Читать онлайн Мельница ангелов бесплатно

ANDREAS GRUBER

DIE ENGELSMÜHLE

Пролог

Для большинства венцев посещение блошиного рынка на Кеттенбрюккенгассе – всего лишь мимолетная встреча, короткое погружение в иной мир, где правят бал потрепанные книги, старые открытки и прочий хлам. Но только не для Петера Хогарта. Для него блошиный рынок был ностальгическим оазисом спокойствия, где он почти каждое воскресенье устанавливал собственный прилавок, чтобы хоть ненадолго вырваться из рутины своей работы. В этот день его клиенты могли катиться ко всем чертям. Хогарту до смерти надоели запутанные дела о мошенничестве, которыми его нагружали городские страховые гиганты, когда их собственные ищейки заходили в тупик.

Кто-то расслаблялся с помощью йоги, прогулок или акварельной живописи. Хогарт же лучше всего отдыхал, когда торговал автографами и киноафишами пятидесятых годов или раскладывал на прилавке джазовые синглы в засаленных обложках. Последние полгода он также пытался продать коллекцию видеокассет с фильмами Эдгара Уоллеса, принадлежавшую его брату, каждую неделю снижая цену на несколько центов. Но кассеты никого не интересовали. Впрочем, он не стремился разбогатеть, что и так было невозможно с этими раритетами – другие называли их просто хламом. Он искал контакта с такими же чудаками, как он сам, которые проводили свободное время в узких проходах между сотнями прилавков – особенно в жаркий весенний день, как сегодня, когда воздух дрожал над асфальтом.

Солнцезащитные очки Хогарта торчали в его длинных темных волосах, и серебряная оправа отлично сочеталась с седеющими висками. В сандалиях, джинсах и выцветшей футболке с надписью Jazzland он меньше всего походил на частного страхового следователя, скорее на человека, который каждую свободную минуту проводит в антикварных лавках и на барахолках, слоняется по фестивалям короткометражного кино и время от времени пишет статьи об искусстве. Впрочем, в настоящем искусстве он не особо разбирался. Этот отдел находился через ряд, там теснились вазы, выполненные в изящном югендстиле, барочные рамы для картин и резные статуэтки Иисуса. Цены нередко достигали тысячи евро, и публика в этой части рынка выглядела соответствующе. Поэтому мальчишка с соломенными волосами, веснушками и заштопанными шортами выглядел там совершенно неуместно. Десятилетний сорванец вряд ли мог позволить себе столик в стиле бидермайер. Тем не менее он уже несколько минут протискивался между людьми, то и дело переводя взгляд с определенного прилавка на его владельца. Лишь вопрос времени, когда он что-нибудь украдет. Место для этого было идеальным. В нескольких метрах начиналась лестница, ведущая вниз к станции метро. Вдали слышался грохот подъезжающих вагонов, скрежет рельсов и визг тормозов. Никто бы не поймал мальчишку, если бы ему удалось вовремя затеряться среди пассажиров.

Хогарт уставился на станцию. Только что по лестнице поднялись два человека, которых он знал слишком хорошо. Они направились прямо к его прилавку. Высокий и худощавый в костюме выглядел как напыщенный щеголь, а низкорослый в неглаженой рубашке – как человек, которого недавно бросила жена. Оба были примерно того же возраста, что и Хогарт, чуть за сорок, и так же не вписывались в атмосферу блошиного рынка, как и мальчик. Любой, кто хоть немного умеет наблюдать за людьми, заметил бы, что их интересовали не товары на прилавках, а присутствующие. Их взгляды метались от одной пары глаз к другой, словно кого-то искали – и Хогарт уже догадывался, кого именно. Вдруг мальчишка-блондин пронесся мимо его прилавка, и все видеокассеты с грохотом свалились на землю. При этом паршивец все-таки схватил один из фильмов Эдгара Уоллеса.

Убегая, воришка засунул кассету под футболку. Как стрела он пронесся сквозь толпу, которая расступалась, словно перед бешеным терьером. На мгновение Хогарт задумался, не побежать ли за мальчишкой. Возможно, он даже должен был покинуть прилавок, а когда вернулся бы, обнаружил, что сообщник уже обчистил весь его стол. Хогарт глубоко вздохнул. Черт с ним! Он все равно никогда бы не продал этот фильм.

Хогарт вытянул шею, чтобы проследить, как мальчишка исчезнет в метро, но до этого не дошло. Шкет столкнулся с двумя мужчинами, которые, в отличие от всех остальных, не уступили ему дорогу, и, прежде чем успел опомниться, один из них схватил его за ухо. Они жестко потащили воришку через ряды к прилавку Хогарта. Небритый все еще держал его за ухо, а щеголь в костюме влепил мальчишке подзатыльник. Тот завопил во весь голос, и первые прохожие начали возмущаться. Обычно на венской автобусной остановке можно было украсть сумку у бабушки, и никто бы даже пальцем не пошевелил, но если кричал ребенок, это задевало венцев за живое.

Когда щеголь в костюме прижал мальчика спиной к прилавку Хогарта, крик достиг своего апогея. И стих только тогда, когда мужчина достал из кармана пиджака свое служебное удостоверение и поднес его к лицу ребенка. Хогарту и смотреть было не нужно. Там значилось – инспектор Вольфганг Айхингер.

– Привет, Хог, как дела? – Мужчина снова убрал удостоверение криминальной полиции.

– Пока вполне хорошо, – ответил Хогарт.

Айхингер улыбнулся, безупречный, как всегда, – по крайней мере, Хогарт никогда не видел его другим. Будь то на службе или в личной жизни, он всегда носил элегантный костюм и серебряные часы «Ролекс» на запястье – подарок жены, которая, как и он, работала в министерстве внутренних дел. Если у Айхингера вдруг что-то пошло бы не так в криминальной полиции – а иногда так и казалось, – он всегда мог попробовать себя в качестве модели мужского нижнего белья. Его загорелое лицо было таким же эффектным, как и костюм, а идеально уложенные гелем черные волосы делали его мечтой любой тещи. Только ни одна из них и представить не могла, что творится в голове у этого человека.

Айхингер мельком взглянул на своего напарника. Гарек был из другого круга, и его внешность и манера держаться отражали это: хмурый, озлобленный, небритый, с непослушными каштановыми волосами, зачесанными назад мокрой расческой. Стоило узнать, что оба работают в криминальной полиции, и можно было подумать, что перед тобой классическая пара – добрый и злой полицейский. Но первое впечатление было обманчивым. Как это часто случается, на деле все было наоборот.

– Кража, нападение и сопротивление представителям власти… впечатляюще для твоего возраста. – Айхингер взглянул на часы, хотя это было лишним. Из центра города доносился звон полуденных колоколов. – Разве ты не должен быть в школе?

– Сегодня воскресенье, – сказал Хогарт, пока мальчик молча смотрел в землю.

Гарек потянул за воротник своей грязной рубашки. Ему явно было тяжело переносить жару.

– Мы уведомим твою мать. Ей предъявят обвинение в неисполнении родительских обязанностей, выпишут повестку в суд и оштрафуют. Отчет будет передан в службу опеки, и они придут к вам домой. У твоего отца наверняка есть несколько судимостей, да?

Хогарт застонал. Он знал, что оба просто издеваются над мальчишкой. Во-первых, они работали в отделе по расследованию убийств, а во-вторых, в такую жару им точно не хотелось тащить парня в участок, чтобы установить его личность, потому что, судя по внешнему виду мальчика, никакого удостоверения у него при себе не было.

Хогарт обошел прилавок и положил парнишке руку на плечо.

– Ронни, если ты передумал брать этот фильм, я заберу его обратно. Подумай, может, купишь отцу что-нибудь другое. Договорились?

Прежде чем мальчик успел поднять глаза, Хогарт вытащил видеокассету у него из-под футболки и положил ее на стол к остальным. «Доносчик» все равно был не для десятилетнего. Он достал из бумажника купюру в пять евро и протянул ее пареньку. Тот растерянно взял деньги.

– Приходи в следующее воскресенье.

Мальчишке не нужно было повторять дважды. Он поспешно протиснулся между сотрудниками криминальной полиции и исчез.

Айхингер проводил его взглядом.

– Должно быть, твой прилавок приносит кучу денег, раз ты раздаешь евро тем, кто тебя обворовывает.

Хогарт начал расставлять видеокассеты.

– Ну, у меня, по крайней мере, дела идут. В отличие от вас, если вас посылают разбираться с малолетними воришками.

– Ты…

– Не сейчас! – перебил коллегу Гарек и бросил слегка сочувственный взгляд на почти нетронутый товар Хогарта. – Ну и как тебе живется частным детективом?

– Не жалуюсь. Завтра у меня встреча с Гельмутом Растом.

Коммерциалрат[1]Раст, член правления и директор компании «Медеен энд Ллойд», был хорошим другом отца Хогарта. Время от времени Хогарт выполнял работу для этой страховой компании.

– Пожар в региональной кассе медицинского страхования?

Хогарт кивнул:

– Мне поручили это дело. Они надеются, что это был поджог.

– Чепуха. – Гарек вытер пот со лба. – Кто бы стал поджигать кассу? Тот, для кого слишком высок рецептурный сбор? Наши ребята из пожарно-следственного отдела уже все проверили. Утечка газа в подвале – и бах! – Он пожал плечами.

– Знаю. Но именно потому, что криминалисты ничего не нашли, мне и поручили это проверить.

– А эксперт вроде тебя, безусловно, умнее ребят из пожарного отдела. – Голос Айхингера звучал цинично.

Хогарт не стал ничего отвечать. В этом не было необходимости. Айхингер знал не хуже его самого, что Хогарт уже не раз раскрывал дела, которые криминалисты сдавали нераскрытыми в архив.

– А почему вы вообще здесь?

– Конец смены, вообще-то мы уже на пути домой. – Гарек огляделся. – Можешь оказать мне услугу?

– Что мне на этот раз продать? Абажур твоей бабушки?

Гарек достал из заднего кармана толстую пачку старых открыток: черно-белые фотографии Вены 1930-х годов.

– Они чего-нибудь стоят?

Хогарт покачал головой, даже не пролистывая стопку.

– Максимум десять – пятнадцать евро, если вообще возьмут.

– Каждая?

– Все вместе, – ответил Хогарт.

Наверняка Гарек прихватил эти открытки с места преступления, например, из ветхого ящика комода в старой квартире пенсионерки, которую зарезал сын, – или что-то в этом роде. Они, безусловно, раскрыли дело, и открыток никто не хватится.

Ну, ему было все равно. Хогарт положил открытки к остальным.

– Хотите полную коллекцию Эдгара Уоллеса на видеокассетах? Клаус Кински, Блэки, Эдди Арент?

Айхингер, стоявший в стороне, словно его это вовсе не касалось, только сейчас снова посмотрел в их сторону.

– Нет, спасибо. Это старье я и по телевизору не стал бы смотреть, даже если бы лежал четыре недели в гипсе.

– Ты ничего не понимаешь. – Хогарт провел рукой по коробкам с видеокассетами. – Вот это настоящие фильмы: когда изображение чуть мерцает, а звук похрипывает. На этих кристально чистых Blu-ray дисках виден каждый пиксель. Это уже не кино, а компьютерные программы.

– Как скажешь. – Айхингер небрежно махнул рукой над столом. – На твоем месте я бы весь этот хлам просто продал на eBay: выставил «Купить сейчас» – и готово! Через неделю все разойдется.

– На eBay… – презрительно фыркнул Хогарт. Если не считать мобильного телефона, который был у него всегда с собой, он вполне мог обойтись без этого цифрового безумия.

Айхингер окинул взглядом прилавок Хогарта.

– Конечно, если у тебя вообще есть компьютер.

В этот момент зазвонил его телефон. Он быстро выудил его из кармана пиджака. Наверняка последняя модель «Нокии» с инфракрасным портом и как минимум пятью гигабайтами памяти. С таким устройством можно было скачать тонны всякой дряни, что отлично подходило его безупречному виду.

Лицо Гарека помрачнело, пока его напарник слушал разговор. Наконец Айхингер закончил и убрал телефон.

– Шеф, – коротко объяснил он. – У нас «семьдесят пятый». Пенсионер. Домработница нашла его час назад.

– Черт, у нас же конец смены! – проворчал Гарек.

– Вот и скажи это шефу! – бросил Айхингер и направился прочь.

Гарек последовал за ним.

– Ты знаешь, как добраться до Вальдорфгассе?

В следующее мгновение они были уже вне зоны слышимости.

Хогарт знал, что означало «семьдесят пятый» – и снова это был пенсионер. Скоро Гарек появится здесь с пакетом марок или старых иллюстрированных изданий, отсутствие которых никто не заметит. В принципе, он занимался приемом краденого: Гареку нужны были деньги, Айхингер закрывал на это глаза, а он сам продавал этот хлам на блошином рынке. Сказать «нет» он себе позволить не мог. Как говорится, рука руку моет, и без информации Гарека из отдела убийств ему не удалось бы раскрыть некоторые дела, за которые он брался как частный страховой следователь. Кто столько лет прослужил в криминальной полиции, как Гарек, имел доступ ко всей информации – вопрос был лишь в цене. Работа Гарека давно перестала иметь какое-либо отношение к чести или лояльности. Его мотивация была очевидна: он имел надежное место работы. И пока он не совершал грубых нарушений, его нельзя было уволить до конца карьеры.

Насколько Хогарт знал, у Айхингера ситуация обстояла немного иначе. Прежде чем перейти в криминальную полицию, он четыре года патрулировал улицы на машине. За это время его начальник несколько раз делал ему неофициальные выговоры, потому что он выписывал вдвое больше штрафов за неправильную парковку, чем его коллеги по участку, и довольно быстро стало ясно, что все остальные работают слишком мало. Но это была не единственная причина, почему Айхингер не пользовался уважением среди коллег. Он также отказывался вычеркивать из своих штрафов и протоколов нарушения режима закрытия магазинов тех владельцев, кто регулярно вносил деньги в общую кассу участка. Ему быстро стало ясно, что рыба гниет с головы. В отличие от него Гарек придерживался девиза: кто много работает – совершает много ошибок, а тех, кто совершает ошибки, не повышают. Однако то, что Гарек, несмотря на возраст, до сих пор был всего лишь инспектором отдела, как и Айхингер, имело другую причину, которую Хогарт прекрасно понимал. В конце концов, он знал обоих уже более пятнадцати лет.

