Читать онлайн Санаторий последнего лета бесплатно
Санаторий последнего лета
Санаторий назывался «Август», хотя работал круглый год. В ноябре здесь лечили суставы, в феврале — нервы, а в мае, вероятно, людей от самой мысли, что впереди ещё одно лето. Теперь не лечили ничего. Ворота заросли плющом, вывеска потеряла две буквы, и получалось «А густ». Мать Антона говорила, что название можно восстановить за один день. Она вообще любила измерять чужую жизнь днями, необходимыми для ремонта. Саму мать похоронили в апреле. Санаторий достался Антону вместе с долгами, тремя судебными претензиями и сторожем, который не числился ни в одном документе, зато числился пьяным почти каждый вечер. Всё это называлось наследством. Люди придумали хорошее слово, чтобы не произносить «то, с чем покойный не справился и оставил тебе».
Антон припарковался возле ржавых ворот и ещё некоторое время сидел в машине. Кондиционер работал плохо, море пахло нагретыми водорослями, а с приборной панели на него смотрел пластиковый святой Николай. Его приклеила мать. Святой пережил её на четыре месяца и, судя по выражению лица, не чувствовал себя виноватым. В бардачке лежала папка с договором. Через девять дней Антон должен был передать санаторий компании «Южный берег». Компания собиралась снести здание и построить на его месте жилой комплекс с подземной парковкой, панорамными окнами и названием, в котором обязательно было бы слово «резиденция». Люди охотнее покупали квартиры, если им обещали, что они будут не жить, а резидировать. Телефон завибрировал.
— Вы приехали? — спросил риелтор.
Его звали Глеб, но говорил он голосом человека, которого с рождения звали Договор.
— Стою у ворот.
— Сегодня нужно осмотреть главный корпус, сверить имущество и подписать акт предварительной передачи.
— Я помню.
— И бассейн.
Антон посмотрел через лобовое стекло на облупленную арку.
— Что бассейн?
— Его отдельно внесли в приложение. Как объект незавершённого демонтажа.
— Бассейн уже существует. Как он может быть незавершённым?
Глеб помолчал.
— Не знаю. Юристы так написали.
— Значит, существует неправильно.
— В девять утра через девять дней приедет представитель застройщика. До этого всё должно быть готово.
Антон отключился. Девять дней. Мать управляла санаторием тридцать два года. Антону дали девять дней, чтобы разобрать её жизнь по описи и передать людям в белых касках. Срок казался даже щедрым. Квартиру после её смерти он освободил за три. Он вышел из машины и сразу вспотел. Август навалился на плечи, как родственник, которого не приглашали, но который всё равно приехал и теперь требует отдельную комнату. За воротами стрекотали цикады. Где-то внизу, за деревьями, шумело море. Звук был ровный и равнодушный. Море никогда никого не утешало. Оно просто шумело достаточно громко, чтобы люди принимали это за участие. Замок на воротах не поддался.
Антон попробовал второй ключ, третий, четвёртый. Мать носила связку из двадцати семи ключей, хотя в последние годы открывала только квартиру, кабинет и аптечный шкаф. Остальные звенели при ходьбе, словно предупреждали окружающих: идёт человек, у которого всё под контролем. Пятый ключ повернулся. Ворота открылись с таким звуком, будто санаторий не хотел впускать его, но был слишком стар, чтобы сопротивляться. Дорожка к главному корпусу заросла травой. По обе стороны стояли гипсовые вазоны, давно пустые. Один лежал на боку, другой наполовину ушёл в землю. На лестнице валялась детская резиновая уточка. Она была жёлтой, выцветшей и смотрела на Антона с необъяснимым упрёком. Он пнул её в сторону. Уточка перевернулась и продолжила смотреть.
Главный корпус поднимался над кипарисами — белый, длинный, местами серый от времени. Балконы с тонкими колоннами, арочные окна, круглая башня на правом крыле. Когда-то здание считали красивым. Теперь красота в нём оставалась примерно так же, как остаётся хорошая осанка у очень старого человека: бесполезно, но заметно. Над центральным входом сохранилась надпись: САНАТОРИЙ «АВГУСТ» Кавычки проржавели сильнее остальных букв. Название выглядело неуверенно, будто само не до конца верило, что это действительно санаторий и действительно август. Возле дверей сидел сторож. Он был в майке, спортивных штанах и одном тапке. Второй стоял рядом, аккуратно, словно отдыхал отдельно.
— Вы Антон Михайлович? — спросил сторож.
— Да.
— А я Виктор Семёнович.
— Я знаю.
— Откуда?
— Вы мне звонили двенадцать раз.
— Значит, познакомились заочно.
Виктор Семёнович поднялся. Ему было около шестидесяти, но он держался так, будто возраст наступил внезапно и застал его неподготовленным.
— Электричества нет, — сообщил он.
— Знаю.
— Вода только в летнем душе.
— Знаю.
— В третьем корпусе живёт женщина.
Антон остановился.
— Какая женщина?
— Обыкновенная. Волосы, руки. В основном молчит.
— Почему она там живёт?
— Потому что в других корпусах крыша течёт.
— Кто её пустил?
Виктор Семёнович задумался.
— Наверное, я.
— А почему?
— Она попросила.
Логика была безупречной и поэтому особенно раздражала.
— Санаторий закрыт.
— Я ей говорил.
— И?
— Она согласилась.
Антон посмотрел на него.
— Вы пьёте?
— Только вечером.
— Сейчас четыре часа.
— Я заранее.
Антон открыл дверь главного корпуса. Внутри пахло сыростью, пылью и чем-то медицинским, хотя никаких лекарств здесь давно не было. Запах хлорки въелся в стены и пережил пациентов, врачей и государственную лицензию. Возможно, именно он теперь управлял зданием. В холле стояли кресла с зелёной обивкой. За стойкой регистрации висели часы. Они показывали без двенадцати три.
— Они остановились? — спросил Антон.
— Нет, — ответил сторож.
— Сейчас четыре.
— Значит, спешат в другую сторону.
Антон не стал уточнять. На стойке лежал журнал регистрации. Последняя запись была сделана три года назад: семья Кондратьевых, двое взрослых, ребёнок, номер 118. Ни даты выезда, ни подписи администратора. Ниже кто-то нарисовал ручкой море, солнце и человека с очень длинными руками. Антон закрыл журнал.
— Покажите, где документы.
— В кабинете вашей матери. Я ничего не трогал.
— А кто трогал?
— Не знаю.
— Почему вы решили, что кто-то трогал?
— Там иногда свет горит.
Антон посмотрел на тёмный коридор.
— Электричества же нет.
— Поэтому и заметно.
Виктор Семёнович сказал это спокойно. Потом надел второй тапок, словно выполнил служебную обязанность. Кабинет матери находился на первом этаже, рядом с бывшим процедурным отделением. Дверь открылась первым ключом. Здесь всё осталось почти так, как при её жизни: массивный стол, шкаф с папками, карта побережья, фотографии сотрудников на стене. На подоконнике стоял засохший фикус. Мать поливала его двадцать лет и однажды сказала, что растения благодарнее людей. Фикус умер через неделю после неё. Видимо, переоценил себя. Антон поставил папку с договором на стол. В верхнем ящике лежали ручки, скрепки, таблетки от давления и конфеты «Коровка», затвердевшие до состояния строительного материала. В нижнем — ключи. Некоторые были подписаны выцветшими бумажками: «котельная», «склад белья», «214», «прачечная».
Последний ключ был крупнее остальных. На металлической бирке выцарапано: БАССЕЙН. Антон взял его и почувствовал холод. Не прохладу металла. Настоящий холод, как если бы ключ только что достали из морозильника. Он едва не выронил его, но через секунду тот стал обычным — тёплым от комнаты и пальцев.
— Виктор Семёнович.
Сторож появился в дверях слишком быстро. Вероятно, стоял рядом и слушал.
— Бассейн заперт?
— Был.
— Что значит «был»?
— Раньше запирали. Потом перестали.
— Почему?
— Никто не ходил.
— Тогда зачем ключ?
— У каждого ненужного места должен быть ключ. Иначе это уже не место, а проблема.
Иногда пьяные люди говорили точнее трезвых. Это было одним из аргументов в пользу алкоголя, хотя Антон всё равно не собирался его поддерживать.
