Читать онлайн Фантомные боли бесплатно

Lucinda Berry PHANTOM LIMB

Издательство выражает благодарность литературному агентству Andrew Nurnberg Literary Agency за содействие в приобретении прав

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка®

* * *

Глава 1

Вечно один и тот же звонок. И всегда одни и те же отчаянные мольбы:

– Никому ни слова.

Кому мне рассказывать? И разве я хоть раз проболталась? Столько лет хранила ее тайны.

Я заехала на свое парковочное место и нашла взглядом крайнее левое окно на третьем этаже. Жалюзи плотно закрыты. Как и все последние дни. Выйдя из машины, я вошла в здание и у почтовых ящиков столкнулась с миссис Джасберсон. Она проверяла почту не реже чем пять раз на дню, чтобы пообщаться хоть с кем-то, помимо персонажей телевизионных шоу.

– Привет, Элизабет, – воскликнула она, завидев меня. – Как сегодня работалось?

– Отлично. – Я даже не стала оборачиваться. Зачем говорить ей, что опять ушла за три часа до окончания смены.

– Сестрице этой своей скажи, что ей надо почаще выходить на свежий воздух.

Я вызвала лифт, а потом развернулась и улыбнулась ей.

– Обязательно.

Помахала ей через плечо, как только дверцы открылись, и вошла в кабину. Поехали. Глядя на вспыхивающие цифры, я нетерпеливо постукивала каблуками туфель друг о друга. Лифт звякнул, двери разошлись, и передо мной открылся длинный коридор.

На пороге меня встретил застарелый запах сигарет. Набрав в грудь побольше воздуха, я прошла по коридору в нашу спальню. Под желтым покрывалом скорчилась худенькая фигурка. Перешагивая через кучи разбросанной на полу одежды, я подошла к окну и дернула за шнурок жалюзи – в комнату ворвался свет, и стало чуть повеселее. Я открыла окно, впустив свежий воздух, и сделала еще один глубокий вдох, набираясь решимости. Потом села на свое место на краю кровати и, приподняв покрывало, открыла тщедушное тело Эмили – она лежала в позе зародыша, обхватив голову руками. На ней была фиолетовая пижама – дурной знак. В прошлый раз, когда она надевала ее, мы едва не оказались в отделении скорой помощи. Ненавистный фиолетовый цвет.

Я оправила упавшие ей на лицо каштановые волосы.

– Привет, родная. Я дома.

Она протянула ко мне руки, как ребенок, который тянется к матери, и я легла рядом и обняла ее. Сколько раз мы повторяли этот ритуал. Она уткнулась головой мне в грудь и заплакала.

– Ш-ш. – Я гладила ее по волосам. – Все будет хорошо. Мы всегда справляемся.

– Я даже не смогла одеться. – Рубашка уже промокла от ее слез. – Я старалась, Бетти. Честное слово, я старалась.

– Я знаю, родная, – успокоила ее я.

– Как ты от меня не устаешь?

Она подняла на меня глаза, и я посмотрела сверху вниз на лицо своей близняшки: точно такое же, как мое, вплоть до маленькой родинки на лбу, чуть ниже линии волос. Я покачала головой. Как всегда.

Несмотря на то что она родилась первой, я ухаживала за ней. Посвятила всю свою жизнь тому, чтобы оберегать ее: от трагедии, которую мы пережили вместе еще детьми, в период ее подростковых депрессий и до сих пор. Меня не было с ней рядом разве что те первые три минуты жизни.

– Пойдем помоем тебя под душем, хорошо?

Ответа я не дожидалась, просто встала и подняла ее – она цеплялась за меня руками-спичками, навалилась всем телом. Волосы у нее сбились набок и свалялись в колтун.

– А потом можем сходить куда-нибудь поужинать. В колледже кто-то на днях хвалил китайский ресторан, недавно в центре открылся – очень классный фуршет. Курица под терияки, говорят, пальчики оближешь.

Услышав предложение выйти на люди, Эмили выпучила глаза и приоткрыла рот от страха, словно я предложила отрезать ей руку.

– Или просто закажем пиццу и посмотрим кино. Какую-нибудь романтическую комедию.

Она мгновенно расслабилась.

Продолжая болтать о том, как прошел день, и посмеиваясь над любопытной сплетницей миссис Джасберсон, я подвела ее к ванной. Включив свет, пустила воду. Эмили вошла вслед за мной, повесив голову и обхватив руками живот. Я перестала стараться заполнить тишину и глубоко вздохнула.

– А ты чем занималась? – спросила я.

