Читать онлайн 12 лишних дней бесплатно

Валька летел, не разбирая дороги. Кеды проваливались в рыхлый мох, скользили по прошлогоднему опаду, норовили зацепиться за корягу, ухнуть в студеный ручей. Мимо проносились бурые стволы сосен, ели в темно-зеленом бархате, белесые свечки берез. Воздух жаром забивал легкие. В боку жгло, в горле давно саднило горечью, но о передышке не могло быть и речи. Позади паровозным гулом трубил рой голосов, отдавая в висках низким колокольным звоном.

Валька ненавидел лагерь. Столовку с рядками выстроившихся перед ней рукомойников. Спортплощадку, где пацаны из разных отрядов гоняли мяч, а девчонки мартышками крутились на паутинке. Плац с трибуной, клуб, гипсовых пионеров вдоль центральной аллеи. Вожатых, вечно витающих в облаках юности, физрука с его снисходительным взглядом и поварих в засаленных халатах с закатанными рукавами. Ненавидел себя за трусость и малодушие. И вчерашних приятелей, в которых жажда расправы вдруг вытравила все человеческое, ненавидел тоже. Но больше всего он ненавидел Кота. Умного, правильного, справедливого. Только Валька знал, что под личиной образцового пионера, председателя совета отряда скрывается самый обыкновенный мальчишка со своими страстями и страхами.

Внезапно лес расступился, и Валька вывалился на залитую солнцем проплешину в кудрявых зарослях багульника. По центру возвышался гладкий, будто нарочно кем-то отшлифованный, плоский валун, поросший белым и зеленым лишайником. От неожиданности Валька замер, жадно хватая ртом воздух. И время замерло вместе с ним. Все смолкло. Потянуло дурманом и сладковатой гнилью.

А потом за спиной хрустнула ветка, и Валька понял, что совершил непростительную оплошность. Слишком поздно. Его окатило волной нахлынувших звуков. Из-за кустов с улюлюканьем и хриплым, задыхающимся смехом высыпали мальчишки. Валька потерянно заозирался, попятился, споткнулся и рухнул навзничь.

– Ну че, добегался?

Широкоплечий не по возрасту, короткостриженый пацан склонился над Валькой и растянул губы в щербатой улыбке. Рядом нарисовались еще трое.

В уголках глаз дрогнули слезы, и Валька до боли закусил губу – не хватало еще разреветься. Пальцы впились в сухой вереск. Щербатый присел рядом и прошипел, сощурившись:

– Что, урод, думал, мы не узнаем?

– На своих стучать, гнида! – выкрикнул самый длинный в компании и, пританцовывая, скрылся в кустах.

– Да крыса он!

– Я не...

Невысокий сбитый крепыш, с которым Валька еще вчера делился хлебом перед отбоем, гаденько хихикнул и ткнул его носком кеда в бок.

– Че, зассал?

– Ребзь, да он сейчас в штанишки наделает!

Самый мелкий и неприглядный мальчишка, совсем не похожий на хулигана, гогоча картинно зажал нос:

– Фу-у-у, пацаны, валим!

Щербатый медленно поднялся, по-хозяйски оправил шорты и деланно равнодушно повел плечами:

– А, че, народ? Может, отпустим его, а? Пусть чешет домой – к мамке под бок.

И, дождавшись, пока утихнет смех, добавил с издевкой:

– Ой, забыл... У тебя же нет дома… И мамки тоже нет.

В один момент ненависть взбурлила в Валькином сознании. Вытравила страх, жалость к себе самому, приглушила душившие до того внутренние инстинкты. Он вскочил и с невесть откуда взявшейся прытью бросился на обидчика. Что-то тяжелое ударило в нос, мир качнулся и поплыл. Однако, упасть ему не дали, подхватили под руки и, хихикая, потащили к центру поляны. Валька отчаянно засучил ногами по земле в попытке вырваться. Во рту посолонело, губы увязли в чем-то горячем и липком. Из кустов на поляну вывалился длинный. Его белобрысая макушка плясала на фоне синего неба.

– Что за шухер? – с интересом и удивлением он разглядывал развернувшееся действо. Потом сплюнул и, задрав кверху вытянутые руки, проорал: – Зыба, чего нашел!

Вальку швырнули спиной на что-то гладкое и прохладное. И он увидел, как блестит в солнечных лучах в тонких костлявых пальцах длинномордый череп.

– Это чей? – робко отступил назад мелкий. – Волчий?

– Да ты дятел! – хохотнул длинный, погребая к своим. – Лошадиный, по ходу.

– Сам ты дятел, – авторитетно фыркнул щербатый, выхватив череп и рассматривая его со всех сторон. – Откуда тут лошадь?

– Заблудилась? – длинный задумчиво почесал затылок.

– Ага, – заржал крепыш, – заблудилась и сдохла!

Улучив момент, Валька попытался подняться. Но щербатый оказался расторопнее.

– Куда?! – грязная кроссовка впечаталась в Валькину грудь, и тот, нелепо взмахнув руками, рухнул обратно. Затылок гулко ударился о замшелую каменную поверхность. В глазах заплясали искры.

– Мы еще не закончили!

Пробежав взглядом по траве, щербатый подхватил увесистую палку и под одобрительный гомон насадил на нее череп. Рука взметнулась кверху, демонстрируя трофей.

– Сейчас мы будем проводить обряд очищения крысы!

Валька безвольным тюком пялился в синее небо. Струйки теплой крови катились вдоль подбородка, и неспешно, точно в замедленной съемке, падали на каменную поверхность жирные маслянистые капли. Бесновались, вкусившие сладость страха и беспомощности, мальчишки.

Время замедлилось, будто погрязло в чем-то вязком и приторном. Почему-то Вальке вспомнился кисель. Тот, что давали в детском доме на третье вместо компота или сока. Вместо фруктов в него обычно добавляли молока или ванили. Или ничего не добавляли. Именно этой полупрозрачной тягучей взвесью заполнилось все вокруг, поглотив и время, и звуки, и само Валькино сознание. Только бездонные впадины глаз мертвого животного чернели над ним в белесом мареве. И Валька проваливался в них, точно в бездну. Проваливался. Проваливался...

– А ну, прекратили! Живо!

Пелена морока дрогнула, комариный писк пробился над ухом, и Вальку выкинуло в реальность. Взметнулся кверху и ухнул куда-то вниз насаженный на корягу череп. Его обидчики, еще пару минут назад упивавшиеся властью, бросились врассыпную. Топот быстрых удаляющихся шагов сменился треском ломающихся веток и потонул в ожившем многоголосье северного леса.

Валька медленно приподнялся на локтях. Голова шла кругом, в носу невыносимо саднило, каждый вдох отдавался болью в затылке. Глаза обжигало солнцем, а мелкие песчинки белого шума расплывались пятнами. Он сощурился, пытаясь поймать в фокусе картинку, и наконец разглядел тех, кому обязан был своим спасением. Молодая женщина в цветочном платье с рукавами-фонариками стояла, оперевшись рукой о бугристый сосновый ствол. Светлые пряди выбивались из-под тугой косы, уложенной вокруг головы, щеки раскраснелись, в глазах метались искры негодования и жалости. Рядом, такой же запыханный и раскрасневшийся переводил дух ладный жилистый паренек лет двенадцати. Открытое ясное лицо его не портили ни всклокоченные от быстрого бега выжженные волосы, ни веснушки россыпью обсыпавшие щеки и лоб. Светлые серые глаза глядели прямо, с сочувствием.

Только Валька больше им не верил.

В следующее мгновение мальчишка оказался у камня, и раскрытая загорелая пятерня потянулась навстречу. Да так и осталась висеть в воздухе. Валька брезгливо поморщился, мазнув по спасителю ненавидящим взглядом.

– Да пошли вы все... – хрипло выплюнул он вместе с кровью.

И нестройной, пошатывающейся походкой поплелся прочь.

«Тихейко» – красовалась надпись на некогда белом металлическом щите с ржавыми подтеками. «Пф-ф… – досадливо фыркнул Родион. Прокатил на кончике языка чудное название, – Тихейко-телогрейко, блин».

И кто только придумывает эти дурацкие топонимы.

Будто проверяя туман на плотность, по разбитому грейдеру медленно полз серебристый седан. Родион безучастно пялился в окно, откинувшись на спинку пассажирского кресла. Там, сквозь отражение хмурого подросткового лица проплывали над землей, окутанные в сизую дымку, бревенчатые срубы домов. Черными крестами по обочинам высились опоры ЛЭП. Мир вокруг погрузился в монохром. И только яркие гроздья рябины вспыхивали тут и там кровавыми кляксами.

