Читать онлайн Троянская война в России XVI столетия бесплатно

Флорентийский собор

Флорентийский собор 1438–1439 годов может показаться странной точкой отсчета для истории появления повести Гвидо делле Колонне о Троянской войне в России. Однако момент выбран верно, потому что члены небольшой делегации из русских земель составили сочинения о соборе, сформировавшие модель восприятия католической церкви и западноевропейской культуры на все следующее столетие. Ответ русских книжников был адресован католической церкви, а не «Западу», так как этого понятия до XIX века не существовало, католическая (за исключением Чехии) Европа в тот период имела общую культуру, единую вплоть до Реформации. До эпохи Лютера в восприятии русских (и греков) Запад означал и католическую церковь, и католическую веру. Как только православные поняли, что именно они думают о католичестве, то решили, можно ли заимствовать некоторые аспекты западной культуры, и если да, то какие именно. Это было верно уже применительно к византийцам, а к XV веку – и в отношении русских.

Средневековая Русь, разумеется, имела литературную традицию, разъяснявшую заблуждения латинян. Первый разрыв произошел в 1054 году, вскоре после обращения Руси в христианство. Ранние древнерусские тексты, бичевавшие оппонентов, предсказуемо оказывались переводами с греческого. Их немного, и вклад древнерусских авторов в них незначителен. Против латинян выдвигались различные обвинения, касавшиеся особенностей обрядности и практик, но в особенности – использования пресного хлеба в евхаристии, исхождения Святого Духа (filioque) и целибата священства. Имели хождение легенды о том, как и когда папы отпали от истинной веры, но о папстве как об институте говорилось мало47. Полемические сочинения против латинян продолжали появляться в XIII и XIV столетиях, и все они были короткими трактатами, переведенными с греческого48. Сложное отношение византийской церкви к католикам, колебавшееся между усвоением значительной доли схоластической философии некоторыми православными писателями (Иосифом Вриеннием, Георгием Схоларием), отвержением ее другими, особенно исихастами, и редкими обращениями в католичество (Димитрия Кидониса), не находило почти никакого отклика на Руси49. Конечно, русские имели много контактов с католическими странами. Рельефы владимирских соборов XII века – работа западных скульпторов, которые явно не были православными. Новгород поддерживал отношения со своими западными соседями: Ливонским орденом и Швецией (тогда включавшей Финляндию). Порой эти отношения бывали враждебными, и самый известный тому пример – военные кампании князя Александра Невского в 1240‑х годах. Авторы житий Александра представляли конфликты как борьбу за веру против западных крестоносцев, чем эти войны и в самом деле были. Однако Новгород ежегодно торговал с ганзейскими купцами, прибывавшими из Любека в устье Невы. У ганзейских купцов в Новгороде было подворье с церковью, сохранившиеся и после покорения Новгорода Москвой в 1470‑х годах50. Князья владимирские и московские находились слишком далеко от католических земель на западе, чтобы вовлекаться в многосторонние отношения, однако когда князь Ягайло после избрания королем польским в 1386 году обратился в католичество, Русь приобрела в качестве западного соседа могущественную католическую династию, с которой у нее было множество связей, включая брачные.

*

Интерес нового русского государства к западной культуре возник в неожиданный момент и в неожиданном контексте: после Флорентийского собора51. Собор заседал во Флоренции, так как был созван по инициативе папы Евгения IV (1431–1447), находившегося за пределами Рима. После окончания авиньонского пленения в 1377 году папы теоретически пребывали в Риме, однако склонность римлян – горожан и магнатов, подобных семье Колонне, – и сеньоров папских владений к мятежу означала, что на деле папы жили в своей столице довольно редко. Власть папы Евгения зависела от поддержки Флоренции. Вскоре после своего избрания папе Евгению пришлось бежать от очередного восстания в Риме, и в 1434 году он укрылся во Флоренции. Он прибыл как раз вовремя, чтобы стать «посредником» между Козимо Медичи и его соперниками. Результатом стало начало шестидесятилетнего правления династии Медичи52. В январе 1438 года Евгений IV открыл заседания собора в Ферраре, но чума вынудила его сменить место проведения, и он предпочел дружественную Флоренцию, где собор и завершил работу в июле 1439 года. Основными предметами обсуждения стали filioque, природа Святого Духа, тип евхаристического хлеба и эпиклеза. Похоже, греки прибыли, ожидая настоящей дискуссии и достижения компромисса, но католическая делегация, которую возглавляли папа Евгений IV и кардинал Джулио Чезарини, потребовала от них подчиниться53. Греки сдались после долгих колебаний и приняли католические определения спорных вопросов с незначительными «компромиссными» изменениями, а также признали папу как главу вселенской церкви54. Маленькую русскую делегацию возглавлял прокатолически настроенный грек Исидор, митрополит Киевский, а единственным русским епископом из присутствовавших был Авраамий Суздальский. Греки – сторонники унии были подобающим образом вознаграждены. Папа Евгений сделал митрополита Виссариона Никейского кардиналом, а Исидора – папским легатом на Руси, ответственным за проект унии. По возвращении в Москву Исидор столкнулся с волной сопротивления. Великий князь Василий II сначала бросил его в тюрьму, а потом изгнал из страны. Греки, в особенности император Иоанн VIII, надеялись, что уния принесет им помощь против турок, но она так и не материализовалась. В 1453 году пал Константинополь, и греческая церковь, ее паства и духовенство, в основном враждебные к унии, вернулись к православию. Виссарион и Исидор провели остаток жизни в изгнании в Италии, где были неплохо обеспечены. Русская церковь формально провозгласила свою независимость от греческой в 1448 году с избранием епископа Ионы Рязанского митрополитом55. Эта история хорошо известна и составляет поворотный момент для Русской православной церкви.

Приехавшие во Флоренцию русские образовали небольшую группу. Они, похоже, не участвовали в дискуссиях, предоставляя эту обязанность Исидору. Русские путешественники составили три описания своей поездки и событий, произошедших на соборе. Эти истории образуют группу, которая обычно воспроизводится целиком в рукописях, однако они не предоставляют единообразной картины путешествия и собора56. Одна из них – ее чаще всего цитируют историки – «Повесть об осьмом Соборе» Симеона, который не стеснялся в выражениях, объясняя, почему не принял решения об «объединении» православной церкви с католической. В его рассказе греков папа просто подкупил, чтобы они предали свою веру57. Его история составляет основу для позднейших повествований о соборе, в частности для «Слова избранного», которое присутствует на страницах многих русских летописей58. Однако наряду с обвинениями Симеона в адрес папы Евгения IV и сторонников унии среди греков – императора Иоанна VIII, Виссариона и Исидора – русские книжники включали в свои рукописные сборники другой текст, содержавший неожиданно нейтральный и порой даже одобрительный рассказ о католических практиках и институтах, хотя и не о самом соборе. Это была повесть анонимного автора, который, вероятно, входил в состав делегации суздальского духовенства. Этот текст известен под многими заглавиями, но ученые обычно предпочитают «Хождение на Флорентийский собор»59. Помимо двух предыдущих, сохранился еще один краткий текст, обнаруженный в составе как минимум восемнадцати рукописей. Он принадлежит перу начальника Симеона в Суздальской епархии – епископа Авраамия и представляет собой описание двух мистерий, разыгранных во флорентийских церквях. Его также переписывали вместе с анонимным «Хождением»60.

«Хождение» в основном следует итинерарию русской делегации, перечисляя города и расстояния между ними, но также дает более детальное описание заинтересовавших автора мест и объектов. Среди них – описания зданий и механических устройств, также автор комментировал и религиозный ландшафт. Согласно повести, весной 1437 года Исидор, епископ Авраамий и русские клирики отправились из Москвы сначала в Новгород и Псков, а затем в Ливонию. Первым католическим городом из увиденных ими был Дерпт (Тарту), столица князя-епископа Дитриха Реслера. Русских тепло приветствовали горожане и духовенство. Автора восхитил размер города и его «чюдные полаты», и в особенности – «великие монастыри». В городе было всего два монастыря (и еще цистерцианская обитель неподалеку, в Фалькенау/Каркне), но внимание автора привлек женский конвент. Вероятнее всего, то была община цистерцианок. Русский клирик отметит: «И монастырь бе женскыи, по их праву един, велми чюден; неисходящим бо им никогда же из монастыря того, а стригущимся в манастыри том девицами суще, и того ради звашеся святыа девы; ризы же черниц тех белы яко снег, ряскы же и монатьи, а на главах их венец черн, а поперек главы крест, а на то наметкы белы, яко снег; а от мирян никако же к ним не ходят, но токмо же нам у них бывшим с господином, и видевше их житие удивихомся»61. Описание Дерпта в целом позитивное, хотя и очень расплывчатое, но рассказ о монахинях выдает восхищение: «удивихомся» (дивились» означает изумление с оттенком восхищения). Описание одеяния монахинь – довольно точное, и русские отметили также и католическое правило затвора, которому строже всего следовали именно монахини62.

После двухнедельного плавания по бурному морю делегация сошла на берег 19 мая в Любеке. Город был значительно больше Дерпта и нашему автору показался «велми чюден». Рынки ломились от товаров, русские путешественники же восхитились водоводами: вода текла по улицам в трубах и била из фонтанов, а всю систему приводило в движение водяное колесо. Русского автора приводило в восхищение то, что современные люди назвали бы «технологией». Однако большая часть его комментариев была посвящена религиозным обычаям. Русские посетили церкви («божницы») на Вознесение и видели золотую и серебряную утварь и многочисленные мощи святых. Монахи приглашали их в свои монастыри, и там путешественники увидели «мудрость недоуменну и несказанну» в неназванном храме, но скорее всего – в соборе Св. Марии. Похоже, под «мудростью» подразумевалось приводившееся в движение часовым механизмом скульптурное изображение Девы Марии и Младенца Христа и ангелов, спускавшихся с небес и приносивших им дары. Затем фигура Иисуса делала благословляющий жест руками63. Такие часы были в нескольких немецких соборах и городах XV века, в том числе и в Любеке64. И этот рассказ недвусмысленно позитивен, так же как и упоминание о более чем тысяче книг, которые показали русским монахи. Путешественники получили хорошее представление о Германии, пока пересекали ее. Они отметили, что у немцев общая латинская вера и наречие, но в языке существовали различия, как между русским и сербским. Таким образом, они уловили различия между верхне- и нижненемецким, что требовало некоторых лингвистических познаний65.

Чудеса католической Германии, конечно, оказались не столь впечатляющими, как те, что анонимный автор затем наблюдал в Италии. В Ферраре, где начал свои заседания собор, он заметил часовую башню с механизмом, двигавшим фигуру ангела с трубой, а когда делегаты отправились во Флоренцию, то увидели виноградники Тосканы – все это были достижения инженерного дела и сельскохозяйственной техники, а не веры. Затем русская делегация прибыла в «славный город Флоренцию, очень большой». Дома были построены из белого камня, высоки и «хитры». Посреди города текла река Арно, а на мосту через нее стояли дома. Главный собор, Санта-Мария-дель-Фиоре, был огромным66. Русского путешественника впечатлил размер собора, а не его внешняя красота. Он, похоже, не обратил внимания на купол, только что возведенный Филиппо Брунеллески, по случаю чего папа Евгений в 1436 году освятил собор. Флорентийские религиозные практики также вызвали восхищение автора. Он отметил, что в городе было место с тысячью «кроватей», с подушками и покрывалами. Там кормили, одевали и лечили бедных странников (Ospedale Santa Maria Nuova). Он также отметил один из флорентийских монастырей, где жили около сорока монахов, которые соблюдали правило затвора и сжигали кости своих покойников, чтобы оставить место для новых погребений – церемония memento mori. Это, скорее всего, был доминиканский монастырь Санта-Мария-Новелла с его «клуатром мертвых» (Chiostro dei morti)67. Внимание анонимного автора также привлекла чудотворная икона Богородицы68. Здесь русская и флорентийская благочестивые практики совпали. Автор не сказал точно, о какой иконе идет речь, но самым вероятным кандидатом была Дева Мария Импрунетская из церкви этого близлежащего городка – образ XII века, который часто приносили во Флоренцию по праздникам69. О каких бы монастыре и иконе ни шла речь, русский автор говорил о них с безусловным одобрением. Как минимум один читатель этих рассказов, Евфросин Кирилло-Белозерский, в 1490‑х годах отметил своими комментариями на полях некоторые из этих мест, а также высказался о папе и опресноках70. Евфросин отмечал и позитивные, и негативные сведения о католической церкви.