Она пожала плечами и начала раздеваться, по-прежнему не поднимая головы, словно щенок, который сделал лужу на полу или залез в помойное ведро. Спустила пижамные штаны. Ржавые потеки запекшейся крови покрывали все ноги. Их было много, что означало, что она резала себя весь день. Она раздевалась медленно, чтобы не задевать свежие разрезы. Я смотрела на рваные края ран, новых и старых, сплетающихся на бледной коже в сплошную паутину. На левой стороне живота остались шрамы от трех глубоких разрезов. В тот раз пришлось ехать в больницу. Чтобы остановить кровь, потребовалось больше тридцати скоб, но медики сделали все на удивление аккуратно. Если не знать, можно подумать, что это шрам от полостной операции. По правому бедру вились корявые буквы – в наш четырнадцатый день рождения она принялась методично вырезать на коже свое имя. Увидев это, я пригрозила, что тоже начну себя резать, если она не прекратит, но толку от этого не было никакого. Она продолжала резать, а я так и не решилась осуществить свою угрозу. Подносила к себе бритвенное лезвие, но не отваживалась сделать надрез. После этого я перестала останавливать ее – бессмысленно. Поняла, почему она распинает себя.

Опираясь на мою руку, она шагнула в ванну и погрузилась в теплую воду. Я взяла мочалку и принялась тереть ей спину.

– Расскажи, как прошел день. – Она постепенно начала расслабляться.

Промывая ее раны, я продолжила отчет. Рассказала, что сдала экзамен по курсу «Введение в психологию», и удивилась, что он оказался совсем легким, несмотря на объем и сложность материала. Потом, надеясь мотивировать ее начать снова выходить из дому, добавила подробностей о прекрасной погоде и о том, как приятно обдувает свежий ветерок по дороге к машине. Когда она созрела вылезти из ванны, я переключилась на истории про телемаркетинг.

– Сколько раз сегодня? – спросила она.

Я улыбнулась.

– Двенадцать. – Каждую смену я считала, сколько раз на другом конце провода бросили трубку. Мы вели постоянный учет. Пока моим личным рекордом оставалось тридцать два.

Я не сумела убедить ее посмотреть романтическую комедию. Она настояла на очередном эпизоде сериала «Закон и порядок. Специальный корпус». Никогда не понимала ее одержимость самыми темными и порочными сторонами человеческой натуры и терпеть не могла истории о детях, которых держали в клетках или продавали в публичные дома, но Эмили их просто обожала. Будь моя воля, никогда не стала бы такое смотреть.

Она устроилась рядом со мной на нашем видавшем виды диване, готовясь раскрыть очередное сексуализированное преступление с Оливией и ее командой, пока я пыталась выкинуть из головы вид ее искромсанного тела. Никак не удавалось привыкнуть к тому, что она причиняет себе боль.

– Разве мы уже не смотрели этот эпизод? – спросила я, когда передо мной начала разворачиваться смутно знакомая история о похищенной девочке, которую нашли в багажнике автомобиля.

– Да, но только один раз, а он один из моих любимых. – Она не отрывала глаз от экрана.

Терпения у меня хватило только до второй рекламной паузы.

– Пойду займусь ужином.

Я ушла на кухню и открыла холодильник. Готовить я не люблю, но была согласна на все, лишь бы не смотреть сериал. Не знаю, что я делаю не так, когда готовлю. Беру те же рецепты, что Эмили, но у меня никогда не получается так вкусно, как у нее. Она стряпает отменно, и раньше, когда не боялась выходить из дома, баловала нас экзотическими блюдами типа курицы-махани или свиных отбивных по-моденски. Она и теперь иногда экспериментирует на кухне под настроение, но, поскольку продукты покупаю я, экспериментировать особо не с чем.

Я решила сделать, что попроще, чтобы не испортить, – спагетти, – надеясь после ужина убедить Эмили посмотреть что-нибудь повеселее. Дожидаясь, пока закипит вода, я думала о своем бойфренде, Томасе, который снова принес мне на работу цветы. Он любит дарить мне цветы без всякого повода, но только не розы, потому что знает, что их я ненавижу. В букет он вложил записку с дурацким стишком, и я подтрунивала над ним до самого конца смены. Когда вода наконец закипела, я уже улыбалась, напевая про себя. Он всегда на меня так действовал.

– Чего это ты улыбаешься? – Эмили подошла ко мне сзади и, склонившись над плитой, заглянула в кастрюлю.

– Так просто, – прошло уже больше года, но я до сих пор не рассказала ей про Томаса. – Один спортсмен сегодня в классе глупость сморозил, ни к селу ни к городу. Вот придурок.

– Что ты вечно к спортсменам придираешься?

Я закатила глаза. В старших классах она обожала мускулистых парней, ничуть не смущаясь их тупостью, а тех интересовали лишь победы – на поле и над девчонками. В одиннадцатом классе парни из футбольной команды устроили себе развлечение: оценили всех девочек в баллах и соревновались, кто наберет больше, переспав с ними. За секс без презерватива полагались дополнительные очки. Эмили попала в тот список, а я – нет. Наверное, спортсмены в колледже чем-то отличаются от школьных, но выяснять нет никакого желания.

– На лекциях по медицине куча свободных мест, и туда ходит половина хоккейной команды, так что можешь прийти и сама познакомиться.

– Тонко, Бетти. Тоньше некуда. – Она выхватила у меня ложку и принялась помешивать соус, который побулькивал рядом с макаронами. – Дай помогу немного, а то есть будет невозможно. – Она одарила меня лучезарной улыбкой.

