Читать онлайн Искра во тьме бесплатно
Пролог. Века бурь
Мир не рождается в тишине. Он рождается в крови, в крике, в пепле, который оседает на губах тех, кто выжил.
Так мне говорил мой отец. Так я запомнила навсегда.
Три тысячи лет назад первородный океан простирался в Коре — тьме, не знавшей ни формы, ни имени. В момент их соприкосновения случился взрыв. Он породил свет. Из света вышла Шедая, великая богиня солнца. Из тьмы — Коран, чьё имя до сих пор произносят шёпотом.
Шедая родила Аттикуса и Виту. Богов, которые сотворили мир и навсегда заперли Тёмного в Коре. Их потомков прозвали Праймами. Первыми. Теми, кому суждено править.
Аттикус оставил закон: наследником становится не тот, кто старше или сильнее, а тот, в ком пробудилась Искра — сила грома и молний. Это закон. Традиция. Единственное, что держит мир в равновесии.
Тысячу лет правил Аттикус. Затем — его сын Аврей. Мой отец.
Он Бог. Он создаёт миры. Он ими правит.
Он пережил Века Бурь, объединил народы, разделил Цефей на три мира. Арат — верхний, обитель богов. Серат — средний, дом для всех рас, в крови которых нет божественной силы. Морат — нижний, тюрьма, запечатанная навечно.
Семьсот лет правит Аврей. Его сила угасает. Он чувствует: тот день близок.
Он верит, что я — его дочь, первенец — унаследовала Искру.
Он отправил меня в монастырь Саад, когда мне было десять. Чтобы моя магия пробудилась. Чтобы я вернулась достойной.
Семь лет я ждала. Семь лет я молилась. Семь лет я верила.
Но что, если мы ошиблись?
Если Искра, которую все ждут, никогда не придёт? Что, если вместо неё в моей груди тлеет нечто иное — древнее, тёмное, то, что течёт в жилах Корана? То, что способно сжечь дотла всё, созданное богами?
Но тогда я ещё не знала этого. Тогда я была просто девочкой, которая стояла на пороге монастыря и смотрела в небо, мечтая о доме.
Я не знала, что тьма уже идёт за мной.
Я не знала, что выбор, который я сделаю, изменит всё.
С этого момента и начинается эта история...
Глава 1. Путь домой
Серат. Саад.
Историю своего мира я знаю наизусть. Но сейчас я здесь не как ученица, а как гордая послушница, завершившая своё обучение. Я отправляюсь домой.
— Сотворение мира датируется Первой эпохой.Сёстры рассказывают это каждый год.Сотворение мира — Первая эпоха, начало времени на Цефее. Три тысячи лет назад во тьме Коры, в хаосе материи и пустоты, случился взрыв. Он породил свет. Из света вышла великая богиня Шедая. Из тьмы — Коран. Шедая родила Аттикуса и Виту. Боги сотворили наш мир и навсегда заперли Тёмного в Коре. С тех пор светило озаряет тьму — и будет озарять всегда.
Для меня каждый раз — как первый. Я слушаю заворожённо. По коже бегут мурашки. Глядя на совсем юных сестёр, вижу, что мои чувства разделяют лишь немногие. Как и обучение, его суждено пройти не всем. Это долгий, тернистый путь, на котором лучшими друзьями станут смирение, усердие и вера.
Я оказалась в монастыре, как только мне исполнилось десять. Помню, как девочки плакали день и ночь, умоляя вернуть их домой. Я же не могла позволить себе слёз. Всегда знала: за мной — честь отца, честь народа, честь всего рода Праймов. За семь лет здесь — ни одной слезы, ни одной жалобы, ни одного глупого нытья. Только упорство и послушание. Хотя, признаюсь честно, это было нелегко.
И вот последний день здесь. То, что поначалу казалось мучением, теперь вызывает лишь улыбку.
Я помню свой первый год здесь.Зима на Серате выдалась лютой. Монастырь стоял на склоне, и ветер выл так, что каменные стены дрожали. Дрова кончились к середине месяца, а новые должны были привезти только через две недели.Мы грелись друг о друга. Спали вповалку, как котята. Младшие сёстры плакали по ночам — от холода, от голода, от тоски по дому. Я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.
— Ариадна, — шептала соседка, девочка из Саада с вечно мокрыми щеками, — тебе не холодно?
— Холодно.
— Почему ты не плачешь?
Я не знала, что ответить. Как объяснить семилетней девчонке, что слёзы — роскошь, которую я не могу себе позволить? Что за моей спиной — не только моя жизнь, но и честь отца, честь народа, честь всего рода Праймов?
— Слёзы не греют, — сказала я.
Она посмотрела на меня с удивлением. А потом вдруг перестала плакать. Просто замолчала и уткнулась носом в моё плечо.
Наутро сестра Мария нашла нас спящими в обнимку. И — впервые за всё время — не разбудила на молитву.
С тех пор я поняла: смирение — это не когда терпишь в одиночку. Это когда терпишь ради других.
***
Другой случай был через три года.
Сестра Игнатия, наставница по магии, выстроила нас в ряд у восточной стены.
— Сегодня вы попробуете призвать свою силу, — сказала она.
Я замерла. Магия. Моя сила. Какая она? Та, что спала во мне так глубоко, что я начинала сомневаться — спит ли она вообще?
Одна за другой девочки протягивали руки. У одной ладони покрывались инеем. У другой ветер запутал волосы. Сестра Игнатия ходила между нами, поправляла, подбадривала.