Анонимная повесть о путешествии – не единственный рассказ о флорентийском благочестии. Епископ Авраамий Суздальский посвятил несколько страниц подробному описанию постановок религиозных мистерий, называвшихся sacre representazioni, которые устроили во Флоренции на Благовещение (25 марта) и Вознесение (14 мая) 1439 года71. Мистерии впервые появились в XIV веке, и их продолжали ставить вплоть до середины XVI столетия, когда и театральные постановки, и благочестивые практики во Флоренции приняли другие формы. Рассказ Авраамия настолько подробен, что первый историк итальянского театра, Алессандро д’Анкона, в 1877 году использовал его в качестве основного источника для описания постановок, от которых сохранились только тексты или описания без всяких указаний на сценические особенности. Мистерии ставились сообществами мирян, обычно ремесленников, связанными с той или иной церковью. Мистерия Благовещения обычно ставилась приходом Сан-Феличе-ин-Пьяцца, а Вознесения – Санта-Мария-дель-Кармине. Оба они располагались на южном берегу Арно, противоположном по отношению к центру города и собору72. Мистерию Благовещения также ставили в церкви доминиканского монастыря Сан-Марко73. На Авраамия особенное впечатление произвели использованные в постановках механизмы. В мистерии Благовещения мальчик, исполнявший роль Девы Марии, сидел с книгой в руках на платформе (или «на мосту») в центре церковного нефа, а над ним на сооружении, напоминавшем галерею, размещались актеры, представлявшие Бога Отца и обитателей небес. На нижней сцене пророки произносили свои пророчества о явлении Христа. Затем сверху на едва заметных для публики веревках, движимых двумя колесами, к Деве Марии спустили двух ангелов – мальчиков, облаченных в белое с золотом, с крыльями. Там они возвестили ей рождение Христа и затем вознеслись наверх, хлопая крыльями, как если бы они летели. С неба донеслись гром и молния74. В мистерии Вознесения тоже использовались подобные сценические приспособления. Нижний уровень сцены изображал Иерусалим и Елеонскую гору, а над ней находились небеса с Богом Отцом. Иисус, Мария и апостолы явились на нижней сцене, и Иисус произнес подобающие слова из Писания. Над ними в небесах, среди облаков, подвешенных на веревках, парил Бог Отец и гремел гром. Затем Иисус вознесся на небо при помощи веревок, приводимых в движение спрятанными за кулисами колесами75. В рассказе Авраамия не было ни намека на критику. Он сказал о мистерии: «дело хитро и чюдно», и это явная похвала, и в самом деле, слово «чюдно» присутствует почти на каждой странице76. Епископ Авраамий не привел ни одного возражения ни против того, чтобы роли библейских персонажей играли юноши, ни против исполнения еще одним актером-любителем роли Бога Отца, хотя его изображения вызывали противоречивые реакции в православной иконописи. Помимо очевидного благочестивого рвения исполнителей и зрителей, епископу понравились искусные приспособления, сделавшие возможными эффектные драматические постановки.

Реакция Авраамия не так уж удивительна, ведь Русь была знакома с литургической драмой, а именно с мистерией пещи огненной из Книги пророка Даниила – «Пещным действом», которое ставилось в византийских и русских церквях в декабре и было частью обрядов Рождественского цикла. Греки, вероятно, ставили этот спектакль с XIV века. В своей повести о Константинополе в 1389 году Игнатий Смоленский описал греческий ритуал – традицию, которая, похоже, продолжала соблюдаться и в начале XVI столетия. В русской драме три юноши забирались в сооружение, возводившееся в церкви в память о еврейских юношах, которых Навуходоносор приказал казнить за отказ поклониться золотому идолу. Господь защитил их от огня, и царь освободил их (Дан. 3:1–30). Большую часть представления занимали песнопения юношей и других персонажей, однако в критический момент для спасения юношей сверху спускали ангела. Этот элемент, возможно, восходит к наблюдению Авраамия, потому что в византийском спектакле не было ничего подобного – там обычно сверху спускали икону77. Русскую драму трудно точно датировать, однако она уже была известна в Новгороде в начале XVI века и бытовала на протяжении XVII века. Авраамий мог знать о драме – хотя бы как о византийской практике, – и это может объяснить его восхищение и позитивную реакцию. В этом случае, как и в других, например в связи с дорпатскими монахинями, русские воспринимали католические практики как улучшенные версии православных, вне зависимости от того, каких догматов придерживались католики.

Относительно позитивный рассказ о католических монастырях и благочестивых практиках соседствовал у Симеона Суздальского с резко враждебным повествованием о ходе Флорентийского собора. Симеон мало говорил о богословских вопросах, описывая вместо этого тактику запугивания, применявшуюся латинянами, а также взятки, которые брали все греки, за исключением Марка Эфесского. Эта история видоизменилась в летописных повествованиях на протяжении столетия, последовавшего за собором. Появились и новые полемические сборники, главным образом так называемое «Слово избрано», в котором использовалась версия Симеона с добавлением длинного перечня латинских заблуждений, таких как filioque и примат папы, не упомянутые в ранних версиях78. Разные варианты повествования не происходили от двух различных традиций: как показали О. Л. Новикова и Б. Н. Флоря, и сочинения Симеона Суздальского, и анонимное «Хождение» переписывались совместно в большинстве содержащих их русских рукописей79. Византийский подход был схожим. Для многих греческих противников унии, таких как Георгий – Геннадий Схоларий, отвержение filioque и других католических догматических формул не подразумевало отказа от культурных аспектов католического учения, например сочинений св. Фомы Аквинского. Нет никаких свидетельств того, что на Руси слышали о св. Фоме Аквинском, но русские тем не менее, подобно грекам, не испытывали враждебности ко всем католическим практикам и институтам. Симеон Суздальский обличал падение императора Иоанна Палеолога и греческого клира и запугивание со стороны католиков, но не упоминал католических благочестивых практик. Они появились в «Хождении» и в Авраамиевом описании литургических драм, и тон повествования был одобрительным. В то же самое время Авраамий не одобрял решений собора: согласно Ермолинской летописи, он резко высказывался против них, когда вернулся в Москву вместе с Исидором80.

В десятилетия после Флорентийского собора Русь была предоставлена самой себе в церковных делах. Митрополит Иона возглавлял русскую церковь с 1448 года до самой смерти в 1461 году, во время последнего этапа династической гражданской войны в Великом княжестве Московском, которая закончилась лишь в 1453 году со смертью последнего соперника Василия II в борьбе за престол. Иона тратил большую часть времени на попытки установить контроль над Новгородом, что ему в целом удалось, и над православным населением Великого княжества Литовского, где его ждала неудача81. Здесь великий князь литовский и король польский Казимир IV Ягеллончик (1447–1492) смог противостоять его усилиям и оставил на кафедре митрополита Киевского Григория Болгарина. Григорий получил назначение в 1458 году в Риме от сторонника унии, патриарха Григория Маммы, и, вероятнее всего, сам оставался сторонником унии, хотя в последние годы жизни и испытал сомнения. Он умер в 1472/1473 году, и его в качестве распорядителя Киевской митрополии заменил Мисаил Смоленский (до 1480 года). В этот период статус Киевской митрополии оставался неопределенным. Казимир и его двор старались соблюдать унию, но столкнулись с сильной оппозицией со стороны католического духовенства Польши и Литвы. Католические епископы не хотели унии с церковью, сохранявшей славянские обряды и собственных епископов. Католики хотели, чтобы православное население просто приняло католичество латинского обряда, и в этом своем желании они готовы были идти против четко выраженной позиции папского престола. Король также должен был учитывать мнения православных литовских магнатов и дворян, желавших либо вернуться к исходным условиям унии, либо оставаться православными82. Король Казимир блокировал попытки возведения на митрополичий престол Спиридона-Саввы, русского из Твери, присланного в 1475 году к тому времени (вероятно) православным Константинопольским патриархом Рафаилом. Когда на следующий год Спиридон-Савва прибыл в Литву, король отправил его в тюрьму. Там Спиридон просидел до 1482 года, а затем вернулся на Русь, где ему также не повезло: его посадили под арест в Ферапонтовом монастыре83. Казимиру в 1481 году пришлось принять православного – а не униатского – митрополита Киевского Симеона. Тем не менее в Литве новых православных митрополитов теперь назначал католический король Польши в своем качестве великого князя литовского, и Константинополь не возражал. Православная знать и духовенство порой подавали прошения королю, поддерживая своих кандидатов на митрополичий престол, но последнее слово оставалось за королем84. Традиционный византийский обычай, согласно которому епископы (без участия мирян) предлагали императору трех кандидатов на выбор, в Литве не соблюдался.

Ситуацию в Москве и Литве еще более осложнял хаос в греческой церкви после 1453 года, в первые десятилетия османского правления. Проблему усугубляет скудность исследований по этому периоду. Применительно к нему даже последовательность константинопольских патриархов, их имена и даты пребывания на кафедре являются спорными85. Похоже, и вопрос об унии столь же запутан. Если Геннадий Схоларий, став патриархом Константинопольским, и был противником унии, то некоторые его преемники могли не следовать его примеру. После смерти Ионы Московская митрополия по-прежнему отвергала унию, о чем свидетельствуют полемические сочинения того времени. Московские митрополиты оставались в оппозиции к унии, судя по отношениям с церковью в Литве и отказу иметь дело с Константинополем во время и после правления Георгия Схолария. Греки формально отказались от унии в 1484 году, при патриархе Симеоне Трапезундском, но нет свидетельств того, что на Руси знали об этом решении. Только к 1515 году Русь восстановила более или менее нормальные отношения с греческой церковью86. Таков был церковный контекст для свадьбы Ивана III и Зои Палеолог в 1472 году, открывшей новый этап в истории отношения Руси с папским престолом и католическим Западом.

Зоя (Софья) Палеолог: Италия и греки

Свадьба Ивана III и Софьи Палеолог – знаменитый эпизод российской истории87. Относительная немногочисленность источников и содержащиеся в них противоречия позволили историкам сформулировать множество спекулятивных выводов относительно его значения, а самый популярный из них заключается в том, что Софья каким-то образом привнесла на Русь «византийское наследие» благодаря своей личности и своей греческой свите. Тем не менее греки, участвовавшие в брачных переговорах, и те, что приехали с ней, прежде всего Траханиоты, не привезли с собой ни поствизантийских текстов, ни известных артефактов, а некоторые из них были переводчиками с латыни на русский язык. Значение этого брака заключается именно в той роли, какую он сыграл в расширении контактов Руси с Западом, в особенности с Италией. В этом смысле история княжеского брака показывает, что традиция, сформированная реакцией русских клириков на Флорентийский собор, продолжалась. На Руси отвергли католическую теологию, но далеко не все практики, тексты или деяния Римской церкви.

*

После того как на Руси прекратились внутренние распри, а церковь обрела независимость от Константинополя, князь Василий II начал восстанавливать княжество, что включало и развитие монетной чеканки88. В 1450‑х годах он нанял итальянского мастера-монетчика Джана Батисту делла Вольпе89. Тот был искусен в деле чеканки монет, а также происходил из хорошей семьи Виченцы – с 1404 года части венецианской террафермы90. В середине XV века Венеция стала одним из политических, не только коммерческим, центров Северной Италии и Восточного Средиземноморья. Венеция располагала не только кораблями, но и сухопутной армией и ремесленниками, которые обеспечивали ее припасами91. Ее политика в отношении городов террафермы заключалась в сотрудничестве с местными элитами, которые оставались у власти в рамках своих территорий, тогда как высшая власть сохранялась за Венецией и ее учреждениями92. Согласно хронисту Джамбаттисте Пальярини из Виченцы, семья делла Вольпе принадлежала к местной знати, и «были [в этой семье] знатоки гражданского права и военного дела, об именах которых сейчас умолчу»93. Джан Батиста делла Вольпе уехал из своего родного города на восток в 1455 году, а к 1459 году оказался в Москве. Вероятно, он приехал туда через крымскую Каффу. Во время брачных переговоров к делла Вольпе в Москве присоединился Антонио Джисларди (кажется, его племянник), тоже уроженец Виченцы, принадлежавший к городской знати94. Пальярини описывает его следующим образом: «Антонио, брат [Джакомо], который побывал во многих частях света и был назначен collaterale в Задаре», один из «лучших граждан»95. Е. Ч. Скржинская отмечала, что эти двое уроженцев Виченцы не были простыми ремесленниками: они были сыновьями местных патрициев96. Поскольку Виченца была важным венецианским владением в Северной Италии и заметным торговым центром, присутствие делла Вольпе и Джисларди в Москве означало, что Иван III поддерживал регулярные контакты с Венецией. Оба итальянца сыграли значительную роль в подготовке свадьбы Ивана III и Зои (Софьи) Палеолог – племянницы последнего византийского императора Константина XII Палеолога, дочери его младшего брата Фомы, последнего деспота Мореи.

Другим важным для русских центром в Италии был Рим. Попытка примирения католической и православной церквей была не единственной задачей, которую ставили перед собой понтифики XV столетия в Юго-Восточной Европе и на Ближнем Востоке. Другой была борьба за объединение европейских государств против Османской империи, которая расширяла границы, постепенно подчинив себе Византию, Болгарию, Сербию, и, наконец, выступила против Венгрии. Понтифики призывали к крестовому походу против турок еще до Флорентийского собора и вплоть до 1690‑х годов, порой выступая в союзе с Венецией и другими католическими странами97. Великий князь московский не попал в начало списка потенциальных союзников: он жил далеко от главного театра военных действий, был плохо известен и, вероятно, слишком слаб, чтобы на него всерьез рассчитывать, но – теоретически – стоил того, чтобы по крайней мере завязать с ним контакт. Или же кто-то решил, что такой контакт стоит усилий. В начале 1461 года греческий солдат по имени Никола Ралли, сражавшийся с турками в Морее от имени Фомы Палеолога, сказал герцогу миланскому, что привез послания для папы Пия II от его «господина повелителя Руси» (dominus despotes Russiae). Записей о том, что содержалось в посланиях, не сохранилось, а Ралли отправился обратно оборонять последние венецианские крепости в Морее, где, видимо, вскоре умер. Ни один русский источник не подтверждает этой истории, так что, возможно, Ралли был мошенником, пытавшимся, как многие другие в те годы, использовать мифические связи на Востоке, чтобы получить награду у западных правителей.