Мать что-то говорила, постукивая длинными пальцами по кожаной оплетке руля, и Родион, нехотя, вытащил вкладыш наушника. Мельком скосившись на пассажирское сиденье, женщина закатила глаза.

– Мог бы хотя бы сделать вид, что тебе интересно.

– Интересно – что? – левая бровь скептически дернулась вверх. – Как выжить в этой дыре, питаясь сфагнумом и жопками муравьев?

– Прибереги свои упаднические настроения для Питера, там они более уместны.

– Угу. А еще там уместны люди моего возраста, пицца с доставкой, интернет… – Родион сглотнул и добавил с досадой мотнув головой, – а не этот бесконечный «Сайлент Хилл» на минималках.

Седан тряхнуло на очередной колдобине. Размытое материно «ммм…» оборвалось на полуноте.

– Вот значит, как… – она замолкла на секунду, объезжая новое препятствие, – А тебе не приходит в голову, что этот, как ты выразился, «Сайлент Хилл» – вклад и в твое будущее?

К лицу прилил жар, и Родион не сразу заметил, как кончики пальцев тронула мелкая дрожь.

– Ничего не дается в этой жизни просто так, Родя, – холодно процедила мать, – Каждый твой вдох имеет цену. Как впрочем, и интернет, и пицца, и право на депрессию в элитной квартире на Петроградке. Ты уже взрослый мальчик, чтобы это понимать. И пока я оплачиваю все твои подростковые прихоти, будь добр, уважать мои правила, – и, не отводя взгляд от дороги, добила контрольным: – И следи за языком.

Сухой ком невысказанных слов обжег горло.

– Останови, – резко обернувшись, так, что зачесанная назад непослушная челка, скользнула на лоб, процедил Родион.

Он терпеть не мог, когда вот так запросто окунали в действительность. Особенно, когда это делали с тем издевательским изяществом, с каким делала его мать. И догадывался, что и сейчас, под маской напускного равнодушия, разливается торжествующая самодовольная улыбка.

– Перестань паясничать.

Родион оттянул ворот толстовки, будто тот мешал дышать, сдавливая горло.

– Останови, я сказал!

Вместо ответа раздался сухой щелчок центрального замка. По салону разлилась напряженная тишина. Терпкий запах отдушки забился в легкие.

Родион раздражённо дернул плечом и уперся взглядом в стекло, где в зеркале заднего вида осторожно пробиралась за ними след-в-след, потрепанная Тойота, и не сразу заметил массивный хвойный бок, выхваченный из свинцовой мглы холодным ксеноном фар.

Машину качнуло, она ощутимо клюнула носом, и Родиона бросило вперед. Шины с коротким скрежетом проехались по мокрому щебню, и все замерло.

Впереди, в нескольких метрах от капота, уткнувшись верхушкой в густой кустарник на обочине, лежала массивная поваленная ель.

***

Это была уже третья сигарета, выкуренная за последние полчаса, что, однако, ничуть не смущало Марго. Единственный якорь, удерживающий ее от вредной привычки, вероятно, уже достиг окраины поселка. Она выудила из кармана кашемирового пальто дорогой, но неброский аппарат, небрежно смахнула блокировку, но, подумав, убрала обратно. Нет, звонить ему она не будет. Слишком много чести для зарвавшегося сорванца. Да и связь за пределами Лахденпохьи оставляла желать лучшего.

Марго поморщилась, проходя вдоль ствола векового дерева, ощетинившегося тяжелой хвоей.

Невысокая, эффектная, она казалась инородным элементом на фоне этого невзрачного пейзажа. Прохладный северный типаж: идеально уложенные крупные локоны, едва прикрывающие затылок, минимум макияжа и полное отсутствие пластики лишь подчеркивали природную безупречность.

– Лет девяносто, не меньше! – со стороны сруба семенил Ефим Эдуардович в своем бессменном кожаном френче не первой свежести, впрочем, как и сам глава поселка, и клетчатом куцем шарфе. – Сердцевина – в труху! – он обреченно махнул рукой. – Как же оно не вовремя. Вы уж простите, великодушно…

Марго смерила его ледяным взглядом.

– Вы серьезно думаете, что я поверю, будто оно само сюда упало?

Голова замялся, переступая с ноги на ногу.

– Так гнилое все… ветром могло…

Заметив погасшую сигарету в изящных пальцах женщины, Ефим Эдуардович щелкнул зажигалкой, заискивающе протягивая вперед прикрытый мозолистой ладонью огонек. Но та лишь бросила брезгливо:

– Ветром… – и выбросила тонкий окурок в темную сырую хвою.

Из припаркованного аккурат позади машины главы минивэна, зябко кутаясь в поднятые вороты, выбрались трое.

– У-у-у, – протянул на подходе бородатый хлыщ в строгом дафлкоте, – приехали.

Марго закатила глаза, Ефим Эдуардович, явно выбитый из колеи всей этой ситуацией, судорожно пытался до кого-то дозвониться.

– Ну… тут, как бы на полдня затык, – выдохнул облачко колючего пара бородатый.

– Тут как бы до объекта пешком дойти, – Марго поправила кашемировое пальто, не удостоив собеседника взглядом.

– Маргарита Аркадьевна, мы так не договаривались, – «лучший питерский проектировщик» совершенно не горел желанием месить карельскую грязь на пару с фанатичной заказчицей. – У нас прецизионное оборудование! Вы предлагаете это всё в руках тащить? Да вы гляньте, что вокруг твориться – калибровка в два счёта собьется. Конденсат пойдет на открытых излучателях…

Марго мысленно уже послала бородача к черту и, оборвав его на полуслове, отчеканила:

– Трактор будет насколько можно скоро. Ефим Эдуардович, я права?

Глава, в очередной раз встряхнувший бесполезный телефон, растерянно вздрогнул и закивал китайским болванчиком.

– Однако, задерживать вас более я не намерена. Сегодняшний выезд будет оплачен в полном объеме. Как только все, – сделав акцент на слове «все», Марго одарила Ефима Эдуардовича таким взглядом, что тот поспешил отвернуться, прижав трубку к раскрасневшемуся уху, – препятствия будут устранены, я с вами свяжусь, – и она пренебрежительно улыбнулась уголками губ, давая понять, что разговор окончен.

***

Родион шел по обочине, намеренно забирая глубже в ельник. Мать, конечно, не бросится за ним вдогонку, не отправит следом вьющегося подле нее Ефима Эдуардовича. Даже звонить не станет. Не в ее правилах. Однако отчего-то среди осязаемых, пахнущих старым железом елок, было куда уютнее, нежели в вязком киселе тумана, превратившим дорогу в белую бесконечную пустоту.

Лес, до того служивший лишь мрачной декорацией по другую сторону автомобильного окна, теперь выглядел иначе. Сделался объемным, плотным, настораживающе тихим. Словно живой, он прислушивался к каждому шагу, цеплял за куртку кривыми пальцами кустарников и пялился в прорехи хвойного полотнища уродливыми глазка́ми берез.

На секунду показалось, будто что-то юркое и плотное прошмыгнуло во мгле и скрылось в зарослях по другую сторону грунтовки.

Родион сделал музыку громче и ускорил шаг.

До поселка оставалось около километра. Размытые контуры треугольных крыш уже виднелись вдали, за пустырем, указывая направление. Солнце висело низко, едва отсвечивая за серым маревом облаков. Холодное и бледное. Со стороны домов маняще тянуло дымом.

Родион никак не мог понять, что нашла мать в этом забытом богом месте. И ведь уцепилась, как одержимая. «Удачный стартап», «перспективное вложение». Фанатичка, не иначе. И как он раньше этого в ней не замечал? Или замечал?

Отец вот точно замечал. Так и сказал перед уходом. Не захотел быть «частью очередного бизнес-плана». А Родион… Родиона никто не спрашивал.

***

Этот дар достался ему от отца. Родион никогда не считал умение рисовать чем-то особенным. Скорее блажью, чем навыком, который стоит прокачивать. Мать придерживалась того же мнения, а отец редко находил в себе силы для споров.

Но когда родители развелись, в душе Родиона будто что-то надломилось. Не находившие выхода обида и злость день за днем выжигали в сердце пустоту. Именно тогда рисование из праздной прихоти превратилось в связующую нить с тем временем, когда их семья еще могла считаться полноценной.