Подошла моя очередь.
Я вытянула руку. Сосредоточилась. Представила силу как нечто живое.
Ничего.
Я сжала кулак. Ещё раз. Глубже.
Ничего.
— Не торопись, — сказала наставница.
Я не слушала. Я злилась. На себя. На свою беспомощность. На эту глухую, немую силу, которая отказывалась мне подчиняться.
В тот миг что-то дрогнуло у меня в груди. Воздух стал плотным. Пальцы защипало.
А потом — взрыв.
Я не поняла, что случилось. Только увидела, как сестра Игнатия падает на землю, закрывая лицо руками. Как девочки визжат и разбегаются. Как солома у моих ног вспыхивает в одно мгновение — и гаснет так же быстро.
На моей ладони не было огня. Он полыхал вокруг меня.
— Простите, — прошептала я. — Я не хотела.
Сестра Игнатия поднялась. На её лице не было страха. Только удивление.
— Сила есть, — сказала она тихо. — Теперь задача — научиться её направлять.
Я смотрела на свои руки. Они дрожали.
— А если я не смогу?
— Сможешь, — сказала она. — Или она сама найдёт выход. Но тогда пострадают другие.
В ту ночь я не спала. Думала о словах наставницы. И дала себе слово: я научусь. Даже если это займёт всю жизнь.
***
Сегодня, в последний день, я оглядываюсь на эти семь лет.
Слёзы, которые я не пролила. Холод, который я перетерпела. Взрыв, который я до сих пор не могу объяснить.
Всё это — часть меня. Каждая бессонная ночь. Каждая неудачная попытка призвать магию. Каждый раз, когда я хотела сдаться, — но не сдалась.
— Однажды придёт время, — говорили сёстры. — Твоя сила будет готова. И ты будешь готова. Тогда вы станете единым целым. Как огонь и дым.
Я всё ещё не чувствую её. Но я чувствую себя.
И, может быть, этого достаточно.
***
Я считаю за честь быть среди воинов: мне было позволено тренироваться с ними, чтобы научиться самообороне, и я добилась немалых успехов.
Наши тренировки — тренировки воинов — воспитывают не только тело, но и дух. Сегодня я сама провожу свою последнюю тренировку, с лёгкостью делая то, что поначалу казалось невозможным. Под конец я вижу восторженные глаза сестёр. Нужно прощаться, ведь меня ждёт дом.
Я поднимаюсь в верхнюю часовню. Знаю, что найду там сестру Марию.
Часовня стоит на утёсе, оседлав ветер. Нижний ярус без стен. Колонны словно вытесаны из скалы. Белые шторы развеваются ветром. Над головой — стеклянный свод, открытый небу.
Она стоит спиной ко мне. Ветер развевает её изумрудное платье. Седые волосы убраны в косу, которая опоясывает голову, словно корона.
Я задерживаюсь у входа. Не решаюсь нарушить тишину.
— Подойди, дитя, — говорит она, не оборачиваясь.
Голос тихий, но в пустом зале звучит отчётливо.
Я делаю шаг. Второй. Останавливаюсь в трёх метрах от неё.
— Ты пришла прощаться.
— Да, сестра Мария.
— Семь лет. — Она наконец поворачивается. В её глазах — мудрость, которую не измерить годами. — Ты пришла к нам девочкой, которая боялась показать слёзы. Уходишь женщиной, которая научилась их прятать.
Я не знаю, что ответить.
— Это плохо? — спрашиваю тихо.
— Это необходимо. — Она делает шаг ко мне. — Твоя дорога не будет лёгкой, Ариадна. Не такой, как у других. Ты это знаешь?
— Знаю.
— Твоя сила спит глубже, чем ты думаешь. Не потому, что её нет. Потому что она боится проснуться раньше времени.
— Боится? — переспрашиваю я. — Сила не может бояться.
Сестра Мария улыбается. Улыбка грустная.
— Эта — может. В ней живёт не только свет, дитя. Когда придёт час, ты поймёшь.
Я сжимаю кулаки.
— Вы пугаете меня.
— Нет. Я готовлю тебя. — Она подходит ближе, берёт мои руки в свои. Ладони у неё тёплые, шершавые — руки целителя. — В монастыре ты была в безопасности. За этими стенами ты будешь одна. Даже среди своих.
— У меня есть отец. Брат. Мать.
— Есть. — Она кивает. — Но есть и то, от чего они не смогут тебя защитить. Никто не сможет, кроме тебя самой.
Я молчу. Смотрю на её пальцы, сжимающие мои.
— Вы видели что-то, — говорю я. — В своих видениях. Вы знаете, что меня ждёт.
Она отпускает мои руки и отворачивается к окну. За стеклом — горы, облака, бесконечное небо.
— Я видела многое, — тихо говорит она. — Но не всё можно рассказывать. Иногда знание — не защита, а проклятие.
— Я хочу знать.
— Точно ли? — Она оборачивается. — Ты готова услышать, что однажды тебе придётся выбирать между долгом и сердцем? Что тот, кого ты полюбишь, не сможет быть с тобой? Что твоя собственная кровь восстанет против тебя?
Каждое слово падает на меня, как камень.
— Зачем вы это говорите?
— Чтобы ты не говорила потом, что тебя не предупреждали. — Она вздыхает. — Но предупреждения редко помогают. Сердце всё равно выбирает своё.
— Сестра Мария...
— Пора, — перебивает она. Голос становится твёрже. — Время пришло. Мы дали всё, что могли. Теперь ты должна позаботиться о себе.