Гонцы или авантюристы наподобие Ралли обращались к понтифику, потому что тот превратился в серьезного международного игрока после окончания внутрицерковных конфликтов и постепенного укрепления Папского государства в Центральной Италии. После возвращения папы Мартина V в Рим в 1420 году понтифики взялись за наведение порядка в Ватикане, остальном Риме и своих владениях. Они расширили свой административный аппарат и усилили контроль над городом и доменом, в значительной степени опираясь на коллегию кардиналов98. Дело не шло гладко, свидетельством чему стал понтификат Евгения IV: ему пришлось провести большую часть правления вне Рима. Однако в понтификат папы Павла II (1464–1471), племянника Евгения IV, процесс уже принес первые плоды99.

Павел II вошел в русскую историю, потому что именно он или по крайней мере его курия устроили брак Зои Палеолог и Ивана III. Не сохранилось документов, проиллюстрировавших бы принятие решения с той или другой стороны, однако хронологическая последовательность событий начинается не в Москве, а в Риме. Упоминаний в русских летописях или других русских документов нет до 1469 года. Первая жена Ивана, Мария Борисовна Тверская, умерла 22 апреля 1467 года в возрасте двадцати пяти лет100. Она была замужем за Иваном с 1452 года, а в 1458 году родила сына, Ивана Ивановича, который, соответственно, стал наследником престола. Поскольку мальчику было всего девять лет на момент смерти матери, Иван III, естественно, мог пожелать найти новую жену, чтобы гарантировать наследование престола, но нет никакой информации о его планах жениться опять.

Известно, однако, что в июне 1468 года папская курия выплатила деньги двум гонцам из Москвы, прибывшим с посланием от Джана Батисты делла Вольпе, главы денежного двора Ивана III и, как мы знаем, уроженца Виченцы на венецианской терраферме. Содержание послания нам не известно. Если в нем говорилось о браке, то папский престол был очевидным адресатом, ведь Зоя жила в Риме как подопечная папы. Павел II был венецианцем, поэтому возможно также, что происхождение облегчило для Вольпе контакт с курией. В 1451–1464 годах будущий папа, тогда кардинал Пьетро Барбо, был епископом Виченцы101. К 1459 году уроженец этого города Джан Батиста делла Вольпе уже находился в столице Руси. Тогда его племянница Анджела составила завещание, назначив свою мать душеприказчицей в отношении части имущества, которое должно было перейти дяде Джану Батисте, «когда он вернется из Руси» или отправит представителя получить наследство102. 9 июня 1468 года папский казначей выплатил двадцать четыре дуката гонцам, прибывшим от делла Вольпе из Москвы, – Никколо Джисларди и греку по имени Георгий103. Пирлинг отождествил грека Георгия с Юрием Траханиотом, который позднее приехал в Москву с Софьей104. Сохранившийся источник – запись расходов, и в нем ничего не говорится о миссии прибывших или содержании послания. Папская курия всего лишь компенсировала Джисларди и Георгию дорожные расходы. Следующей весной Вольпе, Джисларди и грек Юрий были вовлечены в устройство брачного предложения для Ивана III.

Русские летописи свидетельствуют, что 11 февраля 1469 года «грек Юрий» прибыл к великому князю Ивану с предложением от кардинала Виссариона (так он обозначен) жениться на «православной христианке Софье», дочери Фомы Палеолога. Виссарион якобы написал, что она не желала принимать «латинство». Софья – это, конечно же, Зоя, которая после смерти их отца в изгнании в 1465 году жила в Риме вместе с двумя братьями. Все они были подопечными папского престола, жившими под надзором Виссариона. Затем в Москву прибыли Карло делла Вольпе («старший брат Ивана Франка, московского денежника») и Антонио Джисларди (племянник делла Вольпе), и Иван обсудил план с ними. Великий князь одобрил его и решил послать их в Рим. Джан Батиста делла Вольпе выехал из Москвы 20 марта и отправился на встречу с папой и кардиналом Виссарионом. Папа согласился на брак, но попросил, чтобы невесту сопровождали в Москву русские бояре. Он также дал делла Вольпе охранную грамоту, действительную два года во всех землях, подчинявшихся понтифику. Таковы сообщения русских летописей105. Они совпадают с информацией из итальянских источников, за исключением двух деталей: имени Джисларди и религии Зои. Что касается Джисларди, Пирлинг просто решил, что два имени относятся к одному человеку, но не объяснил ошибку. Зою же летописи называют православной и именуют Софьей, но не объясняют, почему кардинал Виссарион восхвалял ее за преданность этой вере. Они также не напоминают читателю о роли, которую Виссарион играл на Флорентийском соборе, хотя он и упомянут в русских повестях о соборе106. Вполне вероятно, что именно Виссариона в Риме назначили ответственным за брачные переговоры, но его предполагаемые утверждения о православии Зои неправдоподобны и, как вскоре станет очевидно, противоречат другим римским источникам.

О мотивации Павла II можно лишь строить предположения. Основной нарративный источник, посвященный его понтификату, – жизнеописание папы, составленное Гаспаре да Верона и Микеле Каненси, – ничего не говорит о Руси, но сообщает, что самыми влиятельными кардиналами были Марко Барбо, кардинал-епископ Виченцы и племянник папы, и Виссарион. О Марко Барбо биографы писали: Павел «использовал старания кардинала Марко Барбо, чтобы разобраться в делах и вести их… В сложных вопросах [он использовал] энергию и мудрость Виссариона». Еще два кардинала занимались юридическими вопросами, однако Барбо и Виссарион, видимо, пользовались наибольшим влиянием107. Стоило ожидать, что именно Виссарион будет играть главную роль в устройстве брака Зои, как ее опекун и как влиятельный человек в курии Павла II. Тот факт, что итальянцы в Москве были уроженцами Виченцы, епископом которой был Марко Барбо, оказалось совпадением, но совпадением полезным. В биографии немного говорится о внешней политике папы. О Палеологах говорится лишь, что Павел платил триста золотых монет в месяц детям Фомы Палеолога, «который привез в Рим голову св. Андрея», и перечисляет детей – Андрей, Мануил «и их сестра». Сестра была только одна – Зоя, и ее даже не назвали по имени108.

Общий контекст политики Павла II на востоке более или менее понятен. Подобно предшественнику, Пию II, Павел был сильно обеспокоен расширением Османской империи на Балканах и в Восточном Средиземноморье. Падение Константинополя и Пелопоннеса сделало ситуацию особенно опасной. В 1470 году Венеция потеряла Эвбею (Негропонт), но удержала Крит и в 1475 году приобрела Кипр. Среди островов Эгейского моря только генуэзский Хиос, Родос и маленькое герцогство Наксос оставались под управлением (западных) христиан. Генуя удерживала Каффу в Крыму до 1475 года. На материке южнее Дуная почти все было подвластно туркам, так как Сербия и Босния к 1463 году стали турецкой территорией. Только Венгрия в XV веке с переменным успехом отбивалась от турок. Единственная попытка организовать крестовый поход из Венгрии в 1444 году закончилась поражением под Варной. Таким образом, главными союзниками папского престола были Венеция, Венгрия и, до определенного предела, Генуя. Проблема заключалась в том, чтобы найти союзника для сдерживания мощи Османской империи, а большая часть стран, не имевших с ней общей границы, были не слишком в этом заинтересованы. Поэтому союзников приходилось искать в дальних странах – например, Узун Хасана, правителя государства Ак-коюнлу в Иране, или в новом русском государстве, которое Иван III строил в Москве109.

Какими бы ни были изначальные мотивы Павла II, после 1468 года он продолжил контакты. 14 октября 1470 года он отправил послание королю польскому Казимиру с просьбой позволить русским послам пересечь его страну на пути в Рим110. В какой-то момент в 1471 году венецианцы, похоже, отправили в Москву Джованни Баттисту Тревизана, чтобы обсудить возможность союза против турок, и с ним приехал Антонио Джисларди от папы Павла. Оба они прибыли 10 сентября111. Тревизан установил контакт с Вольпе, который сказал ему, что займется его делом. Венецианцы разгневались, когда Вольпе весной 1472 года вернулся в Италию, оставив Тревизана в Москве. Вольпе возглавил посольство, которое Иван III 16 января 1472 года отправил за Зоей с письмами папе Павлу и Виссариону. Русские летописи сообщают: в пути послы узнали, что папа Павел умер, а нового папу зовут Каллист. Позднее они узнали, что новым папой стал Сикст, и поменяли имя в своих грамотах112. По пути в Рим Вольпе встретился с Виссарионом в Болонье, и кардинал написал городу Сиене, Эрколе д’Эсте, маркизу феррарскому, и другим, что устройство брака – его забота, так как его долг – позаботиться о греческих изгнанниках113. Вольпе и его спутники прибыли в Рим в мае. Самое полное описание их пребывания там и свадьбы содержится в консисторском дневнике кардинала Джакопо Амманати-Пикколомини, который сто́ит рассмотреть отдельно. Есть и другие источники. Итальянские источники, упоминающие брак Зои, удивительно многочисленны, учитывая, что он едва ли был важнейшим событием в истории папского престола или города Рима и что сохранность источников в Италии XV века неравномерна – их много в одних сферах и недостаточно в других. На свадьбе присутствовала Клариче де Медичи, урожденная Орсини – молодая жена Лоренцо Медичи, находившаяся тогда в Риме. Вместе с ней был Луиджи Пульчи, позднее прославившийся как автор «Большого Морганта» (1483). Он оставил юмористическое описание Зои, некрасивой и очень толстой: «норчийский окорок, гора жира». Неясно, говорит ли этот комментарий больше о Зое или о самом Пульчи, известном своими пародиями114. Послы Галеаццо Мария Сфорцы, герцога миланского, сообщили о первом приеме в мае, а также о прощальной аудиенции, состоявшейся 21 июня 1472 года115. Другие ватиканские источники добавляют детали, которые подтверждают общий ход событий и расписывают выплаты, сделанные папской курией Зое и русскому посольству для покрытия расходов и приобретения подарков невесте116.

Выбор супруги

Итальянские источники позволяют ответить на два важных и взаимосвязанных вопроса. Когда (и почему) в Риме приняли решение о браке и какой религии придерживалась невеста? Ответ на первый вопрос находится в письмах Виссариона и в дневнике кардинала Амманати.

Ни в одном из сохранившихся документов кардинала Виссариона за 1468–1471 годы не упоминается брачное предложение. Известны письма от мая 1472 года, периода, когда русское посольство приближалось к Риму, но они очень краткие. Виссарион ездил во Францию с миссией от папы Павла II и встретил русских послов, когда оказался в Болонье. Он написал властям Сиены, что встретил посла «великого правителя Руси» со свитой, которые направлялись в Рим, «чтобы жениться на племяннице императора греков от имени своего господина» («ut nepotem imperatoris Graecorum pro domino suo desponsaret»). Другими словами, соглашение уже было достигнуто и никаких сомнений насчет него не было: посол должен был жениться на племяннице греческого императора от имени своего господина и повелителя. Кардинал просил сиенцев хорошо принять посольство, если на обратном пути в Москву с невестой оно окажется у них, поскольку всегда стремился позаботиться об отпрысках греческих принцев, проявляя мягкость и благоволение117. Из письма следует, что соглашение было достигнуто в Москве предыдущим летом (1471 года), когда там был Вольпе. Виссарион был важной фигурой среди восемнадцати кардиналов курии Павла II и после смерти последнего стал одним из возможных кандидатов в понтифики. Однако вместо него выбор курии пал на Франческо делла Ровере, принявшего имя Сикст IV. Новый папа оказался очень настойчивым в своих политических делах, однако нет свидетельств того, что в вопросе о браке он расходился во мнении со своим покровителем, Павлом II. Сикст получил кардинальскую шапку в 1467 году и с того времени оставался влиятельной фигурой, хотя и не в такой степени, как Виссарион. Он принадлежал к тому же кругу интеллектуалов, что и греческий прелат, хотя и не входил в число близких к тому людей. Сикста IV связывали дружеские отношения и с кардиналом Амманати118. Проблемы, начавшиеся после прибытия русского посольства, вряд ли проистекали из изменения политического курса.

Если Виссарион был уверен, что брачный договор уже согласован, то дневник Амманати создает несколько другое впечатление. Записки кардинала Амманати указывают на сомнения и дискуссии, но чтобы понять смысл его рассказа, необходимо внимательно рассмотреть сам документ. В значительной части проблема заключается в том, что Пирлинг, чей труд до сих пор был основным источником описания событий для ученых, использовал изданный Лодовико Муратори в 1723 году том 23 «Историописателей Италии» («Rerum italicarum scriptores»), памятник мысли XVIII века, имевший, однако, существенный недостаток119. Муратори использовал рукопись, в которой дневник кардинала Амманати был помещен перед «Римским дневником» («Diarium Romanum») куриального чиновника Джакопо Герарди да Вольтерра, чью фамилию он тоже передал неверно. Муратори, как первые антикварии, думал, что это Маффеи. Пирлинг счел большую часть рассказа не относящейся к делу, как он его понял, но объяснил расхождение ошибками плохо информированного секретаря Маффеи120. После публикации работы Пирлинга итальянские ученые взялись за переиздание текстов, обнаруженных Муратори, применяя более современные исследовательские методы, и сделали открытие: другие рукописи, содержавшие историю Герарди, кроме той, что использовал Муратори, не включали записи за 1472–1479 годы. Рассказ об этих годах изначально был отдельной работой, которую добавили к труду Герарди только в рукописи Муратори. Содержание рассказа указывает на кардинала Амманати как на автора текста, охватывавшего ранний период. Два сочинения были совсем разными. Оба были составлены на латыни, но Герарди написал живую, наполненную сплетнями историю событий начиная с 1480 года, причем многие из них были хорошо известны как в Риме, так и во многих итальянских городах121. Другой, более ранний текст, дневник, представлял собой источник из ближнего круга, описывавший действия и дискуссии папы и кардиналов, а также некоторые другие тесно связанные события. Издатель обоих текстов Энрико Карузи сумел указать в качестве автора Амманати как влиятельную фигуру среди кардиналов122. Как отметил Карузи, дневник Амманати напоминает современные секретарские заметки о работе правительственной комиссии или заседании парламента. Кардинал Амманати записывал появление в папской консистории послов и их миссии с кратким резюме дискуссий. Первая заметка о посольстве Вольпе из Москвы посвящена его прибытию 22/24 мая и включает отметку о том, что послов разместили на холме Монте-Марио к северу от Ватикана. Согласно Амманати, задержка с приемом возникла в результате споров о религии русских. «Некоторые» не знали точно, какая она. Кардиналы решили принять брачное предложение, почтить послов и провести венчание в базилике Св. Петра. Состоялась и дискуссия, причем в пользу решения были «приведены доводы» («allatae rationes»): русский князь признал решения Флорентийского собора и больше не принимает митрополита из Константинополя. Последнее, несомненно, было верно, но вот первое – некорректно. О вере послов следовало осведомиться, однако даже если бы выяснилось, что русские – еретики, этот факт не сделал бы брак недействительным («coniugia… irrita») и в любом случае почести и доброта скорее привели бы заблудших чад в лоно матери-церкви123. Теперь события могли идти своим чередом.