Он уже почти пересек пустырь, когда мимо, обдавая запахом бензина, пронесся знакомый минивэн. Погруженный в собственные мысли под гитарные рифы поп-панка, Родион неуклюже отшатнулся в сторону.

Питерские номера коротко блеснули впереди и тут же исчезли в самом мареве. Родион снова остался один.

Сеть ловила из рук вон плохо. С горем пополам все же удалось пробить расписание районной автостанции. Получалось, что до ближайшего автобуса в сторону Лахденпохьи, где они снимали шале на берегу Ладоги, оставалось чуть меньше четырех часов. Родион вздохнул и свернул к берегу.

Метров через триста земля обрывалась песчано-каменистым уступом. Внизу по воде холодными хлопьями тянулся вездесущий туман. Он наползал на узкую полоску пляжа с серыми валунами, похожими на спины спящих китов и перевернутыми вверх днищем лодками. Дышалось легко и свободно. Родион замер над озером, завороженный его суровой красотой, и открыл блокнот. И даже не заметил, как погрузился в работу.

Рывок за плечо заставил его вздрогнуть. Карандаш прочертил по бумаге уродливую борозду, перерезая зыбкую линию горизонта. Родион шумно выдохнул и обернулся.

– Глухой что ли?! – прочитал по губам еще до того, как вытянул наушник.

Перед ним стояла девочка лет пятнадцати, не старше. Худая, неопрятная, в заломленной на затылок синей бейсболке, из-под которой выбивались всклокоченные перья светлых волос. Выцветшая болоньевая курточка была расстегнута, грудная клетка ходила ходуном, лицо заливал лихорадочный румянец.

Он уже открыл было рот, чтобы отпустить очередную колкость. Но серые блестящие от слез глаза, до того огромные на вытянутом девчоночьем лице, заставили его передумать. В дрожащей глубине зрачков читались отчаяние и страх.

Порция заготовленного сарказма застряла в горле, лишь взметнувшаяся кверху бровь, выгнутая по привычке в немом вопросе, выдавала толику снобизма.

– Ты кто? Давно здесь? Девочку не видел? – засыпала вопросами незнакомка, озираясь по сторонам резкими, дергаными движениями, – Маленькую. Лет семь. Шапка такая пестрая. Ну? С ушками. Кисточки на концах.

– Кого? – Родион потянул бегунок молнии вниз и убрал блокнот во внутренний карман куртки. Достал телефон и выключил плеер.

Лицо девчонки исказилось. Она шумно вдохнула, сжала ладони и тут же уронила руки, словно поняв, что теряет время.

– Да боже… что ж такое…

Но, переведя дыхание, собралась, метнула полный надежды взгляд на айфон и спросила, уже жестче:

– Дашь позвонить?! Очень нужно! Ну?

Родион замешкался всего на секунду – отмахнуться от чужой беды не хватило духу, и он протянул телефон.

***

Не прошло и четверти часа, как рядом с ними остановился горбатый «УАЗ», серый под стать пейзажу, с синими полосками по бокам. А чуть поодаль высокий широкоплечий полицейский в гражданке уже о чем-то беседовал с дерганной девчонкой, изредка посматривая в сторону Родиона. Из домов на улицу, будто почуяв неладное или попросту поддавшись любопытству, начали медленно выгребать местные.

Родион поежился под чужими неприветливыми взглядами, подышал на побелевшие от промозглой сырости пальцы. Вот только полиции ему и не хватало. И эта ненормальная… хотя б предупредила, кому звонить собралась. Он раздосадовано поиграл желваками, сплюнул и отвернулся к лесу. Позади нарастающим роем гудели голоса. Ладонь скользнула в карман в поисках наушников, когда рядом послышались тяжелые расхлябистые шаги.

– Капитан полиции Сорока Константин Романович. Старший участковый уполномоченный.

Крутанувшись на пятках в расквашенной сельской грязи, Родион едва не напоролся на протянутую жилистую руку.

– Родион, – без энтузиазма принял рукопожатие, горячее, крепкое. Длившееся немного больше, чем должно было быть. И все это время участковый всматривался в него серыми глубоко посаженными глазами с белками в красных прожилках и молчал. Словно сканировал своим невыспавшимся, насквозь прожигающим взглядом. Задержался на бледном лице с резкими скулами, на выбившейся из-под капюшона челке, скользнул по угловатой фигуре, точно фоторобот составлял. Родиону даже думать перехотелось, будто бы и в голову ему этот Сорока может заглянуть. – Зарецкий.

– Можно тебя на пару слов?

Участковый, наконец, отпустил его руку, и Родион тут же сунул ее в карман, дернув плечом:

– Валяйте.

– Майка сказала, на берегу тебя встретила?

Родион кивнул. Челка навязчиво лезла в глаза, и он попытался сдуть ее в сторону:

– Тут такое дело… – Константин Романович потер переносицу и на автомате дернул руку к козырьку фуражки, но голова оказалась пуста. – Девочка у нас пропала. Маленькая, – он кивнул в сторону Майки, – ее вон сеструха. Да ты в курсе уже поди… Давно тут ошиваешься? Не видел чего?

Родион помотал головой, сдвинув брови.

– Да нет вроде. Если только…

В голове точно колокол ухнул, кинуло в жар и тут же окатило холодом догадки.

– Что? – поторопил в нетерпении полицейский.

– Да машина…

Хотел добавить, что это только мысль и никакой связи он не видит связи и что вообще это глупо, но Константин Романович не дал ему развить мысль.

– Давно? Марка, номер?

– Минут сорок наверно. «Рено», серый, номера питерские. Цифры не помню.

Как-то незаметно в руке участкового оказался телефон-кирпич с затертыми кнопками, а в следующую секунду Сорока, жестом показав Родиону помолчать, уже прижимал аппарат к уху.

– Здоров, Коляныч. Узнал? Ну а то ж. У тебя кто сегодня на сто двадцать первой после двести пятнадцатого? Ага. Не в службу, а в дружбу, скажи бойцам, пусть серое «Рено» отработают. Номера питерские. Ага, в сторону Ленинграда… Да какие счеты, окстись… Тут дело такое… девочка у нас пропала... Да погоди ты орать… может, и не связано. Сам знаю, не кипятись! Выручишь? Спасибо, Вить… С меня намазка. Как какая? Которая на хлеб. Ладно, бывай.

Загорелое лицо Константина Романовича посмурнело, на долю секунды взгляд его замер на чернеющей щетине ельника. Желваки напряглись, на виске вздулась и пульсировала вена.

– Так ты значит сын Маргариты Аркадьевны? - вынырнул из мимолетного раздумья полицейский и по-новой осмотрел Родиона. – А мать твоя где?

– Да там. – Родион лениво кивнул на лес. С этим вашим… – он скривился, вспоминая ФИО головы.

– С Ефимом Эдуардовичем?

– Ну да. Наверное.

В серых глазах участкового что-то дрогнуло, и Родион представил, как сквозь пепельную радужку можно разглядеть поворачивающиеся со скрипом шестеренки. Константин Романович явно хотел спросить что-то еще. Однако сейчас чужой, ошивающийся без присмотра подросток, ровно, как и его безалаберная мамаша интересовали полицейского куда меньше исчезнувшей девочки.

– Значит, говоришь, с Ефимом Эдуардовичем… – задумчиво протянул Сорока, тыкая в кнопки на телефоне. Довольно громко, так что смог расслышать и Родион, женский голос из динамика кирпича прошелестел о нахождении абонента вне зоны доступа, – мда-а… – хмыкнул Константин Романович, завершая вызов – …матери звонил?

Родион неуверенно мотнул головой.

– Вот же ж! – участковый закатил глаза. – Давай номер!

– Зачем?

– Номер давай! Вопросы он задает.

Но чуда не случилось, связь в лесу отрубало намертво. Константин Романович хмурился.

– Значит так, – пробасил, наконец, – до появления родительницы, находишься в зоне моей видимости. Если меня не видно – замираешь на месте. Шаг влево, шаг вправо – расстрел. Прыжок – ну, ты сам в курсе… Мне сейчас только еще одной потеряшки не хватает. Андестенд?

Дожидаться ответа он не стал. За время их разговора людей на дороге заметно прибавилось, коротко выругался и двинул к собравшимся. Родион закатил глаза, но все равно поплелся следом.

Толпа все крепче сбивалась вокруг служебной машины, точно вокруг осажденной крепости.

