Читать онлайн Священная военная операция: между светом и тьмой бесплатно

Переброска на Запорожье

Единство армии и народа оказалось не эфемерным понятием, а вполне осязаемым, его можно потрогать руками. В этой истории оно материализовалось в виде автомобиля с народным названием «буханка». И ее появление на линии соприкосновения по-хорошему потрясло всех причастных.

В марте я узнал, что моих друзей-снайперов перебрасывают из огнедышащей Марьинки под Донецком на относительно тихий тогда «Степной фронт» в Запорожской области. Парни под городом сражались восемь месяцев. Из «тройки», 2022 года, «Астрахань» получил тяжелое ранение ноги, «Енот» погиб…

Предполагалось, что на Запорожье хоть какое-то время будет спокойнее, но сразу же нарисовалась важнейшая проблема – транспорт. Поля, огромные концы, грязь по пояс и отсутствие асфальта. Путь от располаги до позиций – 30 километров. По прямой короче, но там все заминировано в три слоя. В той же Марьинке мы доходили до позиций за час пешком… У бойцов были личные разгонные «жигулята», вот только для весенней распутицы они не годились. Штатная «бронекапсула» подразделения с трудом таскала сама себя и бездорожья откровенно боялась.

«Пошла за хлебом, возвращаюсь – собрано 250 тысяч!»

Я успокоил командира снайперской группы с позывным «Москва»: мол, за неделю соберем на машину попроходимее, пусть и подержанную, не волнуйся! Нам нужно было «всего» 300 тысяч. Столичные автомастера обещали привести машину в порядок бесплатно. Написал пост в своем телеграм-канале «Русский ТарантасЪ», прикрутил номер карточки жены «Москвы», и мы стали ждать. Через 20 минут в шоке звонит Настя:

– Дима, я оставила телефон на кухне, пошла за хлебом, возвращаюсь – трубка горячая! Мы собрали уже 250 тысяч! Какие же у нас люди! Прекрасные! Сижу, читаю сообщения под переводами, плачу… Самый большой – 20 тысяч, там написано: «Ланнистеры всегда платят свои долги! Сергей Богатырев». Что это значит?

Я объяснил. В апреле прошлого года, под Мариуполем, в только что освобожденном поселке Заря, я разыскал родственника Сергея Богатырева, ростовского гуманитарщи-ка-волонтера, и передал ему на словах наказанное: «Брат жив, вышел из Мариуполя, сейчас на фильтрации в Новоазовске». Услышав это, пожилой мужчина повис на мне и зарыдал… Я запомнил эту сцену на всю жизнь. И Серега запомнил, отдал «ментальный» долг. Все отдавали, кто мог. Кто сто рублей, кто пять тысяч. Мы собрали на машину для снайперов за три часа, и еще осталось на резину, запчасти и противоосколочное бронирование. Взамен я обещал жертвователям из «братства «Буханки» (так я его окрестил) навестить машину на фронте. Обещания нужно выполнять.

Зачем бойцу памперс?

Какое значение имеют народные гуманитарные поставки для бойцов, можно понять по косвенному, но очень важному признаку: это реакция на многочисленных блокпостах в зоне спецоперации. Просто говоришь бойцам: «Везу гуманитарку в такое-то подразделение». И тебе машут руками: «Проезжай!» Только единственный раз, под Токмаком, боец попросил меня открыть багажник машины. Там все было доверху забито пакетами с маскировочными сетями и камуфлированными сумками. Чего там только не было в этих сумках, от дежурного коптера – привезти аппарат на линию соприкосновения – уже правило хорошего тона, до наборов инструмента и обезболивающего нимесила. Лучшего безрецептурного препарата на данный момент, судя по отзывам сражающихся.

Боец почувствовал себя неуютно и извиняющимся тоном заметил:

– Тут мчится один, говорит: «Пропускай скорее, я волонтер!» А машина загружена памперсами. А зачем бойцу на фронте памперс?

Мы поржали, и я поехал дальше, в неприметную южно-русскую деревеньку, где базировались мои подопечные.

С русского на мову и обратно

«Москва» отряжал команду бойцов на заготовку бревен для блиндажей: ребята продолжают окапываться – уже сами, по своей инициативе. Точнее, по инициативе командиров.

Это несмотря на то, что везде, сколько хватает глаз, уже построены промышленным способом линии обороны чуть ли не в десятки слоев – их потом назовут «линиями Суровикина». С обшитыми и перекрытыми траншеями, дотами и блиндажами. С позициями запасными и вторыми линиями обороны. И белые полосы бетонных надолбов, уходящие за горизонт: пирамиды как положено сварены между собой арматурой и прикрыты противотанковыми рвами и минами.

Пока я торопливо хлебал суп, в котором тушенки было больше, чем воды, зашел сосед, немолодой дядька, принес угощение – пакет первых весенних грибов-зонтиков. В соседних огородах переговаривались через забор женщины, переходя с русского на мову и обратно. Иногда начиная предложения по-украински и заканчивая по-русски…

Доделать за Богом

Мы навестили «буханку». Машина была вывешена на чурбаках, плоской мордой в небо, и являла собой наглядную иллюстрацию к старой джиперской поговорке: «Бог шесть дней сотворял наш мир, а «буханка» сразу получилась хорошо». Прошлый хозяин машины решил доделать за Богом и поставил в «буханку» немецкий дизельный двигатель. Как и в середине прошлого века, немецкая техника не выдержала контакта с русской боевой реальностью. Из снятого двигателя торчал шатун – как говорят шоферы, «мотор показал руку друга». Новый, родной уазовский двигатель уже привезли из Ростова, и в ближайшие дни его поставят и сделают все как было, по-русски, то есть хорошо. У снайперов в роте нашлись толковые автомастера.

ВСУ ищут наши слабые места

Поля просыхали прямо на глазах. «Москва» заметил, что еще несколько дней назад мы бы так просто не заехали на эти позиции. Мы сидели под кустом, и снайпер обшаривал передний край с помощью могучего бинокля. Номинально мы были во второй линии обороны, но прямо перед моими глазами, на удалении 3–4 километров, по полям были разбросаны подбитые украинские грузовики и три БМП – след неудачной атаки ВСУ трехнедельной давности. Выгоревшее железо еще не начало толком ржаветь. По словам «Москвы», наши грамотно отработали из ПТУРов (противотанковых управляемых ракет), и артиллерия не подвела. Но факт остается – ВСУ пробуют наши позиции на прочность, тыкаются по линии соприкосновения, ищут слабые места и нестойкие подразделения.