Прием состоялся в Ватикане 25 мая, и сохранилось два его описания. Присутствовавшие на приеме миланские послы сообщили, что русские послы представили приветствия от Ивана III и принесли в дар соболей, выразив почтение таким образом, что его можно было истолковать как акт подчинения. Затем папа Сикст IV поблагодарил их за то, что они прибыли ради брака с сестрой молодых деспотов Мореи. Он назвал ее дочерью его, папы, и кардиналов и выразил пожелание, чтобы она венчалась в базилике Св. Петра. Вот и все, что он сказал, согласно изысканиям Пирлинга. Единственная отсылка к теме религии – это истолкование миланскими послами жеста почтения послов как акта подчинения. Поскольку Вольпе был католиком, а Георгий Траханиот – возможно, греком-униатом, подчинения и следовало ожидать124. Амманати привел больше деталей, нежели миланцы. Он записал, что послы отдали поклон папе (поцеловав его ноги: «pedibus apostolicis… reverentiam persolverunt»), и привел резюме письма от Ивана к папе, в котором содержалась фраза «percussa manu fronte» – очевидный перевод выражения «челом бьет». Сикст похвалил Ивана за принятие решений Флорентийского собора, разрыв с Константинополем и желание вступить в брак с женщиной, воспитанной Святым Престолом125.

Датируемый 1490‑ми годами русский летописный рассказ о приеме в Риме в некоторых отношениях удивительно точен и подробен. В нем указаны правильные даты прибытия посольства в Рим (23 мая) и отъезда с Зоей (24 июля) и отмечено, что послы провели в городе тридцать два дня. Эти детали предполагают, что летописец имел доступ к русским официальным документам. В летописи подчеркнуто, что послы прибыли к папе Сиксту и кардиналу Виссариону (снова титулованному именно так). Послам были оказаны почести со стороны папы и Палеологов, затем они отбыли с невестой. Виссариона там, конечно, не было, хотя в тексте прямо и не утверждается, что он находился в Риме: там сказано лишь, что посольство было направлено к нему и папе. В летописи опущено описание венчания по доверенности и речей, произнесенных на приеме126. Летописец, по сути, не противоречил дневнику Амманати, однако привел намного меньше деталей. Амманати остается основным источником, позволяющим не только описать события, но и понять, чего курия ожидала от брака Зои. Согласно этому рассказу, главной темой была возможность распространения унии церквей на Московское государство. В глазах пап и влиятельных кардиналов, в частности Виссариона, русские были, вероятно, уже склонны к унии, а если и нет, Зоя должна была оказать влияние в пользу такого решения.

Кроме того, могли возникать и внешнеполитические выгоды, главным образом надежда на заключение союза с Русью против турок, что было основной задачей папской политики по крайней мере с 1440‑х годов127. Вдобавок с 1463 по 1479 год Венеция находилась в состоянии войны с Османской империей на суше и на море. У папского престола не было армии или флота, однако он мог побудить других к союзу и предоставлению финансовой поддержки правителям, сражавшимся против турок, например венгерским королям или Скандербегу в Албании. Когда Вольпе и «грек Юрий» прибыли в Рим в 1468 году, казалось, что папский престол готов к новому усилию128. На самом деле в следующие несколько лет ничего особенного не произошло: смерть Скандербега в начале года положила конец усилиям в этом направлении, но Венеция продолжала войну с переменным успехом, за которым последовала большая потеря – Негропонта (Эвбеи) в 1470 году. Павел II мог только поощрять эти действия, тем более что его отношения с Венецией были сложными, несмотря на его происхождение. Что бы он ни планировал относительно Ивана III, папа Сикст IV продолжил его политику, и Софья отправилась в Москву. Стремление папы наладить контакт с Москвой соединилось с усилиями венецианцев. В сентябре 1471 года в Москву прибыли Антонио Джисларди и Джованни Баттиста Тревизан. Джисларди привез охранные грамоты Павла II для послов из Москвы в Рим, но Тревизан прибыл из Венеции, что было частью венецианского плана привлечь Большую Орду на свою сторону против турок. Тревизан и Вольпе не поладили, как мы уже отмечали, так что из этой миссии ничего не вышло, но Венеция продолжила свои усилия в последующие годы, отправляя послов через Москву, чтобы те попытались добраться до Ирана, где Республика надеялась заключить союз с Узун Хасаном против Османской империи129. Из всех этих планов ничего не вышло, если не считать нескольких описаний России, составленных Барбаро и Контарини, и в 1479 году Венеция закончила войну с турками, утратив Негропонт, но приобретя Кипр.

Строго говоря, предположения о мотивации папского престола относятся к истории католической церкви, а не России. Тем не менее русские должны были иметь некоторые представления о причинах, побудивших папу одобрить брак, – хотя бы о тех, о которых рассказали им Вольпе и другие. Если Павел II пытался распространить унию на Россию, то Иван III должен был вести очень тонкую и коварную дипломатическую игру, даже если он ограничивался намеками, ни разу не дав прямого обещания. Подобным же образом, если Вольпе сказал князю, что папа ищет нового союзника против турок, трудно представить, что такое предложение получило бы одобрение в Москве. В то время Иван III был занят Новгородом и своими отношениями с наследниками Золотой Орды, в особенности с Большой Ордой в Астрахани и, в определенной степени, с Крымом (независимым до 1475 года). Конфликт с Османской империей ему был совершенно не нужен130. В отсутствие новых источников невозможно пойти дальше спекуляций относительно мотивации папы или Ивана III. Можно утверждать лишь, что великий князь московский и всея Руси согласился жениться на принцессе-католичке (униатке) из Рима.

Религия Зои

Религия Зои Палеолог – главный вопрос, связанный с ее свадьбой, детально разъясняющий отношение московского двора и церкви к католичеству. Поскольку Зоя была подопечной папы, сложно поверить, что она, в соответствии с семейными предпочтениями, не была воспитана в Риме католичкой или по крайней мере униаткой. Об этом прямо говорит письмо Виссариона от 1465 года, где сказано, какое воспитание должна была получить девушка и ее братья. Наставники должны были водить их в латинские церкви, и им полагалось следовать латинскому обряду131. Родственники Зои были беженцами, жили на выплаты от папы и Виссариона, кроме того, греческая церковь была не в состоянии оказать какое-либо влияние. Как мы уже отметили, после 1453 года патриарший престол был предметом борьбы греческих прелатов, и их соперничество осложнялось необходимостью получить одобрение султана. В 1469–1472 годах за патриаршество боролись не менее трех претендентов: Дионисий, Марк Ксилокарав и Симеон Трапезундский132. Ни один из них не имел контактов с Палеологами, а также с Русью или даже Литвой. Изложенная Амманати и миланскими послами история русского посольства в Рим в 1472 году свидетельствует о том, что римская курия считала Зою католичкой. Она была обвенчана по доверенности в Риме, в соборе Св. Петра, самом священном месте западной церкви.

Русские летописи, хотя они и замалчивали вопрос о религии, предоставляют достаточно информации, чтобы подтвердить: Зоя прибыла в Москву католичкой. В этом была причина смены ее имени с Зои на Софью. Смена имени не была произвольным действием, она соответствовала правилам русской церкви в отношении принятия католиков в православную церковь. Важным (и единственным) текстом в русской версии православного канонического права, содержавшим комментарий по данному вопросу и доступным на Руси в XV веке, было новгородское сочинение XII века «Вопрошание Кириково». Этот труд представлял собой ответы Нифонта, епископа Новгородского (1131–1156) на вопросы, которые ему задавал священник Кирик. Там было сказано, что католиков, желавших стать православными, нужно было помазать (не перекрещивать) после восьмидневного поста и отказа от католического вероучения. Однако, как сказал епископ, если некто, крещенный в католической церкви, хотел перейти в православие, сначала нужно было сделать следующее: «…пусть ходит в церковь семь дней. Ты же сначала нареки ему имя». Русская церковь не изменяла правил в этом вопросе до семнадцатого столетия133. Подобная же практика существовала и в Византии, хотя историки редко писали об этом. Несколько византийских императоров женились на католичках, и последние при этом почти всегда меняли имена. Смена имени символизировала их принятие в православную церковь и сопровождалась миропомазанием (а не перекрещиванием)134.

Принятие Зои в православную церковь и миропомазание, следовательно, должны были иметь место, хотя составленные десятилетия спустя русские летописи утверждали, что Софья уже была православной, и не упоминали ее прежнего имени. Поскольку те же летописи проигнорировали принадлежность кардинала Виссариона к униатам, их авторы явно не хотели описывать ситуацию корректно135. Остальная часть русской версии истории выдержана в том же духе. Когда Зоя покинула Рим, ее сопровождали двое, «грек Дмитрий» от ее братьев, а в качестве папского легата («лягатос») – Антонио Бонумбре, епископ Аяччо на Корсике. На эту кафедру он был поставлен Павлом II в 1467 году136. В Москву также отправились и другие слуги Зои137. После путешествия через Германию и по Балтийскому морю Зоя и ее свита 11 октября прибыли в Псков, а оттуда направились в Москву. Пока они ехали по русским землям, при дворе великого князя узнали: папа приказал, чтобы перед Бонумбре несли латинский крест («крыж»). Эта новость требовала обсуждения, так что Иван III «начат о сем мыслити съ матерью своею [Марией Ярославной] и з братьею и з бояры своими». Одни считали, что не стоит спорить об этом («не бранити»), другие говорили, что на Руси никогда не оказывали таких почестей латинскому кресту, кроме как во времена Исидора, а он отпал от веры. Иван послал к митрополиту Филиппу. Тот ответил, что Бонумбре с его крестом нельзя пускать в город, а если их пустят, то тогда он, митрополит, покинет столицу через другие ворота, потому что оказать почести другой вере («чюжой вере») значило оскорбить свою собственную. Иван приказал епископу приехать без процессионного креста и убрать его. После некоторых колебаний Бонумбре повиновался. Вольпе [«Фрязин наш Иоанн денежник»] сказал, что русские должны почтить римского посланника и его страну, как его чтили там, «а онъ отверъгъся веры христианъскыя, звался франком ихъ веры, а крещение наше потаил, и все творил тамо, яко же и они творятъ». Зоя и ее свита въехали в Москву 12 ноября138. Ее немедленно обвенчали с великим князем, и сам митрополит совершил обряд в Успенском соборе (а точнее, в деревянной церкви, стоявшей на его месте, пока планировалось строительство нового каменного храма) в присутствии правящей семьи, двора и римского посольства. Затем Бонумбре и другие римляне встретились с Тревизаном и Вольпе и узнали об их разногласиях, но Иван арестовал обоих139. Проведя в Москве одиннадцать недель, римская делегация уехала домой в конце января 1473 года140.

Существует еще одна русская версия рассказа о прибытии Зои и ее свадьбе. Она содержится в дополнении к летописи начала XVI века – во Второй Софийской летописи. Эта летопись получила свое заглавие, потому что входила в состав библиотеки Софийского собора в Новгороде. В отличие от других, она не была написана при московском дворе. Хотя приведенный в ней рассказ местами запутан, в нем есть сообщение о том, что русское посольство отправилось в Рим просить руки «Зинаиды», дочери царя Мореи. В этой версии не Иван запретил Бонумбре прибыть в Москву с крестом, но боярин Ивана князь Федор Давидович Стародубский, которого великий князь отправил приветствовать послов. Затем следует очень запутанная версия конфликта между Вольпе и Тревизаном. Наконец, во Второй Софийской летописи говорится, что Ивана и Софью венчал не митрополит, а коломенский протопоп Осия141. То, что венчание совершили вскоре после прибытия невесты, не случайно. На 14 ноября по православному календарю приходится Филиппово заговенье, последний день, когда можно было устраивать свадьбы до Рождественского поста, длившегося с 15 ноября до Рождества142. Однако Вторая Софийская летопись – сложный источник. Она была написана почти через пятьдесят лет после событий, и к ней любят обращаться историки, уставшие от придворных летописей, в которых великий князь почти всегда благочестив и храбр. Летопись периодически критикует митрополита, так что она, скорее всего, происходила из монастыря143. Но делает ли это ее более точной? Правдивее ли в ней показано отношение русских к западной церкви? В ней упоминается конфликт с Бонумбре, есть версия рассказа о сомнениях митрополита Филиппа и даже искаженная версия первого имени Зои. На самом деле она лишь подтверждает, что приведенная придворными летописями история была написана для того, чтобы утаить проблемы, порожденные католическим воспитанием Зои. В русские церковные круги проникла информация о реальной ситуации («Зинаида») и о сомнениях митрополита. Эта версия истории еще четче объясняет, почему греческой принцессе дали новое имя перед свадьбой с Иваном III.