Впервые он встретил их в частном тире «Фельзенкеллер» в Брунн-ам-Гебирге, когда получал разрешение на оружие. В то время в криминальной полиции в качестве служебного пистолета еще использовали старый «Вальтер ПП» калибра 7,65 мм; теперь же сотрудники носили «Глок 17» в кобуре быстрого доступа. С тех пор много чего произошло, но Хогарт все еще регулярно встречался с ними в «Фельзенкеллере» – чаще с Гареком, иногда с Айхингером, – хотя в последнее время это было уже не столько про поддержание меткости, сколько ради связей в криминальной полиции. Для работы оружие ему было практически не нужно, и до сих пор он никогда не стрелял в человека… за исключением прошлого года, когда ему пришлось поехать в Прагу по одному страховому делу.

После того инцидента его пистолет всегда лежал в бардачке машины, но Хогарт к нему не прикасался. Он потерял всякое желание стрелять, даже по картонным мишеням.

Когда солнце скрылось за крышами домов, площадь вокруг Хогарта стала постепенно пустеть. Торговые палатки разбирали одну за другой, и сам Хогарт начал упаковывать свои пластинки и открытки с автографами в коробки. Где-то под горой прозрачных пластиковых обложек зазвонил его мобильный телефон. Это был Курт.

Как и каждый воскресный вечер, брат напоминал о себе. Хогарт поднял трубку.

– Нет, я все еще не продал твои фильмы, кроме одного… но покупатель вернул его…

– Не об этом речь! – перебил Курт.

Его голос звучал не так спокойно, как обычно. Будучи мануальным терапевтом, Курт не принимал пациентов по воскресеньям, так как посвящал этот день семье. Хотя у Курта с женой Сабиной в последнее время дела шли не очень, обычно это никак не влияло на его настроение.

– Что случилось?

– Можешь оказать мне услугу? – спросил Курт.

Хогарт с тяжелым вздохом плюхнулся на коробку. Похоже, он чемпион мира по оказанию услуг.

– Давай выкладывай, – проворчал он.

Курт рассказал, что доктор Абель Островский оставил ему в пятницу сообщение на автоответчике. Нейрохирург был преподавателем Курта в университете и бывшим примаром[2]больницы, где Курт работал ординатором после окончания учебы.

– Где ты был в пятницу вечером? – перебил его Хогарт. – Я пытался до тебя дозвониться.

– Сабина гостила с Татьяной у нашей матери. Я был у пациентки. Но послушай! – прошипел Курт. – С момента звонка Островского я пытаюсь до него дозвониться. Но он не отвечает ни по мобильному, ни по стационарному телефону. Вчера вечером я съездил к его вилле, но его не оказалось дома.

– Значит, не так уж это важно, – заключил Хогарт.

– Но сообщение на автоответчике звучало тревожно. Он сказал, что никому не доверяет, особенно полиции и властям. И что хочет поговорить с кем-то нейтральным, кто точно не может быть замешан в заговоре.

Хогарт посерьезнел.

– И почему он позвонил именно тебе?

– Шутник! – Курт занервничал. – Я как-то упомянул ему, что ты работаешь страховым следователем. Островский сказал, что спрятал у себя дома видеокассету, и я обязательно должен ее найти.

– Почему он не прислал тебе видео по почте?

– Не знаю. Голос у него был очень взволнованный.

– И что я теперь должен сделать? – спросил Хогарт. – Вызвать его к телефону по мановению волшебной палочки?

– Ты мог бы съездить к нему и проверить, все ли в порядке, – предложил Курт.

– Но ты ведь уже был там!

– Да, вчера.

Хогарт взглянул на часы, затем на наполовину упакованные картонные коробки.

– Через час. Где он живет?

– В Дёблинге, на Вальдорфгассе.

Хогарт встал. В Дёблинге одна вилла располагалась рядом с другой.

– Ты говорил, что он был твоим наставником в университете. Значит, он уже на пенсии и у него есть домработница?

– Наверняка. А ты откуда знаешь?

Хогарт подумал о «семьдесят пятом».

– Домработница обнаружила его тело около одиннадцати утра.

– Ты это из новостей взял? Он был не настолько старым и больным.

– Его убили! – поправил Хогарт.

На другом конце долго не было слышно ни звука.

– Ох, – наконец произнес Курт. – Тогда с видео, похоже, можно попрощаться.

– Почему?

– Потому что на вилле его точно уже нет.

– Зависит от того, где он его спрятал, – возразил Хогарт.

– Значит, ты все равно собираешься туда поехать?

Хогарт задумался.

– Сейчас там полно сотрудников полиции и криминалистов, наверняка присутствует и судмедэксперт… лучше мы съездим завтра утром вместе.

– Мы? – Курт явно был не в восторге. – А что это даст?

– Я знаю следователей, ведущих это дело.

– Ну, тогда, считай, все улажено.

Хогарт подумал об Айхингере.

– Не спеши радоваться.

Глава 1

Около девяти утра пробки в Вене постепенно рассосались. Хогарт поехал на своей «шкоде» в центр города, где подхватил брата перед входом в его врачебную практику. Угловое здание с внутренним двором располагалось прямо у Рудольфспарка. Курт уже ждал перед широким стеклянным фасадом своего врачебного офиса. На нем были сандалии, бермуды и расстегнутая белая рубашка. Волосатую грудь украшала цепочка с символом инь-ян. В отличие от многих других врачей Курт – холистический медик и мануальный терапевт с собственной практикой – был полностью погружен в эзотерику. Ароматерапия и лечение звуковыми чашами были неотъемлемой частью его услуг. И лечебные кабинеты, и двухэтажная квартира на нижних этажах здания внутри напоминали части буддийского храма. Хогарту же все эти целебные камни и фэншуй были, мягко говоря, до лампочки.

Когда Курт сел в машину Хогарта, салон сразу наполнился запахом массажного масла и благовоний.

– Это ты так принарядился для наших друзей из криминальной полиции? – спросил Хогарт, на котором были джинсы, пиджак и черная футболка поло.

– У меня едва хватило времени отменить два ближайших приема, – фыркнул Курт. – Можешь убавить кондиционер?

Хогарт немного уменьшил холод. Затем положил брату на колени утренний выпуск газеты. Пожар в региональной кассе медицинского страхования был оттеснен на внутренние страницы новостью об убийстве примара Абеля Островского. С фотографии на первой полосе смотрел пожилой мужчина с седыми волосами, густыми бровями и пышными усами. Морщины на лбу, улыбка и живые лукавые глаза делали Абеля Островского похожим на добродушного дедушку. Крупный заголовок сообщал, что в пятницу вечером врач-пенсионер был жестоко изувечен, а затем убит в своем доме. Как всегда, оставалось неясным, откуда пресса получила эту информацию, но Хогарт знал, что Гарек был не единственным в криминальной полиции, кто зарабатывал на стороне пару лишних евро.

Пока Хогарт ехал в Дёблинг, на западную окраину Вены, Курт рассказал ему все, что знал о своем бывшем преподавателе, – впрочем, это было не намного больше того, что писали в газете. До выхода на пенсию восемь лет назад Островский возглавлял отделение нейрохирургии и спинного мозга в Больнице императрицы Елизаветы. После смерти жены от рака он уединился на своей вилле и постепенно оборвал связи с внешним миром. Курт вспомнил, что Островский занимал какую-то должность в Австрийско-Израильском обществе, из-за чего время от времени упоминался в местных СМИ. И все. Этот человек жил тихо и незаметно, никому не причинял вреда.

Примерно через три четверти часа они достигли Дёблинга. Вальдорфгассе, узкая улица, обсаженная ореховыми деревьями, плавно поднималась в гору, предвещая городскую границу и начало Венского леса. Чем дальше они ехали, тем длиннее становились участки, а виллы – внушительнее. За крышами домов виднелись кроны деревьев Каленберга. На одном из поворотов открылся великолепный вид на Вену. Тот, кто имел здесь дом, знал, что такое настоящая жизнь, – и, без сомнения, примар Островский не был бедным и незначительным человеком.

Перед последним участком на Вальдорфгассе на ветру развевалась желтая лента полицейского ограждения. Ни мигалок, ни полицейских машин – лишь несколько гражданских автомобилей стояли у садовых ворот. Низкие живые изгороди за деревянным забором были такими же неухоженными, как газон и клумбы. Садовнику пришлось бы изрядно потрудиться, чтобы привести участок в порядок, – то же самое касалось и виллы Островского. Насколько Хогарт мог судить, двухэтажный дом с многочисленными эркерами, фронтонами и мансардными окнами остро нуждался в ремонте. Вдоль длинной стороны здания росли высокие ели, ветви которых тянулись к ставням и провисшим водосточным желобам. Сразу за участком начинался лес. Щебет дроздов был так близко, а шум транспорта – так далеко.

– Романтично.

Хогарт открыл садовые ворота и переступил через полицейскую ленту. Они направились по гравийной дорожке к входу.

– Ты уверен, что мы поступаем правильно? – шепнул Курт.

– Нет.

– Что?!

– Тихо!

Перед открытой дверью стояли несколько сотрудников полиции. Из дома доносились треск раций и искаженные голоса полицейской связи. Хотелось надеяться, что криминальная полиция еще не нашла видеозапись, ведь по какой-то причине Островский хотел, чтобы Курт увидел ее первым.

Один из полицейских мельком взглянул на Хогарта и сразу схватился за рацию, а Хогарт заметил, что ни дверная рама, ни замок не были повреждены. В следующее мгновение из дома вышли Гарек и Айхингер.

Хогарт резко остановился.

– Черт! Вольф и Рольф!

– Я думал, ты знаешь следователей, – прошептал Курт за его спиной.

– Да, но я надеялся, что сегодня их здесь не будет. Пока они на месте преступления, территория охраняется как зона отчуждения. – Хогарт быстро взглянул на брата: – Нам ни за что не попасть в дом.

– И что мы теперь скажем?

– Я что-нибудь придумаю, – прошипел Хогарт.

В следующее мгновение оба полицейских уже стояли перед ними.

– Рольф Гарек, Вольфганг Айхингер – мой брат, – представил Хогарт мужчин друг другу.

Айхингер, как всегда, выглядел безупречно и на месте преступления больше походил на прокурора, чем на следователя. Лишь перчатки из латекса и конец галстука, заправленный в рубашку, выдавали в нем полицейского.

Гарек был во вчерашней рубашке, что не удивило Хогарта. Темные круги под глазами говорили о том, что он работал всю ночь. И прием, разумеется, был соответствующим.

– Какого черта, Хог?!

Курт вздрогнул.

– Мы… – начал Хогарт, но не смог продолжить.

Айхингер сделал шаг к нему:

– Что бы ты ни хотел нам сказать, оставь при себе. Это дело не имеет ни малейшего отношения к пожару в региональной кассе медицинского страхования. А теперь возьми своего брата за руку и убирайся, у нас работа.

Хогарт сглотнул. Он совершенно забыл о встрече, назначенной на девять часов в кабинете директора страховой компании. К сожалению, он уже согласился взяться за это дело. Теперь ему нужно было срочно позвонить Расту, чтобы перенести встречу.

– В чем дело?! – рявкнул Айхингер. – Ты меня вообще слушаешь?

– Я всегда тебя слушаю.

Прежде чем Хогарт успел вставить что-то еще, из дома выскочил один из сотрудников.

– На мобильный Островского поступило семь звонков. Номер не скрыт. Теперь у нас есть время и…

– Не сейчас! – прервал его Гарек.

– Но это тот же номер, что и на автоответчике стационарного телефона…

– Не сейчас! – Гарек развернулся и втолкнул полицейского обратно в дом. – Выясните, кому принадлежит номер, и, если я говорю не сейчас, значит…

– Я не хочу вас здесь больше видеть!

Айхингер тоже развернулся, направляясь к входу в дом.

– Я знаю, кому принадлежит этот номер! – крикнул им вслед Хогарт.

Полицейские тут же обернулись.

– Не шути со мной, Хог. – Гарек откинул жирные волосы со лба.

– Номер принадлежит одному из знакомых Островского, бывшему студенту. Сейчас он работает мануальным терапевтом. Иногда они встречаются, чтобы поболтать о старых временах. – Хогарт обратился к своему брату: – Ты же в субботу несколько раз пытался связаться с Островским, потому что вы хотели снова договориться о встрече, верно?

Курт с недоумением уставился на полицейских.

– Да, пытался.

– Какой у вас номер телефона? – спросил Гарек.

Курт назвал номер своего стационарного телефона.

Гарек обратился к молодому полицейскому, тот коротко кивнул.

– Если я не ошибаюсь, к вечеру мы получим еще и признание.

Айхингер медленно подошел к брату Хогарта.

Глаза Курта расширились. В его зрачках вспыхнула злость. Хогарт понял, что брату хотелось задушить его, но зачем отрицать многочисленные звонки, если Курт пытался связаться с Островским? Через два часа полиция уже была бы у него в кабинете, чтобы увезти на допрос.

– Мы увидимся сегодня в 18:00 в участке на Ландштрассе, 148a, третий этаж, кабинет 318, – объявил Айхингер. – Сейчас коллега только запишет ваши личные данные.

– Но я… – попытался возразить Курт.

– Почему бы не допросить его прямо здесь и сейчас? – вмешался Хогарт.

– Хог, после утреннего выпуска газет мы получили сотни звонков с наводками, каждую из которых нужно проверить. – Гарек потер глаза. – Чем, по-твоему, мы здесь занимаемся?

– Мы уже здесь, короткий разговор – и через пятнадцать минут все сделано, – предложил Хогарт.

Айхингер и Гарек переглянулись.

– Давайте покончим с этим, – вздохнул Гарек.

– А ты оставайся за ограждением, – указал Айхингер на улицу.

– Хорошо, я подожду в машине.

Хогарт пошел по гравийной дорожке обратно к садовым воротам, в то время как полицейские окружили его брата. В сущности, Хогарту было все равно, что Курт им расскажет, главное – чтобы он отвлек их на пятнадцать минут и ни словом не упомянул видеозапись.

Добравшись до своей «шкоды», он воспользовался ключом-брелоком, чтобы машина подала звуковой сигнал. Затем открыл водительскую дверь, но сразу с шумом захлопнул ее. Согнувшись, он пробежал вдоль живой изгороди к задней части участка и набрал на мобильном телефоне номер Гельмута Раста, директора «Медеен энд Ллойд».

Сотрудники этого страхового гиганта заключали не обычные полисы для домохозяйств, а страховали настоящие сокровища: скаковых лошадей, бриллианты, ретроавтомобили, картины эпохи барокко, товарные поезда, авиалинии и танкерные флоты. Кроме того, компания предлагала широкий спектр услуг, список которых был длиннее, чем венский отраслевой справочник.

Как и следовало ожидать, номер Раста был занят. Секретарша перевела Хогарта на руководителя выездной службы, с которым он уже познакомился в прошлом году, когда летал в Прагу по запутанному делу для страховой компании.

– Господин Хогарт, – поприветствовал его Кольшмид чересчур дружелюбным тоном. – Мы ждем вас уже битый час.