— Но я ещё столько не знаю. Моя магия
— Проснётся, когда придёт час. Не раньше, не позже. Торопить её бесполезно. — Она смотрит мне прямо в глаза. — Запомни главное: твоя сила — не в умении призывать молнии или управлять ветром. Твоя сила — в том, кто ты есть. Даже без магии ты способна на большее, чем думаешь.
Я хочу заплакать. Не позволяю себе.
— Спасибо за всё, — говорю я. Голос почти не дрожит. — Я никогда не забуду. Надеюсь, мы ещё увидимся.
— Все пути предрешены. — Она кладёт руку мне на макушку, как в первый день, когда я переступила порог монастыря. — Ступай, дитя. Не оглядывайся.
— Да озарит свет тьму, — шепчу я.
— Да озарит, — отвечает она.
Я разворачиваюсь. Делаю шаг. Второй.
Не оглядываюсь.
Но на пороге замираю.
— Сестра Мария.
— Да?
— Вы сказали, тот, кого я полюблю, не сможет быть со мной. — Я сжимаю дверную ручку. — Это проклятие или предсказание?
Молчание длится так долго, что я уже не жду ответа.
— И то, и другое, — наконец говорит она. — А иногда это одно и то же.
Я выхожу. Дверь за мной закрывается.
Только на лестнице, когда меня никто не видит, я позволяю слезам пролиться.
Глава 2. Город богов
Верхний мир. Арат. Эйрат. Аргос.
Дом — это место, которое не хочется покидать. А возвращаясь, чувствуешь, как сердце наконец отпускает.
Я поняла, что вернулась, когда увидела Эйрат.
Гора вздымалась из облаков, белая, сверкающая, словно кто-то рассыпал по её склонам мириады звёзд, и они застыли в камне. В эльфийских свитках говорится: звезда спустилась на эту гору отдохнуть — и осталась навсегда. С тех пор белый кварц светится изнутри, днём и ночью. Народ прозвал её «Белой», и издали кажется, будто гора сама подсвечивает небо.
Неудивительно, что боги выбрали это место для столицы.
Аргос — замок королей, столица мира. Созданный силой богов, белоснежный и непреступный, он расположен на самой вершине горы. Гигантский по своему масштабу, соткан из белого камня, кварца со склона горы и мрамора.
Я замерла в седле, глядя на пик, уходящий в небо почти на десять тысяч метров. Самая высокая точка мира. Мой дом.
Кони замедлили шаг перед вратами.
Мой конь — гордый, статный жеребец с прерий Идриса. Рыжий, словно пламя заката. Самый верный друг, что у меня был. Мы уехали вместе. И теперь стоим вместе перед вратами Арата.
Они взметнулись передо мной — в пять раз выше моего роста, золотые, инкрустированные драгоценностями. На створках — лик Праотца Аврея. Я задрала голову, пытаясь разглядеть его черты, и почувствовала себя муравьём у подножия стены.
Трубит горн.
Звук протяжный, гордый. Он бьёт в грудь, гармонирует с биением сердца. Я закрыла глаза, впитывая этот момент.
Когда открыла — врата медленно поползли в стороны.
Я вдохнула.
— Вперёд, Рыжик, — прошептала я коню.
Сорвалась с места. Лошадь понесла меня по брусчатке, и ветер ударил в лицо — тёплый, пахнущий магнолиями и жасмином.
Я дома.
Истинные аратцы, все без исключения, боги. Однако за сотни лет, имея множество связей с представителями других рас, чистота крови их наследников сильно пострадала. И всё же им разрешено селиться на склонах Эйрата.
Вот и сейчас на улицах мелькали заострённые уши эльфов, смуглые лица кочевников, тяжёлые фигуры горцев. Кровь богов смешалась с кровью смертных за сотни лет, но Арат всё ещё оставался Аратом.
Колонны из мрамора, мощёные дорожки, домики, вытесанные прямо в скале с черепицей цвета слоновой кости. Мостики над горными ручьями, фонтаны, щебет птиц. В булочной только что испекли хлеб — запах разливался по всей улице, а девушки в венках из полевых цветов танцевали на площади под арфу, их смех звенел, как ручей.
Я хотела остановиться. Прислушаться. Вдохнуть.
Но народ уже замечал меня. Люди падали на колени — кто быстрее, кто с поклоном. Взгляды, шёпот, движение.
Я не привыкла к такому вниманию. Или отвыкла за семь лет.
Пришпорив коня, я понеслась дальше, оставляя площадь за спиной.
Тронный зал встретил меня величием, от которого перехватило дыхание.
Слева — белоснежные колонны, открывающие вид на террасу. Говорят, с этой высоты боги следят за людьми. В ясную погоду отсюда видно долину на сотни вёрст. Сейчас я видела только облака.
Ажурные решётки, балконы, арки. Лики богов, вытесанные из камня, смотрели на меня с высоты колонн. Хрустальные люстры парили под потолком — без цепей, без нитей, просто висели в воздухе, переливаясь.
Я замерла на пороге.
А потом наткнулась на его взгляд.
Отец сидел на троне в другом конце зала, но я чувствовала его взгляд — тяжёлый, как грозовая туча. Он пронзал меня через весь зал, и я вдруг вспомнила, как выгляжу.
Льняная рубаха, подпоясанная на талии. Волосы растрёпаны после езды, спадают до талии. На ногах — сандалии. Ни украшений, ни достоинства. Служанка, а не наследница.
«Нужно собраться, — сказала я себе. — Ты — Прайм. Не опозорь отца.»