— Где бассейн?
Сторож показал в сторону моря.
— За южным крылом. Лестница вниз, потом галерея.
— Я помню.
Он действительно помнил. Соня боялась глубокой воды. В двенадцать лет она научилась плавать, но продолжала держаться возле бортика. Марина называла это осторожностью. Антон — дурью. Он несколько раз вытаскивал дочь на середину бассейна, поддерживая ладонью под живот, а она цеплялась за его запястье и ругалась. Потом ей исполнилось четырнадцать. Потом врачи запретили бассейн. Потом запреты закончились вместе с ней. Антон положил ключ в карман.
— Я пройду по зданию один.
— Конечно.
— А вы проверьте ворота. Завтра приедут оценщики.
— Не приедут.
— Почему?
— Завтра дождь.
За окном стояло чистое синее небо.
— Прогноз другой.
— Здесь прогнозы не работают.
— Почему?
— Море.
Слово прозвучало так, будто море состояло в местной администрации и отвечало за погоду лично. Антон вышел из кабинета. Он осматривал комнаты, фотографировал трещины, делал пометки. В столовой сохранились длинные столы и металлические подносы. На кухне стояла промышленная мясорубка, похожая на небольшое артиллерийское орудие. В актовом зале на сцене висел красный занавес, а перед ним рядами ждали стулья. Пустые стулья всегда выглядели терпеливее людей. Им было всё равно, придёт кто-нибудь или нет. В бывшей библиотеке книги разбухли от сырости. На корешках проступила плесень. Антон вытащил первый попавшийся том — «Овод». Из него выпала сложенная записка. «Папа, я у моря. Не волнуйся». Почерк был детский. Антон перечитал фразу. Потом ещё раз.
Бумага пожелтела по краям. Синие чернила выцвели, но буква «я» всё ещё была наклонена влево. Соня писала так же. Марина нанимала ей репетитора по русскому, который говорил, что левый наклон означает внутреннее сопротивление. Антон тогда предложил заменить ручку. Он перевернул записку. С другой стороны ничего не было. Конечно, это могла написать любая девочка. В санатории отдыхали тысячи семей. У тысяч девочек были отцы, море и плохой почерк. Антон положил записку обратно в книгу, но промахнулся мимо страниц. Она упала на пол. Он не стал поднимать.
На втором этаже было жарче. Окна в коридоре заколотили досками, однако из-под дверей отдельных номеров тянуло прохладой. Антон сверял таблички со списком имущества. Матрасы, тумбочки, шкафы. В номере 207 не хватало зеркала. В 209 кто-то оставил на столе стакан с засохшими цветами. В 211 дверь не открылась ни одним ключом. Напротив номера 214 Антон остановился. На бумажке в материнском столе был ключ именно от него. Он не собирался открывать дверь. Во всяком случае, так он решил, пока доставал ключ. Металл вошёл в замок легко. В комнате пахло морем. Не сыростью, не водорослями, не старой штукатуркой. Настоящим морем — мокрой кожей, солнцем, солью на губах. Антон стоял на пороге и смотрел внутрь. Две кровати. Шкаф. Письменный стол. Выцветшие шторы. На одной из кроватей лежало белое покрывало с жёлтыми цветами. Соня спала под таким.
Антон вошёл. Под ногами хрустел песок. Его было немного, тонкая дорожка от двери к окну, будто кто-то недавно вернулся с пляжа и не снял обувь. На столе стояла кружка с нарисованным китом. Кружку Антон купил дочери в киоске у набережной. Соня сказала, что кит похож на картошку с плавниками. Потом всё равно пила только из неё. Он подошёл ближе. На ободке остался едва заметный след розового блеска. Антон коснулся кружки пальцем. Она была тёплая. Он отдёрнул руку. За окном что-то мелькнуло. Белое. Антон распахнул шторы. Балконная дверь оказалась открыта, хотя снаружи все балконы выглядели заколоченными. За ней тянулась узкая галерея, залитая поздним солнцем. В конце лестница спускалась к морской террасе. Белая фигура исчезла за поворотом.
— Эй!
Антон выбежал на балкон. Доски под ногами были горячими. Внизу блестело море. Солнце висело низко, хотя ещё несколько минут назад стояло почти над корпусом. Тени кипарисов вытянулись через двор. Девочка шла по лестнице. Белое платье. Тонкие ноги. Длинные тёмные волосы.
— Стойте!
Она не обернулась. Антон побежал следом. На второй ступеньке споткнулся, схватился за перила. Металл обжёг ладонь. Девочка уже пересекала нижнюю террасу.
— Девочка!
Слово показалось ему нелепым. Соня ненавидела, когда её называли девочкой. В тринадцать лет она считала себя почти женщиной, потому что однажды самостоятельно заказала доставку еды. Антон спустился. Терраса заросла травой, но посреди неё шла чистая дорожка, словно здесь регулярно ходили. За балюстрадой лежало море. Оно было золотым возле горизонта и чёрным под скалами. Девочка стояла у края. Она поправила волосы правой рукой — указательным пальцем провела за ухом, потом прижала ладонь к шее. У Антона остановилось что-то внутри. Не сердце. Сердце продолжало работать, как порядочный сотрудник, которого не касается семейная трагедия. Так делала Соня. Всегда правой рукой. Всегда два движения.
Антон знал миллионы вещей, которые люди забывают о мёртвых. Номер свидетельства о рождении. Группа крови. Размер обуви. Имя первого классного руководителя. Но тело помнило движение пальцев.
— Соня.
Девочка замерла. В тот день, когда дочь умерла, Антон держал её за левую руку. Правая лежала поверх одеяла. Ногти были покрыты голубым лаком, местами облупившимся. Соня хотела стереть его перед больницей, но потом устала. Антон семь лет не произносил её имя вслух, если рядом никого не было. Имя вышло изо рта ржавым. Девочка начала поворачиваться. Медленно, будто не хотела пугать его раньше времени. Вместо лица Антон увидел солнечный свет. Он ударил в глаза, белый и плотный. Антон прикрыл их ладонью. Когда снова посмотрел, у балюстрады никого не было. Только море. На каменном полу лежала мокрая цепочка следов. Небольшие босые ступни вели от лестницы к краю террасы. Обратно следов не было. Антон подошёл к балюстраде и посмотрел вниз. До воды было метров пятнадцать. Камни, пена, тёмные водоросли. Никто не плыл. Никто не кричал.
За спиной раздался голос:
— Ты опять опоздал.
Глава 2. Номер 214
Антон стоял у балюстрады и смотрел вниз, пока глаза не начали болеть от блеска воды. Никого. Ни белого платья. Ни головы между камнями. Ни руки, которая могла бы подняться из пены и сделать его виноватым ещё раз. Он обошёл террасу. Заглянул за колонны, под лестницу, в кусты, выросшие между плитами. Потом перегнулся через ограждение так далеко, что живот упёрся в нагретый камень. Пятнадцать метров до воды. Если девочка прыгнула, он должен был услышать. Антон прислушался. Море шумело. Цикады орали. Где-то хлопала незакрытая дверь. Всё вокруг занималось своими делами, и только Антон почему-то решил, что мир обязан остановиться вместе с ним. На плитах оставались мокрые следы. Семь отпечатков правой ноги. Шесть левой. Последний обрывался у края. Антон достал телефон и сфотографировал их. На экране терраса была пустой и сухой.
Он сделал ещё один снимок. То же самое. Присел, коснулся следа пальцами. Камень оказался мокрым. На подушечках осталась солёная вода.
— Отлично, — сказал Антон.
Слово прозвучало хуже крика. Он вытер руку о брюки и поднялся. Белое пятно в глазах не проходило. Оно висело сбоку, куда бы он ни смотрел, будто солнце решило поселиться у него в голове. Семь лет назад после похорон Марина повела его к врачу. Не к психиатру — это слово она произнести не смогла, — а к «специалисту по сну». Специалист оказался женщиной лет пятидесяти с серёжками в форме листьев и часами, которые тикали громче, чем разговаривали люди. Она спросила, видел ли Антон дочь после смерти. Он ответил, что нет. Это было правдой. Соня ему снилась. Сидела на кухне, ела хлопья, ругалась из-за разбитого телефона. Но сны не считались. Во сне мозг не обязан соблюдать приличия. Наяву она не приходила. До сегодняшнего дня.