– А ты куда смотрела, разиня? – качнул головой в их сторону древний, весь седой до бровей и ресниц, но все еще крепкий старик. Его окладистая борода и усы успели покрыться влажными бисеринками, – Эх…

Он что-то прошелестел на незнакомом языке, полушепотом, слегка растягивая гласные и поглядывая в сторону леса.

– Надо бы дворы обойти, – выкрикнул обеспокоенный голос.

– А может, к подружке какой ушла? – предложил другой. – А, Майка? Есть такие на примете?

Майка – виновница суматохи – стояла, привалившись плечом к заляпанной грязью двери «УАЗика», исподлобья поглядывая на доброжелателей.

– Так-то не в первой уже, – недовольно проворчала круглая баба с красным одутловатым лицом, закутанная в длинный безразмерный пуховик. – В доме запирать надо было. Не баламутить людей!

– И не стыдно тебе, – качнула головой в цветастом платке сморщенная старушка, – дите пропало, а ты…

– А что я?! – взвилась краснолицая, упирая руки в бока. – Я своих вырастила! И никто по лесам не шатался!

– Вырастила и вырастила! Ступай домой. Чего притащилася?

Слово за слово, толпа загудела, точно потревоженный пчелиный рой. Кто-то поддакивал краснолицей, другие, напротив, встали на сторону семьи пропавшей девочки. Родион закатил глаза. Он словно попал на средневековый сход – вече, или как там это называлось. Константин Романович коротко ругнулся, откашлялся, и выступил вперед, привлекая к себе внимание. И в этот момент из глубины тумана раздался глухой хлопок калитки, а следом – неровные, сбивчивые, приближающиеся шаги.

– Ю-ю-ю-ля-я-я… – хриплый высокий вой прокатился вдоль улицы, заставляя всех смолкнуть, и в наступившей на долю секунды тишине Родион заметил, как исказилось лицо стоявшей у машины девчонки.

Шаги сбились, замерли, снова потащились вперед. Из тумана вывалился неуклюжий женский силуэт: растрепанные волосы рассыпались по плечам старенького пальто, опухшие глаза бессмысленно шарили по толпе.

Люди невольно расступились, кто-то шумно втянул воздух, кто-то отвернулся. Наконец, поймав цель в фокус, женщина, точно заправский моряк на качающейся в волнах палубе, направилась к «Уазику».

– Майка? Ты что ли? – ответа не последовало, и женщина остановилась, щурясь, точно не могла до конца рассмотреть стоящую перед ней дочь. – Сестра твоя где?

Затянувшееся молчание насторожило ее, она медленно обернулась, скользнула мутным взглядом по собравшимся. Потом подняла глаза на участкового.

– Ты?! Ты что тут делаешь? – голос ее дернулся в фальцет и снова захрипел. – Что вы все пялитесь? – женщина нелепо растопырила в стороны руки и взъерошенной уткой завертелась из стороны в сторону.

На долю секунды Родион даже испытал к ней нечто похожее на жалость.

– Юля! – выкрикнула она в толпу и замерла в ожидании ответа. Потом зло и прерывисто выдохнула, обращаясь ко всем и ни к кому одновременно:

– Где. Моя. Дочь?!

Константин Романович шумно втянул воздух, по привычке вскинул руку, словно собираясь поправить невидимую фуражку, и шагнул навстречу горе-матери.

– Татьяна, – оказавшись у нее за спиной, словно закрывая собой от чужих взглядов, он осторожно, но уверенно положил ладони ей на плечи. – Иди домой.

Родиону хорошо было видно его сосредоточенное лицо, поджатые губы и глубокую складку, залегшую между бровей. Женщина зло дернулась, скидывая чужие руки с плеч и точно обезумевшая, рванула к раскрасневшейся от стыда и холода Майке.

– Гадина! – прошипела она в отчаянной злобе. – Все ты!

– Татьяна, перестань! – Константин Романович ухватил ее под локоть.

Та резко вскинулась, выворачиваясь.

– А то что?

Но сильные пальцы полицейского держали крепко.

Майку мелко трясло. Было заметно, каких усилий стоило ей не сорваться в ответ.

И на фоне всего произошедшего как-то неслышно и незаметно из толпы вынырнула сухонькая старушка. Несмотря на почтенный возраст, в опрятном старомодном пальто она держалась прямо и уверенно. Нежная пуховая шаль, под которой на затылке угадывался пучок, капором укутывала голову. Весь вид этой пожилой особы излучал достоинство и неторопливую грацию.

Она плавно приблизилась к Татьяне, не обращая никакого внимания на шепотки за спиной, заглянула ей в лицо, взяла под руку и мягко погладила бледную, с синеватыми тонкими пальцами ладонь.

– Пойдем, Танюш, – тихо, но настойчиво проговорила она. – Пойдем. Тут и без нас справятся – смотри, сколько народу. Не надо нам здесь.

Татьяна как-то сразу стихла, обмякла и пробормотала неуверенно:

– Как же…

Но старушка, казалось, ее не слышала, упрямо продолжая тянуть за собой.

– То Юля придет, а дома никого.

Перед тем как нырнуть со своей спутницей в толпу, пожилая дама обернулась, кивнула участковому и ободряюще улыбнулась Майке. На Родионе взгляд ее задержался и вдруг помрачнел – стал настороженным, тревожным, будто она что-то вспоминала… или уже вспомнила.

– Вы пытаетесь взлететь?

Ефим Эдуардович вздрогнул и едва не выронил державший в вытянутой вверх руке телефон.

– Ну нельзя же так подкрадываться! – недовольно фыркнул глава, неуклюже соскальзывая с поваленного бревна. Но тут же опомнился, – связи совсем нет.

Марго в очередной раз закатила глаза.

– Чего они добиваются? – она кивнула на подпиленный, с одной стороны, кряжистый комель.

– Кто? – деланно заозирался Ефим Эдуардович.

– Бобры ваши местные, – Марго со вздохом сделала пару снимков спила с разных ракурсов.

– Ах вы про это Темные люди. Да-а-а.

Марго слушала с поджатыми губами и не понимала. Не могла смириться с мыслью, что в век адронного коллайдера и таниборбактама, кто-то все еще живет дремучими предрассудками.

Ефим Эдуардович замялся, перетаптываясь с ноги на ногу.

– Дайте им время, Маргарита Аркадьевна, – наконец, елейно замурлыкал он, – даже тут, в глухом лесу, за сотни километров от больших городов нужны рабочие места, стабильный доход, хорошая медицина. Все хотят жить лучше. Просто не все хотят это понять.

– Надо же, – улыбка слегка коснулась ее губ. На этот раз – искренняя. – Да вы философ, Ефим Эдуардович.

И довольный собою глава позволил себе очередную дерзость – протянул Марго руку:

– Поедемте, Маргарита Аркадьевна, нужно что-то решать с бревном.

Та прыснула, прикрывая ладонью рот, и отшатнулась, тут же возвращая себе былую сдержанность.

– Решать будете вы, Ефим Эдуардович, – Марго подняла воротник и направилась к машине. – А я прогуляюсь до объекта. Хочу удостовериться, что местные ждуны в погоне за стабильным доходом не решили обогатиться за мой счет.

Ефим Эдуардович неловко помялся на месте, но все же потащился рядом, часто оглядываясь и будто вслушиваясь в редеющую пелену тумана. Какое-то время он еще пытался уговорить Марго вернуться, уверяя, что местные в лагерь по своей нужде не сунутся, а уж воровать оттуда и вовсе убоятся, но та оставалась непреклонна.

Вскоре перед ними открылась небольшая площадка, поросшая голым ивняком и бурым вереском, и сквозь белесую дымку выступили высокие парадные ворота. Протяжно простонали на ржавых петлях створы, качнувшись под невидимым порывом ветра, словно приветствуя нежданных гостей. Ефим Эдуардович заметно вздрогнул и завертел головой.

– Прекращайте дергаться, – тут же осадила его Марго, поежившись: пальцы скользнули по сырому металлу кодового замка и быстро прокрутили колесико шифра. – Или местное мракобесие заразительно? Поезжайте лучше в поселок. Займитесь бревном.

Ефим Эдуардович обернулся на долю секунды, будто раздумывая над ее словами, но тут же оскорбленно выпрямился и даже попытался изобразить подобие решимости на круглом лоснящемся лице.