На нашей крохотной кухне мы словно исполняли четко отрепетированный танец, как обычно легко и непринужденно обходя друг друга. Меня всегда поражало, как быстро меняется у нее настроение. Она уже забыла, что меньше часа назад мы в ванной отмывали ее от крови.

Мы не стали накрывать на стол, а уселись перед телевизором, поставив тарелки на колени. Сериал закончился, и Эмили переключила канал на криминальное шоу – показывали документальный фильм о подростковой депрессии и о том, что все больше девочек режут себя.

– Ну нет, Эм. Я это смотреть не стану. – Я потянулась к пульту, но она отвела руку, чтобы мне было не достать.

– Ну ладно, одну минутку. Ну пожалуйста. – Она захлопала своими длинными ресницами.

Я, как всегда в таких случаях, уступила ей.

– Десять минут. Не больше. А потом будем смотреть повтор «Друзей».

Ведущий начал в подробностях рассказывать о матери, которая обнаружила, что ее двенадцатилетняя дочь режет себе руки и ноги, и о том, на какие ухищрения та пускалась, чтобы скрывать это. Он беседовал с девочкой и ее подругами, пытаясь понять, зачем она это делала.

– Помнишь, когда я начала? – спросила Эмили, когда ведущий снова переключился на мать, ужасающуюся от открытия, что дочь занимается членовредительством.

– Конечно помню.

Никогда не забуду тот день, когда она начала кромсать себя. В тот день мы отмечали наше освобождение от матери. Нам было восемь, и процесс нашего удочерения наконец завершился. Процесс тянулся долго. Мы жили с Рутами уже девять месяцев, но только теперь все стало совершенно законно, мы официально стали их дочерями, а они – нашими родителями. На документах проставили подписи и печати, забрав нас у матери окончательно и бесповоротно. Оставалось только отпраздновать это событие.

Предполагалось, что день будет радостный, и так оно и случилось бы, если бы не заявилась мать. После того как опека забрала нас у нее, мы виделись с ней только трижды, и каждый раз это заканчивалось эмоциональными срывами, особенно тяжелыми у Эмили. Наша жизнь с матерью давалась ей гораздо труднее, чем мне. Я оставила попытки добиться от нее любви, но Эмили до последнего надеялась, что мать все же ее полюбит. Мне было понятно такое упорство – мать всегда предпочитала Эмили, и именно ей доставались редкие объятия и знаки внимания, когда той приходило в голову изобразить заботу.

Праздник по случаю нашего удочерения был тщательно и с любовью организован приемными родителями как день рождения, чтобы отпраздновать начало нашей новой жизни. Идею предложила психотерапевт, Лиза, к которой мы ходили дважды в неделю. Рутам идея понравилась, и они не поскупились. Повсюду колыхались розовые надувные шары; окружавшие двор высокие дубы украсили фиолетовыми гирляндами. Руты арендовали огромный надувной замок с гигантской принцессой – широко расставив руки, она раскрывала объятия каждому, кто входил внутрь. Нам с Эмили дали по красивому пирожному с нашими именами, выведенными посередине, – вкус Далила предложила нам выбрать заранее. Я выбрала ванильный, а Эмили – шоколадный. Мы все утро спорили, чей окажется вкуснее. На столе лежала груда подарков в ярких обертках, и мы с нетерпением ждали окончания праздника, чтобы открыть их – ведь нам никогда в жизни ничего не дарили.

Мы с Эмили стояли в сторонке, держась за руки и глядя на происходящее вокруг, хотя, по идее, должны были находиться в центре внимания. Мы еще не привыкли к новым родственникам, которые так и порхали по лужайке, смеясь, переговариваясь и обнимаясь друг с другом. То и дело кто-нибудь из них указывал на нас, махал рукой и приветливо улыбался.

Праздник только начался, когда мы услыхали ее голос – его было невозможно перепутать с другими: она пищала как гламурная девчонка из Южной Калифорнии, хотя не прожила там ни дня.

– Привет, Боб! Привет, Далила. Как я рада вас видеть, – затараторила она, надев одну из улыбок, которые часами репетировала перед зеркалом. – Как прекрасно, что вы заботитесь о моих девочках, просто словами не передать!

Мы молча смотрели, как мать, Боб и Далила идут к нам. За троицей в шаге позади шла Лиза, на случай если потребуется ее вмешательство. Мать втиснулась между нашими новыми родителями и взяла обоих под руку.

– Я уже сказала вам, что иду в армию? В понедельник сдаю экзамен. Мне это пойдет на пользу. Даже очень. Там не так тяжело, как я думала. Учебный лагерь, ясное дело, не курорт, но ничего, я же сильная. Занимаюсь в зале. Последнее время, правда, редко, но ничего, наверстаю…

Боб перебил ее:

– Девочки, к вам мама пришла.

Пришла она вовсе не к нам. Не знаю, зачем она заявилась, но мы тут были ни при чем. Мать схватила Эмили и обхватила ее руками в показушном объятии. Эмили стояла, опустив руки, и смотрела на меня через плечо матери извиняющимся взглядом.