Антон вернулся к лестнице. Подошвы скрипели по песку, которого здесь раньше не было. Наверху, на балконе номера 214, колыхалась штора. Он точно помнил, что оставил её распахнутой. Теперь она была задёрнута. Антон поднялся по ступеням медленнее. Не из страха. Он сказал бы, что из осторожности. Люди охотно переименовывают страх, если новое слово звучит профессиональнее. У двери номера лежала жёлтая резиновая уточка. Та самая, которую он пнул у главного входа. Антон узнал её по чёрной трещине на клюве. Он посмотрел через перила вниз. Главный вход отсюда почти не был виден. Между ним и номером — два коридора, лестница и половина корпуса. Уточка сидела у порога и выглядела довольной. Антон поднял её. Внутри плескалась вода. Он сжал игрушку. Из отверстия на дне вылетела тонкая струя и попала ему на рубашку.
— Очень смешно.
Уточка промолчала. Дверь номера 214 оказалась закрыта. Антон вставил ключ, но тот не повернулся. Попробовал сильнее. Замок упирался.
— Откройте, — сказал он.
В комнате что-то упало. Не громко. Лёгкий предмет — книга или расчёска. Антон постучал.
— Здесь частная территория.
Фраза показалась нелепой. Территория принадлежала ему только потому, что мать не успела продать её при жизни. Частной она была примерно как болезнь.
— Я войду.
Он ударил плечом в дверь. Боль отозвалась в ключице. Дверь не дрогнула. Антон отступил, оглядел замок и заметил тонкую полоску света под порогом. В корпусе не было электричества. Он лёг на пол и заглянул в щель. Внутри двигались босые ноги. Тонкие. Подростковые. Антон вскочил так быстро, что ударился затылком о ручку двери.
— Соня!
Шаги остановились.
— Открой.
В ответ раздалось тихое шипение. Будто кто-то включил радио и искал волну. Антон дёрнул ручку. Один раз. Второй. Потом навалился на дверь всем весом. Замок щёлкнул сам. Дверь распахнулась внутрь. Комната была пустой. Покрывало с жёлтыми цветами исчезло. На кроватях лежали серые матрасы в пятнах. На столе не было кружки. Шторы висели неподвижно. Балконная дверь оказалась заколочена снаружи двумя досками. Антон вошёл. Песка на полу тоже не было. Он проверил шкаф. Пусто. Под кроватью — старая газета, пластиковая бутылка и один женский тапок. В тумбочке — ржавая ложка. На стене над изголовьем сохранился прямоугольник светлых обоев. Когда-то там висела картина. Антон помнил её: парусник на зелёном море. Соня говорила, что корабль тонет, потому что художник не умел рисовать воду. Он подошёл к окну и потянул доску.
Та держалась крепко. Гвозди заржавели, но не были тронуты годами. За спиной снова зашипело радио. Антон повернулся. На подоконнике стоял маленький белый приёмник. Секунду назад его там не было. Антон знал это точно. Он осматривал комнату взглядом человека, который семь лет искал причину смерти дочери в каждом предмете. Такие люди замечают всё. Кроме того, что важно. Радио потрескивало. Из динамика пробивалась музыка. Женский голос пел что-то старое, летнее, слишком весёлое для пустой комнаты. Антон подошёл ближе. Приёмник был советский, с круглой ручкой и шкалой городов: Москва, Киев, Тбилиси, Баку. Между ними кто-то красным карандашом вписал слово «Август». Музыка оборвалась.
— Антон Михайлович, — произнёс женский голос.
Он не шевельнулся. Голос был спокойным и немного скучающим. Таким объявляют время завтрака и процедуры, которые никто не хочет посещать.
— Антон Михайлович, подойдите к стойке регистрации.
Послышался щелчок. Радио замолчало. Антон выдернул крышку батарейного отсека. Пусто. Он стоял с приёмником в руках, пока в коридоре не заскрипели половицы.
— Виктор Семёнович!
Шаги удалились. Антон вышел из номера. Коридор был пуст. В дальнем конце качалась дверь на лестницу. Он пошёл быстро. На повороте увидел женщину. Она стояла спиной, у окна между этажами. Светлые волосы собраны в небрежный узел. На ней были широкие льняные брюки и мужская рубашка с закатанными рукавами. В руках — эмалированная кружка.
— Стойте.
Женщина обернулась. Ей было около тридцати пяти. Может, больше. У некоторых людей возраст прячется не в лице, а в паузах перед ответом.
— Я стою, — сказала она.
— Вы кто?
— Лера.
— Фамилия?
— Зачем?
— Вы живёте в закрытом здании.
— Это не фамилия.
— Кто вас пустил?
— Виктор Семёнович.
Антон выдохнул через нос.
— Он не имеет права никого сюда пускать.
— Вы можете его уволить.
— Уже думаю.
— Не советую. Другого человека, готового сторожить мёртвый санаторий за такую зарплату, вы не найдёте.
Лера сделала глоток из кружки. Антон посмотрел на неё внимательнее. Босые ноги. На левой щиколотке тонкая цепочка. Волосы влажные, будто она недавно купалась.
— Вы были на террасе?
— Была.
— Там девочка.
— Здесь иногда бывают дети.
— Санаторий закрыт.
— Детям редко объясняют юридическое положение недвижимости.
— В белом платье. Тёмные волосы. Лет четырнадцать.
Лера перестала пить. Это длилось меньше секунды, но Антон заметил.
— Вы её видели.
— Нет.
— Только что вы изменились в лице.
— У меня лицо устаёт от ваших вопросов.
— Она вошла в номер 214.
— Номер пустой.
— Я знаю, что пустой.
— Тогда зачем говорите, что она вошла?
Антон шагнул ближе.
— Потому что видел.
Лера посмотрела на него без удивления. Без жалости. Хуже всего — без сомнения. Так смотрят на человека, который наконец заметил пожар, давно видимый всем остальным.
— Что вы знаете об этом номере?
— Что вы жили там раньше.
Антон почувствовал, как пальцы сами сжались вокруг радио.
— Откуда?
Лера кивнула на его руку. На задней крышке приёмника была наклейка. Синими чернилами написано: «Комната 214. Не уносить».
— Это ничего не объясняет.
— Вы держите имущество санатория.
— Радио назвало моё имя.
Лера опустила взгляд на приёмник.
— Оно иногда делает объявления.
— Без электричества?
— Видимо, экономит.
— Вы считаете это нормальным?
— Нет. Но нормальность здесь давно съехала. Кажется, не оплатила последний месяц.
Антон почти рассмеялся. Смех не вышел. Застрял где-то рядом с раздражением.
— Где вы живёте?
— Третий корпус. Номер девять.
— Собирайте вещи.
— Нет.
— Это не просьба.
— Тогда формулировка странная.
— Я владелец здания.
— На девять дней.
Антон замолчал.
— Откуда вы знаете про девять дней?
— Виктор Семёнович громко разговаривает по телефону.
— Я говорил с риелтором в машине.
— Окно было открыто.
Машина стояла у ворот, метров за двести. Антон посмотрел на её кружку. На белой эмали был нарисован синий кит. Точно такой же, как на кружке Сони.
— Откуда это?
Лера проследила за его взглядом.
— Из столовой.
— Покажите.
— Что?
— Дно.
— Вы всегда знакомитесь с людьми так?
— Покажите кружку.
Лера протянула её. На дне остался чайный пакетик и три чаинки. Кружка была похожей, но не той. У Сони кит улыбался. Этот выглядел так, будто знал налоговое законодательство. Антон вернул кружку.
— Что произошло с девочкой?
— Не знаю.
— Вы лжёте.
— Вы тоже.
— В чём?
— Вы не спросили, кто она. Вы сразу назвали возраст, одежду и номер.
Антон почувствовал холод от ключа в кармане. Лера посмотрела туда же, будто могла видеть металл сквозь ткань.
— Вы нашли ключ от бассейна?
— При чём здесь бассейн?
— Ни при чём.
— Тогда зачем спросили?
Она пожала плечами.
— Здесь мало событий. Приходится интересоваться ключами.
Антон перегородил ей лестницу.
— Я видел свою дочь.