Итальянцы и греки в Кремле

На протяжении почти двух столетий с Софьей было связано множество утверждений, самым популярным из которых было «византийское влияние», хотя, как оказалось, оно представляло собой скорее фантазию, нежели реальность. Софья привезла с собой свиту, в составе которой было несколько греческих семей, сыгравших важную роль в политической и культурной жизни Руси. Историки-русисты обычно рассматривают греков в Москве как представителей греческого народа и культуры. Приехавшие, несомненно, были греками по национальности и, возможно, до определенной степени знакомы с греческой культурой. Однако их полезность для русской дипломатии заключалась в знании Западной Европы и латыни, а не в их греческом происхождении.

Первыми греками в Москве стали бояре Ховрины, которые жили на Руси с начала XV века. Они были греками из Крыма, из семьи Габра (как они сами утверждали), правившей маленьким княжеством Феодоро (к северо-востоку от бывшего византийского Херсонеса) под эгидой Золотой Орды, а позднее – крымских ханов144. Крымские греки находились в тесном контакте с итальянскими (преимущественно генуэзскими) городами на побережье полуострова, однако большинство греков, которые, как считается, прибыли с Софьей, жили в Италии. Самыми важными из них были братья Юрий и Дмитрий Мануиловичи Траханиоты и сын Дмитрия Юрий. Старший Юрий – видимо, тот самый «Юрий грек», который в 1468 году приехал в Рим с посланием к папе, что, как мы видели, привело к свадьбе. Российские историки часто утверждают, что Траханиоты приехали на Русь с Софьей, однако об этом прямо не говорит ни один источник: при всей своей правдоподобности эта версия – всего лишь предположение ученых145. Траханиоты появляются в русских источниках в 1480‑х годах, и несомненно, что все трое: Дмитрий, Юрий и Юрий Дмитриевич – присутствовали вместе с Софьей на свадьбе дочери Ивана III, поскольку они упомянуты в записях как бояре Софьи146. Юрий Траханиот был опытным дипломатом, который начиная с 1489 года несколько раз ездил в Священную Римскую империю на переговоры с императорами Фридрихом и Максимилианом. По пути он остановился ради переговоров с датским королем147. Его брат Дмитрий, как кажется, был вхож в круг архиепископа Геннадия в Новгороде148. Сын Дмитрия Юрий, известный как Юрий Малый, тоже был влиятельным дипломатом: он ездил к тевтонским рыцарям, в Священную Римскую империю и в Турцию. Он стал казначеем великого князя (что означало, что он также контролировал все документы, касавшиеся внешней политики) и был тем самым человеком, который, согласно Сигизмунду Герберштейну, посоветовал Василию III взять себе русскую жену. Василий согласился, и с этого начался обычай смотрин невест, сохранявшийся до конца XVII века149. Согласно этим свидетельствам, Траханиоты обладали определенными знаниями и навыками, необходимыми для отношений с западноевропейскими государствами, что подразумевало знание итальянского языка и самое важное – латыни. Они должны были также знать и греческий, но он мог быть полезен только в отношениях с Османской империей, так как многие посредники в контактах турок с другими странами были греками150.

Еще одна греческая семья, прибывшая на Русь, – Ралли, дипломаты на Руси и в Италии151. Они происходили с Пелопоннеса и служили последним деспотам Мореи, в том числе и Фоме. Они последовали за ним в Италию после 1460 года и сражались на стороне Венеции во время ее войны с турками на полуострове152. Непонятно, как Ралли были связаны с Русью, а особенно загадочен Никола Ралли, который объявился в 1461 году в Милане, называя себя гонцом от «царя Руси». Более важным был приезд некоего Ивана Раля Палеолога из Стамбула в Москву в 1485 году153. Три года спустя Иван III послал Дмитрия и Мануила Ралли в Италию – Венецию, Рим и Милан – с известиями о своей победе над Казанским ханством. Они вернулись в Москву в 1490 году, привезя с собой брата Софьи Андрея Палеолога, а также строителей, пушкарей, серебряных дел мастеров и злополучного врача, магистра Леона, венецианского еврея. В венецианских записях о посольстве нет никаких упоминаний о лингвистических затруднениях. Даже если Ралли и в самом деле раньше жил в Стамбуле, а не просто проезжал через столицу Османской империи, он должен был знать итальянский или латынь154. Ценность Ралли заключалась в их способности работать в Италии, а не в греческом происхождении. Они сыграли важную роль, помогая усилиям Ивана III перестроить Кремль, помимо прочего, в итальянском духе. Планы отражали московский интерес к итальянской инженерии и технологии – интерес, который можно проследить уже в повестях русских клириков о Флорентийском соборе и который проявился в найме на службу Джана Батисты делла Вольпе в качестве главы денежного двора в 1450‑х годах.

Иван III перестраивал Кремль с размахом. Он приказал возвести те стены, которые существуют и сейчас, Успенский собор и другие сооружения155. Почти все его архитекторы были итальянцами, и они продолжали работать в Москве и ее окрестностях до 1530‑х годов. Болонец Аристотеле Фиораванти приехал в Москву в 1475 году вместе с возвращавшимся домой из Венеции русским посольством Семена Толбузина156. Русский придворный летописец отметил приезд Фиораванти как важное событие: «Тое же весны [1475] месяца марта на великъ день пришел из Риму посол к великому князю Семен Толбузин, а привез с собой мастера муроля [строителя], кои ставит церкви и полаты, Аристотеля именем, такоже и пушечник тои нарочитъ лити их и бити ими, и колоколы и иное все лити хитръ велми». 17 апреля в том же сочинении по другому поводу сказано: «мистръ Венецеискыи Аристотель начат разбивати церкви Пречистыа непадшиа стены новыя, и разби того дни два столпа, да и предние двери и стены передние разби много». Затем, в июле «Венецеискои муляръ Аристотель начат рвы копати на основание церкви Пречистои Богородици, глубина рвовъ две сажени [4,3 м], а во ином месте и того глубле»157. Задачей Фиораванти было перестроить кремлевский Успенский собор, митрополичью церковь Успения Богородицы, главную церковь Руси. Проблема заключалась в том, что в начале 1472 года уже была сделана попытка построить новый храм, увеличив его и при этом повторив форму собора Рождества Богородицы во Владимире. Строители провели измерения и попытались воспроизвести владимирскую церковь158. К несчастью, кремлевская церковь рухнула в 1474 году из‑за плохого раствора159. Фиораванти разобрал оставшиеся руины. Согласно Второй Софийской летописи, он поехал во Владимир посмотреть на собор, похвалил его и сказал: «Это работа наших мастеров»160. Имел ли он в виду, что собор напомнил ему старинные итальянские храмы, например собор Св. Марка в Венеции? Общие планы собора Св. Марка и собора во Владимире очень похожи, хотя декоративные схемы и различаются.

Успенский собор Фиораванти не похож на типичные примеры ренессансной архитектуры. Там на самом деле есть некоторые «ренессансные» элементы, в том числе и пропорциональность фасада, но здесь нет ни намека на античность – важнейший элемент новых зданий Флоренции. Такой результат можно объяснить двумя соображениями. Одно из них – в том, что Фиораванти приехал не из Флоренции, а из Болоньи, архитектура которой до 1475 года оставалась вполне консервативной, и работал в Милане, ненамного ее превосходившем. Другая причина – в том, что итальянец должен был построить православный храм в русской традиции, и образцом для него был собор во Владимире. В целом строение московского и владимирского соборов сходно. Поразительно похожи внешние фасады, они квадратной формы, с выступающей апсидой, хотя во владимирском соборе больше внутренних опор. Очевидно, Фиораванти смог возвести более прочные опоры, нежели русские строители XII века во Владимире. Единственным отличием кремлевского собора от владимирского образца был закрытый высокий иконостас, который стал обычным в Москве только в XV веке161.

Фиораванти был опытным строителем и архитектором. Он родился в Болонье около 1420 года, работал в родной Болонье, Венеции, затем – на Франческо I Сфорцу, герцога Миланского, и возвратился в Болонью перед отъездом в Москву162. Одним из его друзей был архитектор и писатель Филарете (Антонио Аверлино), создатель бронзовых дверей базилики Св. Петра (1445), на которых, помимо прочего, были изображены участники Флорентийского собора, в том числе и греческая делегация. В 1451 году Филарете уехал в Милан и там построил главную проездную башню для миланского замка Сфорца, разрушенную взрывом в начале XVI века, но реконструированную в начале XX века по старым изображениям163. Она и сейчас известна как башня Филарете. Последний также упомянул Фиораванти в своем «Трактате об архитектуре» («Trattato della architettura», 1464). Книга Антонио Филарете прославилась благодаря плану идеального города Сфорцинда, названного так в честь миланской династии164. Книга представляла собой один из первых примеров ренессансного городского планирования и состояла из серии диалогов, в которых планы города сочетались с описаниями путешествий (реальных или воображаемых) вокруг Милана. Одним из спутников автора в этих путешествиях был «Летистория» – анаграмма имени Аристотеле, то есть Фиораванти. В четырнадцатой книге трактата Филарете описал проект города-порта, собрата Сфорцинды, в котором должна была быть статуя «Цогальи» (то есть Галиаццо – Галеаццо Сфорцы). Ее должен был изваять Донателло с двумя скульпторами и поместить на колонну – «Летистория», человек «molto perito in questi ingegni di tirare pesi» («очень опытный в трюках с перетаскиванием тяжестей») (книга 14). Далее Филарете описал воображаемое путешествие в поиске строительного камня для порта и поручил доставить его болонцу Аристотеле, «quell facitore di macine… ben intendente di misure» («этому изготовителю машин… искусному в измерениях») (книга 15). Затем Филарете взял Аристотеля с собой в новом поиске, на этот раз железной руды, из Милана на юг до Павии и Пьяченцы, а потом в холмы, где обнаружили литейную мастерскую (книга 16)165. Слова Филарете хорошо отражают карьеру Фиораванти в Италии, где он работал на строительстве каналов, мостов, ремонтировал колокольни и занимался другой инженерной работой. Единственным известным построенным им зданием является Успенский собор в Кремле.

Искусствоведы обычно утверждают, что Успенский собор воспроизвел форму собора во Владимире, но с использованием лучших (итальянских) строительных технологий. Это и в самом деле верно, однако идея о том, что моделью должен был послужить собор во Владимире, в реальности была высказана в придворных летописях применительно к описанию предыдущей версии – рухнувшему зданию 1472–1474 годов постройки166. В придворных летописях нет упоминания о владимирском образце в связи с Фиораванти. Единственным источником, связывающим его с этим храмом, была Вторая Софийская летопись, где рассказывается, как архитектор решил, что собор во Владимире – работа итальянцев167. Есть, однако, и другой источник, сообщающий о рассуждениях Фиораванти о строительстве церквей. И это – опять-таки Филарете. Вся седьмая книга его трактата посвящена обсуждению собора для его идеального города. Он должен быть квадратным в плане, и в этот квадрат должен быть вписан греческий крест, обозначенный колоннами, поддерживающими свод. У храма должен был быть один центральный купол и четыре звонницы по углам. Филарете считал, что христианская церковь должна иметь своей основной формой крест168. Он не объяснил, почему нужно было предпочесть греческий крест обычному латинскому, напоминавшему распятие. В Северной Европе многие соборы и церкви имели в плане латинский крест, но у них также были и готические арки, которые Филарете терпеть не мог. В итальянских церквях зачастую не было заостренных готических арок, но большая их часть была базиликами, длинными прямоугольниками, что Филарете тоже не нравилось. Он не объяснил здесь причины своих предпочтений, но кажется, что его любовь к симметрии исключала латинский крест и базилику. Тогда ему оставался только греческий крест, а прекрасным примером такой планировки был собор Св. Марка в Венеции, городе, где он бывал169.

Собор во Владимире, подобно многим византийским и средневековым русским церквям, был квадратным, с поддерживавшими свод столпами, образовывавшими в центре греческий крест. Они задумывались не вполне в таком виде, однако именно такими они выглядели в рамках западных концепций. С точки зрения Фиораванти, во владимирском соборе не было ничего странного, даже если он в действительности и не говорил, что его построили итальянцы. У него в целом та же форма, что и у собора Св. Марка, и он подпадал под представление Филарете об идеальной церкви. Все, что ему нужно было сделать при строительстве Успенского собора, – добавить дополнительное пространство сзади для размещения алтаря. Квадрат завершался высоким иконостасом, который теперь был обязателен для русских церквей. В результате появился идеальный квадрат Филарете с небольшим выступом с восточной стороны той же ширины, что и остальной храм. В плане по-прежнему прочитывался крест. Фиораванти столкнулся с совпадением византийско-русских строительных традиций и мечтаний Филарете, но и он сам, похоже, был не просто инженером.