– Да как же я вас одну оставлю, Маргарита Аркадьевна? – и он поспешно нырнул в калитку следом за спутницей. – Нет уж увольте! Я ведь здесь каждую тропочку знаю, каждый камушек.

***

Пару месяцев назад из лагеря сбежал последний и единственный сторож, нанятый Марго в райцентре – местные, все как один, наотрез отказывались сотрудничать с приезжей предпринимательницей. Что заставило взрослого и не совсем спившегося мужика в одночасье сорваться с места, побросав собственные пожитки и вверенное ему имущество, Марго интересовало не то чтобы сильно. Куда больше ее тревожило, что из-за бесконечных проверок, инициированных тайными недоброжелателями, долгожданное подписание договора аренды на землю раз за разом откладывается, и проект встал на паузу. Увяз, как и все здесь, в зыбком карельском тумане.

Под стать невеселым мыслям, просыпался в новый день старый лагерь.

Вдоль центральной аллеи, выложенной потемневшей от времени бетонной плиткой, изъеденной мхом, тянулись облезлые информационные щиты. Тут же застыли в вечном салюте гипсовые пионеры с обнажившимися на месте рассыпавшихся рук и ног ржавыми стальными прутьями. Деревья, укутанные туманом, царапали низкие седые облака. Все явственнее проступали контуры спальных корпусов. Некогда веселые и яркие, пустыми глазницами окон они наблюдали за тем, как медленно и непреклонно лес переваривал останки великой эпохи.

Присутствие рядом Ефима Эдуардовича несколько тяготило Марго. Она напрасно ожидала, что тот вызовется обойти периметр, пока она будет заниматься своими делами – глава поселения послушным хвостом плелся следом. Впрочем, сейчас, вдали от цивилизации, в вязкой тишине среди сомкнувшихся плотным кольцом елей, Марго была рада даже такой компании, прощая Ефиму Эдуардовичу его робость и навязчивость.

– Слышите? – он замер, подняв указательный палец кверху.

Из тумана донесся короткий, глухой треск, лес ответил сдавленным шорохом, и уже совсем рядом жалобно звякнул ржавый лист на козырьке столовой, качнувшийся от слабого порыва ветра.

– Что? – недовольно бросила Марго, не замедляя шага.

Чуть в стороне от аллеи, за редкой полосой кустарника, угадывался приземистый домик лагерной администрации – неприметный, с облупившейся краской и небольшой застекленной верандой. Именно он с самого начала и был выбран в качестве штаба, склада и сторожки. Почти сразу же туда завезли генератор, плиту с газовым баллоном, кое-какую утварь и инструмент – все, что позволяло худо-бедно обустроиться на месте.

– Вы что, правда не слышите? – Ефим Эдуардович забежал вперед, жестом призывая к тишине.

И Марго услышала. Сквозь минутное напряженное затишье прорезался протяжный едва уловимый скрип. Странный и совсем не уместный. По спине россыпью пробежали мурашки. Тряхнув головой, Марго прогнала мимолетное оцепенение и порывисто поправила узел на шелковом шейном платке под пальто.

– Я вас умоляю! Да мало ли что может скрипеть на пяти гектарах заброшки?

Она уже было ступила на крыльцо сторожки, когда звук повторился снова. Тягучий, размеренный, он расползался в сырой мгле, теряя направление. Будто кто-то раз за разом открывал и закрывал дверь на проржавелых петлях. Марго повела головой в попытке определить, откуда он исходит, и наткнулась на побледневшее, поддетое тревогой, лицо Ефима Эдуардовича. Раздражение в один миг вытеснило поднимающееся чувство беспокойства.

– Детский сад, – процедила она сквозь зубы, и, отодвигая главу в сторону, уверенной походкой направилась в обход домика.

Интуиция и исключительный, сродни музыкальному, слух уводили все глубже, к самому сердцу старого лагеря. Там, позади заколоченного клуба, между покосившихся беседок, раскинулась игровая площадка, нелепый островок былого веселья.

Туман уже не стоял монолитной стеной, а распадался на клочья, обнажая облезлые скелеты турников и рукоходов. Вывороченная карусель вросла в бурый мох, точно накренившийся корабль.

Звук исходил от качелей. Изъеденная пятнами ржавчины конструкция стояла чуть в стороне. Одно из сидений пустовало. На втором, слегка склонив на бок голову, сидел ребенок. Со спины трудно было определить, мальчик это или девочка. Пестрая полосатая шапочка, голубая куртка. Мыском желтого резинового сапога малыш отталкивался от земли, медленно раскачиваясь.

Скрии-и пав скрии-и пав

За плечом шумно сглотнул Ефим Эдуардович, о котором Марго уже успела позабыть. Неожиданно резво он шагнул вперед, откашлялся, как бы прочищая горло.

Ребенок не обернулся.

– Юля?

***

УАЗ назойливо тарахтел на холостых. От работающей печки тянуло жаром. Зарывшись в капюшон толстовки, Родион уткнулся в скрещенные на передней панели руки.

Вынужденный коротать время в компании едва знакомых людей, он пытался абстрагироваться от накатывающей паники. Та уже повисла в воздухе стылой марью. Ненавистный, опостылевший «Лексус» матери казался теперь уютным и желанным. Родион погнал эти мысли прочь.

Мимолетное сочувствие к чужому горю сменилось досадой.

На заднем сидении всхлипывала и причитала Майка. Она то рвалась наружу на поиски сестры, то смолкала под напором ровного уверенного голоса Никиты, сына Константина Романовича. Такого же рыжеволосого, как и его отец, широкоплечего, ладного. Россыпь блеклых веснушек, пепельно-серые внимательные глаза под светлыми, почти незаметными ресницами и правильные до приторности черты лица невольно располагали к себе. Но все же было в нем что-то такое, что настораживало, заставляло первым отвести взгляд.

Раз за разом он набирал номера Юлькиных подруг и четко, по-взрослому задавал вопросы. Не забывая успокаивать перешедшую на редкие поскуливания Майку.

В кармане куртки завибрировал смартфон, и Родион вскинул голову, щурясь от дневного света, зевнул и взглянул на экран.

На экране красовалось лаконичное «Pater». Фото у контакта не было.

Родион подумал, и все же свайпнул до иконки принятия вызова, и тишина взорвалась ворохом помех.

– Сают, путвен! – бодрый голос отца накрыло волной белого шума.

– Угу, – досадливо хрюкнул в ответ Родион.

– Мать ак? Устрсь уже? Как подка? у нас жди зарядили

Родион мысленно закатил глаза и снова зевнул. Отец говорил так буднично и просто, словно и не уходил никуда пару месяцев назад, гордо хлопнув за собой дверью. Зачем звонит? Соскучился по сыну? Извелся любопытством, как тот поживает под контролем фанатичной мамаши?

– ышь, Родька! По Маелю пройдусь! А то и по арижу! Так что апка твой ещого! – слова сорвались в механический гул, Зарецкого-старшего накрыло очередным приступом непризнанной гениальности.

Папаша года, блин.

А потом все стихло. Родион уже собирался скинуть вызов, когда в динамике раздался сухой треск и совершенно чужой, искаженный помехами далекий голос проскрежетал:

– Родь, у ме ут подрок – и окончательно превратился в цифровое крошево.

Родион вздрогнул и брезгливо скривившись, уставился на пустую шкалу сети. Подарок Сейчас ему было бы достаточно одного-единственного билета в цивилизацию.

***

Дверь грохотнула прежде, чем в лобовом стекле показался приближающийся из леса кортеж. Взгляд уперся в серый «Лексус» матери и пеструю детскую шапочку в боковом окне.

Майка, в долю секунды оказавшаяся около машины, замерла в нерешительности, цаплей подогнув одну ногу.

Марго, бесстрастная и уверенная, как всегда, выплыла неторопливо, окинула взглядом по-новой собирающуюся толпу, придирчиво мазнула по девчонке и только потом неспешно отворила пассажирскую дверь. Маленькая, в перекошенной на узких плечах, ношеной куртке, и в крохотных, точно кукольных, ярких резиновых сапогах, наружу выбралась девчушка. Она улыбнулась Марго, и застыла, со страхом и растерянностью глядя то на Майку, то на обступивших кругом людей. Нежно-рыжие волнистые завитки волос выбивались из-под вязаной полосатой шапки с косичками-кисточками на концах. Серо-голубые огромные, как и у сестры, глаза прятались под белесыми ресницами, когда девочка испуганно и часто моргала. На светлой, почти фарфоровой коже, по раскрасневшимся щекам брызгами пестрели веснушки.