Я задал вопрос, который мучает всех: «Контрнаступ» будет?» «Москва» кивнул утвердительно:

– Конечно, иначе зачем им столько техники дали. Людей они на линию соприкосновения нагнали, а держать их в ближнем тылу без действия долго нельзя.

– Обстреливают вас?

– Предположу, что есть у них дефицит боеприпасов. Или берегут. Обстрелы короткие, скорее «огневые налеты». Неприцельно бьют, пытаются найти какие-то места, где может стоять наша техника, личный состав. Разведки боем проводят – ты сам видел результат. Последний раз пошли уже без техники, просто живой силой. Отбили.

– Слышу, наша артиллерия работает? Это тоже беспокоящий огонь?

– Нет, у нас авиаразведка и не только, по каким-то конкретным целям бьют.

– А у противника?

– У нас антидроновые ружья в войсках появились. Тут была история, ребята-разведчики за один день пять вражеских дронов посадили. Это к вопросу о том, что мобильные средства РЭБа (радиоэлектронной борьбы) вообще-то должны быть в каждом подразделении.

Стеклянный глаз

Мы пробирались обратно к машине, и я споткнулся о стальную растяжку, чуть дальше стояла мачта, на ней какое-то устройство с оптикой. Слышно было, как работают сервоприводы, поворачивая выпуклый стеклянный глаз влево-вправо. От мачты под землю уходил кабель. В замаскированной землянке шла какая-то работа – мужские голоса что-то оживленно обсуждали и сыпали цифрами.

– Что это?

Как мне показалось, «Москва» с гордостью заметил:

– Всепогодный разведывательный комплекс ТОД[1] с тепловизором. Нашего, кстати, производства. Мы много говорили, что нужна связка, так называемый «разведывательно-ударный комплекс», так вот он – работает.

Гадание по лужам

Сразу уехать со второй линии нам не дали. Мы только начали сворачивать маскировочную сетку, которой я накрывал свою машину, как над головами со свистом пошли вражеские мины. Они падали в тыловую деревню, мы через нее проезжали час назад. Желтоватые дымы от разрывов были хорошо видны и без оптики. «Москва» утвердительно заметил:

– Мы же никуда не спешим? Покурим. Пусть укропы отстреляются.

Но поспешить все-таки пришлось. На обратном пути за нашей машиной пристроился вражеский дрон-разведчик. Именно «Москва» его заметил, потому что я рулил и болтал, а он, как оказалось, не просто так опустил окно, а контролировал небо и все происходящее вокруг.

Если дрон вовремя заметить, от него можно оторваться. Скорее всего, это был корректировщик, контролировавший огневой налет на деревню. А по словам «Москвы», оператор дрона мою машину принял за командирскую – слишком чистая и нехарактерная для зоны спецоперации. Первый параметр, чистоту, я исправил в первой же обширной луже. Лужа уже подсыхала по краям, и я подумал, что именно по ней можно определить срок украинского «контрнаступа». Впрочем, у наших на линии соприкосновения теперь есть более надежные и точные методы и приборы. Эпоха «гадания по лужам» неумолимо подходит к концу.

P. S. Народная «буханка» не пропала, не сгорела – бегает сейчас у артиллеристов «Горловской бригады».

P. P. S. «Москва» пережил летний «контрнаступ», стал капитаном и был ранен кассетными боеприпасами в самом конце такого длинного 2023 года. Демобилизовался по ранению и сейчас на практике реализует государственный лозунг «Ветеранов СВО во власть», он в самом начале этого пути. Раны почти затянулись, хотя потребовались повторные операции. Когда я не на Донбассе, а в Большой России, «Москва» приезжает ко мне погостить – слушает тишину.

Сухой закон

Я недолго думал над гостинцами для этих парней. Спросил продавщицу придорожного магазинчика, показав на полуторалитровую бутыль энергетического напитка: «Два ящика будет?» Гостинец оказался в «тему». Никто ничего праздновать не собирался. Командир с позывным «Харам» копался в ящике со всякой саперной справой, раскладывая рядком детонаторы:

– Какие праздничные мероприятия запланированы? Не заслужили, победим – будем праздновать. Пока, раз день свободный, будут учения по минно-взрывному делу. Растяжки будем ставить и снимать, и еще я несколько мин-ловушек состряпаю, учебных. Их сейчас много на передке (передовой) появилось.

Я оглянулся по сторонам – яркое пятно на фоне нежной весенней зелени, георгиевская лента, свернутая в такую дерзкую розетку на груди у юного бойца. Боец тоже привлек внимание командира, и «Харам» моментально этим воспользовался. Бойца начали по-отечески строго пропесочивать зато, что на последнем разведвыходе слег под тяжеленным рюкзаком с БК (боекомплектом). Я деликатно отошел в сторону. Там рубили мясо в огромный таз и терли лук. В носу сразу же защипало. «Харам» чуть лукавил, конечно, чтобы не расслаблять личный состав. Праздник не отмечаем, но праздничный ужин будет. Конечно, поинтересовался: «Чем разведчики маринуют?» Мне ответили заговорщицким шепотом, ибо секрет подразделения:

– Пивом.

– Сколько градусов?

– Безалкогольным, мясо спирт не принимает. Случайно рецепт открыли. Уксуса не было, а пиво было, полбаклажки. Залили, попробовали, удивились, теперь так и делаем.

В подразделении сухой закон, для провинившегося – земляные работы. Нужно выкопать стандартную землянку на четырех человек в полный рост и захоронить там пустую бутылку. Археологи потом будут в шоке. Про нарушителя и говорить нечего.