Я выпрямила спину. Подняла подбородок. Шагнула вперёд, стараясь не смотреть по сторонам. Только на него.
Он восседал на троне Цефея. Это золотое изваяние в три метра высотой. В золоте мерцали молнии — внутри, как прожилки или вены. Они искрились, вспыхивали и исчезали. Живые. Опасные.
Трон окружён рубинами размером с мой рост — камнями цвета крови, которые символизируют силу Праймов, нашего рода, и кровное родство, на котором держится мир.
Он поднялся с трона, и я снова увидела, какой он огромный.
Два метра роста. Плечистый, поджарый. Уже не так мускулист, как на статуях, — время не щадит даже богов. Но всё ещё великолепен. Густая светлая борода, некогда золотые локоны, теперь тронутые сединой. И глаза — изумрудные, переливающиеся, как море в грозу. Мои глаза.
Фамильная гордость. Подарок отца.
Он смотрел на меня. Я — на него.
Семь лет. Семь лет я работала до изнеможения, забывая о сне и голоде. Я выкладывалась без остатка, чтобы доказать: я не девчонка, не нежная, не избалованная. Я — наследница. Та, кем он сможет гордиться.
Я помнила его лицо в тот день, когда меня увозили в монастырь. Тогда он не сказал ни слова. Только смотрел.
И вот я стою перед ним — оборванка с трясущимся голосом.
Позор.
У подножия трона я опустилась на колени. Этикет требовал только реверанса. Но перед отцом реверанса всегда казалось мало.
— Добро пожаловать домой, дочь моя.
Голос низкий, с раскатами грома. Непоколебимый.
— Я очень рада вернуться, отец.
Мой голос дрожал. Я ненавидела себя за это.
— Встань, — сказал он. — Наследнице не пристало стоять на коленях.
Я поднялась. Не сразу — ноги не слушались.
— Семь лет, — отец сделал шаг ко мне. Теперь он возвышался надо мной, и я чувствовала себя ещё меньше, чем была. — Говорят, в монастыре ты училась смирению и магии.
— Да, отец.
— И чему же ты научилась?
Я замялась. Сказать правду? Что я до сих пор не могу вызвать искру по своей воле? Что сила просыпается только тогда, когда злится, и тогда от неё одни разрушения?
— Я научилась терпеть, — ответила я. — И не сдаваться.
Он смотрел долго. Так долго, что я уже начала бояться, не прогневала ли его.
— Этого мало, — сказал он наконец. — Терпение — добродетель для монахини. Но наследнице нужна сила.
Я сжала кулаки.
— Она придёт.
— Когда?
— Когда я буду готова.
Он усмехнулся. Усмешка вышла горькой.
— Ты готова сейчас, Ариадна. Ты всегда была готова. Вопрос в том, готова ли твоя сила проснуться.
Я не знала, что ответить.
Отец отвернулся к окну. За стеклом — облака, горы, бесконечное небо. Я ждала.
— Знаешь ли ты, — сказал он, не оборачиваясь, — почему я правлю Цефеем уже семьсот лет?
— Потому что ты сильнейший из Праймов.
— Нет. — Он повернулся. — Потому что во мне пробудилась Искра. Искра грома и молний. Сила, которую не наследуют по праву рождения. Её даруют боги — или судьба. Никто не знает.
Я затаила дыхание.
— Твой брат Арес силён, — продолжал отец. — Он храбр, благороден, умеет вести за собой. Но Искра не пробудилась в нём. И никогда не пробудится.
— Почему?
— Потому что так решила судьба. — Он подошёл ближе. — Наследником трона становится не тот, кто старше или сильнее. А тот, в ком зажглась Искра. Это закон. Это традиция. Это единственное, что держит наш мир в равновесии.
Я смотрела на него, не дыша.
— Ты понимаешь, что это значит, дочь моя?
— Что... — я запнулась. — Что я должна пробудить Искру?
— Или она пробудится сама. — Он положил руку мне на плечо. Тяжёлую, властную. — Но так или иначе, это случится. Вопрос времени.
— А если не случится?
Отец убрал руку. Его лицо стало жёстким.
— Не задавай этот вопрос. Никогда.
В зале повисла тишина. Я слышала только своё дыхание и далёкий гул ветра за окнами.
— Ты устала с дороги, — сказал отец, и его голос снова стал ровным, почти спокойным. — Ступай, отдохни. Вечером, на семейном ужине, у нас будет время поговорить.
Он взмахнул рукой. Слуги уже спешили ко мне. Стража вытянулась по струнке.
Я хотела сказать что-то ещё. Спросить. Поблагодарить. Но слова застряли в горле.
— Ступай, — повторил он.
Я поклонилась — ниже, чем требовал этикет. И позволила слугам увести.
В конце концов, это мой дом. Так и должно быть.
Глава 3. Тлеющий Уголёк
Просыпаюсь от того, что кто-то трогает моё плечо.
— Ваше Высочество, пора вставать.
Я открываю глаза. Надо мной склонилась девушка. Смуглая, с заострёнными ушами. Эльфийка. Я её раньше не видела.
— Как тебя зовут?
— Шая, моя госпожа.
— Шая, — повторяю, пытаясь проснуться. — Мне нужна помощь. Я семь лет не была при дворе. Я забыла, как здесь всё устроено.
Она улыбается. Улыбка тёплая, открытая.
— Я помогу, Ваше Высочество. Не беспокойтесь.
Через два часа я сижу перед зеркалом и не узнаю себя.