Кольшмид, похоже, ничуть не изменился. Хогарт буквально видел его перед собой: метр шестьдесят ростом, в элегантном костюме, с густой помадой в волосах и циничной улыбкой кредитного хищника, которому только что удалось провернуть крупнейшую сделку своей жизни.

– Возникли непредвиденные обстоятельства, о которых я не могу говорить по телефону, – запыхавшись, ответил Хогарт.

– Ущерб в Венской региональной кассе медицинского страхования оценивается минимум в семь миллионов евро, не считая потерь данных, последствия которых пока невозможно определить, – продолжал Кольшмид, которого совершенно не интересовали оправдания Хогарта. – В одном из пунктов полиса указано, что страховая сумма в случае пожара выплачивается в течение семи дней, если только мы не сможем доказать поджог.

Тем временем Хогарт достиг конца участка. Здесь цивилизация заканчивалась. Узкая улочка Вальдорфгассе вела многочисленными серпантинами через лес к вершине Каленберга. За живой изгородью и садовым забором Хогарт видел обвитую плющом заднюю часть виллы Островского. Ночью этот участок из-за плохого уличного освещения погружался в полную темноту – идеально, чтобы незаметно проникнуть в дом. Где-то здесь он тоже найдет место, чтобы перелезть через забор. Хогарт крался вдоль живой изгороди, пробираясь напрямик.

– Время поджимает. Если вы не возьметесь за это дело, нам придется нанять другого страхового следователя. – Теперь голос Кольшмида звучал уже не расслабленно. Мужчина просто не мог больше сохранять спокойствие.

– В этом нет необходимости, – прошептал Хогарт, переступая через корни между кустами. – Я уже начал расследование.

– И на каких условиях?

– Обычная стандартная модель для внешних консультантов, – предложил Хогарт. – Фиксированная ставка восемьсот евро в день плюс суточные и возможная надбавка за выходные, а также аванс в тысячу евро. Номер моего банковского счета у вас есть. Расходы на аренду автомобиля и проживание при необходимости берет на себя страховая.

Кольшмид некоторое время молчал.

– Довольно нетрадиционно обсуждать такие вещи по телефону. Но от вас я ничего другого и не ожидал. – Прозвучало это совсем не как комплимент.

Хогарт подошел к садовой калитке, соединявшей лес с участком Островского. Приватный вход. Как и ожидалось, кто-то взломал дверь. На металлической ручке и замке виднелся белый порошок, который криминальная полиция использовала для обнаружения отпечатков пальцев. Хогарт толкнул калитку ногой.

– В случае успеха мое вознаграждение составит два процента от страховой суммы.

– Почему вы шепчете?

– Два процента от страховой суммы! – повторил Хогарт.

Кольшмид вздохнул:

– Я в курсе.

– Если вы согласны, пришлите мне контракт, а я верну подписанный экземпляр. – Хогарт прокрался через лужайку к дому. – Но исключите пункт о неконкуренции. – Хогарт никогда не соглашался на другие контракты. Иначе он не мог работать на несколько страховых компаний одновременно, а, как фрилансер, он выбирал только те задания, за которые действительно хотел взяться. Все, что не имело шансов на успех, было ему неинтересно.

– Если бы вы ранее уже не приносили нам прибыль, я бы закончил этот разговор прямо сейчас, – сказал Кольшмид. – Но я согласен. Если это был поджог, нам нужны доказательства не позднее вечера четверга.

– Без проблем.

– Без проблем? – переспросил Кольшмид. – Должен напомнить вам, что вы потеряете репутацию в отрасли, если…

– Без проблем! – Не этой офисной лошадке учить его, как работать.

Хогарт стоял у стены дома рядом с террасой. Он увидел довольно грубые следы обуви, ведущие по клумбам вокруг дома. В земле торчали таблички, которыми сотрудники полиции пронумеровали улики. За кустом он заметил разбитое оконное стекло.

– Положитесь на меня.

Хогарт оглядел террасу. На стекле и дверной ручке террасной двери тоже виднелся белый порошок. Дверь была приоткрыта. Он уже собирался снять обувь и войти в дом в носках, как заметил на приставном столике рядом с террасой пару латексных перчаток и синие бахилы.

– Я вам позвоню, – прошептал он.

– Еще кое-что, – сказал Кольшмид, прежде чем Хогарт успел завершить разговор.

Хогарт замер на месте. Из дома доносились голоса. Он прижался к стене.

– Вы ежедневно докладываете фрау Доменик о ходе расследования. Будьте всегда доступны по мобильному телефону, потому что нам, возможно, придется отправить отчет в региональную кассу медицинского страхования до четверга.

– Согласен. До связи.

К черту фрау Доменик – она сама свяжется с ним. Хогарт выключил телефон и убрал его в карман. Быстро натянул бахилы на обувь, надел латексные перчатки и проник в дом через открытую дверь.

Глава 2

Петер Хогарт стоял в гостиной доктора Абеля Островского. В щели двери, ведущей в соседнюю комнату, сверкали вспышки камеры полицейского фотографа, а по лестнице со второго этажа доносились обрывки разговоров и шаги криминалистов, собирающих улики.

Из прихожей Хогарт слышал голоса Айхингера, Гарека и своего брата. Он быстро огляделся в гостиной. В темном помещении доминировали ковер, массивные шкафы и огромная люстра. На тяжелых комодах стояли чугунные подсвечники, под стеклянным колпаком лежал пергаментный свиток с еврейским текстом, а в стеклянных витринах размещались странные глиняные и каменные скульптуры.

Хогарт заметил, что в дверных косяках были сделаны небольшие углубления, в которых находились украшенные росписью и резьбой капсулы со свитками. Бумажные рулоны внутри содержали молитвы из Торы. Он знал эти талисманы удачи с блошиного рынка, но никогда раньше не видел их у кого-либо в доме.

Бесшумно крадясь по комнате, Хогарт словно вернулся в свое детство. Его отец когда-то владел антикварной лавкой и складировал в квартире целые горы всякого хлама, потому что торговые помещения были слишком малы. Для его младшего, на три года, брата это нагромождение вещей всегда было обузой, а вот Хогарт среди антиквариата чувствовал себя как рыба в воде.

Чем внимательнее он осматривался, тем больше приходил к выводу, что Островский не стал жертвой обычного ограбления. Никаких светлых пятен на обоях, никаких торчащих гвоздей в стенах. Убийца не украл ни одной старинной рамы. Конечно, в доме были и более ценные вещи, но, по крайней мере, серебряный амулет с еврейскими буквами на журнальном столике, цепочка с подвеской в виде звезды Давида или маленький семисвечник, украшенный бриллиантами, легко поместились бы в любую сумку – и ни один вор не упустил бы случая прихватить такую менору.

Обходя деревянную перегородку с горшечными растениями, Хогарт увидел на ковре очерченные мелом контуры тела. Сам труп уже давно увезли в судебно-медицинский институт. Поскольку Островский в последний раз звонил Курту в пятницу вечером, его, вероятно, убили вскоре после этого. Иначе он попытался бы связаться с Куртом на следующий день. Хогарт уставился на меловые очертания скрюченного человека на полу. Похоже, кто-то связал Островскому ноги и завел руки за спину. Другого объяснения этой странной позе не было.

Рядом с контуром валялся опрокинутый стул. Хогарт присел на корточки. На ножках стула виднелись следы трения от веревки, которая, вероятно, уже находилась в лаборатории. Не было необходимости запрашивать заключение судебно-медицинской экспертизы. Следы говорили сами за себя. Жестокое убийство, как писали газеты, было еще мягко сказано. Судя по темным пятнам по всему ковру, убийца изуродовал свою жертву самым ужасным образом.

У стула стояла ультрафиолетовая лампа. Хогарт слегка коснулся выключателя носком ботинка, и свет залил ковер. Внезапно появилось море различных пятен, которые могли означать что угодно: кровь, мочу, слюну, сперму или пот. Но из-за содержания железа пятна крови всегда выглядели черными, и их было предостаточно. Не нужно было быть криминалистом, чтобы понять: это не обычные капли крови, а разлетевшиеся брызги. Кровавые следы виднелись в радиусе нескольких метров. Убийца буквально изрубил жертву ножом. Должно быть, он наносил резкие хаотичные удары лезвием по лицу Островского, по его шее, рукам или ногам – потому что кровь разлеталась с такой силой, что даже забрызгала стеклянную витрину рядом с перегородкой. На одном из стекол кто-то написал кровью цифры 05.

Кроме того, убийца, судя по всему, стоял на клеенке или ткани размером примерно четыре квадратных метра, которую после преступления свернул, ведь на полу не было ни единого пятна крови. Но зачем такие усилия? Наверняка чтобы не оставить следов обуви или ДНК. Такое зрелище не было чем-то необычным для Хогарта: как страховой следователь, он иногда сотрудничал с венской криминальной полицией при расследовании краж со взломом, несчастных случаев или убийств. Но кое-что его удивило: рядом со стулом стояло ведро с водой, в котором плавала окровавленная губка. Объяснение могло быть только одно: мучитель неоднократно приводил Островского в сознание. Следовательно, издевательства были преднамеренно инсценированной пыткой. Но зачем кому-то до смерти мучить старого пенсионера, ведущего уединенный образ жизни? Хогарт подумал о зловещей видеокассете.

На комоде рядом с телефоном лежал раскрытый телефонный справочник: от Зеегер до Зетцнагель. Хогарт на мгновение закрыл глаза и попытался реконструировать последние часы перед смертью Островского. Возможно, в тот вечер Островский разговаривал по телефону. Он услышал, как кто-то разбил стекло в задней части виллы. В дом ворвался незнакомец, и врач-пенсионер понял, что с ним произойдет нечто ужасное. У него оставалось всего несколько секунд. И он решил сделать единственное, что казалось ему важным, – спрятать определенную видеокассету. Пробегая по комнатам, он позвонил с мобильного не в полицию, а своему бывшему студенту Курту Хогарту. Однако попал лишь на автоответчик и поспешно оставил свое последнее сообщение. После этого он, вероятно, угодил в руки убийцы. Старика было легко одолеть. Привязав к стулу, его пытали до бессознательного состояния и несколько раз приводили в чувство. Либо Островский был необычайно вынослив, либо молчал, потому что просто не понимал, чего хочет от него мучитель.

Хогарт вздрогнул, услышав, как полицейский спускается по лестнице. Он быстро переместился в соседнюю комнату и спрятался за приоткрытой дверью.

– Какой идиот оставил лампу включенной?! – крикнул полицейский на весь дом. – Крайник, это ты?

– Отвали! – донеслось сверху.

Сердце Хогарта колотилось где-то в горле. Он слышал, как мужчина выключил прибор, а затем в комнате раздалось щелканье резиновых перчаток.

Хогарт старался дышать поверхностно. Прижавшись к стене, он взглянул на дверной косяк. Здесь, в углублении, тоже лежал свиток. Считалось, что прикосновение к мезузе приносит удачу, но Хогарт не стал ее трогать. Даже Островскому молитвы не помогли, а тот уж точно в это верил.

Хогарт осторожно выглянул из-за двери. Очевидно, теперь он находился в кабинете примара. Напротив него стоял письменный стол, на котором лежали кипа и молитвенник для Хануки. На вешалке рядом с напольным торшером висела черная мантия с кисточками, а за ней весь угол комнаты занимал массивный шкаф с заполненными до краев полками.

Пока на лестнице раздавались шаги, Хогарт изучал подписанные наклейки на сотнях музыкальных кассет, сложенных на полках. Только номера, без каких-либо пояснений. Под ними стояли телевизор и видеоплеер. Рядом с пультом лежал адаптер формата видеокассеты VHS для воспроизведения записей с видеокамеры.

В соседней комнате полицейские громко обсуждали пустяки. Внезапно их разговор словно перестал существовать для Хогарта, когда он понял, что на самом деле имел в виду Островский во время своего звонка. Примар говорил не о видеокассете VHS, а о записи видеокамеры – и сотни футляров в шкафу содержали вовсе не музыкальные кассеты, а восьмимиллиметровые кинопленки. Отсюда и адаптер. Возможно, Островский в ночь убийства просматривал ту самую кассету – и адаптер лежал рядом с видеоплеером вовсе не случайно. Устройство было даже включено, и на дисплее мигало время.

Хогарт внимательно осмотрел кассеты. Все они были пронумерованы, но в третьем ряду снизу одна отсутствовала: номер 348. Осторожно он вышел из своего укрытия за дверью. Заглянул в адаптер, но тот оказался пуст. Затем пальцами открыл крышку видеоплеера – тоже пусто. Либо убийца забрал кассету с собой, либо полиция уже изъяла ее… либо она все еще находилась в доме. Хогарт подождал несколько минут, пока следователи не вышли из гостиной на террасу. Он слышал, как они закуривали сигареты снаружи и разговаривали.

– Кто этот парень, вон там? – раздался один из голосов.

– Тот, кто все время сюда звонил.

– Рольф его здорово прижал.

Мужчины рассмеялись. Хогарт воспользовался моментом и пробежал через гостиную на другую половину дома. Его бахилы шуршали по ковру, но следователи были слишком увлечены собой, чтобы его услышать. Судя по всему, других полицейских в доме в данный момент не было, так как из соседних комнат не доносилось ни звука.

В гостиной Хогарт выдвинул ящики всех комодов, обыскал мини-бар и встал на стул, чтобы снять крышку кондиционера. Однако в нише в стене не оказалось ничего, кроме пыли и паутины.

На кухне Хогарт открыл холодильник, все шкафы и ящики, порылся в держателе для салфеток, банках с сахаром и мукой и даже заглянул в щель тостера. Цокольную планку кухонной мебели снять было нельзя, иначе он бы предположил, что видеокассета спрятана под встроенными шкафами. Рядом с кухней находился туалет. Осторожно Хогарт поднял тяжелую керамическую крышку бачка – излюбленное место для тайников. Но ни в бачке, ни под крышкой кассеты не оказалось.

Затем он направился в ванную – просторное помещение с двумя раковинами, душевой кабиной и ванной с золотой плиткой и золотой фурнитурой. Огромное зеркало в барочной раме визуально удваивало пространство. Тут Хогарт заметил позади себя лысую фигуру. Вскинув руки, он резко обернулся, но мужчина не пошевелился. Хогарт глубоко вздохнул: перед ним стоял манекен в человеческий рост, на поверхности которого красными кругами и линиями были обозначены рефлекторные зоны и точки акупрессуры. В кабинете его брата стоял похожий манекен, с помощью которого Курт объяснял пациентам воздействие определенных точек давления и массажных техник.