Родион не видел лица Майки, но от того, как та, наконец, бросилась к девочке, схватила в охапку, нервно гладила по сбившейся на затылок шапке, отстранялась и снова прижимала к себе, ему сделалось неловко. Будто бы он вторгся в слишком личное – в то, что не предназначалось для посторонних глаз.

***

– Ну, посмотрите! Полюбуйтесь! – дребезжащий голос поселкового главы разорвал тишину, и из-за спины Марго, появился сам Ефим Эдуардович, сияя, как начищенный самовар.

Родиона не то, чтобы раздражал, но довольно утомлял этот неказистый круглый человечек в клетчатом шарфе. Его натужные попытки выслужиться перед матерью, не уронив при этом лицо в присутствии односельчан, вызывали скорее чувство неловкого стыда, чем откровенная неприязнь.

– Девчонка наша и потеряться-то как следует не успела, а ее уже нашли. В целости и сохранности! Какова женщина, а? Маргарита Аркадьевна! Золотой человек! – маленькие глазки главы лихорадочно бегали по лицам собравшихся, словно выискивая одобрение. – Нашла пропажу! И заметьте, даже велосипеда не требует!

Он хохотнул собственной шутке, но, не встретив ответных улыбок, тут же сделался серьезным и брезгливо поморщился:

– А Татьяна где? – замотал круглой головой, точно филин, – Опять за девкой не уследила! Давно пора сообщить, куда следует! Развели бардак.

Майка вздрогнула, выпрямилась и посмотрела на говорившего так, будто собиралась прожечь взглядом дыру где-то в районе лоснящегося рыхлого носа в крупных порах. Ну или, на худой конец, наслать порчу. Или сглаз. Или что там в деревнях принято насылать?

Но Ефим Эдуардович не рассыпался в пепел. Так и светился солнышком. Казалось, произошедшее, его даже обрадовало. Еще бы – очередной повод напомнить, какое счастье свалилось на их поселок в лице питерской благодетельницы.

– Маргарита Аркадьевна со всей душой к вам, с добром! А вы? – по-учительски поддав подбородком вперед, глава укоризненно пробежался по лицам собравшихся. – Праздник какой готовит! Для вас старается. Сколько живу, не было у нас такого!

В памяти Родиона ярким всполохом мелькнула стопка афиш, распечатанных в питерской типографии, жуткая высокая антропоморфная фигура по центру, обряженная в шкуру с рогатой маской вместо морды. И пустые черные глазницы. И как он проваливался в них, точно в трясину. Проваливался, проваливался

Он вскинул голову, отряхиваясь от воспоминаний.

Толпа зашевелилась, со всех сторон посыпались шепотки, но различить, о чем говорили, не получалось, хоть отдельные слова и достаточно четко доносились.

– Каждый год – одно и то же, – продолжал Ефим Эдуардович, – пляски-песни-ручеек, ряпушка и конкурс поделок из говна и веток. Самим не надоело? А вечером пьянки с мордобоями! – он скосился на подошедшего участкового; тот о чем-то тихо переговаривал с Марго, поглядывая в сторону Родиона. – Ну что, не так я говорю, Константин Романович? Сколько тебя в прошлый раз из дому дергали? Да на свадьбах и то меньше сраму! Маргарита Аркадьевна и ярмарку спланировала, и для детей мастер-классы, и эти – глава запнулся, вытер кончиком шарфа взмокший лоб, – как их, господи, – фудтраки. Творческие коллективы из Лахденпохьи, из Сортавалы! Гости со всей области! И что они увидят? Грязь и хамство местного разлива? Стыдно, товарищи

Он разочарованно махнул рукой и, недобро сверкнув глазками, добавил:

– А я ведь все равно узнаю, кто эту пакость с бревном подстроил. Узнаю и накажу.

***

Родион забрался на заднее, сидеть рядом с матерью ему не хотелось, уж слишком самодовольной и говорящей была ее ухмылка. Даже сейчас, в зеркале над лобовым стеклом, в ее идеальном холодном отражении явственно читалось: «Набегался?»

Он обернулся, следом за ними ехал автомобиль главы, за ним тарахтел «УАЗик» участкового. Люди медленно разгребались по своим делам. По обочине, держась за руки, брели две уменьшающиеся фигурки в голубых поношенных куртках.

– Отец звонил? – поинтересовалась мать таким тоном, будто бы уже была в курсе.

Родион пробурчал нечленораздельное согласие, на большее его не хватило. Разговаривать с ней сейчас он не хотел. Марго хмыкнула, поморщив нос, но настаивать не стала.

Из тумана в день поднимался старый поселок.

На подоконнике одного из домов блеснуло что-то яркое. Родион даже шею вывернул, всматриваясь. Кошка. Ярко-рыжая в черном провале окна с резными наличниками. Не медно-рыжая, лисиная. А огненно-рыжая. Точно всполох костра, отбившаяся искра. Вспыхнула и погасла за поворотом.

К завтраку Родион опоздал. Полночи скроллил фиды, чатился с приятелями, листал сторис с нескончаемыми скалящимися тыквами. Знакомые наперебой записывали кружочки, сверкая на камеру пластиковыми клыками. Одноклассницы в погоне за трендом соревновались в бледности кожи, белизне накрахмаленных воротничков и черноте бутафорских кос. Каждый пытался выжать из этой праздной осенней суеты максимум эстетики.

Да и Питер работал на атмосферу, как никогда в другое время года: мокрый асфальт, желтые фонари, размазанные по лужам, уютные кофейни с паутиной на окнах, в нитях которой, точно пойманные мухи, раскачивались муляжи летучих мышей.

Казалось, еще вчера Родион и сам охотно варился во всей этой мишуре с налетом декаданса. Но отчего-то сейчас глянцевый хоррор соцсетей цеплял уже не так остро, все явственнее отдавая привкусом подделки. Как если бы Аньку Скворцову из десятого «В», наряженную мертвячкой, сравнить с настоящим полуразложившимся трупом.

Хмурной и не выспавшийся, он прошлепал вниз, и грузно осел за стойкой в кухне-студии. Мать, как всегда безупречная, окутанная облаком дорогого парфюма, уже вовсю решала рабочие вопросы по телефону, одновременно листая ленту новостей в макбуке. Родион поморщился.

Она небрежно подтолкнула к нему тарелку с остывшими тостами и ткнула пальцем в кофемашину.

– Жуй, и поехали. Ефим Эдуардович, кажется, впал в деменцию. Он забыл, где мы планировали ставить фуд-корт.

– Обязательно мне там торчать?

– Обязательно. Ты же не собираешься бросить меня одну в крестовом походе против местного средневековья?

– По-моему, ты бы отлично справилась.

Родион зевнул и сунул в рот сухой хлебец. Даже если бы он собирался именно так и поступить, кто бы ему позволил?

***

На площади перед ДК вовсю кипела работа. Марго потерялась почти сразу, и лишь изредка можно было заметить ее кашемировые пальто, мелькающее то у микроавтобуса с аппаратурой, то на стремянке, то среди рабочих разной степени трезвости и квалификации.

С мученическим выражением лица Родион потоптался между ярмарочных лотков, собранных едва ли наполовину, зацепил один из кабелей, капиллярной сеткой, перерезающих бетонную плитку, чем едва не спровоцировал у электрика сердечный приступ, и отыскав, наконец, тихий закуток фуд-корта, опустился на грубо сколоченную деревянную лавку.

Тут и там сновали любопытные местные дети, заглядывали под разобранные прилавки, ковырялись в мусоре, выуживая симпатичные диковины, осторожно трогали инструменты, и даже предлагали строителям свою помощь. Да и вообще выглядели куда более дружелюбными чем взрослые. Людские голоса тонули в грохоте и визге работающей техники. Где-то вдалеке на износ лаяли собаки. Осевший туман налился запахом сварки и свежего сруба.

Родион скользнул взглядом по веселенькому фургончику с говорящей вывеской над откидным окошком: «Сердце карельской кухни», губы, нехотя, дрогнули в улыбке. Пальцы машинально дернули вниз бегунок на куртке, скользнули вовнутрь и уже почти ухватили корешок блокнота, когда внимание Родиона привлекли глухие раскатистые хлопки. Он поднял голову. Порыв ветра вспорол застоявшуюся пелену стылого воздуха, со свистом прокатился по площади и ударил в сцену. Баннер на ее заднике вздулся парусом, и рогатая тварь по центру забилась на натянутых тросах, точно живая. Черные провалы глаз против воли притягивали взгляд. И на миг Родиону показалось, что существо с холста тоже смотрит на него.