Волосы уложены в локоны. Тяжёлые, они спадают до самой талии. Светло-золотистые с рыжеватыми прядями, они переливаются и искрятся, как самый дорогой металл. На солнце — медовые и медные, при свечах — тёплый песок с золотыми прожилками. Я никогда не видела такого оттенка ни у кого, кроме себя.
Глаза — подарок отца. Изумрудные, как море в грозу. Тоже неплохо.
А всё остальное...
Я слишком худая. Ключицы торчат из-под платья. Тонкая, как тростинка. Ни бёдер, ни груди — одна детская угловатость. В монастыре я не замечала этого. Здесь, среди зеркал и роскоши, вижу каждую косточку.
Платье выбрали тёмно-графитовое, свободного кроя. Оно скрывает то, чего нет. На ногах — туфли на плоской подошве. В волосах — диадема с рубинами.
Пожалуй, сойдёт.
Трапезная встречает светом.
Стеклянные стены, колонны, увитые орхидеями. Белые шторы колышет ветер. Сотни свечей. Королевский масштаб.
Я делаю шаг — и меня хватают.
Рывок, железные руки смыкаются вокруг талии. Я пищу от неожиданности.
— Ты совсем не изменилась, сестрёнка!
Голос — прямо в ухо. Я дёргаюсь, пытаюсь развернуться.
— Арес?
— Память отшибло? — он хохочет, но меня уже отпускает.
Я смотрю на него и не верю глазам.
Он вырос. Чуть выше меня — а я высокая. Плечи шире, руки сильнее. На щеках ещё детский румянец, но уже понятно: красавцем будет. Русые волосы, голубые глаза, как у матери. Сын богини Красоты — прекрасен.
— Ты был ниже меня на голову, — говорю я.
— Ну, не только ты выросла.
Он смущён.
— Ты хоть соскучился? — спрашиваю.
Вместо ответа он обнимает меня. Крепко. Так, что рёбра трещат.
— Сдурел? — шиплю я, отпихивая его.
— Забыл, какая ты хрупкая, — виновато улыбается.
— Я не хрупкая. Я тренировалась.
— Увидим.
В его голосе — вызов. Я отвечаю улыбкой.
Мать стоит в нескольких шагах. Смотрит на нас, и у неё дрожат губы.
Неземная красота. Светло-русые волосы каскадом спускаются по плечам. Голубые глаза — словно безмятежное небо над морем. Она изящная и хрупкая, как цветок. Но в то же время величественная и сильная, как королева.
Я делаю шаг. Второй. А потом бегу, падаю в её объятия, и она прижимает меня к себе так, словно боится, что я исчезну. Слёзы текут по её щекам, и я чувствую их вкус — солёный, горький.
— Мама, — шепчу. — Я вернулась.
— Моя девочка...
Отец подходит сзади. Кладёт руки на плечи матери. Его голос низкий, спокойный:
— Всё хорошо. Мы вместе.
Он смотрит на меня. В его глазах — усталость. И что-то ещё. Как в прошлый раз. То, что я не могу прочитать.
Я отвожу взгляд.
Мы садимся за стол.
Ужин не похож на праздничный. Слишком тихо. Слишком напряжённо. Даже свечи горят ровнее, чем обычно, будто боятся потрескивать.
Мать накладывает мне еду, хотя я не просила.
— Ты похудела, — говорит она, и в её голосе — боль. — В монастыре не кормили?
— Кормили, мама. Всё в порядке.
— Не похоже.
Она трогает мою руку, гладит пальцы. Я позволяю. Семь лет — слишком долго, чтобы отказывать ей в этом.
Арес тем временем набирает полную тарелку и уминает за обе щеки.
— А ты не изменился, — замечаю я.
— А зачем? — он жуёт с таким усердием, будто не ел неделю. — Я и так хорош.
Мать улыбается сквозь слёзы. Даже отец, кажется, смягчается. Но ненадолго.
— Ариадна.
Я поднимаю голову. Отец смотрит на меня поверх бокала. Его голос ровный, но в нём — металл.
— Ты говорила, магия придёт. Когда?
Я замираю.
— Когда я буду готова, — осторожно отвечаю.
— А ты готова сейчас?
Вопрос бьёт наотмашь. Я не знаю, что ответить. Да? Нет? Я пыталась семь лет. Я взорвала солому, напугала сестёр, но так и не смогла вызвать огонь по своему желанию.
— Я работаю над этим, — говорю наконец.
Отец ставит бокал. Жёстко. Так, что вино плещется через край.
— Работаешь, — повторяет он. — Семь лет. И что?
— Аврей, — мать касается его руки. — Не сейчас.
— А когда? — он поворачивается к ней, и я вижу — впервые — как он взволнован. Не зол. Встревожен. — Она наследница. Время идёт. Сила не ждёт.
Я сжимаю пальцы под столом.
— Я не подведу вас, отец.
Он смотрит на меня долго, тяжело. А потом отводит взгляд.
— Надеюсь.
В этот миг за окном сверкает молния. Я вздрагиваю. Грома нет — только сухой, белый свет, расколовший небо над Эйратом.
Отец не замечает. Или делает вид.
Арес перестаёт жевать. Переводит взгляд с отца на меня, потом обратно. И тихо, чтобы никто не услышал, шепчет:
— Он волнуется. Не злись на него.
— Я и не злюсь, — шепчу в ответ.
Но в груди тяжело. Как перед грозой.
Мать пытается спасти вечер.