– Как моя прелестная Эмили? Моя сладкая девочка. Ты так выросла, милая моя. Так выросла. – Она драматическим жестом подняла Эмили руки. – Помнишь, мы так делали, когда ты была совсем маленькая? А теперь ты такая высокая! Как минимум на пару дюймов подросла. Дай посмотрю на тебя.

Мать сделала шаг назад, держа Эмили за плечи, и смерила ее взглядом.

– Точно. Два дюйма. Не меньше. – Мать повернулась к Бобу, хлопая темными ресницами. – Такая красивая! Вся в мамочку. – Она забросила волосы за плечо и кокетливо засмеялась.

Боб покраснел и машинально обнял Далилу за плечи.

– Они обе красавицы.

– Когда я снова смогу их увидеть? Вам, наверное, придется за мной заехать, машины-то у меня нет. Сегодня Джереми меня подвез. Он на улице ждет, боится заходить. Ох уж эти мужики. – Она ткнула Далилу в бок, и та нервно рассмеялась. Мать снова повернулась к Эмили и сдавила ее лицо в ладонях. – Но я-то не могла не прийти к своей девочке.

Эмили попятилась, схватила меня за руку и притянула поближе к себе.

– Привет, Элизабет, – бросила мать, даже не глядя в мою сторону.

Я молча сверлила ее взглядом, надеясь, что она прочтет в нем ненависть. Мать кашлянула и снова закинула волосы за плечо. Мы всегда быстро начинали ее раздражать, и сейчас ее терпение подошло к концу.

– Жду не дождусь, когда же мы все вместе поедем куда-нибудь отдыхать. Пожалуй, съездим в Диснейленд. Я уже составляю планы.

С тем же успехом она могла бы пообещать свозить нас на Луну. Она обняла нас обеих и поцеловала Эмили в макушку.

– Ваша мамочка вас любит. Не смейте забывать. Люблю вас.

И она ускакала, напоследок развернувшись у гаража, чтобы послать нам картинный воздушный поцелуй. Больше мы никогда ее не видели.

Позже тем же вечером, когда нам полагалось спать в своих комнатах, Эмили потихоньку залезла ко мне в постель, как и каждую ночь. Нас поселили отдельно – для развития индивидуальных различий, о чем Лиза постоянно твердила. Вроде как нас следовало разделять и относиться к нам как к отдельным личностям, а не объединять в одну. Лиза дала Бобу и Далиле несколько рекомендаций, в том числе и раздельные спальни. Мы это ненавидели. Впрочем, это не имело значения, потому что разделить нас было невозможно. Каждый вечер, после того как нас укладывали спать в разных комнатах, Эмили на цыпочках пробиралась через нашу общую ванную, находившуюся посередине, и забиралась ко мне.

Каждое утро Руты находили нас спящими в обнимку.

– Ненавижу мать, – прошептала Эмили, прижавшись ко мне.

Я села в постели от удивления. В отличие от меня, она никогда так не говорила. Она не ненавидела мать так, как я. Эмили села рядом со мной, и на лице ее заиграла странная улыбка. Такой я ее еще не видела, хотя, казалось, чего только не насмотрелась. Она задрала штанину пижамных штанов.

– Зырь, – она ткнула пальцем в темноте.

Я наклонилась поближе к ее ноге и, прищурившись, разглядела сбоку царапины, словно от когтей кошки.

– Откуда это у тебя? Ты упала?

Эмили хихикнула.

– Это я сама. Сегодня вечером, перед тем как чистить зубы. У меня в комнате из доски кнопка выпала. Взяла ее и вот. – Она снова хихикнула.

Я уставилась на нее.

– Больно было?

Она покачала головой.

– Было приятно. – Она улыбалась, будто только что выиграла приз.

– Зачем ты это сделала?

Она пожала плечами.

– Хотелось посмотреть, пойдет ли кровь. Я ее попробовала. Забавный вкус. – Она расплылась в улыбке, но ненадолго – на ее лице появилась опаска. – Бетти, только не говори никому. А то подумают, что я ненормальная. Обещай, что никому не скажешь. Обещаешь, Бетти?

– Конечно не скажу, – подтвердила я.

И я никому не сказала. И потом тоже. Никому.

Глава 2

– Когда? Просто скажи – когда. – Томас так расстроился, что почти умолял. Когда один и тот же разговор повторяется снова и снова, рано или поздно терпение кончается, а мы перешли этот предел уже давно.

Я вздохнула. Мне эти пререкания надоели не меньше, чем ему.

– Ты просто не понимаешь. Тебе этого не понять.

– Нет, понимаю. Ну, насколько это в моих силах. Можешь даже не говорить ей, что я твой бойфренд. Скажешь, что я просто друг.

– Она сразу догадается.

Я отфутболила его, как всегда. Томасу казалось, что он понимает, но ничего подобного. Никто не понимал наших отношений, как они устроены и почему. Даже Боб и Далила, а уже если они не сумели разобраться, то он и подавно не сможет.