Лера не отвела взгляд. Внизу хлопнула входная дверь. Послышался голос Виктора Семёновича:
— Антон Михайлович! Вы где?
Лера понизила голос.
— Ваша дочь умерла здесь?
— Нет.
Ответ прозвучал слишком быстро. Соня умерла в Москве. В палате интенсивной терапии, окна которой выходили на парковку. Санаторий был за два месяца до этого. Последняя поездка. Последняя попытка сделать вид, что они семья, а не передвижной медицинский консилиум.
— Тогда почему вы решили, что это она?
— Потому что отец узнаёт ребёнка.
Лера посмотрела на него так, словно хотела что-то сказать, но передумала.
— Иногда узнаёт, — ответила она.
И обошла его. Антон схватил её за локоть. Лера замерла. Она не вырывалась. Это оказалось неприятнее.
— Что вы знаете?
— Уберите руку.
— Сначала ответьте.
— Вы сейчас делаете именно то, что обычно делаете, когда боитесь?
Антон отпустил её. На коже остались белые следы его пальцев. Лера поправила рукав.
— В полночь не ходите к бассейну.
— Почему?
— Потому что вы пойдёте.
Она спустилась вниз. Антон остался на лестнице с радио в руке и ощущением, что разговор был спланирован всеми, кроме него.
— Антон Михайлович! — снова позвал сторож.
— Здесь.
Виктор Семёнович появился у подножия лестницы. Теперь на нём были оба тапка и соломенная шляпа. Видимо, ситуация требовала официальной формы.
— Вы меня звали?
— Полчаса назад.
— Я был у ворот.
— Проверяли?
— Сидел рядом.
Антон спустился.
— Кто такая Лера?
— Женщина.
— Это я уже слышал.
— Другого определения не требуется.
— Как давно она здесь?
Сторож задумался.
— Недели две.
Лера остановилась у выхода из холла, но не обернулась.
— Или два года, — добавил Виктор Семёнович.
— Вы не можете отличить две недели от двух лет?
— Могу. Просто не уверен, какое сейчас лето.
Антон посмотрел на него.
— Вы издеваетесь?
— У меня давление. Мне нельзя.
Лера вышла во двор.
— Вы проверяли её документы?
— Она показывала паспорт.
— И?
— Там фотография.
— Фамилию помните?
— На «М».
— Морозова? Мельникова? Макарова?
— Возможно, паспорт был не её.
Антон прикрыл глаза.
— Почему она живёт здесь?
— Ждёт.
— Чего?
Виктор Семёнович кивнул в сторону моря.
— Не знаю. Люди обычно плохо объясняют, чего ждут. Иначе перестали бы ждать.
Антон положил радио на стойку регистрации.
— Откуда оно?
Сторож увидел приёмник и снял шляпу.
— Вы где его взяли?
— В номере 214.
— Там его нет.
— Теперь есть.
Виктор Семёнович не дотронулся до радио. Обошёл стойку и открыл нижний шкаф. Внутри лежали старые ключи, аптечка и стопка журналов.
— Раньше оно стояло здесь, — сказал он.
— Когда раньше?
— Когда санаторий работал.
— Потом куда делось?
— В бассейн.
— Радио упало в бассейн?
— Нет. Его выбросили.
— Зачем?
Сторож надел шляпу обратно.
— Объявляло лишнее.
Антон ждал. Виктор Семёнович тоже.
— Что именно?
— Имена.
— Имена отдыхающих?
— В основном.
— Что значит «в основном»?
Сторож посмотрел на часы. Они всё ещё показывали без двенадцати три.
— Иногда тех, кто ещё не приехал.
Радио щёлкнуло. Все трое замолчали. Лера стояла уже у входной двери, но теперь повернулась. Из динамика донёсся шум прибоя. Потом музыка. Та же самая, что звучала в комнате. Женский голос заговорил:
— Уважаемые отдыхающие, ужин будет подан с восемнадцати до девятнадцати часов.
Антон посмотрел на часы.
— Сейчас половина пятого.
— Здесь ужин всегда был рано, — сказал сторож.
— Санаторий закрыт три года.
— Кухне не сообщили.
Из радио послышался детский смех. Короткий, звонкий. Антон узнал его не сразу. Сначала тело узнало раньше него: перехватило дыхание, свело плечи, ладони стали мокрыми. Соня смеялась так, когда пыталась не рассмеяться. Сначала втягивала воздух, потом издавала короткий звук, похожий на икоту. Антон схватил радио.
— Соня?
Помехи усилились.
— Соня, ты меня слышишь?
Лера вернулась в холл.
— Не надо.
Он повернул ручку настройки. На шкале вспыхнула маленькая жёлтая точка возле красной надписи «Август». Сквозь треск пробился голос девочки:
— Мам, скажи ему.
Антон перестал дышать.
— Соня?
— Скажи папе, что я не поеду.
Щелчок. Тишина. Антон держал приёмник обеими руками. Так когда-то держал телефон у больничной стены, ожидая, что врач скажет другое. Врачи всегда говорили почти одно и то же, меняя только количество осторожных слов. Лера выключила радио.
— Зачем?
— Оно больше ничего не скажет.
— Откуда вы знаете?
— Потому что уже сказало то, ради чего включилось.
Антон поставил приёмник на стойку.
— «Не поеду» куда?
Лера молчала. Он вспомнил. За день до отъезда из санатория Соня заперлась в ванной. Марина уговаривала её открыть. Антон стоял под дверью и перечислял причины, по которым они должны вернуться в Москву: обследование; консультация; новая схема; шанс. Слово «шанс» тогда означало две недели в палате и процедуру, после которой Соню рвало по восемь часов. Она кричала, что не поедет. Антон снял дверь с петель. Потом они поехали.
— Это запись, — сказал он.
Никто не ответил.
— Старая запись. Кто-то записал разговор.
— На радио? — спросила Лера.
— Может быть, здесь стояла система оповещения.
— Семейные ссоры транслировали в столовую?
— Я не знаю.
— Вот это уже ближе к правде.
Антон посмотрел на неё.
— Вы знали мою дочь?
— Нет.
— Тогда почему запретили идти к бассейну?
— Я не запрещала. Я сказала не ходить.
— Разницы нет.
— Запрет предполагает, что я имею над вами власть. Я не настолько самоуверенна.
— Что там происходит?
Лера посмотрела на Виктора Семёновича. Сторож внезапно заинтересовался потолком.
— Спросите у матери, — сказала она.
— Моя мать умерла.
— Я знаю.
— Тогда что вы несёте?
— В её кабинете есть журнал.
— Я видел журнал регистрации.
— Не тот.
Лера подошла к стойке, вытащила из-под стопки бумаг маленький латунный ключ и положила перед Антоном.
— Нижний ящик стола. Двойное дно.
— Вы были в её кабинете?
— Была.
— Кто вам разрешил?
— Ваша мать.
Антон не сразу понял слова.
— Вы сказали, что живёте здесь две недели.
— Это сказал Виктор Семёнович.
— Мать умерла четыре месяца назад.
— Поэтому я и не доверяю его календарю.
Лера пошла к двери.
— Стойте.
Она остановилась.
— Вы знали мою мать?
— Немного.
— Почему она пустила вас сюда?
Лера повернула голову, но не всё тело.
— Потому что я тоже кое-кого видела.
— Кого?
— Человека, которого хотела спасти.
Она вышла. На улице было по-прежнему жарко. Сквозь открытые двери в холл падал прямоугольник солнечного света. В нём плавала пыль. Обычная, спокойная пыль, не знавшая ничего о мёртвых дочерях. Антон взял латунный ключ.
— Вы что-нибудь понимаете? — спросил он сторожа.
— Иногда.
— Сейчас?
— Сейчас стараюсь не мешать.
— Моя мать знала, что здесь происходит?
Виктор Семёнович долго смотрел на радио.
— Ваша мать знала о санатории больше, чем хотела.
— Это не ответ.
— Другого у меня нет.