От Славянска до Пальмиры

Наконец «Харам» закончил служебно-саперные дела и внимательно в меня вгляделся, силясь вспомнить, где мы виделись. Я вглядывался в ответ. Получилось, как в бородатом анекдоте, где Борман и Штирлиц сверяют памятные места из своих биографий и вдруг понимают, что один из них Чапаев, а другой – Петька. Где угодно могли видеться: в Славянске, под Волновахой, на холме у цитадели Пальмиры, где я первый раз попал под «бесшумные» французские минометные мины. Только биография «Харама» неизмеримо, несопоставимо жестче. Местный. Воюет с 22 апреля 2014 года. Пять пулевых ранений, 17 осколочных, след от белого фосфора (его с тела срезают ножом, если нет возможности перекрыть кислород). Керамические коленные чашечки – вэсэушники раздробили молотком. В 2014 году, раненный, обколотый обезболивающим, он попал в плен и практически не чувствовал, когда его калечили…

По итогам «сверки координат» я оказался безоговорочно своим, и мы пошли пить кофе.

«Деды все сделали как нужно»

– Мы с первых дней этих военных действий получили уроки жестокости, – говорит мне «Харам». – Мы и не подозревали, как славяне могут быть жестоки друг к другу. Забыли они все. И про братство наше, и про подвиги дедов…

«Харам» поправляется:

– Не забыли, им мозги промыли.

– Есть ощущение, что сегодня праздник?

– Да. Его нам бабушки и дедушки сделали. Я помню, как маленькими ходили на парад, голубей выпускали. Нас воспитали в уважении к дедам, совершившим этот подвиг, победившим фашизм. И мы победим.

– Смотри, как получается. Сейчас боевые действия идут по Миус-фронту, иногда по старым позициям 1941–1942 годов. И воюют против нас под теми же знаменами. Получается, деды что-то не доделали или это наша уже вина, что позволили?

– Нет, деды сделали все как нужно. Мы свои ошибки исправляем. Не поняли вовремя, что украинцы – податливый народ и враг может вылепить из них то, что ему нужно. Но мы доделаем, за что взялись, пусть деды на небесах будут спокойны. Прошедший год уже изменил людей. Большинство изменил. Нам дети, школьники на коптеры собирают, понимаешь?

Спрашиваю «Харама» прямо:

– Много сейчас западного оружия на той стороне появилось? Вы чувствуете, слышите, что оно есть, стреляет в вас?

«Харам» вытягивает из-под кровати трофейные кейсы с боеприпасами, сумки-переноски для патронов.

– Отчетливо слышу и знаю, что все пулеметы западного 308-го калибра. Мы за одним пулеметчиком долго охотились, вычисляли. Он ушел, пулемет остался нам, сейчас воюет в обратную сторону. Так вот, он был серьезно доработан вэсэушниками. Винтовки «М», «AR», их копии украинского производства…

Наконец «Харам» приносит любимый трофей – «прибор наблюдения» с надписью на борту «Разом до перемоги. Литва». «Харам» по одной из воинских специальностей – антиснайпер инструкторского уровня, вот и отработали его ребята литовского снайпера. «Харам» смеется:

– Он нам все отдал – винтовку, бронежилет. Там много интересного добра было. Спасибо ему, хотя, наверное, он нас не слышит.

«Мы все помним, не волнуйтесь!»

Нас прерывает молодой парень. Представляется командиру. Доброволец из Саратова, позывной «Мак». Первый раз оказался на Донбассе в начале конфликта, добровольцем. Был тяжело ранен в 2016 году, пулевое в голову. Опять короткий разговор с «Харамом», выяснение, кто кого знает и где служил. Постепенно находится куча знакомых, и «Харам» вдруг говорит «Маку»: «Иди поговори с журналистом, ты пока не военнослужащий, можно». «Мак» не хочет, но «Харам» двумя-тремя фразами объясняет, как это важно. Особенно сейчас, на переломе. Тем более у парня такая биография! Я обещаю помогать наводящими вопросами.

«Мак» говорит мне просто:

– Приехал завершить начатое. Решился не сразу, с начала СВО думал, прикидывал, понял – нужно. В армию не захотел, приехал к местным, шахтерам, людям, воюющим за свою землю. Я же видел, как здесь все начиналось и как поступали со своим же народом.

– Для тебя сегодняшний день особенный?

– Конечно. Всех с праздником, не волнуйтесь, мы хорошо помним все, что сделали наши предки.

P. S. Я не знал, но чувствовал, что подружусь с «Харамом». Каждую встречу он раскрывался для меня с новой стороны. Спросишь о кассетных боеприпасах, он тут же покажет тебе два следа от стального дротика. Один выдернул сам, другой вырезали хирурги. Оказалось, что «Харам» – коренной малоросс, только судьба сложилась так, что родился он в Сибири, но каждое лето жил у бабушки с дедом на Донбассе. Воевал начиная со второй чеченской, в том числе и в африканских песках. Сам лично всегда опрашивает пленных, чтобы знать обстановку на участке фронта и в украинском социуме в целом. Гигабайтами читает наставления по западному оружию и боеприпасам. Помню его лекции по медицине, лекции уникального, израненного практика! И лекции по саперному делу. Он мог бы преподавать в академии, как минимум. Я выручал его несколько раз снаряжением. Всегда буду помнить, как он примчался ночью с фронта за двумя дронами с тепловизорами «Мавик ЗТ» – они заходили в тот момент в город Украинск. «Мавики» я взял в долг, это около миллиона рублей, не было времени ждать, пока мы с читателями соберем на них свои копейки. «Харам» взял дроны в руки и заметил: «Ну вот, нас теперь больше живых останется». Собрали деньги на дроны за сутки. И нет сомнений, что нам удалось спасти чьи-то жизни. Как потом рассказывал «Харам»: «Украинск взяли – даже половина стекол уцелела».

Ростовский пацан

Стас приехал в Донецк в воскресную увольнительную из многострадальной Марьинки. Невзрачный топоним, ставший известным всему миру, символ кровопролитных боев и отчаянных штурмов. Именно там стоит на позициях его батальон, названный в честь русского богатыря и святого Ильи Муромца.

Я очень давно познакомился со Стасом Смагиным, ростовским политологом и журналистом. В 2018 году мы с ним безобразно разругались в интернете по поводу Минских соглашений и одновременно забанили друг друга, чтобы больше никогда не видеть и не слышать. Но Бог распорядился иначе, у Бога были другие планы на наши отношения. В 2021-м я встретил Стаса в Карабахе – армянский МИД привозил в воевавший тогда Арцах группу российских журналистов и политологов. Мы помирились, конечно. Следующая встреча – поздней осенью 2022-го в ледяном Донецке. Стас уже был одет в неказистый и не-обмятый «донецкий пиксель». Приехал сюда сам, не дожидаясь мобилизации. На мой идиотский вопрос «зачем?» Стас ответил прямо:

– Столько лет говорить про Донбасс и остаться в стороне, в тылу? Тем более меня оппоненты в дискуссиях все время отправляли в окопы. Ну, я прислушался. Я же ростовский пацан, а за базар принято отвечать!