Мы сидели в молчании, я теребила ниточку, свисавшую с подола рубашки. Даже не поднимая головы, чувствовала на себе его пристальный взгляд – одну щеку словно припекало жаром. Я не понимала, как ему удается быть таким терпеливым со мной. Глаза у меня наполнились слезами, но я сдержала их, не позволив скатиться по щекам.

– Зайка.

Я обожала, когда он так меня называл.

Его голос смягчился, он обнял меня и притянул к себе. Он больше не казался раздраженным.

– Все будет хорошо.

Я вдохнула его запах. От него пахло лесом, хотя он никуда не выходил – то сидел за загородкой на работе, то в библиотеке в кампусе, уткнувшись в книгу. Мне нравилось, как он меня обнимает, и хотелось его поцеловать, но первой я никогда не целовала. Не могла начать сама. Ждала, когда он поцелует меня, и только тогда отвечала.

Подняв на него глаза, я пыталась понять, как он может любить меня, несмотря на то что между нами столько недосказанного. Я открылась ему гораздо больше, чем кому-либо другому, но далеко не до конца. Он видел во мне сильную, целеустремленную и независимую женщину, решившую чего-то добиться в жизни. Я боялась, что это впечатление изменится, если мы станем ближе, но, несмотря на все мои страхи, мне все равно хотелось этой близости. Он становился мне нужен, и, чтобы сохранить отношения, я решилась пойти на риск.

Не давая себе времени передумать или струсить, я выпалила скороговоркой:

– Ладно. Я расскажу ей о нас.

Он отодвинулся, положив руку мне на плечо, и, улыбаясь, посмотрел прямо в глаза.

– Ты уверена? Не хочу на тебя давить, но столько времени прошло. Мы встречаемся почти год, а я до сих пор не познакомился с самым главным человеком в твоей жизни. Ты мне небезразлична. Все, кто важны для тебя, важны и для меня.

Томас был удивительно добрым и терпеливым, никогда не встречала таких парней. В отличие от большинства людей, которые лишь хвалятся этим, его действительно совершенно не заботило, что о нем думают окружающие. Как и меня – за исключением Эмили; все остальные меня не волновали. Томас говорил, что это его и привлекло.

Он всегда был сам по себе и притягивал меня этим, как никто другой до него, – ведь у меня была Эмили, моя вторая половинка. Мне никогда не хотелось сближаться ни с кем, кроме нее, но ее болезнь прогрессировала, и где-то глубоко внутри у меня зашевелился вопрос: а что, если у меня получится привязаться к кому-то другому? Возможна ли близость с человеком, который изначально не знает обо мне всего? Возможна ли привязанность без пережитой вместе травмы?

Но я подавляла в себе это желание. Пока не появился Томас. Он был не как все, и я не сумела справиться со своими чувствами. В его внешности не было ничего яркого или исключительного. Обычный студент: узкие джинсы и красные кеды, заношенные до дыр, так что проглядывали носки. Если бы вы прошли мимо него на улице, то не обернулись бы. Меня привлекли его уверенность в себе и самодостаточность, но без наглости. Я не понимала, как обрести такую уверенность без подтверждения со стороны, не знала, каково это – быть просто «я», а не частью «мы».

Мы работали вместе в отделе телемаркетинга компании, которая продавала товары по каталогу: дешевые полотенца, распадавшиеся после второй стирки, свечи, якобы с ароматом цветов, но на самом деле пахнущие дешевым мылом. Скучнейшее занятие – четырехчасовая смена тянулась как двенадцать часов. Собеседников на другом конце провода наши звонки раздражали не меньше нас самих, и обычно, пользуясь шансом, они выплескивали накопившуюся злость и обзывали нас такими словами, которые никогда бы не рискнули произнести в лицо. В отличие от всех остальных, Томас никогда не обращал внимания на грубости. Он ничуть не расстраивался и, в отличие от большинства, не отвечал на хамство хамством, а просто улыбался, говорил «благодарю вас» и переходил к следующему звонку.

Никто не работает в телемаркетинге, потому что ему это нравится. Каждого сюда что-то привело, но вовсе не стремление к успеху и богатству. Для большинства это просто временная работа, за неимением лучшего. Наша смена состояла в основном из студентов, которых устраивал гибкий график и короткий рабочий день. Томас устроился на несколько месяцев раньше меня – он зарабатывал на учебу в семинарии. Я еще не решила, какую профессию выбрать, а он еще в восемь лет понял, что хочет стать молодежным пастором.

Томас был ревностным христианином и не стеснялся, а гордился этим. Родившись в религиозной семье, он еще в трехлетнем возрасте решил следовать за Христом и говорил о Боге, как о близком друге. Боб и Далила одно время водили нас в церковь, еще когда мы были маленькими, но я никогда не ощущала там присутствия Бога, как это описывал Томас. Я не верила в Бога, но его это не волновало. Порой я задумывалась, не станет ли это между нами – может, придет день, и он попытается обратить меня в свою веру, – но пока до этого не дошло. Поначалу меня это пугало, но со временем я все более и более склонялась к тому, что готова попробовать принять его религию, если он того захочет.