Сердце Хогарта все еще колотилось. Он торопливо осмотрел ванную и заметил, что на металлических кольцах, свисавших с карниза над ванной, остались клочки пластика. Убийца сорвал занавеску и выбрал эти четыре квадратных метра клеенки местом для своей пытки.

За исключением шкафов, в которых лежали лишь полотенца и туалетные принадлежности, других мест, где можно было бы спрятать видеокассету, не было. Хогарт нерешительно стоял посреди ванной. Сквозь приоткрытое окно до него доносились голоса Гарека и его брата из прихожей. Допрос все еще продолжался, но в следующий момент он услышал, как мужчины прощаются. У него оставались считаные мгновения, прежде чем его обнаружат в доме. Почему, черт возьми, именно Курт?! Помимо отношений преподавателя и студента в университете, совместных лет работы в больнице и нескольких случайных встреч, у Островского и Курта не было ничего общего. Что могло связывать обоих? Один стал примаром и специалистом по спинному мозгу, другой – ортопедом с подготовкой в области мануальной терапии. И все же должна была быть какая-то связь… Манекен!

Хогарт обернулся и уставился на фигуру в человеческий рост. Одна рука безвольно свисала вдоль тела, другая указывала в центр комнаты. Нет – не в центр, а на ванну. Если это и был знак, оставленный Островским, то расшифровать его мог только Курт.

Хогарт опустился на колени перед ванной и начал простукивать плитку. Одна из плиток в нижнем ряду отозвалась глухим звуком – это был ревизионный люк для слива, за которым обычно скрываются трубы. Когда он кончиками пальцев поддел плитку и вынул ее из углубления, то внутри обнаружил кассету видеокамеры – восьмимиллиметровую пленку «Сони». На футляре стоял номер 348.

Пока Хогарт изучал кассету, из гостиной донеслись голоса Гарека и Айхингера. Хотя он знал их очень давно, все равно не был уверен, может ли им доверять. В общем – да:

все-таки речь шла об убийстве, которое им предстояло раскрыть. Но вместе с тем он знал, как быстро могли исчезнуть вещественные доказательства в министерстве внутренних дел, если сверху поступал соответствующий приказ. К тому же в памяти у него все еще звучала та фраза, которую Островский оставил на автоответчике Курта. Он не доверял полиции, потому что она тоже могла быть замешана в заговоре. В конце концов, Островский мог передать запись криминальной полиции, но по какой-то причине выбрал именно Курта. И пока Хогарт не узнает, что находится на пленке, он не выпустит ее из рук.

Он медленно сунул кассету в карман пиджака.

Направляясь к своей машине, Хогарт на ходу запихнул перчатки и синие бахилы в карман.

Курт уже нетерпеливо ждал его у «шкоды».

– Где ты так долго был?

– Гулял в лесу. Садись!

Хогарт развернул машину, и они поехали вниз по Вальдорфгассе в сторону города.

– Как прошел допрос? – спросил Хогарт.

– Айхингер – тот еще придурок! Между вами что-то не так, да, Хог?

Хогарт вздрогнул, услышав это ужасное прозвище из уст брата.

– Это давно было. Не так уж важно.

– Не настолько давно, чтобы он успел забыть. Если тебя это утешит – мне он тоже не нравится.

– Его почти никто в отделе не выносит. Он пытался повесить на тебя убийство?

– Нет… – Курт замялся. – Но они сняли у меня отпечатки пальцев и следы обуви, спрашивали, связан ли я с израильским посольством или еврейской общиной, что знаю об антисемитских движениях, какие петиции подписывал за последние полгода и где был в пятницу вечером.

Хогарт заметил, как у Курта дрожат руки.

– Не накручивай себя, у тебя же есть алиби – та пациентка.

– Я сказал, что был один в своей практике.

– Ты с ума сошел? – Хогарт на мгновение отвел взгляд от дороги. – Речь идет об убийстве!

– Мне не стоило тебе об этом рассказывать.

– Об этом? – Хогарт посерьезнел. – Только не говори, что у тебя роман!

– Она просто знакомая.

– Просто знакомая! – передразнил Хогарт. – Черт возьми, ты изменяешь Сабине! Не могу поверить… Господи. Ты рассказал им о сообщении Островского на автоответчике?

– Конечно, а как ты думаешь? Но про видео я умолчал. Ты его нашел? Я все время выглядывал тебя, но не видел, как ты пробрался в дом.

– Тебе что-нибудь говорит число 05? – спросил Хогарт.

– В каком контексте?

– Понятия не имею.

– Нет. Куда мы вообще едем? – Курт посмотрел в окно.

– Ко мне домой. – Хогарт достал кассету из кармана и бросил ее Курту на колени. – Там посмотрим запись.

– Это она? – Курт разглядывал футляр. – Такая маленькая? Без адаптера можно забыть.

– В коробке с тысячами видео – дни рождения, Рождество, свадьбы – должен найтись хотя бы один.

– Видео отца у тебя? – вырвалось у Курта.

– Мама отдала их мне после его смерти.

– Но я хотел их взять!

– Можешь забрать. – Хогарт постучал по кассете. – Тебе эта цифра о чем-нибудь говорит?

– Не могу поверить, что у тебя отцовские видео…

– Цифра! – повторил Хогарт.

– Триста сорок восемь, – прочитал Курт. – Может, номер дела…

– В кабинете Островского лежат еще несколько сотен кассет, но, похоже, что-то важное записано только на этой.

– И как ты думаешь, что на ней? – спросил Курт.

– Уж точно не видео с отдыха.

– Надеюсь, не какая-нибудь снафф-дрянь.

Хогарт тоже на это надеялся.

Глава 3

Квартира с террасой Хогарта находилась на Тиволигассе в венском Майдлинге. В районе, в котором бродячие псы загаживали парки, а машины вскрывали средь бела дня, Хогарт создал в своей мансардной квартире особую атмосферу, где мог уединиться и забыть обо всем вокруг. Его «владения» включали надежную входную дверь, звукоизолирующие стекла и дополнительные окна в скатах крыши, которые заливали светом каждую комнату. Этажом ниже располагался его офис. Арендная плата была вполне приемлемой, с парковкой проблем не возникало, а станции метро и городской электрички находились всего в десяти минутах ходьбы. Чего еще желать?

Единственное, что сводило его с ума, – это дискотека в подвале здания. Через заднюю дверь, которую много раз заваривали, но всегда снова взламывали, посетители попадали во внутренний двор, а оттуда – в подъезд, где нередко устраивались шумные вечеринки. Иногда на ковриках у дверей валялись бутылки и использованные презервативы. Подросткам было безразлично, сколько раз за ночь приезжала полиция, они продолжали шататься по лестничной клетке, мочились на коврики или просто валялись у входа до самого полудня.

Когда Хогарт вошел в квартиру, он сразу же опустошил карманы и бросил на комод телефон, запасную пачку сигарет и упаковку жвачки. Полные карманы мешали ему сидеть – его личный пунктик, от которого он не мог избавиться. Особенно тяжело это проявлялось за рулем.

– Здесь совсем не пахнет сигаретным дымом, – заметил Курт, следуя за ним через прихожую.

– Пытаюсь бросить.

– У тебя никогда не получится!

Они вошли в гостиную. Книжные полки были заставлены видеокассетами со старыми черно-белыми классиками – от «Гамлета» до «Касабланки», а также фильмами с Кэри Грантом, Уильямом Холденом и Грегори Пеком. Тогда еще снимали хорошие картины. Между полками в рамках висели автографы кумиров кино, таких как Рита Хейворт и Бетт Дэвис, и подписанные синглы Мадди Уотерса и Джона Ли Хукера.

Курт провел пальцем по полкам, не подняв ни пылинки.

– Ты все еще сам убираешь квартиру? – спросил он.

– Думаешь, я доверю эти сокровища уборщице? – ответил Петер.

– Парень, у тебя, должно быть, куча свободного времени.

– Зато я отдаю свою одежду в стирку и глажку, а химчистка на углу совсем не дешевая.

Хогарт вытащил из шкафа коробку. Внутри находились старая видеокамера его отца, еще без дисплея и со сломанным аккумулятором, метры спутанных кабелей, десятки кассетных футляров и адаптер, склеенный скотчем.

– Надеюсь, эта штука еще работает. – Хогарт выпрямился. – Кофе?

– Я и так как на иголках, – нетерпеливо сказал Курт. – Через полчаса придет следующая пациентка.

– Та, с которой ты изменяешь Сабине? – спросил Петер.

Курт не ответил.

– Давай подготовь все, – сказал Петер, бросив Курту адаптер, и направился на кухню, где включил кофемашину. – Сколько ты с ней встречаешься?

– Последние полгода у нас с Сабиной не все ладится, – уклончиво ответил Курт. – Когда Татьяна вошла в подростковый возраст, Сабина начала посещать курсы повышения квалификации – логопедия, НЛП, психология для проблемных детей и подобная ерунда. У меня полно работы с пациентами, совместных тем для разговора почти не осталось.

– И вы встречаетесь у тебя в кабинете, во дворе вашего дома, прямо под носом у Сабины?

– Ты что, с ума сошел?! – крикнул Курт из соседней комнаты. – Она живет в Альт-Эрлаа. Рядом с современным жилым комплексом есть мотель.

– Она, наверное, тоже замужем? Тебе стоит с ней порвать. Если Сабина узнает, она тебя собственными руками прикончит – и я даже не могу ее винить.

– Ты понятия не имеешь, какие у меня отношения с Сабиной, – проворчал Курт.

– Ты только что сам все объяснил. Вы отдалились друг от друга. Она учится, развивается, а ты предпочитаешь массировать других женщин.

– Ты не знаешь Сабину.

– О, еще как знаю – она моя невестка. Но ведь это ты ее выбрал!

Хогарт вошел в гостиную с двумя чашками кофе: для Курта, как всегда, – «детская смесь», сладкая и наполовину разбавленная молоком, для себя – черный, без сахара. Он сел у журнального столика.

– Мама ведь тоже годами изменяла отцу. – В его глазах Курт ничем не отличался от нее.

Похоже, брат думал так же, потому что ничего не ответил.

Телевизор уже был включен, а адаптер с кассетой вставлен в видеомагнитофон. Хогарт нажал кнопку на пульте. Сначала на экране лишь рябило, потом проступило зернистое черно-белое изображение больничной палаты: зарешеченное окно, торшер в углу, кровать с поручнями и тумбочка с подносом. Белая плитка на стенах, люминесцентная лампа и оголенная электропроводка под потолком. Обстановка казалась такой же старой, как и сама запись. Картинка дрожала – было очевидно, что снимали с руки, без штатива.

– Господи, только бы это не был снафф-фильм, – простонал Курт.

– Тихо! – Хогарт услышал щелчок кнопки.

Оператор приблизил изображение – раздался скрип. В кадр въехала женщина в инвалидном кресле. Она пересекла комнату и подъехала к кровати сбоку. С трудом перебралась с кресла на край постели. Хогарт дал бы ей чуть больше тридцати. На ней была водолазка, длинные каштановые волосы спадали на плечи, глаза сияли, а улыбка очаровывала. Она была единственным светлым пятном в этом видео. В ушах у нее поблескивали крупные серьги, и, хотя – насколько Хогарт мог судить по нечеткому изображению – она и без макияжа, выглядела удивительно привлекательно. В любом случае запись была сделана не в конце шестидесятых, как он сначала подумал. Это бы даже не соответствовало формату кассеты.

«Линда, вы в хорошей форме. Попробуйте еще раз – на этот раз с другой стороны», – произнес низкий голос прямо в микрофон камеры.

Женщина спустилась с кровати в инвалидное кресло, подъехала к другой койке и забралась на более высокий матрас. Вся процедура заняла чуть меньше минуты. Когда ее ноги наконец свесились с края, она подтянула юбку до колен.

– Где это может быть? – спросил Хогарт.

Курт пожал плечами:

– В каком-то физиотерапевтическом центре… но я не знаю ни одного настолько убогого… – Он осекся, когда в кадре появились двое мужчин в белых халатах.

Хогарт вспомнил фотографию с первой полосы утреннего выпуска.

– Один из них – Островский? – уточнил он.

Курт покачал головой.

Один из врачей сделал несколько записей в медицинской карте.

– Вы делаете успехи, госпожа Боман, но еще многое предстоит восстановить.

Второй врач сел в изножье кровати.

– В Академии искусств есть пандус?

Она улыбнулась.

– Полагаю, его построят… или же меня придется носить в аудиторию на руках.

– Я мог бы взять это на себя.

– Каждый день?

– Если вы пожелаете.

Она смущенно улыбнулась.

– Что скажут ваши другие пациенты, доктор Дорнауэр?

– Предоставьте это мне. – Доктор поднялся, тоже улыбаясь. – Предлагаю встретиться снова завтра.

Изображение сменилось мерцанием, длившимся несколько секунд, и затем – новой сценой. Теперь это была другая комната, но по своей убогости ничуть не лучше прежней. Те же врачи, та же женщина – только на этот раз она тренировалась пересаживаться из одного инвалидного кресла в другое. В третьей сцене Хогарт увидел, как она перебирается из коляски в ванну; упражнение выполнялось в одежде, как своего рода «сухая» тренировка. Затем последовало несколько силовых упражнений с гантелями под руководством физиотерапевта. В заключительных сценах женщина преодолевала на инвалидном кресле лестницу из трех ступеней и пересаживалась из него на автомобильное сиденье. От кадра к кадру она становилась все увереннее и к концу, как показалось Хогарту, действовала уже довольно рискованно. После еще одного эпизода с ванной – на этот раз уже в воде и в купальнике – изображение погасло. Вся запись длилась не более десяти минут.

Курт изумленно посмотрел на Петера:

– И это все?

– Похоже на то. – Хогарт перемотал пленку на скорости вперед, но мерцание продолжалось до самого конца. – В чем смысл такой записи?

– Люди с ограниченной подвижностью регулярно проходят повторные курсы терапии. Похоже, здесь просто зафиксировали прогресс одной пациентки.

– И в этом учреждении учат обращаться с инвалидным креслом?

– Не только этому. – Курт отпил кофе. – Пациентов учат пользоваться туалетом, одеваться и справляться с повседневными делами. Но самое важное – это упражнения на растяжку и тренировка мышц живота. Они часто атрофируются. Представь себе такой центр как фитнес-клуб для людей с ограниченными физическими возможностями: массажи, акупунктура, электротерапия и подводная гимнастика.

– Ты знаешь эту Линду Боман? – перебил его Хогарт. Когда он произнес имя вслух, в голове у него что-то щелкнуло, но он не понял почему.

– Никогда ее не видел. А вот доктора Дорнауэра я знаю. Лично мы не знакомы, но его реабилитационная клиника для частных пациентов – одна из самых известных в Вене, хотя и несколько устаревшая и не особо престижная. Есть и лучше, современнее.