На Донбассе все последние сомнения исчезли. Стас рассказывает совершенно классическую историю. У каждого живущего здесь в памяти есть что-то подобное. У меня – мальчик Артемка, с которым я во время обстрела поселка Зайцево прятался под цоколем дома. И с каждым прилетом Артемка хохотал и говорил: «Бух!» Когда я спросил, сколько ему лет, Артемка показал на пальчиках – четыре, и я понял, что он всю свою жизнь прожил на войне. За что и перед кем он так страшно провинился? У Стаса оказался похожий сюжет, его перепахавший:

– Я только приехал в Донецк, осенью, помнишь, его тогда минами-«лепестками» закидывали? Идет по двору мальчик с мамой, наверное, только говорить начал и так ей строго: «На листья не наступай! Там мина-«лепесток» прячется!» Понимаешь, мина-«лепесток» среди его первых слов! Я лишь утвердился в мысли, что все правильно сделал.

Между фронтом и справками

Кем он будет на СВО, Стас пока не знал, но был готов ко всему. Это было гениальное решение командования – бросить прекрасного полемиста и убежденного «сепара» не на поднос боеприпасов, например, а на идеологический фронт. Впрочем, окопы у этого фронта все те же – земляные. И спустя пол год а это отразилось на Стасе – лицо его заострилось, обветрилось. Исчезла благообразность эксперта из телестудии – раньше Стаса часто приглашали на свои политические ток-шоу федеральные каналы.

Я только по наитию представлял себе специфику работы замполита-политрука и не ошибся в вопросе:

– Бумажной работы много?

Стас вздохнул:

– Военная бюрократия – самая злая. А есть еще стык бумажной бюрократии и работы с людьми. Общение с родней погибших. Моя обязанность – их известить. Представляешь, как это? Иногда, кажется, лучше уж самому задвухсотиться (погибнуть)…

Мы помолчали, Стас продолжил:

– Известил, а дальше начинается самое тяжелое. Я «веду» семью, помогаю оформить все выплаты и пособия. Как правило, задним числом начинают требовать все новые и новые справки…

– Что у тебя за бойцы?

– Донецкие «мобики», кто-то успел повоевать в 2014– 2015-х, кто-то вообще оружие в руки не брал. Сейчас появились ребята с Урала.

– А вот в работе с бойцами в чем твоя задача?

Стас отчеканивает:

– «Донести до личного состава смысл нашей борьбы». Политрук должен быть все время с бойцами, не где-то в тылу. Но просто с ними быть – мало, нужно показывать, что ты «вывозишь за свои слова», что ты не просто «звиз-добол-затейник». Ты не должен врать ребятам и не должен врать самому себе.

– И что ты им говоришь?

Стас долго перечисляет, за что мы НЕ сражаемся (эти проблемы страны нам всем хорошо известны), а потом доходит до главного – за что бьемся:

– За дедов и за будущее наших детей, за Россию древнюю и еще невиданную. Вообще, у бойцов нет сомнений, если мы не победим, России не станет и нас ждет крайне печальное будущее. Но это нужно проговорить, лишним не будет.

Донбасским ребятам я объясняю, что вы теперь не только за свой дом сражаетесь, а за огромную страну, она теперь ваша.

– А мобилизованным что говоришь?

– Что они сражаются не только за дома боевых товарищей с Донбасса, но и за свои дома. За детей, которые пишут нам письма на фронт. Просто беру и пару писем зачитываю.

А потом мои же ребята видят, и я им напоминаю, кто к ним приезжает. Тот же Джанго и Лундстрем. Да просто ансамбль самодеятельный из Сибири приезжал за свой счет, в отпуска! И такие же самодеятельные волонтеры.

– У нас, например, через домовой чат соседи самоорганизовались, – киваю я. – Ив редакции есть волонтерская ячейка. А жена моего коллеги, журналиста из «Комсомолки», просто носков навязала и в каждый вложила пачку хороших сигарет, я их развозил зимой по фронту.

– А у меня однокурсник соседей по ростовскому району организовал. Вот мы и имеем постоянный поток народной поддержки, а бойцы это хорошо видят. И понимают, что на снарягу, которую им привезли, бабушки сдавали мятые тысячи, а дорогущие тепловизоры купили бизнесмены. Люди хоть и богатые, но наши, за нас.

Брежнев 3.0

Я говорю Стасу, что по фильмам и книгам мы немного представляем политработу в Красной армии. В Третьем рейхе, столкнувшись с нашим институтом политруков и оценив его эффективность, тоже захотели завести себе что-то подобное и стали отправлять на фронт «заслуженных членов НСДАП». Но было поздно. А вот у нынешнего противника как с идеологической работой на передке?

– У них государство Украина «коллективный замполит». Пусть идея превосходства украинской нации бесконечно ложная и не выдерживает критики, но оформлена она у них четко, двойных толкований не допускает. «Истинные украинцы будут пановать, а остальные на них работать в свободной от москалей европейской Украине». «Границы 91-го года и захват новых территорий». То есть для идеологических украинцев все предельно понятно.

За время СВО сложилась настоящая «культура патчей», это предмет коллекционирования и способ украсить униформу

– У нас когда возродили замполитов?

– Раньше, при СССР, был Главпур, а сейчас Политическое управление армии, появилось оно в 2018-м, возродили, значит. Я – замкомандира роты по военно-политической работе, поэтому обязан «фильтровать», ничего сказать не могу, кроме того, что все в процессе организации. Мою должность в донецких армейских корпусах ввели, например, полтора месяца назад.

– Кто ты по званию?

– Сейчас рядовой, но документы на лейтенанта ушли в Москву, первое офицерское звание присваивает министр обороны. Жду.

– Став замполитом, ты пересмотрел военную судьбу Брежнева? – спрашиваю внезапно. Замечаю: – Помню, как любили угорать в перестройку над его «Малой землей» люди, которые ни разу под артобстрелом не были. А Леонид Ильич в военные годы был настоящий замполит, боевой, не штабной! Я, например, хорошо представляю, какой адок творился на этой Малой земле. Ты еще лучше это понимаешь!