– ...Ну а здесь поставим шатры для мастер-классов...

Голос матери донесся словно из-под толщи воды, и Родион, проморгавшись, не сразу заметил ее кашемировое пальто. Она стояла неподалеку, рядом с их «Лексусом», похожим сейчас на стрекозу с распахнутыми дверцами-крыльями. Попутно раздавая указания техникам и парочке местных волонтеров, Марго ловко вычищала багажник, складируя на землю коробки с гирляндами, пакеты с одноразовой посудой и свернутые в рулоны растяжки.

– Обратно скоро? – подойдя, процедил Родион.

Марго отвлеклась, отточенным жестом поправила сбившиеся локоны.

– Уже устал ничего не делать? – она одарила его таким взглядом, словно делала одолжение, – И, пожалуйста, не стой над душой. Мы уже выяснили, что люди твоего возраста здесь вполне себе обитают, так что контингент для общения, в общем-то, имеется.

Огляделась и чуть заметно улыбнулась кому-то в сторону.

– Вот, кстати, и они, – добавила и, нырнув в багажник, выудила оттуда стопку оставшихся афиш. Сунула их Родиону в руки. – На. Презентуешь целевой аудитории.

И только теперь он увидел, кому предназначалась улыбка матери. Чуть поодаль, за припаркованным микроавтобусом, стояли вчерашняя знакомая, с чудным таким именем, Майка, кажется, и ее маленькая сестра. Неуверенно, будто через неохоту, Майка подняла руку и махнула. Ему.

Делать ничего не оставалось, и Родион поплелся навстречу.

***

– Помочь? – девочка кивнула на его ношу, Родион изобразил подобие улыбки.

– Угу. До мусорки донести. Где тут у вас ближайшая?

И прежде, чем она ответила, отыскал глазами контейнер и демонстративно сгрузил туда кипу ненужных уже афиш.

– Спасибо, – дернула плечами Майка, будто бы оправдываясь за свое присутствие.

На ней была все та же куртка, светлые соломенные волосы стянуты в хвост под синей кепкой.

– Да это как бы не мне, – Родион кивнул на площадь, где посреди предпраздничной суеты холодным обелиском возвышался силуэт его матери.

Майка чуть замялась, словно не хотела этого говорить, но все же произнесла:

– И маме твоей... тоже.

Сразу стало как-то не по себе, и Родион сунул руки в карманы, не понимая, чем бы их занять.

Юлька молчала, однако, ее распахнутые восторгом глаза говорили красноречивее любых слов. И когда она в очередной раз метнула полный нетерпения взгляд в сторону детворы на площади, Майка, мягко осадив ее за плечо, проговорила отчетливо, сопровождая жестами каждое слово:

– Далеко – не – уходи. Чтобы – я – тебя – видела.

Юля коротко кивнула и, словно боясь, что сестра может передумать, рванула прочь – в гомонящую, еще недостроенную, но уже живую и такую манящую сказку.

Майка проводила ее взглядом.

– Она не слышит, – будто забывшись, что общается уже не с сестрой, девочка дотронулась рукой до уха и мотнула головой. – С рождения.

Снова повисла пауза.

– И... Как она? - выдавил через силу Родион первое что пришло в голову, – После вчерашнего?

Майка слишком быстро и натянуто поджала губы, чувствовалось, если она и ожидала подобного вопроса, отвечать на него не очень-то хотела. Поэтому и бросила нейтральное:

– Нормально.

Родиона так и подмывало спросить, что же забыла маленькая глухая девочка в заброшке посреди леса, но он не стал. Не то чтобы из деликатности, ее-то ему порой как раз и недоставало. Просто решил отложить этот вопрос на потом.

– Я, кстати, Родион.

– Я запомнила. Еще со вчера.

– Да ну?

– У нас в поселке не так уж много Родионов.

Ага, как и Маек, среди его знакомых.

Какое-то время они молчали, каждый копалась в своих мыслях. Майка не выдержала первая, закусила губу, собираясь с духом, и, наконец, спросила:

– Так, значит, это твоя мать купила «Лесную сказку»?

– Что? – не сразу догадался Родион.

– Лагерь в лесу.

– А, – он неопределенно пожал плечами. – Ну да. А что?

Майка поискала глазами Юлю.

– Да так

Внутри комариным укусом кольнуло любопытство. Больших усилий стоило удержать на лице маску небрежного равнодушия.

– Была там?

– Ну так, – девочка неопределенно покрутила ладонью в воздухе. Из-под мыска старой кроссовки на бетонную плитку прыснули камешки. Тонкая рука метнулась в карман, вытянув наружу старенький смартфон, и серые глаза скользнули по экрану. Кого-то она здесь ждала.

Родион покосился на площадь. Рабочие протягивали нити гирлянд от сцены к прилавкам и столам фуд-корта. Рычали генераторы, надсадно взвизгивала болгарка, сквозь гул людских голосов пробивался густой многоэтажный мат. Ему вдруг захотелось оказаться подальше отсюда. Побродить среди сосен, выцветших корпусов и заросших дорожек, заглянуть в темные глазницы окон. Да хотя бы даже запилить пару рилсов для канала. Не ту пластиковую шелуху, забившую всю ленту. Реальный контент.

И словно в такт этим мыслям, где-то в подворотне жалобно простонали качели.

В очередной раз перехватив взгляд матери, Родион не стал отводить глаз, напротив, вопросительно вскинул брови и хлопнул по запястью двумя пальцами. Марго едва заметно скривилась, пожала плечами, но все же подняла вверх раскрытую ладонь. Отлично, до пяти времени еще валом, и Родион, огляделся, щурясь в промозглые улицы. Это тебе не Питер с электронными табло, картами города на остановках и указателях на каждом шагу. Даже с запущенной стадией топографического кретинизма там без проблем можно добраться из точки А в точку Б на метро. Ну, или на худой конец, на такси. Однако такси в эту глухомань, похоже, еще не добралось.

– Мне туда? – Родион наобум ткнул пальцем в воздух.

Майка тихо фыркнула. Похоже, его планы она раскусила еще до вопроса. И едва сдерживая улыбку, махнула рукой в противоположную сторону:

– Туда.

– Супер. Я так и думал.

Родион невозмутимо зачесал назад челку, привычно скользнув по макушке пятерней.

– Ну-ну, – Майка скептически качнула головой и внезапно предложила, – Могу показать. Мне все равно по пути. Только нужно дядю Костю дождаться.

Вопрос «Кто такой дядя Костя» почти сорвался с языка, когда в памяти Родиона возникло рябое квадратное лицо с первыми проклевывающимися морщинками и раскрытая мозолистая ладонь участкового. Как он там говорил? Константин Романович? Ну да, точно. Фамилия еще дурацкая такая – птичья Скворец? Синица? Сорока! И зачем он этой уже понадобился?

Закрутилась в голове детская потешка: «Сорока-ворона кашку варила, деток»

«Кормила», – почти вслух выдохнул Родион, но осекся и спросил:

– Зачем?

Майка прикусила губу, будто гадала, стоит ли ему говорить или нет, но все же ответила.

– Он Юлю должен отвезти. В район. К врачу.

Где-то на площади раздражающе размеренно стучал молоток. Тук...тук...тук

***

Константин Романович не заставил себя долго ждать, «УАЗик» с чавканьем прокатился по разбитому асфальту, и резко затормозил, взрывая лужи мириадами брызг.

Полицейский выбрался из кабины, сегодня он был в форме, улыбнулся Майке, недолго задержав взгляд на Родионе, поправил фуражку, которая на сей раз оказалась на места:

– А мать?

Тот небрежно поддал подбородком в сторону фестивального городка.

– Там, где-то.

Константин Романович кивнул, перекинул взгляд на Майку, предварительно просканировав пространство рядом с ней.

– Ну? Где красотка?

– Там, где-то, – процитировала Родиона Майка.

Участковый почесал лоб костяшкой указательного пальца.

– Ясно-понятно, – и зашагал к площади.

– Так куда тебе по пути? – спросил Родион, как только Константин Романович удалился на достаточное расстояние.

Майка нахмурилась, будто он спросил какую-то очевидную глупость, однако тут же улыбнулась, и лицо ее просветлело.

– Домой, – легко ответила она. – Я там живу.

– В лагере? – Родион едва не поперхнулся воздухом.