Расспрашивает о монастыре, о сёстрах, о том, чему меня учили. Я отвечаю коротко — достаточно, чтобы она не волновалась, но не слишком подробно. Она не должна знать, как я мёрзла зимой. Как взрывом разметало солому. Как я не спала ночами.
Арес рассказывает о своих тренировках. О том, как хочет вступить в Крылатое войско. Мать пытается его осадить — мол, рано, молод ещё. Но я вижу, как блестят его глаза. Как он сжимает кулаки, когда говорит о мечах и полётах.
— Он в отца пошёл, — замечаю я.
Мать вздыхает. Отец молчит.
А над замком снова сверкает молния. На этот раз гром гремит почти сразу. Небо над Эйратом темнеет, хотя ещё вечер.
Я смотрю на отца.
Он не поднимает глаз.
После ужина Арес вызывается проводить меня.
— Скучал, — говорит он, когда мы остаёмся одни в коридоре. — Без тебя было тоскливо.
— Я тоже скучала, — отвечаю. — Даже по тебе.
Он пихает меня в бок. Я пихаю в ответ.
— Ты не подумай, — говорит он тише. — Он правда волнуется. Отец.
Я молчу.
— Он приходил к твоей комнате, когда тебя не было, — продолжает Арес. — По ночам. Стоял у дверей. Ничего не говорил. Просто стоял.
У меня сжимается горло.
— Зачем ты мне это рассказываешь?
— Чтобы ты знала. — Он смотрит на меня серьёзно, не по-детски. — Он не умеет говорить. Но это не значит, что он не чувствует.
Я отвожу взгляд. В коридоре тихо, только наши шаги отдаются эхом.
— А ты? — спрашиваю, чтобы сменить тему. — Ты правда хочешь в войско?
— Правда. — Он выпрямляется. — Я буду тренироваться каждый день. Через год — вступлю.
— А если упадёшь с дерева, как в детстве?
— Ари! — его лицо становится пунцовым. — Я даже не помню этого!
— А я помню, — смеюсь. — Но никто не узнает. Можешь на меня положиться.
Он улыбается. И в его улыбке — всё тот же мальчишка, который когда-то тянул меня за косу.
Покои встречают тишиной.
Я помню их по-другому. В детстве они казались огромными, как целый мир. Теперь — просто комнаты. Красивые, богатые, но пустые.
Приёмная — с бархатными диванами и витражным окном. Справа — дверь в гостиную, где стены заменяют колонны. Слева — купальня с купелью размером с кровать.
Но я иду дальше.
Спальня — моё любимое место. Будто вырубленная в скале из белого камня, она похожа на уютную пещеру. Камин вытесан из цельной породы, вокруг него — подушки и пледы. Кровать висит на цепях, затянутая тюлем, как облако.
А напротив — балкон. Я выхожу туда, едва успев отправить служанок.
Водопад шумит справа, скрывая половину неба. Холодно. Звёзд почти не видно. Я вслушиваюсь в темноту, пытаясь уловить тот звук, который снился мне в монастыре.
Ничего.
Я уже собираюсь уходить, когда воздух меняется. Становится плотнее. Тяжелее.
А потом я слышу.
Взмах. Мощный, широкий. Ещё один.
Что-то огромное рассекает ночное небо.
Крылья.
Я замираю. Смотрю в темноту, но вижу только звёзды. И тишину.
Над Эйратом грохочет гром. Молния бьёт где-то далеко, за горами. Погода портится — хотя вечная весна не знает бурь. Кроме тех случаев, когда их вызывает он.
Я думаю об отце. О его взволнованном лице за ужином. О молниях, что сверкают в такт его настроению. Он боится. Не за трон. За меня.
И от этого страшно становится ещё больше.
Через несколько минут я захожу внутрь.
Всю ночь мне снятся люди-птицы. Я слышу каждый взмах.
Утром я встаю до рассвета. Привычка.
Заплетаю косу, надеваю льняную рубаху и штаны, сапоги. Стражников нет. Никто не останавливает.
Я знаю, куда иду.
Лабиринты коридоров, витиеватые лестницы. В детстве я бегала здесь с братом. Каждый камень знаком.
Узкий балкон на восточном склоне. Лестница, вырубленная в скале. Я поднимаюсь на самый верхний уступ.
Ветер бьёт в лицо.
Рассвет окрашивает небо в пурпурный и золотой. Грозовые тучи, что клубились ночью, рассеялись. Отец успокоился. Или сделал вид.
А потом я вижу их.
Сотни гигантских птиц взмывают в воздух, нарушая тишину взмахами крыльев.
Только вот это не птицы.
Глава 4. Крылья рассвета
Ариадна
Я пришла сюда ради них. Ради этого момента.
Ангелы. Священное войско Арата. Лучшие из лучших. Воины, которых выбрала сама Судьба. Я знаю о них немного — другие знают ещё меньше. Про них слагают легенды.
Я боялась, что они — лишь игра моего детского воображения.
Но они существуют. Я вижу их.
Сотни фигур в серебряной броне взмывают в небо, рассекая рассвет крыльями. От каждого взмаха — ветер. От каждого движения — сила. Я сижу на краю скалы, свесив ноги, и не могу отвести взгляд.
Вот бы увидеть вблизи.
Ветер треплет волосы, выбивает пряди из косы. Я даже не пытаюсь их убрать. Не могу оторваться от полёта.
— Что ты здесь забыла?
Голос бьёт, как гром. Так со мной не говорил никто. Даже отец.