– Веришь, к тебе шел и Брежнева вспоминал.

– Часто на передовой бываешь?

– Так Марьинка и есть передовая, очень тяжелая. Мы не штурмовое подразделение, но на штурмы у нас ребята ходят, мы закрепляемся на занятых позициях, нас обстреливают, мы обстреливаем в ответ. Наш блиндаж, через 50 метров уже украинские позиции.

– Были моменты, когда твое присутствие как политрука было необходимо?

– У нас одна позиция была в старом капитальном доме, он обвалился, под завалами осталось пятеро, их нужно было вытаскивать, мы слышали их крики. Я руководил группой ребят разных возрастов, большинство мобилизованные. Я их не знал до этого дня. Мы разбирали этот завал. Пять минут разбираем, потом пережидаем обстрел. Потом прилетает «птичка», начинает на нас что-то сбрасывать. Мне не пришлось говорить какие-то лозунги, убеждать их. Они просто видели, что я работаю, не убегаю и делали то же самое. Переждали обстрел, я им говорил: «Пойдемте еще поработаем», и они шли. Одного парня спасли, выжил.

Зачем еще и капелланы

Знаю, что Стас верующий. Раньше это звучало бы странно – воцерковленный замполит. Можно было за такое и без партбилета остаться, и без должности. Но времена изменились. Кроме замполитов появилось еще одно отдельное явление – священники на фронте. Они нужны здесь?

– Лишь бы это явление не было формальным. Знаю, что есть структура по взаимодействию армии и РПЦ. И есть просто батюшки, которые приезжают к нам из других городов. Кто по послушанию, кто по душевной потребности. Есть донецкие батюшки. Это в дополнение к штатным капелланам, которые не в каждом полку.

Стас рассказывает историю про молебен в одном подразделении. Когда в конце службы батюшка начал кропить святой водой, какой-то боец потерял сознание. Стали его приводить в чувство, расстегнули форму, а у него на груди наколка с Бафометом в сатанинской пентаграмме. Стас смеется: «Работают святая вода и Божье слово!» Спрашиваю, возможна ли конкуренция между замполитом и капелланом? Стас такой расклад отвергает:

– На практике все гармонично. Батюшка – это психолог в рясе, а замполит – психолог в форме. Задачи у нас сходные, мы дополняем друг друга. Батюшка утешит, подбодрит, напомнит про жизнь вечную. Замполит – замотивирует, а если нужно – будет примером. Не только верующему, но и атеисту.

P. S. Я не знал тогда, что Стас перейдет в штурмовики. Провоюет в штурмах шесть месяцев! Возьмет эту проклятую Марьинку, возьмет и Красногоровку. С ним не было связи месяцами, и я даже ставил свечку за упокой моего друга в одном из древних русских монастырей. Монастырь этот в 1941 году оказался на линии фронта. Стас остался жить, а заупокойная свечка, поставленная за живого, Богу все равно угодна.

Оружие для восставшего Донбасса

Нельзя войти дважды в одну и ту же реку, а в шахту – запросто. В поселке рядом с Бахмутом под названием Парасковеевка я был в апреле 2014 года. Приехал вечером и до утра просидел на блокпосте у входа в шахту, грелся у костерка и задушевно беседовал с людьми. Восставший народ Донбасса заблокировал тогда въезд и выезд на шахтный двор. Зачем? У нас под ногами, на глубине 150 метров, в соляных выработках лежали миллионы стволов и патронов: старые, времен Гражданской и Великой Отечественной, и совершенно современные оружейные системы. В идеальном состоянии! Соляные шахты очень сухие, температура стабильна, мне кажется, железо там может лежать тысячи лет, без ржи и окислов.

Шахта эта официально считалась воинской частью ВСУ А 4176. Люди, понимающие, к чему все идет, попытались не допустить вывоза оружия из хранилища. Им собирались вооружать «сотни» Майдана, спешно создающиеся нацбаты и прочие неонацистские формирования. Разумеется, глубоко в душе восставшие надеялись, что оружие достанется им. Оно нужно было как воздух. В этот период на блокпостах восставшие шахтеры стояли с палками, в самом лучшем случае – с охотничьими ружьями. Вэсэушники и нацбаты убивали их безнаказанно – например, в ночь на «кровавую Пасху» на блокпосте под Былбасовкой или на блокпосте «Рыбхоз» на окраине Славянска. Это была первая кровь, пролитая в донбасском восстании…

В конце мая ополченцам что-то удалось вытащить из артемовских шахт, по слухам – купили у вороватых украинских офицеров. Я помню, как одномоментно у ополченцев Славянска вдруг появились десятки, если не сотни АВС–36 (автоматическая винтовка Симонова), СКС (самозарядный карабин Симонова) и СВТ, в народе – «света» (самозарядная винтовка Токарева). Грозное оружие в умелых руках. Вместе со старыми винтовками в Славянск привезли ПЗРК (переносной зенитно-ракетный комплекс) «Игла» в изрядном количестве. По слухам, тоже с артемовских складов. «Иглами» поначалу никто особо не умел пользоваться. Потом оказалось, что управление ими на грани интуиции и почти все делает за тебя автоматика. «Игл» было столько, что украинскую авиацию весной и летом 2014 года удалось основательно потрепать.

Вход в шахту со складами оружия в пригороде Артемовска, в поселке Парасковеевка. «Музыканты» оставили на память автограф

Месяц назад штурмовые отряды «вагнеровцев» взяли Парасковеевку, давно уже слившуюся с Артемовском (Бахмутом) в одно целое. Но за сутки до моего визита ситуация в «Бахмутском котле» серьезно изменилась.

Каска и окрошка

Дорога из соседнего Соледара оказалась на «простреле». Вижу, как водитель подсобрался в кресле и перехватил руль крепче. Слева от нас курился, вспухал дымами Артемовск, причем давно уже занятый нашими. Совсем рядом с дорогой горели в частном секторе дома, а в небе распускались клоки ваты, но радикально-черного цвета. Никто из сопровождающих меня «музыкантов» не смог точно сказать, что это за боеприпасы. По их словам, «тут много чего нового, интересного и непонятного появилось в последнее время, западного производства, конечно» (Это было одно из первых применений западных «кассетных» боеприпасов для артиллерии. – Авт.)