– Ты бы отправил туда своих пациентов?

Курт посмотрел на него так, будто тот был не в себе.

– Ты видел это заведение? Возможно, запись уже старая, но с тех пор там мало что изменилось. В современных же клиниках используют неврологические методы, чтобы активировать мышечные цепи и не давать им ослабевать. – Он уставился в пустую чашку. – Нам стоит передать эту кассету в криминальную полицию.

– И что я скажу Гареку? Что украл кассету из дома Островского? – Хогарт прошелся по комнате. – Почему Островский хотел отдать пленку именно тебе, а не полиции? Какой заговор он мог иметь в виду? Тебе ничего не приходит в голову?

У Курта не было ответа на этот вопрос.

– Возможно, эта женщина знает убийцу Островского. А может, она в опасности? – Хогарт косо глянул на пачку «Стайвесант» на столе. Это был тот самый нервный момент в любом деле, когда ему срочно нужна была сигарета. – Если я до сегодняшнего вечера ничего не выясню, то отправлю Гареку кассету анонимно. Согласен?

– Ты у нас детектив в семье. Это твой мир, не мой.

– Конечно. – На этом Курт благополучно выпутался, и теперь Петер должен был обо всем позаботиться.

Направляясь в прихожую, чтобы позвонить по стационарному телефону, он услышал, как его брат в гостиной разговаривает по мобильнику. Хогарт набрал номер знакомой, которая работала в бухгалтерии «Телекома» и в основном рассылала напоминания об оплате. У нее был доступ к базе всех телефонных соединений внутри страны, и время от времени она снабжала Хогарта нужной информацией. Но ее нельзя было подкупить наличными, как остальных информаторов, – нужно было обязательно угостить Габи и ее мужа ужином. А Габи была не из скромниц, так что вскоре обоим снова предстоял ужин при свечах в отеле Marriott.

После нескольких попыток Хогарт дозвонился до Габи. На этот раз его интересовали все разговоры, которые велись в ночь убийства с сотового и стационарного телефонов Островского. Габи пообещала через несколько часов прислать список. Когда Хогарт вернулся в гостиную, Курт стоял у окна.

– Спасибо, мое сокровище! – Он закончил разговор и убрал телефон.

– Твоя пациентка? – цинично спросил Хогарт.

– Хватит уже! – Курт сердито посмотрел на него. – Нет, это была Татьяна. Я попросил ее поискать в Интернете женщину по имени Линда Боман и…

– Ты с ума сошел! – вырвалось у Хогарта. – Надеюсь, ты не сказал дочери, что мы расследуем дело?

– Мы? – Ты расследуешь это дело, – возразил Курт. – Я просто хотел кое-что выяснить про эту женщину. Ты сказал, что она может быть в опасности.

– Может! – вскрикнул Хогарт. – А возможно, она сама убийца!

– Она ведь в инвалидном кресле! – напомнил Курт.

– И что с того? Пока мы этого не выяснили, не стоит втягивать весь мир в расследование. Ты же знаешь Татьяну: если она что-то заподозрит, то вцепится, как плющ.

– Моя дочь – плющ?! – фыркнул Курт. – В ее глазах я скучный массажист. Спрашивает, как прошел день, а как только я начинаю отвечать, она уже за дверью. А вот ты для нее просто кумир.

– Я-то при чем, если твоя жизнь такая скучная? – пробурчал Хогарт. – Расскажи ей о своих похождениях, Казанова, тогда она точно послушает.

– Отличная идея… – Курт бросил на него злой взгляд. – Все равно ей интереснее твои дела. Она бы только и делала, что крутилась у тебя в офисе.

На самом деле Татьяна бывала здесь чаще, чем предполагал Курт. Иногда после школы она заходила к Хогарту в офис, чтобы покопаться в его архивах или выспросить подробности о завершенных расследованиях. Каждый раз она говорила ему, что хочет стать детективом, хотя понятия не имела, как скучна жизнь сыщика. Уже много лет он пытался отговорить ее от этой идеи – безуспешно. Племянница была не только цепкой, как плющ, но и настойчивой и упрямой. Черта характера, передающаяся по наследству.

Хогарт плюхнулся на диван и сцепил руки за головой.

– Ну и что она выяснила?

– Так тебя все-таки интересует?

– Ну, давай же, рассказывай!

– Профессор Линда Боман всего на год старше тебя и преподает современную живопись в Академии изящных искусств Луттенберга.

– Неплохо. – Иногда цифровое безумие оказывалось весьма полезным.

Курт протянул руку.

– Десять евро.

– Скажем, я должен тебе обед в «Макдоналдсе». – Хогарт вскочил, направился в прихожую и схватил телефон, кошелек и ключи от машины.

– Прямо сейчас? Но… – возразил Курт.

– В другой раз. – Хогарт подошел к двери. – Давай пойдем! Я думал, у тебя назначен прием.

Курт последовал за ним.

– А ты куда?

– Наша профессор Боман наверняка очень хочет со мной познакомиться.

Глава 4

Академия изящных искусств Луттенберга находилась на Ринге – кольцевой улице, опоясывающей центр Вены. Двухэтажное здание было окружено мощным Этнографическим музеем, Августинским бастионом и Хофбургом. Хотя академия была построена в таком же игривом стиле Австро-Венгерской монархии, как и соседние здания – с колоннами, лестницами и многочисленными эркерами, – на фоне других сооружений она словно терялась.

Хогарт припарковал машину под липой. Солнечные лучи пробивались сквозь листву и отражались в белом гравии, покрывавшем площадь перед академией. Хогарт поднял солнцезащитные очки в волосы и как раз собирался пройти по дорожке к лестнице, как ярко-синий тюнингованный мопед Aprilia проехал по гравию, обогнул фонтан и остановился прямо возле его машины. Еще до того, как двигатель заглох, Хогарта окутало облако едкого выхлопа. Татьяна, эта девчонка, появлялась именно тогда, когда меньше всего была нужна.

Водительница сняла ярко-синий мотокроссовый шлем и встряхнула черные волосы, заплетенные в дреды.

– Привет, дядя Петер.

– Ненавижу, когда ты так меня называешь.

Татьяна усмехнулась.

– Ты бы предпочел, чтобы я звала тебя иначе, Хог?

Он бы с удовольствием задушил Курта, этого старого болтуна, собственными руками.

Очевидно, Татьяна заметила его злой взгляд и сразу же подняла руки в извинении.

– Мой отец не знает, что я здесь.

– А откуда ты знаешь, что я здесь?

– Удача новичка…

Татьяна слезла с мопеда, продела цепь через заднее колесо и шлем и зафиксировала замок. Тем временем несколько профессоров уже покинули академию. Они стояли в тени под навесом лестницы, разговаривали и поглядывали в их сторону.

Хогарту предстояло принять решение – и единственным вариантом было как можно скорее избавиться от Татьяны. Иногда она немного напоминала ему Курта, только не увлекалась био-хиппи-эзотерикой, а была гораздо экстремальнее. Несмотря на свои почти семнадцать лет и миниатюрную фигуру, она дважды в неделю тренировалась с боксерской грушей в спортзале, играла на бас-гитаре в девичьей панк-группе, которая называлась Johnny Depp, носила пирсинг в пупке и готическую татуировку на плече. Под ней значилось Spider – ее прозвище в группе. Хогарт мог разглядеть надпись под тонкой лямкой ее топа. В целом выглядело неплохо, но на теле его племянницы ему это не нравилось. Он всю жизнь утверждал, что никогда не превратится в старого консервативного человека – как его отец незадолго до смерти, – но с тех пор, как Татьяна все больше становилась фриком, он уже не был в этом так уверен.

– Татьяна, пожалуйста, – начал он. – Поезжай домой и…

– Я видела фото в газете. Убитый отправил моему отцу видео, которое теперь у тебя, верно?

Типично. Его брат просто не мог держать язык за зубами.

– Под каким предлогом мы туда теперь войдем?

– Тихо! – Хогарт бросил взгляд на преподавателей у балюстрады.

– За кого мы себя выдадим? – прошептала Татьяна.

– Ни за кого, – прошипел Хогарт. – Ты едешь домой!

Татьяна встала на цыпочки.

– Предлагаю притвориться супружеской парой, интересующейся искусством.

– Очень правдоподобно.

– Но тебе придется снять очки. Такие сейчас никто не носит – выглядят просто отвратительно.

Хогарт оставил очки на месте.

– Езжай домой, – сказал он раздраженным, но все еще относительно спокойным тоном.

– Ладно, давай серьезно. – Татьяна кивнула в сторону академии. – Без меня ты ничего не выяснишь. Они сразу поймут, что ты что-то вынюхиваешь. У тебя еще есть твой фальшивый полицейский жетон?

– Гарек его у меня забрал.

– Это тот красавчик?

– Гарек – это урод, красавчика зовут Айхингер.

Хогарт заметил, как разговоры у балюстрады стихли. Теперь за ними наблюдали сразу несколько человек.

– Пойдем, – вздохнул он. – Но ты ни слова не говоришь, понятно?

Татьяна кивнула.

– Ты моя дочь, в следующем месяце сдаешь выпускные экзамены в школе и собираешься осенью поступать сюда, изучать искусство среди всех этих сумасшедших – ясно?

– Отличный план.

– Я тоже так думаю, потому что ты сама выглядишь довольно безумно.

Вольфрам Приола, ректор академии, вовсе не походил на сумасшедшего. Этот человек в чудовищной оправе с толстыми линзами, с аккуратным боковым пробором и коротко подстриженными седыми усами и бородкой напомнил Хогарту собственного отца. Хотя они жили в совершенно разных мирах, он всегда относился к отцу с уважением и почтением, неизменно восхищался его демократичностью, справедливостью и интеллигентностью. Но к сожалению, при этом его отец был еще и настоящим простаком – по крайней мере, когда дело касалось деловой хватки. Совершенно не важно, шла ли речь о лавке подержанных вещей или антикварном магазине – партнеры всякий раз доводили его до разорения. И Хогарт еще мальчишкой поклялся себе никогда не быть таким же наивным, как его отец. Именно поэтому он стал страховым следователем – чтобы ловить мошенников, наживающихся на других, и тем самым хоть как-то исправить то, что в юности не смог предотвратить.

Легкое покашливание Приолы вернуло его в реальность. Они стояли в парадном зале академии, и каждый звук, отражаясь от высокого купола с потолочной фреской и мраморных плит на богато украшенных лестницах, возвращался к ним гулким эхом.

Ректор, едва достававший Хогарту до плеча, ослабил узел галстука.

– У нас обучается около восьмидесяти студентов, а преподаватели и приглашенные лекторы ведут примерно двадцать курсов в семестр. Какое направление интересует вашу дочь?

«Вашу дочь. Если бы он только знал!»

– Ну… искусство в целом… – пробормотал Хогарт, бросив взгляд на Татьяну.

Та лихорадочно изучала учебный план на доске за спиной Приолы.

– Педагогика, история искусства или культурология – это не совсем мое, – призналась она. – Меня больше привлекает современное искусство, особенно когда оно затрагивает глубинную психологию – что побуждает художника выбрать тот или иной мотив.

Приола приподнял бровь, отчего стал похож на сову, только что обнаружившую в своих владениях еще одно существо со схожими интересами.

– Отличный выбор. В этом семестре, например, у нас есть семинар «Архетипы души в современном искусстве».

– Звучит интересно.

«Лицемерка», – подумал Хогарт, но в глубине души был благодарен Татьяне за то, как хорошо она справлялась со своей ролью.

– Курс пользуется большой популярностью, и среди участников есть, между прочим, несколько известных личностей. С одной стороны, тема весьма увлекательная, с другой – дело в самом преподавателе. Профессор Боман считается признанным авторитетом в этой области, а ее методы преподавания – нестандартные, но поразительно точные.

У них получилось!

Татьяна незаметно ткнула Хогарта в бок, когда они последовали за ректором в кабинет Линды Боман.

Глава 5

Хогарт и Татьяна стояли перед столом Боман, после того как ректор их представил, вышел и закрыл за собой дверь.

Кабинет был маленьким, но очень опрятным. И совсем не соответствовал стереотипу Хогарта о преподавателях искусства, которых он обычно ставил в один ряд с другими хаотиками или неряшливыми типами. Современные картины на стенах больше подходили для гостиной. Не хватало только камина и телевизора. Через высокое окно были видны фонтан и парковка, покрытая гравием, где стояла его машина.

Линда Боман сидела за своим столом и улыбалась Татьяне. Хогарт сразу узнал в ней ту женщину, которую видел на кассете, только сейчас старше лет на десять. Теперь она еще больше казалась ему дамой, настоящей леди: слегка накрашенные ресницы, миндалевидные глаза, узкие очки на кожаном шнурке, волосы каштанового цвета, собранные в узел. С обеих сторон лица выбивались пряди. Она была в кремовом свитере с косами и с простой деревянной бижутерией на шее.

Боман отложила ручку и выехала из-за стола в инвалидном кресле, которым умело управляла руками, ловко маневрируя на поворотах. Когда Татьяна увидела инвалидное кресло, она заметно вздрогнула. Хогарт почувствовал себя идиотом: он должен был предупредить ее, прежде чем они вошли в академию, но теперь было слишком поздно.

– Добро пожаловать на кафедру современного искусства. У нас есть примерно сорок минут, прежде чем начнется мой следующий семинар. – Боман протянула руку сначала Татьяне, а затем Хогарту.

Жесткие, огрубевшие пальцы и крепкое рукопожатие удивили его. Но когда он заметил сильные мышцы ее рук, проявлявшиеся под свитером, ему стало ясно, что этой женщине постоянно приходится то садиться в инвалидное кресло, то вставать из него.

Боман наполнила три бокала виноградным соком из графина, пока рассказывала об академии. Вольфрам Приола уже пятнадцать лет был ректором этого высшего художественного заведения. Учеба длилась восемь семестров и делилась на два этапа, каждый из которых заканчивался дипломным экзаменом. Хоть на выбор и предлагались всего три специализации, к ним добавлялись экскурсии, проектные работы, факультативные дисциплины, индивидуальные занятия с преподавателем и стажировки за границей, правда, количество участников последних было ограниченно. После успешной дипломной работы обучение завершалось, и студенты получали степень бакалавра искусств.

Профессор Боман протянула Татьяне папку с актуальными учебными курсами и всеми формами для регистрации.

– Следующий вступительный экзамен состоится в сентябре. Для этого нам потребуется портфолио с работами, чтобы оценить ваш творческий талант и художественные способности. Затем последует письменная часть с заключительным собеседованием. После успешного прохождения всех этих этапов нам нужны будут документы: подтверждение гражданства, регистрация по месту жительства, удостоверение личности с фото, аттестат о среднем образовании и две фотографии для подачи заявления в академию.