Антон поднялся в кабинет. Нижний ящик стола выдвигался плохо. Он вынул папки, коробку с чеками, старый калькулятор. Постучал по дну. Глухой звук. Латунный ключ вошёл в крошечную скважину сбоку. Деревянная пластина приподнялась. Под ней лежал журнал в чёрной клеёнчатой обложке. На первой странице рукой матери было написано: «Бассейн. После закрытия не заполнять. Ночью не входить». Ни даты. Ни объяснений. Антон перевернул страницу. Столбцы: Имя. Номер комнаты. Дата входа. Дата возвращения. Кого забыли. Он сел. Первые записи начинались в 1987 году. «Галина Петровна Рябова. Комната 106. Вошла 14 августа. Вернулась 15 августа. Забыл двоюродный брат». «Евгений Сергеевич Котов. Комната 301. Вошёл 2 сентября. Вернулся 4 сентября. Забыла жена». «Нина Аркадьевна Власова. Комната 118. Вошла 17 июля. Не вернулась». Антон листал дальше.
Почерки менялись. Кто-то писал синей ручкой, кто-то карандашом. Некоторые строки были зачёркнуты. Возле фамилий появлялись пометки: «Не разрешать повторно». «Потерял двоих». «Считает цену приемлемой». «Предупреждён». Последние страницы заполняла мать. Её почерк Антон узнал сразу — прямой, строгий, без наклона. Даже буквы у неё стояли по стойке смирно. Он нашёл фамилию Леры. «Валерия Максимова. Комната 9. Первый вход — 11 августа». Год был указан двухлетней давности. Ниже шесть записей. После каждой — имя человека. «Учительница». «Подруга Ольга». «Соседка». «Двоюродная сестра». «Отец». «Мать». Возле последней стоял вопросительный знак. Антон перевернул ещё страницу. Его фамилия была написана в самом низу. «Антон Михайлович Ветров. Комната 214». Дата входа отсутствовала. В графе «Кого забыли» мать заранее написала одно слово. «Марина».
Антон перечитал строку. Потом снова. Чернила были старые. Не сегодняшние. Не вчерашние. Мать внесла его в журнал до смерти. На следующей странице лежала фотография. Санаторий. Бассейн. Августовское солнце. На бортике сидела Соня, живая, худая, с мокрыми волосами. Рядом стояли Марина и Антон. Точнее, должен был стоять Антон. На фотографии между женой и дочерью оставалось пустое светлое место. Контуры мужской фигуры ещё угадывались. Плечо. Рука. Половина лица. Кто-то начал стирать его с фотографии и пока не закончил. Из коридора донёсся голос радио:
— Антон Михайлович, процедура в пустом бассейне начнётся в полночь.
Глава 3. Пустой бассейн
После объявления радио замолчало так окончательно, будто выполнило рабочую норму. Антон стоял в кабинете матери и смотрел на фотографию. На месте его лица белело пятно. Плечо ещё оставалось. Половина руки тоже. Получалось, что семья отдыхала у моря с человеком, которого не успели дорисовать. Он провёл пальцем по снимку. Бумага была сухой.
— Марина, — сказал Антон.
Имя в графе «Кого забыли» не исчезло. Он достал телефон и позвонил бывшей жене. Марина ответила после шестого гудка. Раньше брала сразу. После смерти Сони они оба некоторое время боялись пропустить звонок, хотя звонить было уже некому. Потом страх остался, а семья закончилась.
— Да?
— Это я.
— Я вижу.
Антон посмотрел на фотографию.
— Что именно ты видишь?
— Твоё имя на экране.
— А если бы имени не было?
Марина помолчала.
— Ты пьян?
— Нет.
— Тогда хуже.
На заднем плане звякнула посуда. У Марины всегда что-то звякало, когда он звонил. Она либо мыла чашку, либо ставила тарелку, либо переставляла ложку. Возможно, после развода купила отдельный сервиз для разговоров с бывшим мужем.
— Ты помнишь номер двести четырнадцать? — спросил Антон.
Звяканье прекратилось.
— Где?
— В санатории.
— Я помню санаторий.
— А номер?
— Нет.
— Мы жили там втроём.
— Возможно.
— Не возможно. Жили.
— Антон, прошло семь лет.
— Ты помнишь кружку с китом?
— Какую кружку?
Он закрыл глаза. На столе лежала фотография с выцветающим мужчиной. В коридоре неработающее радио назначало ему процедуру. Внизу пьяный сторож не понимал, какое сейчас лето. Из всего происходящего Маринина забывчивость выглядела самой нормальной и поэтому пугала сильнее.
— Никакую, — сказал он. — Забудь.
— Хорошо.
Она произнесла это слишком легко.
— Нет. Подожди.
— Что?
— Ты помнишь последний день в санатории?
— Частично.
— Соня заперлась в ванной.
Марина долго не отвечала.
— Помню.
— Что она говорила?
— Что не хочет ехать.
— Куда?
— В Москву.
— А я?
— Что ты?
— Что я сделал?
Марина снова взяла что-то со стола. Послышался стук стекла о дерево.
— Снял дверь.
— С петель.
— Да.
— И мы уехали.
— Да.
— Почему?
— Потому что врачи сказали возвращаться.
— А Соня не хотела.
— Антон, зачем ты сейчас это делаешь?
— Хочу понять.
— Ты семь лет хочешь понять. Результат пока средний.
Он сжал телефон.
— Ты считаешь, мы поступили правильно?
— Я считаю, что мы поступили так, как могли.
— Это не ответ.
— Другого у меня нет.
Фраза была знакомая. Сегодня её уже говорил сторож. В этом здании люди быстро заканчивались и начинали повторяться.
— Здесь происходит что-то странное, — сказал Антон.
— Там всегда происходило что-то странное. Люди приезжали лечить печень и через три дня танцевали под баян.
— Я серьёзно.
— Ты всегда серьёзно. Иногда это было полезно.
— А иногда?
— Иногда Соня тебя боялась.
Антон посмотрел в окно. Снаружи темнело. Кипарисы стояли неподвижно, как люди, которым поручили присутствовать на похоронах.
— Она меня боялась?
— Когда ты решал.
— Я решал ради неё.
— Я знаю.
— Тогда почему боялась?
— Наверное, потому и боялась.
Он хотел ответить, но Марина заговорила первой:
— Подпиши бумаги и уезжай.
— Через девять дней.
— Раньше.
— Не получится.
— Получится. Ты хорошо умеешь уходить до того, как закончится самое неприятное.
Антон положил фотографию на стол.
— Ты о чём?
— Ни о чём.
— Нет, скажи.
— Не хочу.
— Тогда зачем начала?
— Потому что ты позвонил мне вечером из места, где умерла наша семья, и снова потребовал правильный ответ.
Антон молчал.
— Соня умерла не там, — сказал он.
— Я не про Соню.
Марина отключилась. Антон ещё несколько секунд держал телефон у уха. Потом посмотрел на часы. Половина шестого. До полуночи оставалось шесть с половиной часов. Достаточно, чтобы уехать. Недостаточно, чтобы перестать хотеть узнать. Он снова открыл журнал. После фамилии каждого вошедшего стояла цена. Брат. Жена. Сосед. Отец. Мать. Иногда несколько имён подряд. Возле некоторых строк мать делала пометки. «После второго входа начал путать даты». «Утверждает, что прошлое изменилось, подтверждений нет». «Просился остаться». «Вернулся один». Антон перелистнул назад. В 1994 году некая Елена Павловна Румянцева входила трижды. После первого раза её забыла школьная подруга. После второго — родной брат. После третьего в графе стояло: «Сын». Рядом мать написала: «Считает, что это лучше, чем его смерть». Антон закрыл журнал.
На столе лежал крупный ключ от бассейна. Металлическая бирка теперь была влажной. Под ней темнело круглое пятно, будто ключ вынули из воды. Антон коснулся его. Холод прошёл по пальцам до локтя. Он отдёрнул руку и вытер ладонь о брюки. В коридоре зажёгся свет. Не весь. Одна лампа возле кабинета. Жёлтый круг лёг на пол. В нём пыль двигалась медленно, как снег, который забыл, что находится в августе. Антон вышел. Лампа погасла. Следующая зажглась дальше по коридору. Потом ещё одна. Санаторий показывал дорогу.
— Нет, — сказал Антон.
Лампа возле лестницы моргнула.
— Я не идиот.
Где-то внизу рассмеялся ребёнок. Антон захлопнул дверь кабинета и пошёл в противоположную сторону.