Прижимаясь к деревьям, прошли серо-коричневые вертолеты, двумя парами и исчезли за пологими холмами.

Дорога пошла под уклон, и поле боя закрыла от нас цепочка кустов с густой листвой. Мнимая иллюзия безопасности. Прикрывшись этими кустами, две батареи «градов» устроили «пикник» на обочине. Кто-то писал в кювет, кто-то пытался поймать связь и крутил телефоном над головой. Толпой ели чебуреки, купленные в последнем ларьке на дороге к фронту, на выезде из Стаханова. Огромные чебуреки, их нужно держать двумя руками – как штурвал. «Грады» были заряжены полностью. Где-то рядом, на удалении пары километров, висел вражеский дрон, корректировал артогонь по предместью Артемовска. Водитель и «музыкант» аж застонали, скрежеща зубами от всей этой картины, исполненной жирным красно-черным пламенем над крышами горящих домов, дымом, удушливой гарью и уханьем прилетов. Мат опускаю, но мы припустили еще быстрее, пошли по битой дороге далеко за сотню, лишь бы быстрее уехать от такой жирной цели.

На окраине Артемовска мой провожатый запросил по рации обстановку у шахты и провел со мной инструктаж:

– Как приезжаем на точку высадки, ни секунды не медлишь, выбегаешь одновременно со мной. Приготовься. Каску застегни, – говорит мне «музыкант».

– Я не застегиваю, чтобы шейные позвонки не сломало. Она глубоко сидит.

Ответ моего провожатого устраивает полностью. Спор «застегивать каску или нет» подобен нашей народной излюбленной дискуссии об окрошке: «На квасе или на кефире?» Солнышко уже не припекает, а лупит, лето близится, и скоро эта тема опять будет актуальна.

Натовские сюрпризы

Врываемся в какие-то технические помещения при шахте. Переводим дух. Нас встречают радушно, поят тепленькой водичкой, и тут же выясняется, что журналиста тут никто не ждет. Более того, строгий голос в рации говорит: «По журналисту не было приказа. Выводи журналиста с объекта». Машина ушла, нельзя ей здесь стоять, по Парасковеевке прилетает в среднем раз в минуту – то ближе, то дальше. Я говорю задушевно:

– Братики, вы же не выставите меня на улицу?

Под землей, на глубине от 200 до 300 метров, в сухости соляных пещер, хранились миллионы единиц оружия

Все смеются:

– Ты что, мы гостей бережем. Сейчас все решим. Вон, присаживайся под стеночку, не стой на простреле.

Я беру новенький мешок с надписью «Артемсыь», стелю на затоптанный пол.

Рация иногда включается, докладывают с соседней позиции обстановку:

– Погода теплая. Погода теплая. Есть осадки.

Мой провожатый отдышался и убежал туда, где есть связь с какими-то штабными структурами. Поговорили о дисциплине. За алкоголь, барбитураты даже аптечные типа «Лирики» (в ВСУ эти таблетки очень уважают, на всех их позициях упаковки валяются. – Авт.) жесткое наказание. Как мне сказали с доброй улыбкой, «в контрактах это было указано, все их читали и подписывали». Наказание и за грубость к «мирняку» (мирному населению) такое же – «обнуление».

Говорю с парнями о необычных вооружениях, которые тащат укропы в «Бахмутскую мясорубку», и вообще об обстановке. Мне объясняют:

– Понимаешь, еще два дня назад от шахты до передка было километров семь, а теперь хорошо, если полтора. И раньше били по нам в дежурном режиме, а теперь как взбесились.

Мне рассказывают о новых минах, которыми закидывают Артемовск и окрестности.

– «Градина» с кассетой. Срабатывает тихо – «пууух», и из нее вываливается 40 штук мин… коробочки с половину моей рации. (Показывает.) Да, примерно с сигаретную пачку. – Боец продолжает: – Внутри у мины уровень. Чуть изменил ее положение, сразу взрывается. Изначально она может лечь как угодно, хоть торцом. Но больше трогать ее нельзя. После подрыва одной сразу же срабатывают все остальные мины из кассеты…

Я на секунду представляю этот момент, как ты оказываешься в эпицентре огненного шквала… В разговор вступает худой как спичка и очень длинный «музыкант», он, я так понял, отвечает за технику, электрику и саперное дело.

– Появились мины с электромагнитным взрывателем, срабатывают на массу металла. Для борьбы с бронетехникой. Немецкого производства, такие граненые цилиндры. Сапер подошел, осмотрел ее по кругу, пришли его товарищи, все в броне, с оружием, и массы металла хватило на срабатывание взрывателя… Но ты знаешь, мы им тоже скучать не даем – минируем их тылы с помощью инертного выстрела от гранатомета. Технологию раскрывать не буду.

– Западные танки уже появились на фронте?

Все кивают. Объясняют:

– Глазами не видели. Слышали. По нам работали, причем с дистанции, с которых ни наши, ни укропские машины не стреляют.

Я спрашиваю худого инженера:

– Ав шахту на руках спускаться?

Он смеется:

– Ты что, я подъемники сам запитывал, и свет в шахте есть, не везде, но есть!

Мне становится тепло на душе и как-то радостно. Спуск и подъем по ржавым вертикальным трапам с глубины 300 метров в соледарской шахте «Соляная симфония» я буду помнить до пенсии.

Вслед за серией разрывов к нам забегает мой провожатый – проблема с допуском решена фантастически быстро, и через секунду появляется наш подземный экскурсовод с характерным позывным «Шубин», это такое подземное божество из малого пантеона шахтерских богов.

Ошибка украинских саперов

– Клеть наверху, отлично, – говорит «Шубин». – Иначе пришлось бы ждать минут тридцать, пока ее загрузят.

У ствола шахты суета – поднятые с глубины ящики составлены в штабеля, добро вывозят в промежутках между артобстрелами. Нас запирают в железный ящик, и мы медленно ползем вниз, держа руки по швам. «Шубин» показывает безобразный порез на ладони. Клеть качнуло, машинально схватился за край. Хорошо, что ладонь не размозжило. По словам нашего проводника, он провел под землей уже целый месяц, с момента освобождения этой шахты.