Даже если считать Фиораванти инженером, инженерное дело не было «всего лишь» техникой, как намекали некоторые искусствоведы. Филарете считал инженерные технологии очень важными, уделил много внимания в своем трактате техническим деталям и восхвалял Фиораванти за его познания в них. С. С. Подъяпольский отмечал, что инженером был и Леонардо да Винчи, хотя у Фиораванти, конечно, не было такой бурной фантазии, как у Леонардо170. Филарете, несомненно, был интеллектуалом среди архитекторов, так что контакты с Филарете помещают Фиораванти в самый центр художественных кругов Милана. Вскоре после приезда в Москву Фиораванти уехал на север на ловлю кречетов и отправил двух птиц к Галеаццо Мария Сфорце со своим сыном Андреа, возвращавшимся в Италию. В сопроводительном письме он процитировал Данте («Ад», XVI, 124–126)171. В этом контексте приведенное высказывание Фиораванти о владимирском соборе – что он был построен итальянцами (если, конечно, оно передано точно), отражает его идеи.

Не стоит удивляться, что русские обратились к итальянским архитекторам. Благодаря первым контактам с Италией во время Флорентийского собора они узнали о достижениях итальянской архитектуры, которыми восхищались вне зависимости от отношения к католической церкви. Комментарии летописцев о соборе напоминают заметки анонимного путешественника во Флоренцию, сделанные во время пребывания в Любеке и в Италии, об искусности («хитрости») итальянцев. Летописцы сообщают, что Фиораванти построил в Москве колесо, чтобы поднимать камни, вероятно предназначенные для строительства собора172. Он завершил строительство собора в 1479 году, и митрополит Геронтий освятил его. Один из придворных летописцев описал его следующим образом: «Бысть же та церковь чюдна велми величеством и высотою, светлостью и зъвоностью и пространством, такова же преже того не бывала в Руси, опроче Владимирскыа церкви, видети бе бяше ея мало оступив кому, яко един камень, понеже бо князь великы, поскорбевъ от первыа церкви падении, посылал посла своего въ Италинскую землю близ града Рима, и приведе того мастера от града Бонониа Итальского Аристотеля именем. Сице глаголютъ о нем: „яко в тои всеи земли не бысть инъ таков не токмо на сие каменое дело, но и на иное всякое, и колоколы и пушки лити и всякое устроение и грады имати и бити их“»173.

Во Второй Софийской летописи строение также описано подробно; кроме того, там добавлено, что Фиораванти вырезал латинский крест в алтарной части. Митрополит Геронтий заставил его убрать крест, но никаких последствий для итальянца это событие не имело. Придворная летопись даже не упоминает этот эпизод. Единственный религиозный спор касался самого митрополита Геронтия, освятившего церковь. Во время совершения обряда он возглавил шествие с иконами вокруг храма. Неназванные люди оклеветали его перед великим князем, сказав, что процессия шла в направлении против солнца (противосолонь). Иван III решил, что такая форма обряда навлечет гнев Господень. Эти события спровоцировали нечто вроде полемики, хотя ее исход неясен174. Спор о церемонии не имеет никакого отношения к Фиораванти.

Во время строительства собора Фиораванти жил в Кремле рядом с великокняжеским дворцом и строительной площадкой. В 1476 году в Москве на пути домой остановился венецианский посол в Иране Амброджио Контарини, потому что московский посланник к Узун Хасану спас его и привез с собой. В Москве Контарини провел несколько месяцев до отъезда в Венецию, и жил он у Фиораванти, дом которого находился «совсем близко к княжескому дворцу и был добротным зданием» («che era quasi appresso il palazzo del signore, et era assai debita casa»). Контарини назвал его «маэстро Аристотеле да Болонья, инженер, который строит церковь на площади» («maestro Aristotele da Bologna, ingegnero, che faceva una chiesa su la piazza») и подружился с ним, а также с греками, которые приехали с Софьей175. Контарини, похоже, не ощутил никакой враждебности к его вере: все, что он сказал о религии, – что у русских есть собственный папа и что «они не слишком нас уважают и говорят, что мы совсем заблудшие» («del nostro fanno poca stima et dicono noi siamo persi del tutto»)176. Они мало уважали католиков и считали их павшими, но не более того. Строитель главного собора Руси был католиком, и никого это не беспокоило. Даже во Второй Софийской летописи с ее странными рассказами и намеками на недовольство великого князя не упоминаются споры или обличения Фиораванти. Рассказ о его высказывании о владимирском соборе как творении итальянцев полон двусмысленности. Показывал ли рассказ его невежество или должен был подчеркнуть, что Фиораванти высоко оценил собор? И вновь повествование не содержит полемики, только утверждения.

Карьера Фиораванти была не лишена препятствий, но проблемы не имели ничего общего с религией. В 1482 году Фиораванти отправился вместе с великим князем в поход против Казани, отвечая за артиллерию. Согласно Второй Софийской летописи, на следующий год с ним произошел странный случай. У Ивана III был доктор-немец по имени Антон. Антон лечил Каракучу (Кара-ходжу), сына татарского царевича Данияра, касимовского хана, и убил его своим лекарством «для развлечения» («за посмех»). Иван отдал врача сыну Каракучи, который пытал его и требовал расплаты. Иван приказал казнить немецкого доктора, того отвели на берег реки и зарезали «как овцу»177. Предполагается, что Фиораванти испугался и попросился обратно в Италию. Вместо разрешения Иван ограбил его и отправил жить в дом немецкого врача за церковью Св. Лазаря178. Этой истории нет ни в одной другой летописи, и необходимо отметить, что она, подобно рассказу о латинском кресте в Успенском соборе, довольно двусмысленная. История о Фиораванти и немецком докторе предполагает, что его испугало наказание человека, которого представили как виновного в убийстве. Означало ли это, что Вторая Софийская летопись с ее дистанцией от церковных и мирских властей отражала враждебность к служившим великому князю иностранцам? Если эта история была вымыслом, то тогда последнее упоминание о Фиораванти – это освящение собора. Последнее итальянское упоминание о нем – направленный правителю Руси из Болоньи с просьбой отпустить его домой документ, датированный 26 октября 1479 года. До сих пор не обнаружен ответ на это письмо179.

Фиораванти был первым из многих. В течение следующих десятилетий итальянцы возведут кремлевские стены, великокняжеский дворец и несколько православных церквей. Стены были построены группой строителей, в основном миланцев. Русские обратились к Милану в 1485 году в ответ на миссию сокольничего герцога Галеаццо Мария Бианко к Ивану III с даром сапсанов (их трудно было найти на Руси, сапсаны живут южнее). Бианко должен был отправиться в Москву до декабря 1476 года, когда убили герцога. В октябре 1485 года великий князь, не забыв о дружбе прежнего герцога, отправил в Милан нового посланца – «Джорджо Перкамоту, греческой нации, кавалера и дворянина, предки которого происходили из Константинополя» («Giorgio Percamota, per natione greco, cavallero et gentihomo, antiquamente desceso da Constantinopoli»). Это явно был Юрий Тарханиот (Траханиот) в одном из первых своих путешествий в Западную Европу по поручению правителя Руси. На этот раз Тарханиот приехал к Джану Галеаццо Сфорце (1476–1494). 28 июня 1486 года Тарханиот составил краткое, но детальное описание страны, ее размера, обитателей, армии и, конечно же, ее религии. «El paese di Rossia» была, по его словам, «alla fede christiana», а жители «baptizati et servare in le sue cerimonie la consuetudine alla grechesca» («Русь» была «христианской веры», жители были «крещены и следовали греческим обычаям в обрядах»). О миссии посольства в документе не говорится180. На следующий день герцог подписал письмо великому князю, содержавшее так же мало деталей. В нем он поблагодарил Ивана за подарки и отметил, что послание, которое привез Перкамота, уверило герцога в дружбе и доброй воле великого князя181. Контакты продолжились, хотя миланские документы мало говорят о миссиях посольств. Письмо от Ивана III к Джану Галеаццо от 19 августа 1487 года, в котором великий князь представлял своего эмиссара, «Мануила Иванова сына», вновь содержало лишь общие приветствия182. Иван с сыном Мануилом – «Иван Ралев Палеолог», прибывший в Москву в 1488 году. Мануил и Дмитрий Ралли отправились в 1488 году в Венецию и Милан, так что верительная грамота должна относиться к этому посольству.

Эти подробности дипломатических отношений между Москвой и Миланом образуют контекст для прибытия итальянских архитекторов в Москву. Первый итальянец, приехавший после Фиораванти, известен просто как «Антон Франк» (Онтон Фрязин), а его итальянская фамилия неизвестна. Мы знаем, что он работал над кремлевскими башнями с 1485 до по крайней мере 1488 года. Другой итальянец, «Марк Франк» (Марк Фрязин), начал в 1486 году возводить другие башни, а в 1489 году из Милана прибыл самый успешный из них – Пьетро Антонио Солари, который вскоре построил еще несколько башен и участков стены183.

Когда итальянцы начали работать над кремлевскими башнями и стенами, завершалось возведение последнего храма, построенного, очевидно, русскими архитекторами. Это был Благовещенский собор – церковь, пристроенная к великокняжескому дворцу. Поздние летописи приписали ее возведение псковским архитекторам, и эта атрибуция долгое время господствовала в исторической литературе, но в последнее время историки оспорили ее, утверждая, что церковь не имеет ни одной отчетливо псковской черты184. В любом случае собор до сих пор остается на своем месте, а дворец возвели рядом с ним, вместе с соединяющим их переходом и сенями. Сам новый дворец был плодом трудов Марка Фрязина и Солари, а его строительство началось в 1490 году185. Великокняжеский дворец, подобно Кремлю, был светским сооружением. Он имел форму буквы U, причем короткая сторона выходила на площадь. На ее северной стороне находился Успенский собор, а на восточной, напротив дворца – Архангельский. Перестройка XVIII века уничтожила длинное южное крыло, стоявшее вдоль Москвы-реки, и Золотую палату на короткой стороне U, но оставила Грановитую палату и северное крыло, которое, похоже, тогда уже стало основным жилым помещением. Недавнее исследование показало, что на первом этаже внутреннего двора была лоджия, позднее заложенная, но заметная после реставрационных работ. На этом открытом пространстве между крыльями дворца стояла маленькая церковь Преображения Господня (Спас-на-Бору), средневековая монастырская церковь, единственная сохранившаяся тогда часть старого дворца186. Мы мало знаем о Золотой палате187, но внешний вид Грановитой палаты поразительно напоминает Казу деи Диаманти в Ферраре. Внешние стены обоих зданий украшены ограненными камнями. Недавняя реставрация и осмотры показали, что первый дворец, существовавший до пожара и разрушений, должен была быть похож на многие здания Северной Италии188. Еще в 1630‑х годах Адам Олеарий считал, что даже поздние части великокняжеского дворца в Кремле выглядели итальянскими189. Это было светское здание, но оно было соединено с Благовещенским собором, и в женских покоях была дворцовая церковь Рождества Богородицы190. Наконец, сюжеты фресок Золотой палаты и Грановитой палаты были религиозными191.

При всех своих итальянских чертах это была резиденция монарха, который теперь оказался единственным независимым православным правителем в мире. Другими православными монархами были правители румынских княжеств под сюзеренитетом Османской империи или небольших грузинских княжеств, власть над которыми оспаривали Османская империя и Иран. Возможно, Россия не была Третьим Римом ни для кого, кроме монаха Филофея, но она, безусловно, была Новым Иерусалимом. Историки приложили немало усилий, чтобы продемонстрировать православный характер русского государства начиная с правления Ивана III, и они правы, но также следует помнить, что дом Ивана был возведен итальянскими архитекторами-католиками.

Работы над дворцом продолжались одновременно с возведением кремлевских стен и башен. В 1494 году у Солари появился коллега, уроженец Пьемонта Алоизио да Карезано (Алевиз Фрязин), приехавший в Москву после работ в Милане192. Приезд Алевиза стал результатом усилий еще одного посольства от Ивана III в Милан, отправленного в апреле 1493 года. Его возглавил грек Мануил Докса и Иван Мамырев – вероятно, русский. Поскольку единственный сохранившийся документ – их верительная грамота, мы ничего не знаем о миссии посольства, но дата на нем показывает, что именно Докса и Мамырев привезли с собой Алоизио да Карезано193. Отсюда мы можем заключить, что итальянские строители действовали не по собственной инициативе. В ноябре 1496 года Гвалтьеро Баскапе, доверенный слуга Лодовико Моро, написал своему господину сообщение о том, что Алоизио да Карезано, а также кузнец и каменотес отправились на Русь, все трое – миланцы («tuti tre milanesi»). Алоизио писал братьям и другим родственникам, которые в свою очередь сообщили Гвалтьеро, что правитель Руси принял их хорошо, одарил платьем и деньгами. Он добавил, что великий князь хотел, чтобы они построили крепость, «похожую на ту, что в Милане» («a la similtudine de questo da Milano»), то есть на замок Сфорца194. Современному наблюдателю Кремль может и не показаться похожим на замок Сфорца, но они выглядят по-разному сейчас из‑за шатровых наверший башен, возведенных в 1670‑х годах195. Без них стены и башни очень похожи на миланские. Настоящее различие – в их форме: замок Сфорца квадратный в плане, а Кремль отражает ландшафт, образуя неправильный треугольник.