Через три минуты обнаружил себя возле лестницы. Он остановился. Коридор за его спиной был тёмным. Дверь кабинета матери находилась там, где и должна. Он точно шёл от лестницы. Но оказался перед ней. Антон вернулся назад, медленно, считая двери. Процедурная. Архив. Кабинет. Поворот.
Через минуту снова увидел лестницу.
— Отлично.
Слово уже прижилось. Он спустился в холл. Виктор Семёнович сидел за стойкой и ел помидор над раскрытой газетой. Сок капал на страницу с некрологами.
— У вас коридоры меняются?
Сторож прожевал.
— По ночам?
— Сейчас ещё не ночь.
— Для коридоров, видимо, уже.
Антон положил журнал перед ним. Виктор Семёнович перестал жевать.
— Где взяли?
— Вы знаете где.
— Надо было оставить.
— Моя мать записала моё имя.
— Она многих записывала.
— До того, как они вошли?
Сторож вытер подбородок ладонью.
— Иногда.
— Откуда она знала?
— Галина Михайловна многое знала заранее. Особенно плохое. Хорошее приходило без предупреждения и поэтому ей не нравилось.
— Вы видели, как люди входят в бассейн?
— Видел.
— Что с ними происходит?
— Ложатся.
— А потом?
— Исчезают.
Антон ждал.
— Всё?
— Иногда кричат.
— До или после?
— По-разному.
— Куда они попадают?
Виктор Семёнович откусил помидор.
— Туда, куда всё время хотят вернуться.
— В прошлое?
— Наверное.
— Вы сами ходили?
Сторож покачал головой.
— Почему?
— Некуда.
Он сказал это без жалости к себе. Просто сообщил состояние имущества.
— У каждого есть куда, — сказал Антон.
— У вас, может быть. У меня всё плохое происходило постепенно. Для такого бассейн не нужен.
Антон открыл журнал на фамилии Леры.
— Она входила шесть раз?
— Возможно.
— После последнего её забыла мать.
— Мать её и до этого не очень помнила.
— Что это значит?
— Спросите у Леры.
— Где она?
— В столовой.
— Почему?
— Ужин с шести до семи.
Антон посмотрел на часы в холле. Они показывали без двенадцати три.
— Электричества нет. Воды нет. Кухня не работает.
— Она всё равно ходит.
В столовой горела одна люстра. Под ней за столом сидела Лера и ела персик. Перед ней стояли две тарелки, обе пустые. На соседнем стуле лежала сложенная салфетка.
— Вы накрыли на двоих? — спросил Антон.
— Нет.
— Тогда зачем вторая тарелка?
— Уже стояла.
— Здесь?
— На столе.
— И вас это не удивляет?
— Меня многое удивляло первые месяцы. Потом я устала.
Антон сел напротив.
— Два года.
Лера посмотрела на журнал у него в руках.
— Нашли.
— Вы здесь два года.
— Иногда ухожу.
— Куда?
— В город.
— Я не об этом.
Она положила косточку на край тарелки.
— А я об этом.
— Кого вы видите в прошлом?
— Вы уже спрашивали.
— И не ответили.
— Значит, у меня была причина.
Антон развернул журнал к ней.
— После шестого входа вас забыла мать.
Лера взглянула на запись.
— Похоже на то.
— Похоже?
— Она всегда путала людей.
— Родную дочь?
— Особенно её.
— Вы пытались её спасти?
Лера вытерла пальцы салфеткой.
— Вы тоже уже всё решили за меня?
— Вы сами сказали.
— Я сказала, что видела человека, которого хотела спасти. Это не одно и то же.
— Что происходит в бассейне?
— Смотря с кем.
— Со мной.
— Я не знаю.
— Но вы знаете правила.
— Часть.
— Расскажите.
Лера посмотрела на пустую вторую тарелку.
— После полуночи на дне появляется вода.
— Откуда?
— Если узнаете, сообщите. Виктор Семёнович считает, что из моря. Я считаю, море не стало бы связываться.
— Дальше.
— Нужно спуститься и лечь.
— Просто лечь?
— Обычно люди ещё плачут, ругаются и обещают, что больше никогда. Но технически — да.
— И я вернусь в прошлое?
— Не в любое. В одно.
— Какое?
— Санаторий выбирает сам.
— Почему санаторий?
— Можете называть это бассейном. Ему всё равно.
Антон наклонился вперёд.
— Можно изменить события?
— Иногда люди возвращаются уверенными, что изменили.
— А на самом деле?
— На самом деле никто не знает. Прошлое плохо отчитывается.
— Что значит «кого забыли»?
Лера посмотрела прямо на него.
— То и значит. После возвращения кто-то перестаёт вас помнить.
— Полностью?
— Сначала не всегда. Бывают мелкие провалы. Человек не помнит разговор, встречу, вашу любимую еду. Потом начинает путать лицо. Иногда всё исчезает сразу.
— Можно выбрать кого?
— Нет.
— Почему сначала случайные люди, а потом близкие?
— Откуда вы взяли?
— Из журнала.
— В журнале не всё.
— А что ещё?
Лера молчала.
— Моя мать написала имя Марины заранее.
— Значит, знала.
— Как?
— Она много лет следила за бассейном.
— Это не ответ.
— Другого у меня нет.
Он посмотрел на неё.
— Вы все здесь выучили одну фразу?
— Санаторная программа. После обеда — дыхательная гимнастика, вечером — отсутствие ответов.
Антон встал.
— Вы пойдёте со мной.
— Нет.
— Почему?
— Я больше не хожу к бассейну.
— Просто покажете дорогу.
— Вы и так найдёте.
— Откуда уверенность?
Лера кивнула на окно. Снаружи по дорожке одна за другой зажигались старые фонари. Тусклый свет уходил вниз, к южному крылу.
— Здесь всё очень старается, чтобы человек совершил ошибку самостоятельно.
Антон взял журнал.
— Если это обман…
— Чей?
Он не ответил. В дверях Лера сказала:
— Не называйте это шансом.
Антон остановился.
— Что?
— Что бы вы ни увидели. Не называйте шансом.
— Почему?
— Потому что тогда согласитесь на любую цену.
К восьми вечера над морем собрались тучи. Виктор Семёнович оказался прав насчёт дождя, только ошибся днём. Дождь начался сразу крупными каплями. Они били по крыше и балконам, стекали по запылённым окнам, смывали с дорожек сухие листья. Антон перенёс вещи из машины в кабинет матери. Он не собирался ночевать, но всё равно принёс сумку. Человек часто принимает решение раньше, чем признаётся себе. В сумке лежала чистая рубашка, документы и упаковка таблеток от бессонницы. После смерти Сони ему выписали их на две недели. Он принимал семь лет. Врачи называли это неправильным применением. Антон называл стабильностью. Он проглотил половину таблетки без воды. Потом подумал и выплюнул в урну.
В половине десятого позвонил Глеб.
— Как осмотр?
— Не закончил.
— Что там с бассейном?
Антон посмотрел на ключ.
— Пустой.
— Это хорошо. Демонтаж дешевле.
— Откуда у вас приложение по бассейну?
— Из технической документации.
— Кто настоял, чтобы его внесли отдельно?
— Ваша мать.
Антон выпрямился.
— Когда?
— В последней редакции договора. Она отдельно прописала, что бассейн должен быть уничтожен первым.
— Почему?
— Не знаю. Наверное, аварийный.
— Она говорила с вами лично?
— Да.
— Что сказала?
Глеб зашуршал бумагами.
— Сейчас посмотрю заметки.
Антон слышал щелчки клавиш.
— Вот. «До передачи объекта исключить возможность доступа к чаше бассейна». И ещё: «Не проводить работы ночью».
— Почему ночью?
— Она не объяснила.
— Когда должны начать демонтаж?
— Через девять дней.
— А если раньше?
— Нельзя. Нет разрешения.
— Перенесите на завтра.
— Что?
— Найдите людей. Пусть зальют его бетоном.
— Антон Михайлович, это не клумба.
— Сколько стоит?
— Дело не в деньгах.
— Всегда в них.
— Нужно согласование.
— Сделайте.
Глеб помолчал.
— Что там произошло?
Антон посмотрел на фотографию без лица.
— Ничего.
— Тогда зачем такая срочность?
— Потому что бассейн существует неправильно.
Глеб не оценил.