Американский пистолет-пулемет «Томпсон», знакомый по гангстерским фильмам. Во время Великой Отечественной «томми-ганы» поставлялись в СССР по ленд-лизу, но популярностью в армии не пользовались

– Я не могу рассказать все подробности, как мы ее освободили, это секретная информация. Но когда мы сюда зашли… видите, галерея? В ней лежало четыре с половиной тонны тротила и пластида. Минированы были и отдельные склады. Но из-за ошибки украинских саперов обрушился только вход, а сама шахта уцелела.

По словам нашего экскурсовода, это не просто склад оружия. Под землей притаился и целый ремонтный завод:

– Объект этот появился в 60-х годах, в СССР много было таких складов – и подземных, и наземных. Их задача была сохранить огромную массу работоспособного оружия, чтобы в случае глобального конфликта его можно было выдать мобилизованным. Здесь основной персонал был женский. Оружие осматривалось, если нужно, менялась смазка, велся строгий учет, в каждом ящике есть формуляр с отметками.

В 2014 году «Русская весна» свое первое оружие получила из этих шахт. Его покупали у вороватых офицеров ВСУ целыми грузовиками

В шахте тепло, всегда +15° и очень сухо. Основные соляные выработки ушли ниже, на глубину 250 метров, а в верхних галереях лежит теперь оружие. Иногда совершенно экзотическое.

«Шубин» вынимает из ящика американский автомат Томпсона, знакомый всем по «гангстерским фильмам». Их поставляли в СССР по ленд-лизу, но солдаты не очень любили «томми-ган». Он очень тяжелый, калибр нестандартный – 45-й, случись что, патронами не разживешься. Я внимательно рассматриваю заморский пистолет-пулемет, кажется, что его сделали вчера, но на клеймах – 1944 год выпуска. Таких здесь 23 тысячи.

Следующий штабель – «оружие Победы», наш автомат ППШ, их около 300 тысяч штук! «Шубин» объясняет:

– Патрон редкий, 7,62 х 29, в просторечии «тэтэшный» (имеется в виду пистолет ТТ, «Тульский Токарева»). Использовать эти автоматы в войсках нецелесообразно. Но есть немало и пулеметов ДП («Дегтярев пехотный») и ДП-М, то есть модернизированный. Под них есть боеприпасы 7,62 х 54, так называемый «трехлинеечный» патрон, он используется в ПК («Пулемет Калашникова»).

– А современное оружие здесь было?

– Его вывезли, когда Украина начала АТО, остались только автоматы Калашникова разных модификаций.

Последний квартал «Гнезда»

Мы не пошли смотреть пулеметы «максим», уж больно далеко – несколько километров. Отправились на подземный оружейный завод. Пару раз по галереям мимо нас проезжали бойцы на мотоблоках – единственный транспорт, который смогли разобрать и спустить под землю.

На заводе поразили турникет-вертушка, стеклянная будка охраны и специальный бокс-металлодетектор: в нем проверяли сотрудников – не выносят ли они оружие или запчасти? Если в других галереях этого колоссального хранилища пахло просто смазкой, то на заводе ощутимо воняло войной. Гарью, выгоревшими порохами, расплавившимся пластиком, обугленными деревянными прикладами. Сотни ящиков забиты искалеченным оружием. Отдельно ящики со сгоревшими и поломанными штыками. «Шубин» объясняет, что здесь проводили сортировку. Что можно, чинили, а безнадежно-испорченное оружие отправляли на переплавку. Здесь есть даже цех для гальванизации металла – восстанавливали воронение и внутреннее покрытие стволов.

Последнее поступление на этот завод – искалеченный «сапог» (СПГ – станковый противотанковый гранатомет). Судя по формуляру, он прибыл сюда 27 мая прошлого года. В стволе «сапога» дыра от осколка.

Отдельно лежит современное западное оружие, его тут совсем немного. Пулемет Калашникова, сделанный в Чехии, американский крупнокалиберный пулемет Браунинга, шведский гранатомет «Густав». Две американские крупнокалиберные винтовки «Баррет» приехали в шахты в совершенно непотребном виде и, скорее всего, восстановлению не подлежат.

Обратный путь на поверхность прошел почти без приключений, лишь в одном месте клеть зацепила ствол, сработала предохранительная система, и мы метров на пять рухнули вниз, так что у меня с головы слетела каска. Я почти не обратил на это внимания – напряженно прислушивался к происходящему наверху. Наверху стояла «теплая погода, шли обильные осадки». То есть все пылало, а с неба сыпались мины и снаряды.

Чувствовалось, как слегка вздрагивает от взрывов соляной монолит.

В «Гнезде», как называют Артемовск на радиожаргоне, вэсэушников выбивали с последней полоски захваченной ими земли. Оставив побратимов-смертников удерживать чуть ли не последний подконтрольный им городской квартал, враг решил подрезать и размотать наши фланги «Бахмутского котла». Битва за Артемовск шла в привычном яростном режиме. Но в этом тоннеле даже слепым уже был виден свет.

От автора

Сцена с «градами» на обочине вызвала лютую дискуссию в среде «диванных охранителей». Самый приличный комментарий звучал так: «Что может шпак понимать в боевой задаче для дивизиона «градов»?» Хорошо, хоть в дискредитации армии не обвинили. Я, как включенный наблюдатель, ориентировался в своих оценках ситуации на реакцию «музыкантов». У одного из них, например, не было стопы, и поездка со мной по фронту была для него «легкой» военной работой. Думаю, он разбирался в войне и ее внутренних тонких связях.

Живая «активная броня»

Мариуполю досталась страшная судьба – украинский нац-полк «Азов»[2] сознательно запер его жителей в городских кварталах, превратив людей в «живой щит». Наши вышли к окраинам города в считаные дни после начала СВО, заняв пригороды с восточной стороны. Украинские городские власти собрали последнее совещание 25 февраля и через сутки бежали из Мариуполя почти всем горсоветом и мэрией прямо в Киев. До сих пор изображают «управление городом» в своих телеграм-каналах. Не понимаю, кто их до сих читает, находясь в здравом уме.

Настоящая власть в городе перешла к «Азову» и сборной солянке из украинских пограничников и морпехов. И как рассказывали мне после освобожденные мариупольцы, между первыми, вторыми и третьими не было никакой разницы по степени зверского отношения к «мирняку». Это же вэсэушный танк, не «азовский», играл в «тетрис» с многоэтажкой на проспекте Металлургов, выбивая квартиру за квартирой, пока не рушился подъезд…

Как с хохотком написал кто-то из «азовцев» в интернете, «теперь мариупольские «сепары» будут нашей «активной броней».