«И анализ мочи», – добавил Хогарт про себя.

Татьяна слушала внимательно, пока наконец не указала на массивную картину, висевшую за Боман на стене.

– Вы это нарисовали?

– Остальные – да, а эту написала моя сестра, – ответила Боман, не оборачиваясь. – Масло на холсте. Это одна из ее ранних работ. Я уже давно ничего не рисовала. Преподавание занимает все мое время, а летние месяцы нужны мне, чтобы восстановиться.

Хогарт рассматривал картину. Широкая, богато украшенная рама увеличивала ее почти вдвое. Полотно вовсе не походило на произведение современного искусства. На нем был изображен старый ствол дерева, изуродованный наростами, который наискось пересекал картину и был утыкан тысячами тяжелых гвоздей. За этим мрачным монументом угадывались лишь темные оттенки – от синего и серого до черного, – которые можно было принять как за лес, так и за силуэт средневекового города.

– Эта картина изображает Шток-им-Айзен[3]. Вам знакома эта легенда?

Хогарт кивнул, но Татьяна покачала головой, и тогда Боман рассказала ей старинную венскую легенду XVI века – одну из тех, которая, как это часто бывало в те времена, рассказывала о пари с дьяволом. Вспыльчивый кузнец-подмастерье заявил, что выкует замок, который не сможет открыть даже сам дьявол. Он надел железный обруч на дерево, повесил на него замок и бросил ключ в Дунай. Ночь за ночью дьявол тщетно пытался справиться с железным кольцом, в конце концов разгневался и утащил дерзкого подмастерья с собой в ад. С тех пор никому не удавалось снять обруч – даже самому искусному мастеру. Поговаривали, что ни одной человеческой руке не под силу открыть этот замок. И потому со временем возник обычай: каждый подмастерье, прибывавший в Вену и посещавший это место, в память о товарище, унесенном дьяволом, вбивал в ствол гвоздь.

– Этот ствол находится в центре Вены, на Грабене. Теперь он полностью покрыт железом, – закончила свой рассказ Боман. – Благодаря медной пластинке на одном из гвоздей известно, что последний был вбит в 1832 году. Кстати, картина относится к более раннему циклу работ моей сестры, посвященному венским народным верованиям. – Невольно она кивнула в сторону письменного стола.

Там стояла фотография в рамке: на ней Линда Боман была изображена в инвалидном кресле. Позади нее возвышалась высокая женщина в черной столе, положив руку на плечо Боман. От снимка веяло чем-то зловещим – будто за спинкой кресла стоял сам дьявол.

– Это она? – Хогарт указал на фотографию. – Вы поразительно похожи.

– Как это обычно бывает у сестер-близнецов. – На мгновение Боман посерьезнела. – Кстати, вчера вечером в галерее Гримбальди состоялось открытие выставки Мадлен. Ее картины выставляются ежедневно с шести вечера. Если вам интересно, как выглядит искусство на практике и чего ожидать после окончания учебы, сходите туда сегодня вместе с дочерью.

– Галерея Гримбальди? Странное название для выставки живописи.

– Это организатор. Но его помещения слишком тесные – работы Мадлен просто огромны. Поэтому специальная экспозиция проходит в крипте Михаэльскирхе[4].

– Вы тоже будете там сегодня вечером?

– Вряд ли. Моя сестра не очень любит видеть меня на своих выставках. – С улыбкой она отвернулась от Хогарта и обратилась к Татьяне: – Но для вашего портфолио вовсе не обязательно писать такие тяжелые масляные полотна. Если хотите, можете посетить несколько лекций на следующей неделе в качестве вольного слушателя – разумеется, с согласия родителей…

– О, мой отец в разводе, – перебила ее Татьяна.

Боман бросила на Хогарта долгий взгляд, и впервые ему показалось, что она внимательно, с головы до ног, его разглядывает. Пока он гадал, свободна ли преподавательница, замужем или состоит в отношениях, Татьяна уже выдавала самые невероятные подробности о себе и своей семье – сплошь выдуманные.

– С тех пор как моя мать оставила нас и вместе со своей подругой переехала в Амстердам, чтобы там открыть магазин ароматических масел, скульптур и деревянных марионеток, я осталась с отцом… прошло уже шесть лет.

– Татьяна, пожалуйста! – попытался урезонить ее Хогарт.

Она отмахнулась.

– Возможно, от матери мне досталась жажда творчества. Уже в детстве я знала, что хочу добиться в жизни большего, чем, например, работать секретарем в офисе. Вы наверняка можете понять это чувство, когда внутри горит желание делать что-то продуктивное, воплощать идеи, создавать вещи, которых иначе просто не существовало бы.

Боман улыбнулась. Наверняка она не впервые слышала такие восторженные слова от подростка.

– Мой отец механик, он реставрирует ретроавтомобили, – продолжала Татьяна. – В каком-то смысле он тоже творческий человек, но есть разница, если вы понимаете, о чем я.

– Татьяна! – Хогарт схватил ее за руку. – Хватит! – Никогда больше он не возьмет эту девчонку с собой.

– Дайте дочери договорить. – Боман весело посмотрела на Хогарта. – Хорошо, когда молодые люди полны идей и энергии. Большая часть этой эйфории в течение жизни все равно теряется – иногда даже здесь, в академии. Потому что живопись – это тоже ремесло, подобное реставрации ретроавтомобиля: одна треть – вдохновение, две трети – пот. Многие, кто приходит к нам как свободные художники, уходят раньше времени, не выдержав тяжелой работы.

Боман взяла с письменного стола большую фотографию и протянула ее Татьяне:

– Это снимок с прошлогоднего бала академии. В начале осеннего семестра на моем семинаре было двадцать участников. Восемь из них уже сдались.

На фото была запечатлена группа людей самых разных возрастов, каждый либо в костюме, либо в вечернем платье. В центре первого ряда сидела Линда Боман в коктейльном платье на тонких бретелях. Рядом стояла женщина, которую Хогарт знал.

– Это ведь супруга прокурора Хаузера?

Боман удивленно посмотрела на него:

– Вы знаете Фридхельма Хаузера?

– Он… – Хогарт осекся. – Его жена ремонтирует свой автомобиль в моей мастерской.

– Как тесен мир, – усмехнулась Боман. – Ректор Приола наверняка упомянул об этом, ведь он придает этому большое значение: среди студентов есть не только художники по призванию, как я их называю, но и несколько представителей известных семей. Анна Хаузер – как раз одна из них. Она посещает мои курсы уже много-много лет.

Анна Хаузер? Эту женщину действительно так зовут? Теперь он не имел права на ошибку. Главное, чтобы у нее вообще были водительские права.

– У академии хорошая репутация, – попытался он польстить Боман.

– Да что вы! – Она пренебрежительно махнула рукой. – Дело скорее в том, что живопись – это просто увлекательное и притягательное ремесло, независимо от происхождения.

– Как вы пришли к живописи? – прервала ее Татьяна.

– Не хочу вас утомлять, дитя мое, достаточно сказать, что я испытывала такой же порыв, как и вы, но никогда не стремилась к карьере или созданию работ для других, а просто хотела выразить себя. Моя мотивация отличалась от вашей: для меня был важен не сам творческий процесс, а освобождение. Разницу трудно объяснить. В любом случае я изучала искусство, писала диссертацию о Дали, работала ассистентом в академии и к тридцати годам выплеснула из себя все идеи и впечатления, чтобы – как я всегда говорю – стать полноценным человеком. Со временем стремление к живописи угасло, и я все больше и больше посвящала себя студентам.

– Вы почувствовали, что выгорели? – спросила Татьяна.

– Выгорела? – Боман задумалась. – Нет, это не совсем то слово. Скорее, внутри у меня стало пусто. Но пусто – в смысле завершенности. Знаете выражение: рисовать, чтобы жить? К тридцати годам все мои проекты были завершены.

Я исчерпала все темы, которые занимали меня всю жизнь. Как точно сказал Арнольд Шёнберг, искусство рождается не из умения, а из необходимости. А у меня больше не было необходимости рисовать. Осталась лишь возможность передавать накопленный опыт студентам – в лекциях, семинарах, курсах и практических занятиях.

Хогарт по нерешительному взгляду Татьяны понял, что она не знает, стоит ли задать вопрос или нет, но Боман избавила ее от сомнений:

– Спрашивайте.

– Я не уверена… но мне кажется, вы чувствуете легкую горечь из-за того, что утратили эту внутреннюю необходимость рисовать.

Боман рассмеялась, и в ее смехе Хогарт услышал, что в этой женщине нет ни капли горечи, несмотря на то что ей предстояло провести остаток жизни в инвалидном кресле.

– Горечь – неподходящее слово, – ответила Боман. – Но вы уловили тонкий нюанс, который мало кто замечает во мне. Даже если на первый взгляд это не так очевидно, я человек, который с трудом доверяет другим. Я не люблю идти на компромиссы и привыкла все подвергать сомнению – что тоже создает немало сложностей.

– Но если что-то не подходит, от этого нужно избавляться, – согласилась Татьяна.

– Разумеется. Многие мои коллеги – одинокие, замкнутые художники – таскают с собой все свои воспоминания и переживания и в конце концов уносят их в могилу. В этом смысле я – скорее исключение для академии.

Татьяна улыбнулась:

– Думаю, мы бы с вами поладили.

Боман подмигнула ей:

– Наверняка.

Хогарт был впечатлен не только потому, что познакомился с такой уверенной в себе женщиной, которая могла открыто и непринужденно говорить о себе с незнакомцами, но и потому, что заметил в Татьяне совершенно новую сторону. Сейчас, когда он смотрел на нее, она была больше чем просто басистка с пирсингом, которая играла в панк-группе, тренировалась с боксерской грушей и ездила на мопеде. Внезапно она показалась ему по-настоящему взрослой.

На мгновение воцарилась гробовая тишина. Линда Боман взглянула на настенные часы. Ее время почти истекло. Она вопросительно посмотрела на обоих, но больше обсуждать было нечего. Наконец Боман направилась к двери, словно провожая гостей, но стук снаружи остановил ее.

В кабинет вошел молодой человек.

– Почта, – коротко пробормотал он и положил преподавательнице на колени стопку писем и брошюр.

Сверху лежала сложенная утренняя газета. Фотография главного врача Абеля Островского и заголовок о жестоком убийстве напомнили Хогарту, зачем они вообще здесь. Появление парня пришлось как нельзя кстати.

Хогарт указал на газету:

– Ужасная история.

Боман вопросительно посмотрела на него, затем развернула газету и прочитала заголовок.

– Якобы Островский был одним из лучших нейрохирургов, – добавил Хогарт, но на ее лице не отразилось ни малейшей реакции.

– Мир стал жестоким, – сказала Линда Боман, – но, будь он прост и ясен, искусства бы не существовало. – Она снова сложила газету и пожала им руки. – До свидания.

Когда они шли по коридору к выходу, Хогарт косо посмотрел на племянницу.

– Тебе ничего лучше, чем автомеханик, не пришло в голову?

– Реставратор ретроавтомобилей, – поправила она его. – Почему ты возмущаешься? Мы ведь кое-что выяснили!

– Только не говори, что тебя действительно интересует эта ерунда с картинами.

– Не прикидывайся! – Татьяна нахмурила брови. – На мой взгляд, то, что она делает, – это круто. Не какой-нибудь барочный хлам, а настоящая, интеллектуальная живопись.

– Круто? А ты когда-нибудь была на вернисаже?

– Нет.

– Там ходят настоящие фрики, – сказал Хогарт. – Пустые разговоры за бутербродами с икрой и коктейлями, фотосессии для прессы, интервью для новостей культуры, поцелуи в щеку.

– А других предрассудков у тебя нет? – Татьяна бросила ему недвусмысленный взгляд. – Нам ведь только что объяснили, что живопись столько же про искусство, сколько про ремесло. К тому же Боман сказала, что выставка ее сестры проходит в крипте Михаэльскирхе. Мы как-то раз были там с классом. Туда точно не забредет ни один светский репортер. Ты возьмешь меня с собой сегодня вечером?

Хогарт резко остановился.

– Кто сказал, что я туда пойду?

– Я же тебя знаю, Хог! С твоей явной неприязнью ты просто хочешь избавиться от меня, чтобы пойти один.

– Ты, маленькая… – Хогарт замолчал, увидев идущего им навстречу Приолу.

– Ну и как? Вы довольны?! – крикнул ректор издалека.

– Профессор Боман – замечательная женщина, – быстро сказал Хогарт, прежде чем Татьяна успела начать свой рассказ о его бывшей жене и магазине марионеток в Амстердаме. В этот момент он понял, что его чувства к Линде Боман более чем неоднозначны. С одной стороны, его не покидало ощущение, что она что-то скрывает, с другой – он без колебаний доверил бы этой женщине свою племянницу для получения профессионального образования, даже если речь шла бы всего лишь о небогатом ремесле художника.

– Она много рассказала о себе, – добавила Татьяна с ноткой гордости в голосе, словно стремилась повторить карьеру профессора Боман.

– В самом деле? – удивленно посмотрел на нее Приола. – После того, что случилось с ее родителями, она редко говорит о себе.

Внезапно Хогарта осенило.

– Ее отец, случайно, не Эрнест Боман, тот самый издатель?

– Да, владелец издательства «Боман». Юридические книги и профессиональные журналы. Вы его знали?

– Только по прессе, – попытался вспомнить Хогарт. – Он умер примерно два с половиной года назад…

– Верно, в новогоднюю ночь, – вздохнул Приола. – Он был влиятельным человеком и всегда поддерживал академию.

– Сестра Линды Боман тоже преподает в академии? – спросил Хогарт.

– Нет. – Приола мягко улыбнулся. Его голос стал тише, и слова больше не отдавались эхом по коридору. – Мадлен совсем из другого теста. Она художница… – Он пожал плечами. – Неуспешная художница, если хотите знать мое мнение. Для преподавания она слишком своенравна и живет уединенно в своем мире. Надеюсь, у вас все получится, юная леди, потому что мне было бы приятно приветствовать вас здесь осенью. – Приола улыбнулся Татьяне.

– Я постараюсь, – ответила та.

После того как Татьяна надела шлем и, показав двумя пальцами знак победы, выехала с парковки, Хогарт остался один у своей машины.

Он проводил племянницу взглядом – она обогнула на мопеде фонтан и так резко газанула, что гравий разлетелся во все стороны. Потом наконец исчезла из вида.

В тот же момент зазвонил телефон Хогарта. Это была Габи, его контактное лицо в «Телекоме».

Глава 6

Хогарт прогуливался по кафетерию Больницы императрицы Елизаветы, где раньше Абель Островский возглавлял отделение неврологии и Институт физической медицины. Было уже четыре часа дня, и его желудок урчанием напомнил о себе. Он купил сэндвич с ветчиной и банку пепси и огляделся.