Строительство кремлевских церквей продолжилось после возведения Успенского собора. В 1501 году Иван III приказал построить новую церковь Чуда Михаила Архангела в одноименном кремлевском монастыре, наиболее близком правящему дому физически и духовно. Строителями новой церкви, освященной в 1503 году, были итальянцы196. В 1505‑м, в год своей смерти, Иван приказал начать строительство Архангельского собора (не стоит путать его с монастырским храмом с таким же посвящением) напротив великокняжеского дворца. Здесь зодчим был Ламберти Алоизио да Мантанья (Алевиз Новый), венецианец, которого годом раньше привезли с собой в Москву из своего посольства в Италию Дмитрий Ралли и Митрофан Карачаров197. Архангельский собор был местом погребения мужчин московской династии с момента его возведения и до конца XVII века. Сын и преемник Ивана Василий III продолжил отцовскую традицию найма итальянских архитекторов: в 1518 году он приказал построить новую церковь для Вознесенского женского монастыря в Кремле, предназначенного для аристократок и как места упокоения женщин московской династии. Строителем вновь стал Алоизио да Карезано. Последним из итальянцев, вероятно, был тот, кого в России знали как Петрока Малого. Он приехал из Рима в 1518 году. Возможно, его звали Пьетро да Аннибале. Он возводил церкви в Кремле и стены Китай-города, освященные в 1535 году митрополитом Даниилом. К тому времени Петрок, похоже, стал православным198. Он был последним из строителей-итальянцев, и, вероятно, его обращение в православие было знаковым: в любом случае итальянских архитекторов в России не было до Петра Великого.

Итальянцы – все католики, кроме последнего, —не только построили стены и башни Кремля и дворец правителя, но и возвели три из пяти главных храмов крепости: церковь митрополита Русской православной церкви (Успенский собор) и храмы, в которых покоились все члены московского правящего дома Рюриковичей – Даниловичей (Архангельский и Вознесенский соборы). Нет и намека на споры или разногласия относительно роли итальянцев. Их творения восхвалялись в придворных летописях и, с небольшими оговорками, во Второй Софийской летописи. Многочисленные споры в русской церкви того времени не касались итальянцев. У них должна была быть церковь или часовня, где служили католическую литургию, потому что они жили в Москве годами, а иногда и десятилетиями. Конечно, их защищал статус слуг великого князя, но нет свидетельств того, что они нуждались в этой защите. Их творения не были утрачены, потому что они не просто остались в Кремле, но оказывали влияние на декоративные мотивы до конца XVI века199.

Италия и Россия

Начиная с Флорентийского собора 1439 года и вплоть до первых десятилетий XVI века Великое княжество Московское, впоследствии выросшее в Российское государство, поддерживало постоянный контакт с Италией. Этот контакт потребовал от русской стороны обозначить свою позицию по отношению к католической церкви, и отношение к ней было вполне определенным. То было не полное отрицание, как в основном предполагается в исследованиях. Русские не сомневались в том, что Православная церковь придерживается правильного учения по всем спорным вопросам – о роли папы, исхождении Святого Духа и о природе евхаристического хлеба. Поскольку западная церковь заблуждалась насчет этих догматов, русские не видели причин признать власть папы, так же как они не признавали власть Константинополя после того, как греки отклонились от правильного пути. Эта позиция не означала, впрочем, что греховным было все, что делали католики. Русские восхищались техническими навыками и умениями европейцев, в особенности итальянцев, но так же они восхищались католическими монастырями, прежде всего доминиканскими, и изложениями вероучений в виде драм-мистерий. Иван III был рад жениться на греческой принцессе, которая в то время, когда он предложил ей брак, оставалась католичкой. Русские придворные летописи проигнорировали тот факт, что ее патроном был католический кардинал, и некорректно утверждали, что она была православной, но когда она прибыла в Москву, там отказались принять сопровождавшего ее католического епископа и изменили ее имя. Изменение имени обычно становилось результатом миропомазания и принятия человека в православную церковь из другой христианской конфессии. Софья Палеолог привезла с собой или привлекла к московскому двору греков, однако большая их часть приехала из Италии. Их главным талантом было знание западных языков, а не греческого, что предполагало некоторое знакомство с латынью. Частью данного им Иваном поручения было нанять на московскую службу строителей и ремесленников. Задачей этих итальянцев было построить новый Кремль со стенами и башнями в подражание миланскому замку Сфорца, а также Успенский собор и другие кремлевские храмы и дворец самого́ великого князя. В итоге именно католики построили храм митрополита Московского, главную церковь всего Русского государства, а также усыпальницы членов правящей династии.

Отношение русских к католической вере итальянцев не было терпимостью. Идея религиозной терпимости была порождением Просвещения на Западе, если не считать нескольких ранних теоретиков. Она подразумевала принятие легитимности другой системы верований, что не признавали в тот период ни на Руси, ни в Западной Европе. Отношение русских к итальянцам и грекам, принявшим католичество в Италии, подразумевало усвоение отдельных аспектов их культуры, в том числе культуры религиозной, и отвержение остального. Доминиканские конвенты или стиль церковного строительства могли вызывать восхищение, но католики тем не менее считались заблудшими. Русские не приняли никаких важных элементов католической религиозной живописи, и русские иконы следовали греческой и местной традиции до середины XVII века200. Как сказал Контарини, русские считали их павшими, то есть неспособными достичь спасения. Однако такого подхода оказалось достаточно, чтобы вовлечь русских или по крайней мере двор великих князей московских и всея Руси в политические и культурные отношения с папским престолом и породить у итальянских архитекторов планы возведения храмов, которые Филарете и Аристотеле Фиораванти считали идеальными.

Век, прошедший с Флорентийского собора примерно до 1530 года, был во многих отношениях веком контактов Руси с Италией – Венецией, Миланом и Римом. Италия была не единственной частью Западной Европы, с которой Русь поддерживала контакт, а династические связи и художественные контакты были не единственной формой отношений. Столь же важной формой контакта были переводы – с латыни, иногда с немецкого, которые сначала выполнялись в Новгороде, но затем переместились в Москву. Переводились католические религиозные тексты. Светскую и церковную элиту Руси привлекали не только доминиканские монастыри и церковная архитектура.

Перевод латинских текстов на Руси конца XV века был новым феноменом, совпавшим с периодом обновления. Иван III объединил под своей властью почти все русские княжества, включая Новгород с его торговлей с Западом и обширными землями на русском севере. Один из парадоксов русской истории заключается в том, что сильное религиозное брожение и всплеск культурной активности пришлись на период после подчинения Ивану III в 1472–1478 годах Новгородского государства с его олигархическим полуреспубликанским строем201. Иван не просто заместил власть новгородского посадника своей – он выслал большинство новгородских бояр вглубь Руси, перевел северные земли в статус коронных владений (черные земли) и создал новую элиту, дворян из центральной Руси, получавших земельные пожалования (поместья) в качестве вознаграждения за военную службу. Иван, однако, не отобрал в казну и не раздал новой элите церковные земли, так что архиепископ Новгородский остался одним из богатейших русских землевладельцев202. Его архиепископство включало в себя почти весь северо-восток Руси до самого Урала – земли, приносившие большой доход. К нему относилась также и Соловецкая обитель – один из трех великих русских монастырей. В первые три десятилетия после подчинения Иваном III Новгорода город и его архиепископ вводили новшества и провоцировали полемику. После 1505 года многие переводчики переехали в Москву, и роль центра переводов и других культурных новаций взял на себя великокняжеский двор. Двор был тесно связан с церковной иерархией, и теперь источником нововведений стал их союз.

Именно в Новгороде развернулся крупный внутрицерковный конфликт, первый с момента принятия Русью православия в 988 году: там появилась так называемая ересь «жидовствующих», оспаривавшая главным образом учение о Троице. В этот спор вплетались разногласия относительно правильного устройства монастырей и монастырского землевладения. Главным участником обеих дискуссий был игумен Иосиф Волоцкий, боровшийся и с еретиками, и с критиками монашеской жизни203. В конфликт были вовлечены также великие князья и их двор, так как и Иван III, и его сын Василий III в разное время придерживались различных позиций относительно этой полемики. Современные историки считают, что различные внутрицерковные группы не были четко очерчены идеологически, а антагонизм между ними был результатом столкновения персоналий и юрисдикций204. Полемика не просто формировала контекст для переводов, большая часть которых была выполнена клириками: дело в том, что почти все полемисты так или иначе участвовали в подготовке переводов. Историки обычно разделяют споры и переводы, однако историю одних нельзя рассказать в отрыве от других. Переводы религиозных трудов, созданных на католическом Западе, привлекали гораздо меньше внимания, нежели полемика и даже переводы из Вульгаты, включенные в состав первой полной славянской Библии205. Связь между полемикой против ереси и переводами неочевидна, однако те же самые люди, что обличали еретиков, занимались переводами, в частности архиепископ Новгородский Геннадий. Переводы обеспечивали новым материалом противников ереси, но среди переводов было очень много работ, не имевших прямого отношения к полемике. Понятнее, почему переводы сначала появились в Новгороде: в конце XV века он был главным местом контактов Руси с Западом. В то время как московский двор нанимал итальянских архитекторов, Новгород продолжал свои отношения с соседней Ливонией и ганзейскими городами206. Скорее всего, европейские книги попали в Новгород благодаря этим торговым связям, хотя официальные представители Ганзы также порой привозили с собой книги207.

Архиепископ Геннадий и новгородские переводы

Архиепископ Геннадий начал полемику с еретиками, и он же инициировал подготовку переводов. О происхождении Геннадия неизвестно ничего, но к концу 1470‑х годов он стал архимандритом кремлевского Чудова монастыря208. Став архиепископом Новгородским, он поручил монаху Соловецкого монастыря Досифею написать житие св. Савватия, утверждая, что был учеником последнего. Савватий умер в 1435 году, соответственно, Геннадию должно было быть около семидесяти лет, когда он стал архиепископом209. В ходе не вполне понятного нам конфликта между Иваном III и митрополитом Геронтием (1473–1489) Геннадий поддержал великого князя210. Летом 1482 года Геннадий был одним из кандидатов на кафедру архиепископа Новгородского, но она досталась другому. Новый архиепископ, в свою очередь, заболел, так что в декабре 1484 года Геннадий был поставлен в Новгород архиепископом211. Следующие двадцать лет своего архиепископства Геннадий провел в борьбе с «жидовствующими», как он называл еретиков; кроме того, он поощрял программу переводов с латыни и немецкого и руководил ее осуществлением. Он оставался в Новгороде, пока летом 1504 года Иван III и митрополит Симон не сместили его за симонию, вскоре после окончательного осуждения еретиков. Летописи сообщают, что Геннадий практиковал симонию по совету своего фаворита («любовника»), дьякона Михаила Алексеева. Затем Геннадий вернулся в Чудов монастырь, где и умер 4 декабря 1505 года, на месяц пережив Ивана III212. Самые драматические события за время пребывания Геннадия на архиепископской кафедре были связаны с появлением иудействующих.

Многие историки описывали и пытались понять ересь «жидовствующих», и мнения о практически каждом вопросе, с ними связанном, сильно расходятся. Спорными не являются лишь несколько основных фактов. Первый сигнал тревоги прозвучал в написанном в 1487 году послании Геннадия Прохору, епископу Сарскому (Сарайскому). Эта кафедра изначально существовала в столице Золотой Орды Сарае, но в XV веке была перенесена в Москву. Ее епископ служил своего рода помощником митрополита. Геннадий сообщил ему о мерзких верованиях еретиков в выражениях, которые с трудом поддаются толкованию историков. На следующий год последовало другое послание – Нифонту, епископу Суздальскому. Нифонт, вероятно, проинформировал Ивана III и митрополита Геронтия, так как оба вскоре написали Геннадию, обещав прислать своих представителей для расследования и наказания еретиков. В то же самое время Геннадий обратился к Иоасафу, бывшему архиепископу Ростовскому, с тем же описанием еретиков, а также с просьбой прислать книги, чтобы помочь ему в дебатах. Он также утверждал, что у еретиков эти книги были, а у него – нет. Геннадий имел в виду труды греческих отцов церкви, таких как свв. Афанасий Александрийский и Дионисий Ареопагит, но также и некоторые ветхозаветные книги (или комментарии к ним)213. В следующем, 1490 году собор осудил еретиков214. Во что именно верили еретики – до сих пор предмет дискуссий. Геннадий и церковь обвинили их в неверных представлениях о Троице, заимствованных у иудеев, но также приписали им и многие другие непонятные практики и верования. Я. С. Лурье и ученые его поколения отвергали идею о контактах с евреями как клевету, но более поздние исследования указывают на контакты с реальными евреями в Киеве. Ни послания, ни более поздний пространный трактат, составленный против еретиков Иосифом Волоцким, не проясняют, во что именно верили еретики, однако представляется, что главным предметом спора было место Христа в Троице. Геннадий и Иосиф обвиняли их в отрицании божественности Христа, однако неясно, было ли это корректным отражением взглядов еретиков или преувеличением. Группа была небольшой: несколько священников в Новгороде и еще несколько человек в Москве, вероятно, всего не более дюжины. Предположительно, источником ереси стали сочинения литовского еврея Схарии, которого Моше Таубе идентифицировал как Захарию бен Аарона га-Когена, киевского еврея, который перевел с древнееврейского на рутенский несколько книг, имевших хождение в Новгороде и других русских центрах книжности215. Наиболее высокопоставленными последователями еретиков был великокняжеский дьяк Федор Курицын, прославившийся в 1480‑х и 1490‑х годах как дипломат, и его брат Иван Волк Курицын, тоже дьяк и дипломат216.