На работе над Томасом постоянно подшучивали и смеялись над его религиозностью. Отчасти он сам был виноват, потому что не скрывал своих убеждений и ничуть не стеснялся того, что хочет сохранить девственность до свадьбы, – другие студенты из нашей смены постоянно доставали его на эту тему, пытаясь вывести из себя. Обзывали его гомиком и обклеивали его рабочее место вырезками из порножурналов. Но, как они ни старались, он сохранял самообладание и не реагировал так, как им бы хотелось. После очередной такой волны издевательств мы с ним и заговорили в первый раз.

– Ну что за козлы, – сказала я, поставив звонок на ожидание и повернувшись к нему: его рабочее место находилось через одно от моего.

Он тоже нажал кнопку ожидания и сдвинул микрофон в сторону.

– А, не все ли равно? Что с них взять? Парни есть парни.

Я не стала указывать на тот очевидный факт, что и он тоже парень.

– Я Элизабет.

Он улыбнулся мне, и от его открытой дружелюбной улыбки мне сразу стало легко.

– Я Томас. Прошу только об одном: пожалуйста, не называй меня Томом.

Я засмеялась.

– Только если пообещаешь не называть меня Лиз или Бет.

– Договорились.

Мы могли переговариваться, потому что сидели почти рядом. Нам запрещалось прерывать звонки дольше чем на две минуты без разрешения начальника, поэтому разговоры получались короткими и отрывистыми. Томас смешил меня забавными замечаниями о покупателях.

– Уверен, она даже не вспомнит про этот звонок – явно говорила во сне, – говорил он. – Можно было продать ей все полотенца со склада.

Иногда он отключал микрофон посреди звонка, корчил рожу и восклицал что-нибудь вроде:

– Господи, да не хочу я слушать про его геморрой. – Пожилые клиенты, не в пример прочим, радовались звонкам и бросались во всех подробностях расписывать свои хвори и немощи.

Несмотря на всю свою религиозность, Томас казался на удивление нормальным. Его улыбка и смех запали мне в душу, и я пыталась представлять, каково было бы поцеловаться с ним, а перед работой меня охватывало радостное предвкушение предстоящей встречи. Я начала пользоваться косметикой и укладывать волосы, хотя раньше никогда не заботилась о том, как выгляжу на работе.

Томас стал делать перерыв на обед одновременно со мной – обычно он ел позже, а я предпочитала пораньше. К полудню желудок всегда требовал пищи, потому что я никогда толком не завтракала, хотя и знала, что надо. Когда Томас первый раз вышел вместе со мной, я подумала, что ему, наверное, надо уйти пораньше, хотя и надеялась втайне, что это ради меня. Во второй раз, когда он сел рядом со мной за стол в комнате отдыха, мне пришлось изо всех сил стараться, чтобы скрыть радость и напустить на себя безразличный вид.

– Что читаешь? – он кивнул на раскрытый учебник: за обедом я всегда делала домашнее задание.

– Канта. Преподаватель английского языка на нем просто помешан.

– У-у, фу, лучше не вспоминать.

– Ты читал Канта? Как в колледже?

Он засмеялся.

– А ты думала, мы только Библию целыми днями штудируем?

Я почувствовала, как щеки заливаются краской.

– Извини.

Он положил руку мне на плечо – это было наше первое прикосновение.

– Ничего страшного. Просто прикалываюсь. Всем почему-то кажется, будто в семинарии только о Боге рассуждают. Ничего подобного – все то же самое, что в обычном колледже, все те же обязательные общеобразовательные предметы. Просто есть еще и другие, в зависимости от того, какое направление выберешь.

– А ты что выбрал?

– Хочу стать молодежным пастором. А у тебя какая специализация?

– Еще не решила. Никак не могу выбрать между правом и медициной. Иногда хочется быть врачом, кажется, это именно то, что мне нужно, а через несколько дней уверена, что ничего хуже и не придумаешь и надо идти на юридический. Важное решение, боюсь ошибиться.

– Ничего, разберешься.

Я ожидала продолжения, но он занялся своими разогретыми спагетти под соусом. На вид блюдо казалось итальянским – я обожала итальянскую кухню, но давно не бывала в приличном ресторане.

У нас быстро сложился свой распорядок. Работали мы трижды в неделю и в полдень всегда обедали вместе. Я начала приносить на работу выпечку. Готовить, как Эмили, я не умела, зато любила печь, и мы с Томасом дегустировали мои печенья, пирожные и торты. Потом я стала приносить больше, чтобы он мог взять с собой домой. Как-то раз, после того как я вручила ему кусок морковного торта, он пригласил меня на официальное свидание.

– Пожалуй, мне мало наших совместных обедов. Давай поужинаем вместе?

Я замерла. Мне очень нравилось обедать вместе и болтать, но дальше этого заходить было нельзя. Когда Эмили заболела, я прекратила встречаться с парнями. Она ревновала меня ко всем и каждому, а мне не хотелось ее расстраивать. Я покачала головой.