Выезды из города были перекрыты, машины расстреливались. Просачивались за линию фронта лишь единицы, хорошо знающие местность и способные идти.

Знакомая семья, пытаясь вырваться из огненного кольца, прошла за сутки 40 километров. Детей несли на руках. И вынесли. Потом, после освобождения города, вернулись. Я встретил этих людей в октябре возле столика для голосования в Левобережном районе – Мариуполь возвращался в Россию.

Вода была дороже золота

Моя первая встреча с мариупольцами случилась в начале марта в поселке Калиновка, его центральная улица уже заходила в городские кварталы. Пожилая пара с трудом перебралась через взорванный мост, балансируя на уцелевшей полоске бетона – не шире почтовой открытки.

Все раненые горожане рассказывали похожие истории: «месяц сидел в подвале, выбрался на солнце посмотреть, прилетела мина», «пошел к пожарному гидранту за водой», «копался в размародеренном магазине, искал еду».

Помню, как ко мне на улице подошел старик и попросил воды, запить горсть таблеток. Я вручил ему запечатанную бутыль с минералкой. Он отшатнулся: «Это все мне? Это подарок?» И заплакал. Возможно, именно в эти секунды я понял – ЧТО происходит в городе. И больше никогда не приезжал в ТОТ Мариуполь, не забив багажник машины в Донецке хлебом, водой и молоком. И еще брал сигареты. Как сказал мне один горожанин, «вода сейчас дороже золота, а курево еще дороже».

Штурм родных стен

Так получилось, что я заходил в город в составе батальона ДНР «Восток», мой взгляд на происходящее был буквально «из окопа», всего несколько километров по фронту – наша полоса наступления, микрорайон «Восточный», прилегающий к нему частный сектор. Чуть позже – заводские офисы, сортировка и кузнечный цех «Азовстали». Двигались из пригородов – Талаковка, Калиновка, Сартана и маслобойня, где еще много месяцев горели тысячи тонн семечек подсолнечника. Меня до сих пор мутит от этого запаха.

Командир минометной батареи «Востока» Юра улучил перерыв в стрельбе, подошел ко мне, сдвинул балаклаву с лица:

– Дима, ты меня не узнаешь?

Я вспомнил. 2014 год, апрель. Под Мариуполь пришли части ВСУ, и представители восставшего народа поехали поговорить, как им тогда казалось, со «своими» военными. И Юра был одним из группы переговорщиков. Военные клялись, что не будут стрелять в свой народ, а через пару недель, 9 мая, вместе с подонками из нацбатов устроили мариупольцам кровавую резню.

Юра все понял тогда, воевал все эти годы и сейчас кидал мину за миной по врагу в своем родном городе, говоря мне: «Больно, но никак по-другому, мы все отстроим лучше, чем было». В городе у него осталась родня. Юра рассказал:

– Брат вчера написал: «Вы в мою школу попали».

– А ты?

– Написал ему: «Тебя в этой школе так ничему и не научили».

Через несколько дней «Восток» вышел к кварталам города. Первую же штурмовую группу, «группу «Люгера», заблокировали в девятиэтажке на долгие 17 дней. Ребят снабжали, протянув «альпийскую дорогу» с помощью коптера. Перетягивали по тросу контейнеры с батареями для раций, патронами и лекарствами. Для бойцов и десятка горожан, прячущихся в подвале.

В ответ ребята передавали записки на кусках обоев. Записки, уже ставшие историческими документами: «Родные, мы держимся…»

«Восток» потом вывез «мирняк» первыми, под броней. А с одним из бойцов «группы «Люгера», улыбчивым парнем, уже ставшим командиром с позывным «Лес», я встретился в одном из первых занятых зданий «Азовста-ли». «Лес» командовал штурмовой группой. Мы сидели с ним в коротком отрезке коридора, где были сплошные стены и говорили про ту осаду в «Восточном». «Лес» рассказывал и поджимал пальцы рук – месяц прошел, а он еще не отогрелся психически. Холодная была весна, как специально. В 200 метрах от нас каждые 15 минут на «Азовсталь» падала бомба, и я видел, как кирпичная стена нашего убежища изгибается волнами. Штурм последнего очага сопротивления в Мариуполе неумолимо двигался к концу.

«Отстроим лучше, чем было»

Крепкий ветер с Азовского моря играл в миллионах дыр от осколков. Мрачный мужчина с лицом серым от копоти и горя принял меня за представителя властей:

– Мы магазин похоронный взломали, взяли там крест, саван, гроб. Мать надо похоронить. Хозяева появятся, я все им верну до копеечки.

Я лишь выдавил из себя:

– Греха на вас нет…

Я еще поговорил немного с этим человеком. Он не верил, что Мариуполь отстроят, он думал, что придется уходить из мертвого города, жить в нем без воды, света и еды было невозможно.

Я видел, как возрождали Грозный, рассказал подробно, но он мне не поверил.

Сейчас поверил, конечно. Прав был минометчик Юра: «Мы все отстроим лучше, чем было». Уже отстроили и продолжают строить. И даже исторический центр, размотанный во время штурма порта и «Азовстали», не восстановят, а отреставрируют. В этом нет ни у кого сомнений.

Снайпер «Егор», воюет со Славянска, пишет стихи

В середине прошлого лета я заехал в Мариуполь – писал о первых этапах избавления от битвы. Меня свозили в только что открытую первую городскую пекарню. Не отпустили с пустыми руками – вручили картонную коробку с двумя десятками буханок потрясающего белого хлеба. Моя картина постапокалиптического города обрушилась, как взорванная саперами девятиэтажка, не подлежащая восстановлению. Но я не мог уехать из этого города с хлебом.

Хлеб был горячий. Этот запах надолго остался в машине. В Мариуполе тогда резко расцвела уличная торговля. Я заехал на один из рыночков. Отсюда уже утащили подорванные танки и разобрали баррикады из коммунальной техники.

Выбрал на этом рынке женщину с самым добрым лицом и обратился к ней:

– У меня в машине целая коробка горячего хлеба. Возьмите, не могу хлеб из Мариуполя увозить.