История «жидовствующих» была бы просто причудливым эпизодом в истории Русской православной церкви, если бы она не спровоцировала появление пространного полемического опровержения. Оно вышло из-под пера Иосифа Волоцкого, основателя (1479 год) и игумена Успенского монастыря в Волоколамске – монашеской общины, относившейся к Новгородской епархии, но при этом находящейся всего в 130 км к северо-западу от Москвы. Частичным объяснением резкой реакции Иосифа является связь между полемикой и придворной политикой времен Ивана III, в особенности конфликтом относительно наследования престола. Борьбу вели невестка Ивана III Елена и ее сын Дмитрий, с одной стороны, и вторая жена Ивана Софья Палеолог и ее сын Василий, с другой. Похоже, первые в некоторой степени симпатизировали еретикам217. Геннадию и Иосифу не удавалось убедить церковных иерархов и Ивана III наказать еретиков вплоть до 1504 года. Ересь была осуждена на церковном соборе, а нескольких еретиков казнили, в том числе и Ивана Волка Курицына218. Это была первая на Руси – и на протяжении долгих лет единственная – казнь за ересь. Во всей этой смеси драматических обвинений и отрицаний не было никаких связей с Западом или католической церковью, и никто из полемистов не ссылался ни на один из переводов. Бывшему архиепископу Ростовскому, который удалился в северный Ферапонтов монастырь, Геннадий жаловался, что у еретиков были книги, которых он не мог найти в Новгороде, труды отцов церкви, но также и многие книги Ветхого Завета, даже книги Бытия, Царств и пророков (не сказано, какие именно). Большинство из нужных ему сочинений отцов церкви существовали в средневековых славянских переводах с греческого, но Геннадий не смог найти ни их, ни библейские тексты219. Представляется, что именно здесь – исток проекта по составлению полного текста Библии, не только Евангелий и Псалтири, которые были частью литургии, но и полного текста обоих Заветов. Геннадий также узнал, как католики обращались с евреями, и их методы вызвали у него восхищение. В октябре 1490 года он написал митрополиту Зосиме: императорский посол на Руси Джорджо делла Торре рассказал ему, как король Испании «очистил» свою землю. В истории говорилось, что испанский король послал к папе за помощью против ереси, а папа направил к нему на выручку двух епископов. Те допросили и сожгли многих еретиков, в том числе аристократов («бояр»)220. То, о чем рассказали Геннадию, было первой стадией деятельности испанской инквизиции, с 1478 года до изгнания евреев в 1492 году. Запад дал ему положительный пример для подражания.

Еще один контакт с Западом реализовался благодаря доминиканскому монаху Вениамину, славянину (вероятно, хорвату), который объявился в Новгороде, возможно прибыв в свите делла Торре. В 1491 году кто-то записал его комментарий по поводу падения Константинополя в рукописи сочинений св. Дионисия. Два года спустя Вениамин, вероятно, составил рукописную версию библейских книг, неизвестных в славянской традиции и переведенных из Вульгаты, и именно он перевел Маккавеевы книги с латыни для Геннадиевой Библии221. В составе посольства делла Торре точно был Николаус Бюлов, врач из Любека, незадолго до того окончивший Ростокский университет. Бюлов вступил в контакт с Геннадием, помогал составить расчеты Пасхалии и работал над другими астрономическими и календарными вопросами. Он, похоже, оставался в Новгороде примерно до 1504 года (конец пребывания Геннадия на архиепископской кафедре), а позднее вернулся на Русь и участвовал в дебатах с Максимом Греком и прочими222. Частью сети контактов, которую Геннадий протянул на Запад, были и Траханиоты, те же греки, прибывшие на Русь благодаря свадьбе Ивана III и Софьи Палеолог223. Траханиоты, возможно, участвовали в подготовке перевода первой книги по географии, «Описательной географии» («De situ orbis») Помпония Мелы (I век н. э.), который на Руси, похоже, использовали для толкования библейской истории224. Наконец, там был и любекский печатник Бартоломеус Готан, несколько раз приезжавший в Новгород до своей смерти в 1496 году225. Похоже, благодаря Готану появился русский перевод одной из версий «танца смерти» – «Прение живота со смертью». Этот текст принадлежал новой волне позднесредневекового католического благочестия, распространившейся в европейском обществе не только среди элит, но и гораздо шире. Его появление означало интериоризацию евхаристического благочестия, внимание к смерти и покаянию, которые в раннее Средневековье были типичными для монахов226.

Все эти контакты с Западом и европейцами не имели бы большого значения, если бы вокруг Геннадия не сформировалась группа переводчиков. Старшим переводчиком или по крайней мере главным ее организатором был Герасим Поповка, происходивший, как указывает его имя, из новгородского клира. Он был диаконом, затем стал протодиаконом в новгородском Софийском соборе. Именно он был переписчиком Геннадиевой Библии. В какой-то момент он стал монахом, а в 1499 году отправился в Москву, чтобы возглавить Богоявленский монастырь в Китай-городе, на противоположной от Кремля стороне Красной площади, и там скончался в 1503 году. Кроме того, Герасим в 1487 году сделал копию «Скитского Патерика» для Иосифа Волоцкого, а затем начал работу над Геннадиевой Библией. Два года спустя он послал Иосифу книгу папы Сильвестра вместе с бочкой семги и некоторым количеством соли. Он также переписывался с Иосифом и в 1489 году послал ему рукопись трудов Афанасия Александрийского, выполненную его братом Митей, то есть Дмитрием Герасимовым227. Более таинственной фигурой был Влас Игнатьев, участвовавший в переводе псалмов с нижненемецкого вместе с Дмитрием Герасимовым, а позднее служивший великому князю московскому гонцом. В то время он также встречался и беседовал с Максимом Греком228. Изначально группа переводчиков включала в себя и загадочного славянина-доминиканца Вениамина229. Самым продуктивным переводчиком был Дмитрий Герасимов, позднее служивший великому князю в качестве дипломата230. Он изучал латынь в Ливонии, вероятно, там же выучил и немецкий язык. Скорее всего, именно он работал над переводом труда Дурандуса (Гильома Дуранда, ок. 1230–1296), заказанным Геннадием в январе 1495 года. Этим сочинением было «Rationale divinorum officiorum», толкование католической литургии, но переведена была только восьмая часть – объяснение терминологии и значения календаря. Русские читатели понимали значение знаков зодиака как хронологических маркеров и знали об их привязке к календарным праздникам святых231. В 1522 году, будучи в Москве, он перевел «Ars Minor» Доната (IV век н. э.), главное средневековое сочинение о частях речи232.

Группа переводных западных трудов, теологических по характеру, состояла из антииудейских и антиисламских сочинений Николая де Лиры (ок. 1270–1349), Риккольдо да Монтекроче (ок. 1243–1330) и некоторых анонимных работ того же рода. Герасимов перевел краткий трактат де Лиры против иудеев. В нем де Лира приводил доводы в обоснование догмата о Троице и двойной природы Христа и не затрагивал других верований или традиций иудеев. Теоретический характер текста объясняется обстоятельствами его создания. Евреи были изгнаны из Франции в 1306 году, так что де Лира, подобно жителям Руси, имел дело не с иудейским сообществом, но только лишь с их представлениями о природе Бога233. Герасимов перевел этот труд в 1501–1502 годах, но текст не имел широкого хождения, несмотря на его предположительную важность для полемики с «жидовствующими»234. Другой трактат, переведенный Герасимовым, был известен как «De adventu Messiae»: сочинение, написанное в XIV веке, автором которого, как утверждалось, был некий Самуил, испанский иудей XI столетия, принявший христианство. Этот перевод был более известен и даже привлек внимание Максима Грека235. Ни одно из двух сочинений, похоже, не было знакомо главному противнику «жидовствующих», Иосифу Волоцкому, когда он после 1502 года составлял последнюю редакцию «Просветителя».

С того момента, как Геннадий занял новгородскую кафедру, и до его смещения в 1504 году он инициировал перевод наиболее крупного корпуса латинских текстов, которые когда-либо были известны средневековой Руси и России. Самым важным из них, вероятно, была Геннадиева Библия, как ее принято называть. Значение Библии было двояким. Это была первая славянская рукопись, содержавшая полный текст Библии, кроме того, она включала в себя перевод из Вульгаты нескольких ветхозаветных книг, ранее не переводившихся на славянский язык. Не стоит удивляться отсутствию полной рукописи Библии. На средневековом Западе такие рукописи до XIII века были очень редкими. Конечно, переписчики создавали много рукописей, содержавших четыре Евангелия, Деяния и Послания апостолов и Псалтирь. Все эти тексты не только были ключевыми для христианского вероучения, но и использовались в богослужении. Пятикнижие встречалось реже, но такие рукописи существовали. Только в XIII веке рукописи с полным текстом Библии стали обычными, в значительной степени благодаря потребностям университетов. В конце концов появились и вернакулярные переводы, а с изобретением печатных станков быстро распространились издания латинской Вульгаты и переводы, начиная с Библии Гутенберга в 1454–1455 годах236. В византийском мире ситуация была похожей: рукописи полной греческой Библии были редкими, и, в отличие от Запада, такое положение сохранилось до XV века237. Восточные славяне следовали той же модели, так что инициатива Геннадия, объяснимо поздняя, являлась исключением238. Тем не менее его достижение дало русской церкви преимущество перед церковью греческой и приблизило ее к западной культуре239.

Перевод всего текста Библии, безусловно, был новацией, но в еще большей степени это верно в отношении включенных в библейские книги предисловий св. Иеронима и толкований францисканца Николая де Лиры, а также «Mammotrectus super Bibliam» Джованни Маркезини из Реджо и «Vocabularius breviloquus» Иоганна Рейхлина240. Два последних сочинения были, по сути, словарями, которые разъясняли смысл слов в тексте. Николай де Лира представил более существенный комментарий. Комментарий Николая, который русские переводчики обнаружили в печатных текстах Библии, объяснял слова и факты, а не был посвящен аллегорическому смыслу текста. Тем не менее в Геннадиевой Библии его комментарий, похоже, использовали редко. Также и предисловия св. Иеронима, главным образом к Ветхому Завету, были преимущественно текстуальными, а не теологическими, а другие предисловия, например к Евангелию от св. Иоанна, – это старые предисловия к средневековому славянскому переводу, в данном случае Феофилакта Болгарского (ок. 1100)241. Главные заимствования из Вульгаты – порядок книг, предисловия св. Иеронима, а также неканонические книги Ветхого Завета (кн. Маккавеев, Иудифи, Премудрости Соломона, Эсфири (гл. 10–16), 3‑я и 4‑я книги Ездры). В результате появилась рукопись Библии без теологического толкования, что выделяло ее на фоне византийской и славянской традиций толкования Пятикнижия («Толковая Палея»), Псалтири и других библейских текстов.

Двор Василия III

После смещения Геннадия с архиепископской кафедры в 1504 году в Новгороде работа над переводами закончилась. Следующий архиепископ Серапион занимал кафедру три года, а затем до 1526 года она оставалась вакантной. Переводы возобновились в Москве, и с этого момента центром инноваций в русской культуре стал двор великого князя. Туда перебрались и Дмитрий Герасимов, и Влас Игнатьев, и оба поступили на службу к великому князю Василию III (1505–1533)242. Сам Василий вроде бы не выказывал прямого интереса к переводам, но он принял к себе основных переводчиков, задействовав их в дипломатических и других делах. Великокняжеский двор был тесно связан с митрополичьей кафедрой, а новый митрополичий Успенский собор и резиденция митрополита находились в непосредственной близости от княжеского дворца. До 1511 года русскую церковь возглавлял митрополит Симон, которому наследовал Варлаам243. Ни тот, ни другой не оказали значительной поддержки переводам, появление которых относится ко времени их пребывания на кафедре, а в 1521 году отказ Варлаама разрешить Василию III развестись с женой Соломонией из‑за ее бездетности привел к его смещению. При Варлааме были восстановлены отношения с греческой церковью, а в 1518 году в Москву пригласили Максима Грека244. Митрополит Даниил (1522–1539) был совсем другим. Он поддержал развод Василия III и его повторный брак (с княжной Еленой Глинской), осудил Максима Грека в 1525 и 1531 годах, а сам был незаурядным писателем. Поощрял переводы и другой клирик – Макарий, архиепископ Новгородский в 1526–1542 годах. Он был покровителем переводчиков, хотя они по большей части служили князю в Москве и не работали в Новгороде.

Одним из немногих переводов, в данном случае богословского текста, созданных при митрополите Варлааме, стала русская версия антиисламского трактата Риккольдо да Монтекроче. Нет никаких указаний на переводчика, кроме того, что он работал в 1516–1517 годах, а самая ранняя из известных рукописей происходит из Пафнутьево-Боровского монастыря (где в те годы монашествовал будущий архиепископ Макарий Новгородский). Перевод, скорее всего, был сделан с латыни, хотя и не с оригинала Риккольдо: вероятно, с вторичного латинского перевода с греческого перевода Димитрия Кидониса. В русской версии содержалась лишь половина оригинального текста. В ней было опущено детальное опровержение Корана, а оставалась только защита Риккольдо христианского учения о Троице от исламского монотеизма245.

В какой-то момент после смещения Геннадия в 1504 году Дмитрий Герасимов поступил на службу к великому князю. Герберштейн встретил его в 1517 году и упомянул о его поездках в Данию. Василий III также посылал Герасимова в Рим, где тот увиделся с Паоло Джовио246. Молодой гуманист не только отметил свое впечатление о Герасимове и его знании латыни («совсем неплохом» – «haud inepte»), но и получил от него много информации для своей небольшой книжечки о Руси247. В Москве Герасимов работал с Максимом Греком после приезда последнего в 1518 году248. Письмо Герасимова от этого периода к великокняжескому дьяку М. Г. Мисюрю-Мунехину в Псков красноречиво свидетельствует о нем самом и о Максиме Греке. Мунехин задал переводчику вопрос об увиденной им иконе, на которой Христос был изображен в виде распятого серафима, а Герасимов пересказал свой разговор о ней с Максимом Греком. Герасимов охарактеризовал последнего как «мужа учена греческому писанию, и латынскому не потолику, да горазд же, да не потолику, и обычай многихь земель знает, греческихь и латынскихь и фрязскихь и аламанскихь»249