После разговора Антон положил телефон экраном вниз. До полуночи оставалось два часа. Он мог закрыть кабинет, сесть в машину и уехать. В городе было пять гостиниц. В трёх работали кондиционеры. В одной выдавали халаты. Ни в одной мёртвые дочери не ходили по террасе. Он взял ключ.
В половине одиннадцатого дождь прекратился. Санаторий пах мокрой штукатуркой и хлоркой. Запах становился сильнее по мере того, как Антон спускался к южному крылу. Фонари горели через один. Дорожка закончилась у железной двери, наполовину скрытой плющом. На ней висела табличка: «БАССЕЙН. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН». Антон подумал, что после смерти дочери стал посторонним почти везде. Даже в собственной квартире. Особенно там. Ключ повернулся легко. За дверью начиналась галерея. Стены были выложены голубой плиткой. По потолку шли ржавые трубы. На полу стояли лужи, хотя крыша не текла. Антон включил фонарь на телефоне. Галерея спускалась вниз. На стенах висели фотографии санаторных праздников. Дети в одинаковых шапочках. Женщины в купальниках. Мужчины с животами и выражением государственного достоинства.
На одной фотографии Антон увидел себя. Он стоял у бассейна в синей футболке. Рядом Соня держалась за бортик. Ей было двенадцать. Антон не помнил, чтобы их снимали. Он снял рамку со стены. На обороте мать написала: «Первый раз вода позвала его в августе. Не услышал». Антон перечитал. Внизу галереи скрипнула дверь.
— Есть кто-нибудь?
Ответило эхо. Потом детский голос произнёс:
— Есть.
Антон пошёл быстрее. Дверь в чашу бассейна была приоткрыта. Из-за неё пробивался синий свет. Он толкнул. Пустой бассейн занимал почти весь зал. Большая овальная чаша, покрытая бледной плиткой. На дне темнели пятна, трещины и листья. Вдоль стен стояли пластиковые лежаки. Над ними висели часы. Без пяти двенадцать. Антон поднял телефон. Без двадцати одиннадцать. Часы на стене тикали. Он слышал каждый щелчок. У дальнего бортика стояла Лера. На ней была та же мужская рубашка. Волосы распущены. В руках она держала полотенце.
— Вы же не ходите сюда.
— Не хожу.
— Тогда что делаете?
— Провожаю.
— Я не просил.
— Знаю.
Антон спустился на первую ступеньку. Дно было сухим.
— Вы сказали, появится вода.
— Ещё рано.
— На часах почти полночь.
— Они показывают не время.
— А что?
— Иногда количество минут. Иногда количество людей.
— Каких людей?
— Которые ещё вас помнят.
Антон посмотрел на циферблат. Стрелка приблизилась к двенадцати.
— Вы издеваетесь?
— Нет. Для издевательств я слишком устала.
Он спустился ниже.
— Что будет, если я ничего не увижу?
— Вернётесь наверх.
— А если увижу?
— Это хуже.
— Почему вы остались здесь после шести входов?
Лера прижала полотенце к груди.
— Потому что один раз не вернулась туда, куда хотела.
— Не понимаю.
— Потом.
— Вы всё время говорите «потом».
— Это одно из немногих слов, которым люди пользуются чаще, чем имеют право.
Часы ударили один раз. Стрелки остановились на двенадцати. Свет погас. Антон включил фонарь, но экран телефона был чёрным. Кнопки не реагировали. В темноте раздался плеск. Небольшой. Будто кто-то вылил стакан воды. На дне возле ног Антона появилась тонкая блестящая плёнка. Вода выступала между плитками. Не лилась сверху. Поднималась снизу, медленно заполняя трещины. Через несколько секунд покрыла всё дно. Антон отступил на ступеньку. Вода остановилась у его подошв.
— Холодная? — спросил он.
— Сначала.
— А потом?
— Потом вы перестаёте замечать.
На противоположной стене вспыхнула надпись аварийного выхода. Красный свет лёг на воду. Антон увидел в ней отражение. Не своё. Внизу стояла Соня. Мокрые волосы прилипли к лицу. На ней был жёлтый купальник, который Марина купила в день приезда. Соня смотрела вверх, прямо на него. Антон опустился на колени. Отражение повторило движение с опозданием.
— Соня.
Девочка подняла руку и приложила ладонь к поверхности с другой стороны. Антон коснулся воды. Холод ударил в пальцы. Отражение исчезло.
— Что делать? — спросил он.
— Лечь, — ответила Лера.
— А вы?
— Останусь здесь.
— Зачем?
— Иногда люди возвращаются не сразу.
— Сколько проходит времени?
— Здесь или там?
— Здесь.
— Несколько минут.
— А там?
— Не знаю. У всех по-разному.
Антон снял обувь. Потом носки. Положил ключ на бортик. Вода едва доходила до щиколоток, но холод поднимался выше, будто тело помнило глубину, которой ещё не было. Он шагнул на середину. Каждый шаг отдавался гулом.
— Антон.
Он обернулся. Лера стояла наверху.
— Если увидите её, сначала спросите, чего хочет она.
— Я знаю, чего она хочет.
— Вот поэтому и спросите.
Антон лёг на плитку. Вода накрыла затылок. Потом уши. Шум зала исчез. Осталось только сердце — громкое, неровное, совершенно не подготовленное к чуду. Над ним было чёрное потолочное окно. Или небо. Антон закрыл глаза. Сначала ничего не произошло. Потом вода стала глубже. Он почувствовал, как тело отрывается от дна. Попытался сесть, но не смог. Вода держала его за плечи, тянула вниз, хотя вниз уже не существовало. Антон открыл рот. Вода вошла внутрь. Она пахла хлоркой, морем и персиковым шампунем Сони. Он дёрнулся. Кто-то схватил его за руку. Маленькие пальцы.
— Не бойся, — сказала дочь.
Ему хотелось ответить, что он не боится. Вода не дала соврать. Антон провалился. Когда он открыл глаза, было светло. Он лежал на кафеле возле наполненного бассейна. Вокруг кричали дети, свистел инструктор, играла музыка. Солнце било через стеклянную крышу. На нём была синяя футболка. Та самая, с фотографии. Антон поднялся. У бортика сидела Соня. Живая. Худая, загорелая, с мокрыми волосами и голубым лаком на ногтях. Она болтала ногами в воде и смотрела на него с раздражением, знакомым до последней морщинки возле носа.
— Наконец-то, — сказала она. — Ты обещал сегодня ни разу не говорить о врачах.
Антон стоял и не мог сделать шаг. Соня нахмурилась.
— Пап?
Он услышал её голос без помех, без памяти, без сна. Настоящий.
— Что с тобой?
Антон хотел броситься к ней. Обнять. Проверить пульс. Спросить, где болит. Найти врача. Позвонить Марине. Зафиксировать чудо, пока оно не передумало. Вместо этого он спросил:
— Какой сегодня день?
Соня закатила глаза.
— Четырнадцатое августа.
Антон знал эту дату. Завтра он увезёт её обратно в Москву. Через два месяца Соня умрёт.
Глава 4. Человек из будущего
Антон смотрел на дочь так долго, что Соня проверила, не испачкано ли у неё лицо.
— Что?
— Ничего.
— Тогда у тебя очень выразительное ничего.
Она вытерла щёку ладонью и посмотрела на мокрые пальцы. На запястье был синий больничный браслет. Его замотали пластырем, чтобы не цеплялся за одежду. Антон помнил этот пластырь. Покупал в аптеке возле вокзала вместе с обезболивающим, термометром и жевательной резинкой, которую Соня не просила. В последние месяцы он всегда приносил что-нибудь лишнее. Будто смерть могла передумать из-за пакета с мятной жвачкой.
— Пап, ты утонул?
Антон оглянулся. Бассейн был полон. В воде плавали дети в ярких шапочках. У бортика сидели женщины с полотенцами на плечах. Инструктор в красных плавках свистел всякий раз, когда кто-нибудь пытался получить удовольствие не по расписанию. За высокими окнами стоял тот же санаторий, только живой: белые стены без плесени, зелёные клумбы, открытые балконы. Из динамиков играла песня, которую Антон ненавидел уже семь лет и до этой минуты не мог вспомнить.
— Как я здесь оказался? — спросил он.
— Пришёл.
— Откуда?
Соня пожала плечами.
— Из номера. Наверное.
— Ты видела?