– Не могу.

Он пожал плечами.

– Ничего страшного.

Я испугалась, что после отказа Томас перестанет обедать со мной, но этого не случилось. Он вел себя, будто ничего не произошло, и по-прежнему приглашал меня поужинать – каждую пятницу находил способ исподволь или не очень сделать очередное предложение, а я каждый раз находила отговорку. Это продолжалось два месяца, и в конце концов я согласилась, потому что он нравился мне все больше и больше. Эмили я сказала, что останусь на вторую смену и приду поздно. Не хотелось врать ей, но выбора не было.

После работы мы отправились в маленький итальянский ресторанчик. Я так нервничала, что не рискнула заказать ничего кроме спагетти без соуса. То ли из-за этого, то ли из-за того, что мне было приятно просто посидеть с кем-то в ресторане, я болтала без остановки – все трещала и трещала об учебе, о книгах, которые читала, о любимых фильмах. Обычно на свиданиях я предоставляла вести разговор парням, но с Томасом мне было спокойно. Приятно говорить с человеком, не страдающим депрессией. Он оказался прекрасным собеседником и к тому же умным, так что мне не приходилось притворяться дурочкой. Большинство парней побаиваются умных девушек, но ему это, наоборот, нравилось. Мы проговорили до самого закрытия ресторана.

С того нашего первого ужина вдвоем прошел уже почти год. Я притянула его руку к себе и, переплетя свои пальцы с его, сжала.

– Мне ты тоже не безразличен. – Я почувствовала, что краснею, и отвернулась. – Хочу, чтобы ты познакомился с Эмили. Если она даст тебе шанс, то ты ей понравишься не меньше, чем мне.

На его наручных часах сработал будильник – обеденный перерыв подошел к концу. Мы больше не ели в общей комнате. Брали принесенную из дома еду и уходили в его белую хонду, чтобы побыть вдвоем. Это началось вскоре после нашего первого свидания: нам обоим приходилось совмещать работу с учебой, и поэтому мы так ценили эти короткие минуты. Собрав вещи, мы пошли обратно в здание.

Усевшись, я надела на голову гарнитуру и переключилась на автопилот. Если рассказать Эмили о Томасе – в моих отношениях с обоими все изменится. Пусть я и валила все на Эмили, – что не хочу и не спешу рассказывать о нас с Томасом ради нее, – но отчасти и сама боялась. Ведь это первый шаг к нашему с ней разделению, пусть совсем маленький, но назад пути уже не будет. С этого момента все между нами станет иначе.

Не то чтобы мы никогда ни с кем не встречались. Эмили раньше вообще была нарасхват, парни к ней так и липли. В старших классах за ней постоянно кто-то волочился, но через пару недель она бросала его ради следующего в очереди, словно примеряла новые джинсы, но никак не могла выбрать. Но мы никогда не влюблялись всерьез и не мечтали о совместном будущем с кем-то из них. В глубине души я понимала, что придет день, когда одна из нас встретит мужчину и начнет свою отдельную жизнь, но всегда считала, что это будет Эмили. Теперь стало ясно, что этого не случится. Она уже несколько лет не ходила на свидания, и я не могла вспомнить, когда она последний раз покидала квартиру.

При одной мысли о совместной жизни без Эмили, с кем-то другим, в животе холодело от волнения и страха. Мы не расставались, потому что это был вопрос жизни и смерти. Мы были одной командой и не выкарабкались бы друг без друга.

Когда мы жили с матерью, она запирала нас в спальне и исчезала на несколько дней. Это Эмили догадалась, как избавиться от сыпи, от которой у нас болели и чесались ляжки. Мы по несколько дней ходили в переполненных подгузниках, но боялись снимать их, потому что единственный раз, когда рискнули это сделать, мать пришла в ярость. Она схватила проволочную вешалку, которой била нас, и добавила новых жгучих рубцов поверх старых. Как-то мать оставила в нашей комнате большое красное пластиковое ведро, и Эмили стала снимать подгузник и садиться на него. Я последовала ее примеру, и ведро стало служить нам туалетом. Пока одна из нас сидела на ведре, вторая слушала у двери – не зазвенит ли ключами мать. Но мать почему-то не разозлилась, увидев, что мы пользуемся ведром, и разрешала нам раз в неделю выливать его содержимое в унитаз. Когда мы перестали сидеть целыми днями в собственных испражнениях, сыпь на ногах прошла. Нам по-прежнему приходилось терпеть запах, но это было уже легче.

Некормленые, мы коротали часы взаперти вдвоем и заполняли их сами, как умели: рассказывали всякие небылицы о вымышленных родственниках, смешили друг друга. Но нашей любимой игрой была игра в маму. Я знала, что Эмили любит, когда ее гладят по волосам, и, изображая маму, клала ее голову к себе на колени и гладила, напевая про себя. Когда мы менялись ролями, Эмили рисовала у меня на спине круги и картинки, как нравилось мне, пока не засыпала. Мы придумали тайный язык, чтобы мать не могла нас понять. Мы пели и кривлялись друг перед другом в кровати, чтобы не было скучно. Когда кончалась еда, мы, голодные, прижимались друг к другу, как щенки, чтобы не замерзнуть.