Я встаю. Не по своей воле — тело подчиняется само. Волосы встают дыбом, по коже бегут мурашки.
— Повернись.
Я поворачиваюсь. Медленно. Сердце колотится где-то в горле.
Солнце встаёт у меня за спиной. Его лучи ударяют ему в грудь, и серебряная броня вспыхивает, как живой огонь. Узоры на нагруднике — тончайшая работа, достойная короля. Я узнаю этот стиль. Лучший оружейник Цефея.
Передо мной не просто воин.
Он делает шаг. Второй. Теперь я вижу его лицо.
Рост — за два метра. Я рядом с ним — ребёнок. Плечи широкие, разворот — как у хищника перед прыжком. Волосы цвета пепла или горного снега спадают ниже плеч. И глаза.
Голубые. Холодные. Чистые, как небо в день, когда не должно быть туч. Они смотрят на меня, и я чувствую себя замерзшим озером, по которому вот-вот пойдут трещины.
На руке из-под брони видна вязь татуировки. Меч, опоясанный молниями.
Архангел.
Он останавливается в шаге от меня. Я задираю голову — он всё равно выше. Смотрит сверху вниз. И молчит.
Я тоже молчу. Не могу вымолвить ни слова.
Он поднимает руку. Длинные пальцы, изящные, но сильные. Поддевает локон, выбившийся из моей косы. Накручивает на палец. Рассматривает.
Я не дышу.
— Детям здесь не место, — говорит он. Голос низкий, с хрипотцой. — Возвращайся, пока никто не заметил.
Он дёргает за локон — сильно. Я подаюсь вперёд.
В его глазах — лёд. И ни капли сомнения.
Я для него — никто. Девчонка, которая забрела не туда.
Это ложь. Наглая и лицемерная. Он не мог не узнать меня. Нет человека в девяти королевствах, который не видел мой портрет.
Я изменилась. Повзрослела. И больше не ребёнок. Но он видел меня именно такой. А значит точно должен был узнать.
Что-то внутри меня закипает. Обида? Гордость? Злость?
Наверное, всё сразу.
Я улыбаюсь. Ему. Этому светловолосому, надменному, ледяному архангелу, который смотрит на меня как на пустое место.
Резко поворачиваюсь.
Сейчас мы проверим мою догадку. И не дай боже тебе облажаться.
Я делаю шаг со скалы.
Ветер свистит в ушах. Камни проносятся мимо — серые, острые, быстрые. Я не боюсь. Странно. Должна была бы.
Склон приближается. Я закрываю глаза.
Удар.
Не о камни — о руки. Крепкие, стальные. Меня сбивают с воздуха, выбивают дыхание, ломают полёт. Боль вспыхивает в рёбрах, темнота застилает глаза.
Последнее, что я чувствую, — запах. Озон и мята. Холодный, как горный ветер.
А потом ничего.
***
Ариадна
Просыпаюсь от того, что Шая носится по покоям.
Мои покои. Моя кровать. Как я здесь оказалась?
Я не помню...
Помню лишь запах озона и мяты.
— Ваше Высочество, пора вставать. Вы проспали почти сутки. Сегодня праздник в честь вашего возвращения.
Голова раскалывается. Под одеялом — рубаха и штаны. Вчера я спала в них. Вчера я прыгнула со скалы.
Сама. Добровольно. Стояла на краю и шагнула в пустоту, потому что какой-то белобрысый архангел посмотрел на меня свысока.
Гениальный план, Ариадна. Лучший в твоей жизни.
— Шая, есть что-нибудь от боли? И принеси молока. Тёплого.
— Уже бегу, госпожа.
Она исчезает. Я быстро стягиваю штаны, прячу в ящик, сапоги пинаю под кровать.
Возвращается с отваром и чашкой молока. Протягивает мне. Пар поднимается над поверхностью — сладковатый, успокаивающий.
В монастыре была традиция: каждое утро перед молитвой — чашка тёплого молока. Сестра Мария говорила, что это напоминает: даже в самой суровой жизни есть место мягкости. С тех пор я не могу без него.
Делаю глоток. Тепло разливается по груди. Голова отпускает.
— Госпожа... — Шая смотрит на мою рубаху. — Почему вы спите в этом? Тут полно красных нарядов для сна.
— Привыкла в монастыре, — улыбаюсь. — Это быстро пройдёт.
Она кивает, но смотрит с сомнением. Мне стыдно, что приходится врать.
— Ванна готова, Ваше Высочество.
***
Я нежусь в горячей воде и думаю.
Прыжок. Скала. Архангел с ледяными глазами. При первом взгляде на него, все статуи замка резко показались мне жутко уродливыми.
Он назвал меня ребёнком. Сказал, что мне здесь не место. Дёрнул за волосы, как нашкодившую кошку. И я... что я сделала? Улыбнулась и шагнула в пропасть.
Вот это я показала. Вот это доказала.
«Я не ребёнок!» — и прыгнула. Как ребёнок.
Гениально.
Я погружаюсь в воду с головой. Пусть вода скроет моё горящее лицо.
Под водой замечаю синяк на рёбрах — уже синеющий, в форме огромной ладони. Жжёт, если дотронуться. Рука, которая схватила меня в последний миг. Чья-то сильная, чужая рука.
Не его. Я не видела крыльев. Он просто стоял на скале и смотрел, как я лечу вниз.
Или нет? Может, всё же он? Может, я просто не заметила? Я была так занята своим драматичным самоубийством, что могла пропустить самое главное.
Выныриваю, отплёвываясь.