— Нет. Я плавала.
— Сколько времени меня не было?
— Пять минут. Или всю мою жизнь. С тобой трудно определить.
Она спрыгнула с бортика и потянулась к полотенцу. Антон схватил её за руку. Кожа была тёплой. Под пальцами бился пульс. Не воспоминание о пульсе. Не фантазия. Настоящий быстрый стук. Сердце дочери работало без его разрешения и пока не собиралось останавливаться. Соня посмотрела на его руку.
— Больно.
Антон отпустил. На её запястье остались красные следы.
— Извини.
— Ты сегодня странный.
— Сегодня?
— Ладно. Страннее.
Она обмоталась полотенцем и пошла к выходу. Антон двинулся следом. Ноги слушались плохо. Он чувствовал каждую плитку под подошвами, каждый шов, каждую каплю, попавшую за ворот футболки. Мир оказался слишком подробным. Обычно настоящее экономило на деталях. Возле дверей Соня остановилась.
— Ты обещал.
— Что?
— Не говорить о врачах.
— Я помню.
— Не помнишь.
— Почему?
— Потому что уже спросил, какой сегодня день. Это врачебный вопрос.
— Дата — не диагноз.
— У тебя всё диагноз.
Она вышла на галерею. Солнце стояло высоко. Часы над бассейном показывали половину двенадцатого. Антон достал телефон. Старый аппарат. Тот, которым он пользовался семь лет назад. Царапина возле камеры. Чехол, купленный Соней на рынке: синий, с жёлтым китом. На экране — 14 августа. Три пропущенных от Марины. Одно сообщение от врача: «Антон Михайлович, подтверждаем консультацию на 15 августа. Желательно приехать к 16:00. Возьмите последние анализы». Он перечитал. Потом ещё раз. Вот он. День, который Антон семь лет носил в голове как осколок. Пятнадцатого августа они должны были уехать в Москву. Новый врач обещал рассмотреть экспериментальную схему. Ничего не гарантировал. Такие люди никогда ничего не гарантировали, но говорили достаточно медленно, чтобы родители слышали надежду. Антон поднял взгляд. Соня уже шла к лестнице.
— Подожди.
— Я медленно иду.
— Я не об этом.
— А я об этом.
Она спускалась, придерживая полотенце одной рукой. Лопатки выступали сильнее, чем он помнил. Ноги были слишком тонкими. На правом колене свежая ссадина.
— Откуда это?
Соня посмотрела вниз.
— Что?
— Колено.
— Упала.
— Где?
— На лестнице.
— Когда?
— Вчера.
— Почему мне не сказала?
— Потому что ты бы вызвал лестнице врача.
Антон присел и потянулся к ссадине.
— Не трогай.
— Нужно обработать.
— Уже обработала.
— Чем?
— Чем положено.
— Кто?
— Я.
— Покажи.
Соня резко одёрнула ногу.
— Ты обещал.
— Это не врач. Это колено.
— Колено не отдельно от меня.
Антон выпрямился. Мимо прошла медсестра с подносом. Он узнал её. Светлана Сергеевна. Семь лет назад она приносила Соне таблетки и однажды перепутала дозировку. Антон устроил скандал, дошёл до главного врача и добился, чтобы женщину отстранили от их комнаты. Через неделю выяснилось, что дозировка была правильной. Антон не извинился. Тогда было не до того. Светлана Сергеевна улыбнулась:
— Доброе утро.
Антон не ответил.
— Пап.
— Что?
— Ты пялишься.
— Я её знаю.
— Она здесь работает. Очень сложная загадка.
Соня пошла дальше. Антон оглянулся на медсестру. Та остановилась у окна, проверила пузырьки и скрылась за дверью процедурной. Живая. Молодая. Ничего не знающая о том, что через семь лет Антон вспомнит её ошибку, а не имя. На первом этаже санаторий пах варёной капустой, хлоркой и кремом от загара. В холле у стойки стояла мать Антона. Он увидел её со спины. Светлая блузка. Тёмная юбка. Ключи на поясе. Она наклонилась над журналом и спорила с администратором о чьей-то путёвке. Антон остановился. Мать умерла четыре месяца назад. Но здесь она была моложе, прямее и злее. Волосы ещё не поседели полностью. Правая рука не дрожала. Она раздражённо постукивала ручкой по странице — всегда три раза. Антон мог подойти. Сказать, что знает дату её смерти. Спросить про бассейн. Про журнал. Про Леру. Про собственное имя, внесённое заранее.
Мать повернула голову. На мгновение их взгляды встретились. Никакого удивления. Она посмотрела на него так, будто давно ждала и уже успела рассердиться за опоздание. Потом перевела взгляд на Соню.
— Ты после бассейна? — спросила она.
— Да, бабушка.
— Волосы высуши. Простынешь.
— У меня не простуда.
Мать поджала губы.
— Люди болеют не только тем, что у них уже нашли.
Антон почти рассмеялся. Это была вся его мать в одном предложении: даже надежда у неё имела медицинское противопоказание.
— Мам.
Она посмотрела на него.
— Что?
Голос обычный. Недовольный. Живой. У Антона свело горло. Он хотел спросить, знала ли она, что бассейн отправляет людей в прошлое. Хотел спросить, почему записала Марину. Хотел предупредить о давлении, сердце, апреле. Вместо этого сказал:
— Ничего.
Мать кивнула.
— Тогда не стой посреди прохода.
Соня потянула Антона за рукав.
— Пойдём.
— Куда?
— Завтракать.
— Уже почти обед.
— Именно поэтому надо торопиться.
В столовой они сели у окна. На столе стояла алюминиевая сахарница, солонка в форме грибка и тарелка с сырниками. Соня полила их сгущёнкой так, будто мстила печени. Антон не ел. Он смотрел, как дочь режет сырник ребром вилки. Как вытирает сгущёнку с большого пальца. Как морщит нос, когда чай слишком горячий. Человеческая жизнь состояла из мелочей, пока не заканчивалась. После этого оставались даты, диагнозы и несколько фотографий. Мелочи уходили первыми. Вероятно, они были умнее.
— Тебе невкусно? — спросила Соня.
— Нормально.
— Ты не пробовал.
— Я не голоден.
— Тогда зачем взял три сырника?
Антон посмотрел на тарелку. Он действительно положил три. По привычке. В последние месяцы всегда брал больше, чем хотел. Остаток доедал, когда Соня отказывалась. К концу болезни он прибавил восемь килограммов. Тело решило запасать то, чего не хватало дочери.
— Соня.
Она подняла глаза.
— Что ты помнишь про завтрашний день?
— Завтра ещё не было.
— Я спрашиваю про планы.
— Уехать в Москву.
— Ты хочешь?
Соня положила вилку.
— Мы договорились.
— Я просто спрашиваю.
— Нет.
— Почему?
— Потому что не хочу.
— Это не причина.
— Для тебя — нет.
Антон наклонился ближе.
— Там будет врач.
— Ты уже сказал.
— Я сказал «врач»?
— Сейчас.
Соня отодвинула тарелку.
— Всё. Обещание закончилось в одиннадцать сорок семь.
— Подожди.
— Нет.
— Я могу отменить поездку.
Она посмотрела на него внимательно. В детстве Соня верила отцу быстро. Потом научилась ждать подвох.
— Зачем?
— Потому что ты не хочешь.
— Ты никогда ничего не отменяешь, если я не хочу.
— Теперь отменю.
— Что случилось?
— Ничего.
— Ты утром не знал дату. Потом чуть не сломал мне руку. Теперь отменяешь врача. Либо ты ударился головой, либо это не мой папа.
Антон взял чашку. Рука дрожала. Он поставил её обратно.
— Допустим, я могу изменить один день.
— Какой?
— Завтрашний.
— Почему только один?
— Не знаю.
Соня огляделась.
— Это какая-то игра?
— Нет.
— Мама тебя попросила?
— Нет.
— Бабушка?
— Нет.
— Тогда ты опять что-то прочитал в интернете.
— Соня.
— Что?
— Скажи, чего ты хочешь.
Она замолчала. В столовой звенели вилки. За соседним столом женщина жаловалась на давление. Мужчина в панаме спорил, можно ли пить вино после минеральной воды. Жизнь шла рядом с ними и не подозревала, что находится в прошлом.