Голод не давал заснуть, и мы застревали где-то между сном и явью, то погружаясь в полуосознанные видения, то выныривая на поверхность. Иногда нам виделось одно и то же, мы вместе дрейфовали на грани сна.

Позже, после того как нам исполнилось пять, мать начала выпускать нас из комнаты. Мы никогда не видели мир за пределами четырех стен спальни, и небольшая квартирка показалась нам целой вселенной. В тот момент мы не знали, что она станет нам тюрьмой, и были потрясены и очарованы. Спальня матери находилась по другую сторону гостиной, дверь туда всегда была заперта. Мать строго запретила нам выходить из нашей комнаты.

– В мою спальню нельзя. Не сметь, – объявила она. – Поняли меня? Только попробуйте – запру вас и никогда больше не выпущу.

Мы кивнули.

– Когда вы здесь – ведите себя тихо. Если кто-то вас услышит – еще ремня получите. Я не шучу. Поняли? – Она влепила мне оплеуху.

– Да, я поняла, мама. Все поняла. Мы будем тихо, – пролепетала я.

Она обхватила лицо Эмили ладонями и заглянула ей в глаза:

– А ты что молчишь, принцесса? Будешь вести себя тихо, если я тебя выпущу?

Эмили кивнула и, покосившись на меня, взяла мою руку, но мать дернула ее в сторону.

– Смотри на меня и отвечай. Я твоя мать. Что ты на нее оглядываешься? Говорить умеешь или совсем тупая? Говорят, из двойняшек всегда одна умная, а другая дура. Значит, дура – это ты.

Эмили расплакалась.

– Заткнись! Прекрати сейчас же. Господи, вечно она скулит! Вот хоть у сестры поучись, она-то не плачет, умеет быть сильной. А на тебя смотреть противно. Знаете что? Марш обратно, в свою комнату, обе.

Мы поскорее шмыгнули обратно к себе. Я обнимала Эмили, пока та беззвучно всхлипывала, боясь еще больше разозлить мать. Казалось, мы упустили свой шанс на свободу, но прошло всего несколько дней, и мать снова открыла дверь и повторила свои приказы. На этот раз мы выдержали испытание, и она стала временами выпускать нас, уходя. Мать включала нам телевизор и каждый раз повторяла одно и то же:

– Не выключайте. Пусть работает, пока меня нет. Будут стучать в дверь – не отвечайте. Что бы ни случилось. Неважно, кто это и что говорит. Рот на замок и сидите тихо. Жалюзи не поднимать. – Она подошла к окну в гостиной и ткнула пальцем в жалюзи. – Они всегда должны быть закрыты. Всегда. Если узнаю, что кто-то из вас двоих нарушил мои правила, – изобью обеих.

Потом она уходила – иногда на несколько часов, иногда на несколько дней, мы никогда не знали на сколько. Телевизор заворожил нас: новые голоса и лица, столько всего, о чем мы даже не подозревали. Там показывали людей с кожей другого цвета, не такой светлой, как наша. Мы сидели на полу и неотрывно смотрели на экран, словно загипнотизированные. Нам стало легче коротать время взаперти в ожидании матери, потому что мы узнали о существовании другого мира и придумали себе новые игры.

Вскоре мы впервые встретились с существом из внешнего мира. Когда он вошел вслед за матерью, мы с Эмили уставились на него, как если бы он вылез из телевизора: джинсы и черная футболка с буквами на груди, которые мы не умели прочесть, короткие светлые волосы и щурящиеся за большими очками глаза. Живот у него нависал над ремнем и колыхался вверх-вниз, когда они с матерью смеялись, словно внутри катался мяч. Пахло от него как от матери – застарелым прелым сыром.

– Девочки, встаньте и поздоровайтесь с нашим дорогим другом, про которого я говорила вам утром. – Она ничего нам не говорила, но мы послушно встали. – Подойдите сюда. Ближе. Не стесняйтесь. – Мы сделали несколько шагов вперед.

Мужчина вытянул вперед ладонь. Мы продолжали стоять руки по швам.

– Девочки, это невежливо. Пожмите ему руку.

Я никогда до того не слышала, чтобы мать говорила таким приторно-сахарным голосом, но после того дня мы начали к нему привыкать. Я протянула руку, и дорогой друг взял ее в свою и потряс. Эмили повторила за мной. Он сунул руку в задний карман и извлек две палочки с завернутыми в скрученные снизу яркие бумажки с шариками на конце.

– Я принес вам гостинцы. Подумал, может, вам понравится, – голос у него был тихий и невнятный, словно он набил рот этими шариками.

– Ну же, вы, девочки. Берите. Будьте вежливы.

Мы взяли палочки – мы понятия не имели, что с ними делать, но боялись пошевелиться или спросить.

Продолжить чтение