражданин сообщил о нем как о подозрительном лице в полицию Нового государства Оливейры Салазара, которая, не колеблясь, передала его в руки гражданской гвардии, среди членов которой, в свою очередь, оказался некий крестьянин, указавший на него как на опасного «красного активиста». С мая 1939 года начался обычный крестный путь допросов и скитаний по тюрьмам – поэт побывал в провинциальных тюрьмах Уэльвы, Севильи, затем в Торрихосе в Мадриде, – прерванный неожиданным освобождением в сентябре в результате дублирования процедур, которым доверчивый поэт не воспользовался, чтобы покинуть страну или уйти в подполье. Вновь задержанный в своей родной Ориуэле и переведенный в мадридскую тюрьму Конде-де-Торено, Мигель Эрнандес был приговорен к смертной казни 18 января 1940 года, после того как военный трибунал всего за пару часов провел коллективный суд над тридцатью обвиняемыми за «участие в военном восстании»[38]. В ожидании «ознакомления» с делом генералиссимусом и благодаря отчаянным усилиям писателя Хосе Марии де Коссио и нового чилийского поверенного Германа Вергара Доносо франкизм из милосердия смягчил его наказание и заменил смертную казнь упомянутыми тридцатью годами тюрьмы, сознавая, что на международном уровне жестокость в отношении великого поэта выставит режим в дурном свете. Таким образом, Мигель Эрнандес «осмотрел», как сам он язвительно писал своей жене Хозефине Манреса, тюрьму Паленсии, тюрьму Оканья и, наконец, исправительное учреждение для взрослых в Аликанте, где лишения, голод и последующий туберкулез привели к его смерти 28 марта 1942 года[39].

Не уехав вовремя из страны, Мигель Эрнандес сорвался в пропасть. Но бегство также не было гарантией спасения от мстительной руки режима. Двум из наиболее заметных фигур, присутствовавших в Барселоне на вышеупомянутом выступлении Мануэля Асаньи в июле 1938 года, которое в то время казалось уже нереально далеким, вскоре предстояло проверить это на себе: это были министр внутренних дел и генеральный секретарь Министерства обороны Хулиан Зугазагойтия и сам президент Женералитата Льюис Компаньс.

Оба они пересекли франко-испанскую границу во время «исхода», трагического паломничества, которое в период с конца января по февраль 1939 года, когда Барселона пала и франкистские войска неудержимо наступали, привело сотни тысяч республиканских беженцев в «лагеря позора». В Аржелес-сюр-Мер, Сен-Сиприене, Ривесале и других местах эти изгнанники пережили настоящий подъем народной солидарности, но заодно убедились, что политика невмешательства официальной Франции не была обычным просчетом. Скорее наоборот, это была идеальная картина глубокого разделения в обществе, которое теперь рассматривало их как потенциальный источник конфликтов, а также препятствие на пути к нормализации отношений с новой Испанией.

К большому неудовольствию парадной консервативной прессы и по образу и подобию других высокопоставленных республиканских чиновников, Зугазагойтия и Компаньс в конечном счете обосновались в Париже. И не в качестве передышки перед последующим переездом в Мексику, а на долгий период. Первый, вовлеченный в ожесточенную внутреннюю борьбу Испанской социалистической рабочей партии (ИСРП), вернулся к профессии журналиста и начал выпускать журнал Norte, а также занялся Службой эвакуации испанских беженцев (Servicio para la Evacuación de Refugiados Españoles, SERE), учрежденной президентом Негрином[40]. Второй, столкнувшись с лавиной критики за свою деятельность во время войны, руководствовался желанием по-прежнему представлять каталонские институции через президентство в Женералитате, к которому он добавил создание фонда Рамона Льюля и Национального совета Каталонии (Consell Nacional de Catalunya). Личные причины также влияли на решение Компаньса, его сын находился в столичном санатории, и его переезд на другую сторону Атлантики был очень непрост. Таким образом, когда отдельные депутаты-консерваторы усилили давление, чтобы республиканские изгнанники покинули Париж, президент и его жена Карме Бальестер решили удалиться на разумное расстояние и поселились в Ла-Боль-ле-Пен, недалеко от Нанта[41].

«Странное поражение»[42] Франции весной 1940 года полностью изменило ситуацию, хотя видимых причин для этого не было[43]. Подписание перемирия с Германией и Италией 22 и 24 июня фактически разделило страну на две территории – зоны, оккупированные армиями оси, и так называемая свободная зона, – а также превратили вишистскую Францию в суверенное государство, источник права, подлежащий международному признанию, что сделала не только франкистская Испания, но также Соединенные Штаты и Советский Союз, в отличие от неизменно предусмотрительного Соединенного Королевства. Таким образом, Французское государство, как оно отныне именовалось, было обладателем прав и обязанностей, предусмотренных режимом Третьей республики, в которые входила защита лиц, «обладающих правом убежища, предоставленным нам французскими властями», как вспоминала Карме Бальестер в своем рассказе о задержании Компаньса[44].

Тем не менее отношение к беженцам-республиканцам служило отражением двуличия, которое было характерно для Франции времен Филиппа Петена, чьим приоритетом была защита колониальных владений и границ автономии от немецких оккупантов, а также отмечено присутствием в ее рядах убежденных сторонников нового порядка[45]. Таким образом, в отношении к Испании, которая воспринималась как союзница Германии и которая, как мы увидим, угрожала ее Североафриканской империи, Франция успешно сочетала примирение со сдерживанием: она обратилась к франкистскому послу Хосе Феликсу де Лекерике с просьбой выступить посредником в запросе перемирия, одновременно дав ему понять, что любое нападение на французское Марокко получит решительное отражение. Двойная игра, превратившая изгнанников-республиканцев в инструмент переговоров, скрытую угрозу и разменную монету. Как следствие, в свободной зоне строго соблюдались протоколы об экстрадиции в отношении личностей, которых запрашивала диктатура. Однако протоколы не предусматривали такое преступление, как мятеж, что спасло жизни, в частности, бывшим министрам Мариано Ансо и Федерике Монтсени, в то время как в оккупированных зонах на теневую итало-германо-испанскую деятельность смотрели сквозь пальцы[46].

Дело в том, что на пике европейской фашистской волны жаждавший мести франкизм не собирался тратить время на юридические формальности. С того дня, как было подписано перемирие, Министерство иностранных дел (МИД) требовало от французского посольства в Мадриде нейтральности и выдачи сотен республиканских лидеров. Если в свободной зоне препятствия были постоянны, то в оккупированной был поспешно приведен в действие своего рода план «Кондор» гитлеровской Европы благодаря сотрудничеству немецкой GFP – Военной тайной полиции, набранной из числа сотрудников гестапо, – зловещим полицейским атташе посольства Испании Педро Уррака Ренделесом и ультраправыми элементами полиции Виши. Стратегия, выработанная еще в межвоенный период, когда координация действий агентов разведки Бенито Муссолини и французских кагуляров (La Cagoule) привела к убийствам изгнанников-антифашистов, таких как братья Росселли, и особенно во время испанской гражданской войны, когда на полуострове обосновалась GFP, прикрепленная непосредственно к легиону «Кондор», для охоты на членов интернациональных бригад и немецких беженцев[47]