По информации Габи, в ночь убийства Островский сделал всего два звонка: в 17:30 со стационарного телефона семье Зайдль и пять минут спустя со своего мобильного – на автоответчик Курта.

К этому времени Хогарт уже успел позвонить семье Зайдль, поговорил с матерью и выяснил, что ее сын Эдуард работает архивариусом в Больнице императрицы Елизаветы. Эдди, как она его называла, как раз был на дежурстве, и после разговора Хогарт немедленно выехал.

Теперь он стоял в кафетерии больницы в поисках мужчины около тридцати лет, с высоким лбом и черными как смоль волосами, который, по словам портье, только что пошел выпить кофе. В обеденном зале сидело множество пациентов с костылями, в инвалидных креслах или со штативами для капельницы. В воздухе пахло кофе и выпечкой, тихая музыка из радиоприемника заглушалась разговорами пациентов и их посетителей. Когда Хогарт заметил в нише мужчину в синей больничной форме и белых кроссовках, который соответствовал описанию Зайдля, он направился к нему. Под больничной курткой на молодом человеке была выцветшая футболка с логотипом группы Slipknot.

– Меня зовут Петер Хогарт. У вас есть минутка? – Не дожидаясь ответа, он сел за стол.

Эдди Зайдль уставился на банку пепси Хогарта.

– Эта штука разъест ваш кишечник, как термиты деревянный столб.

– Моя бывшая девушка вышла замуж за генерального директора Coca-Cola, – пояснил Хогарт.

Эдди на мгновение окинул его недоверчивым взглядом.

– Понятно. Приятного аппетита.

– Я здесь из-за примара Островского.

Эдди приподнял бровь.

– Долго же вы добирались.

Долго? Хогарт покрутил банку в пальцах, стараясь не выдать своего удивления.

– Я позвонил в участок еще утром, как только прочитал в газете об убийстве. – Эдди отодвинул пустую кофейную чашку и подался вперед. – Это правда, что там пишут? Ну, про жуткие порезы и… настоящую бойню?

– Я не могу это комментировать, – ответил Хогарт.

Архивариус, похоже, был совершенно уверен, что Хогарт из криминальной полиции и пришел проверить наводку, поскольку даже не попросил предъявить удостоверение.

Эдди провел пальцами по трехдневной щетине, более густой на подбородке. Он не был похож на человека, который до сих пор живет с матерью. Хотя кто-то ведь гладит ему футболки.

– Мой перерыв закончился, мне нужно вернуться в архив, в подвал. Пойдемте со мной – там я расскажу, чего от меня хотел Островский.

– А нельзя прямо здесь? – настаивал Хогарт. Он вспомнил о пожаре в региональной кассе медицинского страхования, который еще предстояло расследовать для «Медеен энд Ллойд».

– Эй, дружище, полиция там или нет – я не собираюсь получать выговор от главного врача. Перерыв закончился.

– Пять минут, – попросил Хогарт.

– Нет!

Хогарт тяжело вздохнул и обернулся. Его взгляд скользнул через кафетерий в сторону вестибюля больницы – там он заметил стройную фигуру Айхингера в элегантном костюме. Тот огляделся по сторонам и направился к стеклянной перегородке, за которой сидел портье. Момент был самый неподходящий, чтобы попасться следователю на глаза.

Хогарт резко вскочил.

– Ладно, идем!

– Ну вот и отлично. – Эдди медленно поднялся.

Пока Айхингер показывал служебное удостоверение и расспрашивал портье, они прошли у него за спиной к лифтам. Эдди рассказывал, что на прошлой неделе был в отпуске – четыре дня отдыхал с друзьями в кемпинге на музыкальном фестивале. Погода была отличная, группы – просто огонь, только пиво, как всегда, теплое, будто суп. И наверняка в архиве уже скопились горы дел до потолка. Хогарт слушал вполуха, все время поглядывая на Айхингера. Краем глаза он заметил, как портье жестом указал тому в сторону обеденного зала.

Когда Айхингер оторвался от окошка, двери лифта звякнули и раскрылись, и Эдди с Хогартом быстро вошли в кабину. Прежде чем двери закрылись, Хогарт успел бросить взгляд в щель. К счастью, Айхингер ничего не заметил. Хогарт знал: терпением следователь не отличался. Вряд ли он задержится в столовой дольше нескольких минут, прежде чем распорядится вызвать Эдди по внутренней связи к стойке информации.

Пока светящиеся цифры отсчитывали этажи вниз, к третьему подземному уровню, Эдди все еще увлеченно рассказывал о концерте Rammstein. Через несколько секунд двери со звоном открылись на самом нижнем уровне. В кабину хлынул характерный больничный запах – мазей, спирта и дезинфицирующих средств. К нему примешивался запах пластиковых панелей коридора. Эта атмосфера мгновенно напомнила Хогарту о днях, проведенных у постели умирающего отца семь лет назад. С тех пор он ненавидел этот запах – вместе с воспоминаниями он возвращался всякий раз, стоило ему переступить порог больницы.

Хогарт последовал за Эдди по коридору к архиву.

– О чем Островский говорил с вами в пятницу вечером?

– Ну, он позвонил мне. Был ужасно взволнован. Я как раз смотрел по телевизору документалку про Rock am Ring[5]. Сначала я даже не понял, кто это, но потом вспомнил. Его тогда называли примаром с золотыми пальцами. Если кто и мог провести сложную операцию – так это он.

– Чего он хотел? – перебил Хогарт.

– Это было какое-то безумие. Ему срочно понадобился доступ к архиву. Он даже хотел встретиться в больнице в тот же вечер, но, к счастью, я уговорил его подождать до утра понедельника. По выходным в архиве все равно никого нет. Он согласился, а потом резко повесил трубку. Я бы и думать об этом разговоре забыл, если бы сегодня не прочитал в газете о жестоком убийстве. И сразу же позвонил в полицию.

– Какими документами интересовался Островский?

– Он искал что-то за 1988 год. – Эдди вставил ключ в замок архива, но замер, когда дверь сама собой распахнулась, прежде чем он успел повернуть ключ второй раз.

– И это все?

– Больше он ничего не сказал.

– Спасибо. – Хогарт уже собирался развернуться, но заметил, как рука Эдди в темноте шарит в пустоте.

– У вас в кабинете уборщица тоже постоянно все переставляет? – донесся из комнаты голос Эдди.

Хогарт заглянул внутрь. Эдди ощупывал стол, пока не нашел настольную лампу и не включил ее. Комната мгновенно осветилась.

– А потолочного светильника нет? – спросил Хогарт.

– Сломался.

В помещении без окон стояли только стул, письменный стол с компьютерным терминалом и несколько шкафов.

В глубине рядком располагались три закрытых двери, которые, вероятно, вели в отдельные архивные комнаты. Во всяком случае, никаких стопок дел до потолка здесь не было.

Хогарт вошел и провел пальцем по столу. На подушечке остался толстый слой пыли.

– У нас хотя бы пыль протирают, – заметил он и вопросительно посмотрел на Эдди. – Где хранятся данные за 1988 год?

Эдди подошел к одной из дверей и уже собирался вставить ключ в замок, как Хогарт положил руку ему на плечо. Он достал из пиджака шариковую ручку и кончиком коснулся замочной скважины. Цилиндр провалился внутрь. В свете лампы на металле были отчетливо видны царапины. Кто-то выломал цилиндровый замок плоскогубцами, открыл дверь, а потом просто вставил его обратно.

Хогарт полез в карман пиджака и достал латексные перчатки, которые использовал утром на вилле Островского. Он открыл дверь и щелкнул выключателем. Несколько люминесцентных ламп замигали и осветили узкий проход, до самого потолка заставленный архивными шкафами. Воздух здесь был тяжелым, затхлым.

– Как можно выяснить, что произошло в 1988 году?

Эдди указал на книгу, висящую на шнуре у стены.

– Прежде всего, есть этот алфавитный указатель пациентов с перекрестными ссылками на номера их поступления… – Его прервал звонок мобильного телефона. – Портье, – простонал он, взглянув на экран. Он уже хотел ответить, но Хогарт покачал головой.

– Еще одну минуту, – попросил Хогарт.

Эдди перевел телефон в беззвучный режим и убрал его в карман брюк.

– В шкафах документы рассортированы внутри каждого отделения в хронологическом порядке по номерам поступления пациентов.

– Звучит сложно.

Эдди усмехнулся:

– Кому вы это рассказываете? Наш бывший заведующий травматологией, старый пропойца доктор Фальтль – врач никудышный, зато педант до мозга костей, – придумал эту систему, по которой мы до сих пор ведем учет. – Эдди широко развел руками. – Представляю вам: метод Фальтля, прямиком из каменного века!

– Разве нет электронного архива?

– Сейчас уже есть. Но данные за 1988 год хранятся вот в этих шкафах.

В латексных перчатках Хогарт снял книгу с крюка. Сначала он пролистал ее с конца к началу, до буквы «О», но не нашел ни одной записи на фамилию Островский. Под буквой «Д» не было ничего на Дорнауэра. Когда он дошел до «Б», из книги выпали несколько отдельных листов. Кто-то вырвал страницы из журнала пациентов.

Хогарт посмотрел на Эдди.

– Это был не я! – поспешно сказал тот.

– Знаю. Я ищу дела пациентов в инвалидных колясках или случаи с травмами спинного мозга.

– Тогда нам нужно отделение травматологии. – Эдди пошел вперед по туннелю и остановился у одного из шкафов. – Но без номера поступления придется просматривать все подряд.

Пока Хогарт выдвигал ящики, телефон Эдди завибрировал.

– Мы уже почти закончили, – успокоил его Хогарт, когда тот хотел ответить на звонок.

Открыв ящики следующего шкафа, Хогарт нашел то, что искал. Отсек с номерами от 314 020/88 до 314 085/88 полностью отсутствовал.

– Есть копии?

Эдди заглянул внутрь.

– Черт… не может быть. Тут больше шестидесяти записей пропало! – Он провел рукой по волосам.

– Можно выяснить, чего именно не хватает?

– Как? Дела исчезли и, думаю, соответствующая страница с именами пациентов тоже.

В коридоре раздался жужжащий звук лифта – кто-то вызвал его наверх.

– Что произошло в 1988 году? – настойчиво спросил Хогарт.

– У вас есть вопросы полегче? Мне тогда было четырнадцать.

Хогарт закрыл все ящики, снял перчатки и сунул их в карман пиджака. Судя по звуку, лифт снова поехал вниз.

– Сейчас к вам спустится мой коллега. Ничего не трогайте и скажите ему, что здесь был взлом. Он вызовет криминалистов и займется остальным.

– А почему вы сами ему этого не скажете?

– Мне нужно идти. – Хогарт покинул туннель и быстрым шагом прошел через кабинет архивариуса.

Выйдя в коридор, он услышал звонок лифта. Прежде чем двери открылись, он юркнул через противопожарную дверь на лестничную клетку.

Глава 7

Солнце опустилось за Штефансдом[6], погрузив центр Вены в густой фиолетовый сумрак. Длинные тени легли на площадь, которая постепенно пустела. Прохожие спешили в разные стороны. На востоке сгущались грозовые тучи; горизонт уже превратился в темную стену, и через час наверняка разразится сочная летняя гроза – с раскатами грома и ливнем.

Хогарт сидел в своей машине, припаркованной в узком переулке у Штефансплац. Отсюда он видел собор, пешеходную зону и Шток-им-Айзен-плац. Он проходил мимо этого места десятки раз, но никогда не обращал внимания на старый, утыканный гвоздями ствол дерева. Но с тех пор, как он побывал в академии, картина Мадлен Боман не выходила у него из головы: густая, тяжелая масляная фактура словно навсегда отпечаталась в его памяти.

Впрочем, он оказался здесь по другой причине – точнее, по двум. Прежде всего, ему удалось разгадать значение цифр 05. Это оказалось не так уж сложно, если знать одну деталь об Абеле Островском: он был не просто членом Австрийско-Израильского общества, как предполагал брат Хогарта, а его секретарем. А значит, занимал ту же должность, что и венский городской советник Хайнц Ниттель в 1970-х годах. И между ними было еще одно сходство: 1 мая 1981 года Ниттель был застрелен террористами группы Абу Нидаля у своего дома в районе Хитцинг в тот момент, когда собирался сесть в машину. Рядом с телом Ниттеля убийцы написали его же кровью цифры 05 прямо на мостовой. Но и это было еще не все!

История этого шифра 05 восходит к 1944 году. Тогда австрийские католики, социалисты и коммунисты решили объединиться для сопротивления нацизму и создали группу 05. При этом ноль читался как буква «О», а пятерка обозначала пятую букву латинского алфавита – «Е». Таким образом, 05 означало ОЕ, то есть Австрию. В последние дни Второй мировой войны этот символ часто наносили на фасад Штефансдома, а после войны в память о тех событиях высекли в каменной кладке – где его можно увидеть до сих пор.

Вот, пожалуй, и все, что касается истории. Но как этот шифр связан с убийствами двух секретарей еврейской общины? Хогарт не имел ни малейшего представления, существует ли группа 05 до сих пор. А если да – было ли это предупреждением от нее или, наоборот, для нее? В случае с убийством Ниттеля все выглядело иначе – там связь с политикой была очевидна. Но в деле Островского Хогарт не верил в политический мотив. Слишком уж отчетливо следы вели в медицинскую сферу: Островский спрятал от убийцы видеозапись пациента, а в больнице были похищены документы за 1988 год – по всей видимости, именно те данные, которые его интересовали.

Уже несколько часов Хогарт ломал голову над тем, что произошло в 1988 году. Это должно было быть связано с Линдой Боман. Однако его настораживало одно обстоятельство: видеокассета была вовсе не из тех времен – ей было не более десяти лет.

Ветер пронесся по переулку и тряхнул машину. Почти сразу же первые капли дождя застучали по лобовому стеклу. Мобильный Хогарта завибрировал в беззвучном режиме. Он лишь мельком взглянул на экран – тот же номер – и снова отклонил вызов. Хогарт вышел из машины и направился пешком к Михаэльскирхе, которая находилась всего в пяти минутах ходьбы от его парковки.

Под стать глубине сводов крипты он надел прочную обувь и водолазку под пиджак. Возможно, Татьяна снова сочла бы его наряд ужасно безвкусным, но он знал, как холодно в катакомбах под Михаэльскирхе. Это здание, посвященное архангелу Михаилу, было одной из старейших церквей Вены и с двадцатых годов прошлого века находилось под опекой ордена сальваторианцев. Особенностью этой крипты были тела, которые нашли в ней свое последнее пристанище и, благодаря климатическим условиям, не разложились, а мумифицировались. Время от времени здесь проводились экскурсии по многочисленным катакомбам, и Хогарт до сих пор отчетливо помнил свои школьные годы, когда впервые стоял перед мумией дворянина в обнесенном стеной саркофаге XVI века. Якобы в семейных гробницах покоилось более четырех тысяч человек, поскольку катакомбы простирались не только непосредственно под церковью, но и выходили за ее пределы. Насколько глубоко своды уходили под город, наверняка не знал никто.