Так или иначе, я жива. Кто-то с крыльями подхватил меня в метре от земли. Кто-то, кто летает быстрее падающего тела.
А я даже не знаю, кто это.
И почему мне так обидно, что это не он?
***
Час спустя я сижу перед зеркалом.
Волосы уложены на один бок, локоны тяжело спадают на плечи. В них — гребень. Мать принесла его когда-то, и я даже не знала, что он наш семейный.
Розовый лотос из тончайшей смолы. Лепестки светятся изнутри, как живые. В сердцевине — оранжевое пламя, застывшее в камне.
Мать входит. Служанки выходят.
Она становится за моей спиной, проводит пальцами по гребню.
— О, моя дорогая. Ты такая красивая. Это мой гребень?
— Ты не против, если я его надену?
— Он твой по праву, — улыбается. — От матери к дочери. Лотос — символ нашей семьи. С начала времён.
Она достаёт гребень, протягивает мне. Лепестки полупрозрачные, матовые изнутри, глянцевые снаружи.
— Хрупкий и нежный, — говорит она. — Но внутри — огонь. Ты прайм прежде всего, но ты ещё и Валадар. Помни об этом.
— Мама...
Я хочу обнять её. Она обнимает первой — крепко, как в детстве.
— Я люблю тебя, родная.
— И я тебя.
Она отстраняется, смотрит в глаза.
— Сегодня большой день. Гости собираются во дворце — праздновать твоё возвращение.
Я вздыхаю.
— Я готова.
Но я вру. И мы обе это знаем.
Одна мысль не даёт покоя: кто меня спас? Увижу ли я его сегодня среди гостей? И если увижу — что я скажу? «Спасибо, что поймали меня, когда я в прыжке изображала идиотку»?
Великолепно.
***
Габриэль
Она появилась на скале до рассвета.
Я заметил её первым. Всегда замечаю первым. Это моя работа — видеть раньше, чем кто-либо успеет сделать шаг.
Сторожевой пост на восточном уступе — лучшее место, чтобы наблюдать за подступами к Аргосу. И за теми, кто слишком любопытен для собственного блага.
Настроение было мягко говоря — паршивым. Я торчал тут с сумерек. И это убивало.
Мы воины. А не сторожа.
Я решил размять мышцы, когда заметил движение на верхнем уступе Эйрата.
Наконец-то хоть что-то интересное.
Сначала я подумал — служанка. Льняная рубаха, растрёпанная коса, никаких украшений. Она сидела на краю скалы, свесив ноги, и смотрела на рассвет.
Ветер трепал её волосы, и они горели на солнце — светлые, золотистые, с рыжими искрами, как пламя, присыпанное пеплом. Не золото, не медь, а что-то среднее — живое, тёплое, невозможное.
У служанок не бывает таких волос.
Я спустился с поста. Бесшумно. Как всегда. Она не слышала моего приближения — никто не слышит. Я остановился у неё за спиной и посмотрел вниз, на пропасть. Один шаг — и она полетит.
— Что ты здесь забыла?
Она вздрогнула. Вскочила. Я видел, как напряглись её плечи, как побелели пальцы, сжатые в кулаки.
— Повернись.
Она повернулась. Медленно. Словно через силу.
И я увидел её лицо. И в тот же миг понял: эта встреча ничего хорошего мне не принесёт.
Глаза. Изумрудные, как море в грозу. Я узнал их сразу. Такие глаза — только у Праймов. Такие глаза — у Короля. А у она — его дочь. Принцесса. Та, кого отправили в монастырь семь лет назад. Та, о которой шептались при дворе: слабая, худая, неприметная. Не чета матери.
Врут.
Она стояла передо мной, задрав подбородок, и смотрела так, словно я не стража, а добыча. В её взгляде — любопытство. Страх? Нет. Что-то другое. Вызов.
Я сделал шаг. Потом ещё один. Она не отступила.
— Кто ты такая?
Я знал, кто она. Но хотел услышать. Хотел, чтобы она назвала себя. Чтобы между нами прошла граница.
Она молчала.
Пока она не начала, я подошёл ближе. Взял прядь её волос — золотую, тяжёлую, живую — и накрутил на палец. Она замерла. Не дышала.
— Детям здесь не место, — сказал я. — Возвращайся, пока никто не заметил.
Я должен был сказать это. Должен был прогнать её. Потому что если бы я не сказал, если бы я позволил себе...
Она улыбнулась.
Я не ожидал. Глупая, безрассудная, злая улыбка. Ямочки на щеках. Глаза — зелёные, как лес после дождя.
А потом она шагнула со скалы.
Я не думал. Я просто сорвался с места. Крылья расправились сами, без приказа. Я летел вниз быстрее камня. Схватил её в метре от земли — хрупкое, лёгкое тело, почти невесомое. Выдохнул — и выбил дыхание из неё. Она отключилась.
Я выругался сквозь зубы — впервые за сто лет.
Я держал её на руках и смотрел.
Волосы рассыпались по моей броне, золото в огне на серебре. Ресницы дрожали. На губах — застывшая улыбка. Та самая. Безумная.
«Что ты наделала, — подумал я. — Что ты заставила меня сделать».
Я не должен был её трогать. Не должен был ловить. Не должен был смотреть на неё так.
Я архангел. Я дал обет. Отказался от семьи, от дома, от права любить. Моя жизнь — это долг. Меч. Крылья. Служба.
Я не имею права даже смотреть на неё.
А я смотрю.
Глава 5. Великая ложь
Вечером замок окрашивается огнями. Я