Главный вход в церковь находился на Михаэлерплац, а вход в крипту – с задней стороны здания, на Габсбургергассе. В начале узкого переулка на стене развевался наполовину разорванный плакат «Черная смерть в Вене». Далеко не самое приветливое объявление соответствовало этой неприметной улочке. Многоэтажные дома прижимались друг к другу, словно серые мазки кисти, их фронтоны почти касались крыш напротив. Не хватало только воды в канале – и эта часть города могла бы сойти за Венецию. Вход в крипту был так же скромен, как и окружающие здания: обветшалая каменная кладка и черная деревянная дверь с железной фурнитурой. Только по витрине и отсутствию табличек можно было понять, что это нежилой дом.

Непосредственно перед спуском в крипту к стене был прислонен рекламный стенд с названием выставки, но на этот раз на плакате было изображено уродливое черное лицо. И снова ни слова о Мадлен Боман, что совсем не соответствовало высокому искусству рекламы. Очевидно, она не стремилась к широкой известности или большому количеству посетителей.

Когда Хогарт уже собирался войти в ворота, из темноты выдвинулась фигура.

– Привет.

– Какого черта ты здесь делаешь?! – вырвалось у Хогарта.

Татьяна нарядилась для мрачной выставки картин: густо подвела глаза черными тенями и щедро уложила волосы гелем.

– Радуйся, что я здесь. Ты ведь в искусстве ничего не смыслишь.

– В прошлом году в Праге я раскрыл кражу тринадцати картин маслом. – Еще не договорив, он понял, что нет никакой причины оправдываться перед своей семнадцатилетней племянницей.

– Во-первых, это были не картины, а полотна, что лишь подтверждает твое невежество в искусстве, – поправила она, – а во-вторых, тогда тебе тоже помогала женщина. Ты сам мне рассказывал.

– Ивона Маркович – частный детектив, занимается дзюдо и носит с собой «вальтер», – прошипел Хогарт.

– Здесь все это не понадобится. Мы решим это дело своими мозгами. – Татьяна развернулась и зашагала вниз по подвальной лестнице впереди Хогарта.

Он последовал за ней. Уже через несколько шагов стало прохладно. Сводчатый потолок и стены блестели от сырости. Это место явно не подходило для выставки ценных картин маслом. Но, по всей видимости, для Мадлен Боман антураж, соответствующий теме, был важнее сохранности ее экспонатов.

В конце лестницы с потолка свисал баннер, на котором можно было прочитать название выставки:

«ЧЕРНАЯ СМЕРТЬ В ВЕНЕ

ВЫСТАВКА О ЧУМЕ И ХОЛЕРЕ – СПЕЦИАЛЬНАЯ

ЭКСПОЗИЦИЯ ГАЛЕРЕИ ГРИМБАЛЬДИ»

В нише стены, в подобии чаши для святой воды, лежали визитные карточки художницы. Хогарт взял одну и стал рассматривать ее в свете голых лампочек, свисавших с потолка на электрическом проводе.

МАДЛЕН БОМАН,

художница, акционистка

Энгельсмюле[7], 1

Каленберг A-1190 Вена-Дёблинг

Адрес был необычным. Впрочем, Приола уже упоминал, что Мадлен жила уединенно и замкнуто. Интересно было, однако, то, что ее дом на Каленберге находился недалеко от виллы Абеля Островского.

Хогарт убрал визитку и огляделся. Никто не встречал гостей, никто не брал плату за вход, и, насколько Хогарт мог распознать в сумрачном свете, не было ни шампанского, ни закусок. Казалось, предприняты все возможные усилия, чтобы не привлекать посетителей. И тем не менее здесь бродило на удивление много людей – точнее, эксцентриков. Большинству из них было около сорока, то есть примерно столько же, сколько Мадлен. За редким исключением он видел только женщин. На них были черные платья, серебряные цепочки, множество колец на пальцах, а некоторые нанесли темные тени, густой румянец и черную помаду. Самой Мадлен нигде не было видно. Среди таких гостей Хогарт выделялся, как овца в волчьей стае. Зато Татьяна вполне вписывалась в эту атмосферу. И если бы кто-нибудь обратил внимание на его консервативный внешний вид, он всегда мог оправдаться, сказав, что сопровождает свою «дочь».

– Странная публика, – прошептала Татьяна рядом с ним.

Хогарт удивленно посмотрел на нее:

– И это говоришь ты?

– Им всем уже за сорок.

– Большое спасибо.

Татьяна отвернулась и пошла вдоль картин по левой стороне зала, а Хогарт смешался с посетителями с другой стороны. Линда Боман не преувеличивала. Работы ее сестры были не только огромными, но и заключены в тяжелые рамы. Некоторые из них доходили от уровня бедра до потолка, что составляло чуть больше двух с половиной метров в высоту. Темные цвета создавали такое же мрачное впечатление, как и картина «Шток-им-Айзен» в офисе Линды. И здесь мотивы были сведены к самому главному, что делало их еще более зловещими. Толстый слой масляной краски на холсте блестел на свету и иногда отбрасывал маленькие острые тени, так что у Хогарта создавалось впечатление, будто изображения на картинах двигались, когда он проходил мимо.

После одиннадцатой картины Хогарт решил, что с него хватит. Экскурсия в одну из самых отвратительных глав венской истории оказалась действительно успешной, если целью Мадлен было шокировать посетителей и отбить у них аппетит. Интересно, что ни на одной из работ не была указана цена. Либо в этом кругу было не принято вывешивать цены на картины, либо Мадлен не собиралась их продавать. Хогарт также не понимал, кто вообще купил бы такое безрадостное изображение без лишних деталей, украшений и декоративных элементов. В спальне или гостиной эти картины смотрелись бы явно не лучшим образом.

Картины на противоположной стене он осматривал лишь издалека. Только сейчас он заметил, что названия экспонатов были указаны на табличках над рамами. На заднем плане картины «Зараженные» Вена представала как один огромный лазарет, при этом все дома были помечены белыми крестами в знак болезни. На соседнем полотне «Могильщик» была изображена худощавая бледная фигура в черном цилиндре рядом со своей повозкой. Сутулый силуэт напоминал Смерть, только вместо косы он держал в руках лопату. На следующей картине мальчика в кепке, с грязным лицом и фонарем в руке опускали на канате в «Общую могилу», чтобы отыскать в холерной яме живых. На картине «Чумная колонна» могущественный кайзер изображен смиренно стоящим на коленях, молящимся о конце чумы в своей империи.

Наконец, на картине «Чумные ямы» слуги вывозили на повозках ужасно обезображенные тела за городские ворота. Там разбухшие трупы засыпали известью. Казалось, покойники плавают в белом море. Хогарт невольно задержал взгляд на изображении дольше, чем следовало. Хотя картина была лишена всяких деталей, ему казалось, что он слышит жуткий стук повозок и щелканье кнута кучера. Жужжание мобильного телефона вырвало его из оцепенения.

Это была уже пятая или шестая попытка дозвониться до него. Всегда одни и те же номера: сначала Гарек, потом Айхингер и теперь отдел расследования убийств. Эдди Зайдль, конечно, описал полиции человека, который выдавал себя за следователя в архиве больницы, и теперь с ним пытались связаться. Он с радостью обойдется и без этого разговора. Пока у него не было вразумительного объяснения своему поведению, и он не знал, что это за история с кассетой, которую Островский хотел передать именно его брату, ему лучше оставаться невидимым… и глухим. Он выключил мобильный телефон.

Каким-то образом ему нужно было в тот вечер узнать больше о Линде Боман, а главное – прояснить ее отношения с Островским. Но Мадлен Боман еще не появилась, хотя сводчатый зал заполнялся людьми с каждой минутой. Словно выставка была тайным местом встречи, новые гости продолжали спускаться по лестнице. Многие, похоже, знали друг друга, потому что внезапно вокруг Хогарта завязались многочисленные приглушенные разговоры.

Через некоторое время рядом с ним появилась Татьяна. Торопливо потянув его за пиджак, она прошептала:

– Смотри!

Из арки, за которой лестница вела в глубокий подвал, вышла высокая женщина с широкими плечами и невероятно длинными ногами.

Разговоры стихли.

Глава 8

Сходство с Линдой Боман было поразительным, разве что эта женщина носила распущенные волосы, а взгляд ее темных зрачков был еще более пронзительным, чем у сестры, – почти пугающим. Мгновенно стихло даже легкое перешептывание. Мадлен прошла в центр зала к объекту высотой около полутора метров, скрытому под тканью.

В тишине отчетливо раздавался стук ее каблуков и шорох юбки. На ней была черная блузка с глубоким вырезом и ожерелье из тяжелых серебряных колец. Ее кожа казалась неестественно бледной – возможно, из-за тусклого освещения в крипте. В черной плотно облегающей юбке, заканчивавшейся чуть выше колен, она была, несомненно, главным украшением вечера. Туфли на высоком каблуке с ремешками, доходившими до икр, выгодно подчеркивали ее бледные, но сильные ноги. Плечи покрывал длинный, до пола, платок, который она обернула вокруг предплечий, словно тунику. Со всеми этими аксессуарами она выглядела как нечто среднее между женщиной-вамп и греческой богиней.

– Впечатлен? – прошептала Татьяна.

– Нисколько, – солгал Хогарт.

– Вот почему ты всегда проигрываешь в покер, – прошептала она. – Ты совершенно не умеешь блефовать.

Мадлен положила руку на накрытый объект, и многочисленные серебряные браслеты на ее запястье звякнули.

– Прекрасного вам вечера.

Ее голос звучал глубже, чем у сестры. Да и в остальном, казалось, у нее не было ничего общего с Линдой, кроме внешности. Если Линда была красноречивой и утонченной, то Мадлен излучала порочность и загадочность.

Она сдернула ткань с предмета, и перед глазами появился каменный блок высотой около полутора метров с врезанной в него медной гравюрой. В верхней части – безжизненное лицо умершего от чумы, ниже – несколько строк, служивших, по всей видимости, вступительным словом к экспозиции.

Публика сначала растерянно замерла, а затем разразилась аплодисментами. Хогарт тем временем уже читал надпись:

На Херренгассе царила смерть,
на Грабене она рыла людям могилы,
в Зингергассе пела реквием,
в Наглергассе точила свои стрелы,
в Юденгассе не соблюдала субботы,
в Реннгассе от нее никто не убежал,
в Штрогассе она душила людей в сене,
на Шток-им-Айзен-плац являла свою жестокость,
на Ферберштрассе метила многих бледной краской,
в Римергассе резала ремни из чужой кожи,
в Химмельпфортгассе отправляла многих на небеса.
Нет ни переулка, ни улицы,
куда бы не ступила неистовая смерть.
Целый месяц вокруг Вены и в самой Вене видели лишь одно:
несут мертвых, тащат мертвых, волокут мертвых, хоронят
мертвых.

Иоганн Ульрих Мегерле, Вена, 1679

Пока Хогарт несколько раз перечитывал строки, Мадлен обходила зал, приветствуя гостей. Его удивило, что при этом не было ни объятий, ни мимолетных поцелуев в щеку. С холодной сдержанностью Мадлен подавала каждому руку, и все же казалось, что она лично знакома с большинством присутствующих.

– У этой женщины есть стиль, – пробормотала Татьяна.

– Ты ведь не хочешь нас свести?

– Можешь даже не пытаться. У тебя все равно нет ни единого шанса. Она неплохо выглядит, примерно твоего возраста, одного с тобой роста… – Татьяна на мгновение умолкла. – У тебя вообще кто-нибудь был с тех пор, как Ева тебя бросила?

– А тебе какое дело?

– А с этой Ивоной Маркович у тебя ничего не было?

– Нет. А теперь замолчи!

Мадлен Боман подходила все ближе, и Татьяна воспользовалась моментом, чтобы незаметно исчезнуть в противоположном направлении. Хогарт проводил ее взглядом – она направилась к «Чумным ямам». Когда он снова обернулся, Мадлен уже стояла прямо перед ним.

– Вы интересуетесь живописью? – спросила она.

– Я? Ну… в общем…

Она улыбнулась.

– Не утруждайте себя. Надеюсь, вы не обидитесь, но это заметно.

– Потому что я не пользуюсь тенями для век?

– Дело в вашем взгляде. Вы разглядываете людей, а не картины. Уделяете им куда больше внимания. Если бы я спросила, что находится в этом зале, вы, скорее всего, точно назвали бы число гостей, но вряд ли количество картин.

– Семнадцать, – ответил Хогарт. – Включая гравюру.

Мадлен удивленно приподняла бровь. По блеску ее глаз он понял, что она носила цветные контактные линзы, придававшие зрачкам темно-коричневый, почти черный оттенок.

– Шестнадцать. Гравюра не моя – она принадлежит Альберту Гогену, – пояснила она.

– Художнику?

Мадлен убрала прядь волос за ухо и пропустила между пальцев массивную серьгу в форме двух переплетенных змей.

– Художника, которого вы имеете в виду, зовут Поль Гоген. Я же говорила о венском враче Альберте Гогене. Смерть завораживала его всю жизнь. Именно он заказал эту гравюру. Камень предоставлен Художественно-историческим музеем во временное пользование. – Она без стеснения изучала Хогарта. – Как освежающе – встретить человека, который совершенно не разбирается в искусстве. Чем вы занимаетесь?

– Стра… – Хогарт на мгновение замолк. – Разные работы. В последнее время реставрирую старинные автомобили.

– О. – Голос Мадлен звучал скорее впечатленно, чем удивленно. – Значит, вы работаете с тяжелыми гаечными ключами. – Она наклонилась вперед. – Ваше тело пахнет бензином и металлом, а к вечеру кожа покрыта следами смазки и моторного масла. – Это звучало совсем не цинично – напротив. Голос Мадлен словно искрился. Ее темные губы надулись, резко контрастируя с бледной кожей.

1 Коммерциалрат – почетный титул в Австрии, присуждаемый выдающимся предпринимателям.

2 Примар – заведующий отделением; врачебный титул в австрийской системе медицины.

3 Ствол в железе (нем.).

4 Церковь Святого Михаила (нем.).

5 Один из крупнейших рок- и метал-фестивалей в Европе, проходит в Германии.

6 Собор Святого Стефана (нем.).

7 Мельница ангелов.

Продолжить чтение