– Чего? – она уставилась на него, вскинув белесые брови едва не до клипсы бейсболки. – Нет, конечно! В доме, у пустыря.

Родион смутился – события вчерашнего дня наполовину выветрились из головы, яркие моменты он помнил, а вот второстепенные заволокло туманом. А ведь может быть, это ее рыжая кошка торчала накануне в окне.

Интересно, далеко оттуда до лагеря? Хотя, если мелкая сеструха этой чудачки осилила этот путь, значит, не особо. Да она и сама, по-любому, все уже там облазила, и не один раз.

Он бы точно облазил.

С площади вернулся Константин Романович. Он крепко держал Юлю за руку, та отстраненно улыбалась и вертела по сторонам головой.

– Ну-ка, давай, принцесса, – ласково, будто бы она могла слышать, участковый подсадил девочку, помогая ей забраться на заднее сиденье.

Ни о каком детском кресле речи, естественно, не было. Смысл соблюдать закон, если ты и есть закон?

Юля помахала с пассажирского сиденья, и Родион заметил, как на тонком запястье блеснул кроваво-рубиновый браслет. Что-то знакомое мелькнуло на границе сознания, но образ рассыпался, не успев оформиться. Довольно странное украшение для маленькой девочки.

Зарывшись в клубах сизого дыма, машина вильнула за угол длинного одноэтажного здания и окончательно скрылась из виду.

***

– Твой дом? – поравнявшись с потемневшим от сырости и времени деревянным срубом, в окне которого вчера мелькнула рыжая кошка, спросил Родион.

Сегодня за потускневшими стеклами, в дождевых разводах, белели лишь ажурные занавески.

Майка отрицательно покрутила головой.

– Это Инги Андреевны. Она у нас музыку ведет и рисование. А что?

– Да кошка у нее занятная.

Девчонка фыркнула, выкатив глаза:

– Кошка? У Инги Андреевны? – и как-то хрипловато рассмеялась. – Да у нее сто лет на них аллергия. У нас в началке один раз кот в форточку залез. Так она еще в коридоре чихать начала. Даже в класс не зашла. Нас потом всех к директору вызывали – мол, это мы кота притащили, чтоб урок сорвать. Может, ты перепутал чего?

Мол – разве так еще кто-нибудь говорит? Родион задумчиво прищурил левый глаз.

– Может, и перепутал. У вас тут дома все на один фасад. Я б и внимания не обратил. Просто ни разу не видел настолько рыжих.

Майка как-то странно посмотрела на него, казалось еще чуть, и она протянет ладонь проверить его лоб.

– У нас на улице нет рыжих кошек. Может лисица? – Родион не мог понять, прикалывается она или говорит серьезно. – Ты это, осторожней будь – к людям обычно бешеные выходят.

Угу. Лисица. Бешеная. Залезла в дом старой учительницы и уселась на окно.

***

Где жила его новая знакомая, стало понятно сразу, как только девочка, начала сбавлять шаг, посматривая в сторону. Родион проследил за ее взглядом и уперся в большой, неухоженный дом за покосившимся некогда голубым штакетником. Краска давно облупилась и вымылась, калитка болталась на одной петле и вяло поскрипывала. На месте палисадника стелился грязно-серым ковром пожухлый бурьян.

Они замерли и несколько секунд стояли молча. Родион бессмысленно выбивал пяткой грязь. У покосившегося забора копошились взъерошенные воробьи, щебеча и выискивая что-то среди опавших листьев.

Майка поежилась, забираясь поглубже в болоньевый ворот и стала похожа на нахохлившуюся сойку. Покрутила головой по сторонам, что еще больше придало ей схожести с птицей. Медленно и глубоко вздохнула, будто бы на что-то решаясь. А когда из распахнувшейся со скрипом двери вывалилась маленькая женщина, закутанная в старый вязаный кардиган, и болтающейся походкой поплелась через захламленный двор в сторону почерневших хозпостроек, цепляясь за тряпье на бельевых веревках, девочка рванула с места к пустырю, бросив через плечо:

– Я, наверное, с тобой прогуляюсь.

***

Пролесок закончился внезапно, и когда позади сомкнулись тяжелые лапы ельника, сделалось значительно темнее. Ноздри щекотал запах сырой хвои и прелого дерева, оглушительная тишина опустилась на плечи. Лес засыпал. После пестрого, разноголосого лета он будто выдохся и притих. Ни стрекота, ни птичьих перекличек, ни жужжания надоедливого комарья. Только редкий хруст сухой ветки да мягкий шорох шагов, которые, казалось, не смолкали даже тогда, когда они останавливались. Затылок то и дело саднило от чужого пронзительного взгляда. Иногда Родиону думалось – стоит обернуться, и он увидит вовсе не отставшую ненадолго Майку. Под толстовкой, меж лопаток, медленно расползался холодок. И что было хуже всего – это ощущение ему нравилось.

– Ты чего? – Майка едва не налетела на него, когда Родион вдруг замер, уставившись вперед.

Среди голых ветвей орешника мелькнул ярко-рыжий всполох – и тут же растаял в черноте елового лапника.

– Ничего, – сглотнул Родион, – показалось.

Поваленную ель, перекрывшую дорогу, вывезти еще не успели. Она лежала, раскинув могучие щетинистые ветки, словно многочисленные руки, и густо пахла свежей хвоей.

Родион вспомнил, как в раннем детстве, в деревне у прабабки, ему «посчастливилось» побывать на похоронах какого-то дальнего родственника. Под ногами змеились похожие на птичьи лапки, ветки ели, и в воздухе стоял такой же тяжелый смолянистый запах. Позже похороны в его жизни случались не единожды, но ничего подобного он больше не испытывал.

«До сегодняшнего дня», – мазнула по краешку сознания шальная мысль, и Родион тут же прогнал ее, мотнув головой.

Из ступора его вывела Майка. С ловкостью горной козы она вскочила на скользкий еловый бок, и балансируя, точно девочка на шаре из рассказа Драгунского, окрикнула:

– Ну? Чего замер?

И изящно соскользнула в чавкающее месиво по другую сторону бревна.

Родион не решился последовать ее примеру, обошел ствол со стороны спила, мельком взглянув на свои белоснежные еще совсем недавно кроссовки. Сбоку донеслось насмешливое фырканье. Естественно, ей-то чего переживать, вся какая-то замызганная. Пятном меньше – пятном больше, делов-то.

– Так что ты говорила про лагерь? – небрежно бросил Родион, поравнявшись с ожидающей его Майкой.

Та недоверчиво наморщила нос и мазнула по нему подозрительным взглядом:

– Я ничего не говорила.

– Разве? – с невозмутимым видом Родион хлопнул по-девчачьи длинными темными ресницами.

Майка шумно выдохнула, смешно надув щеки:

– С чего бы?

– Не знаю. Показалось, наверное, – он развел руками, – ты так быстро слилась с темы.

Девчонка вспыхнула было, но тут же осунулась, сжала губы и как-то неприветливо усмехнулась. Родион напрягся. Сейчас она либо пошлет его окончательно, либо

– Там в конце восьмидесятых дети пропали, – выпалила Майка на одном дыхании, и пнула валявшуюся в грязи еловую шишку.

– Да ладно? – Родион едва удержался, чтобы не расплыться в довольной улыбке, искорка любопытства разгоралась под ребрами всё ощутимее.

– Если твоя мать не знала, можешь ее просветить. Вдруг поможет.

– Поможет «что»?

– Поможет – Майка забежала чуть вперед, словно не хотела встречаться с ним взглядом, однако в голосе улавливались нотки раздражения, – собрать манатки и свалить отсюда.

Внезапно не найдясь, что ответить, Родион рывком нагнал девочку, и мягко схватил за рукав, разворачивая к себе.

– Ты это сейчас серьезно?

Майка наморщила нос, точно кошка, только что спину не выгнула, и резко дернула плечом. Родион разжал пальцы.

– А ты думаешь наши просто так вас туда пускать не хотят?

Родион снова почувствовал на затылке чужой прожигающий взгляд, и оглянулся, раздосадовано водя головой по сторонам. Даже вздрогнул от далекого хруста сухой ветки.

– Ну, маман вряд ли испугает кучка суеверных фанатиков.

Майка едва заметно дернула уголком рта в язвительной ухмылке:

– Ага. Все так говорят.

– Кто это «все»?

– Да так. Умники, вроде вас. С планами и чемоданами бабла.

Родион собирался ляпнуть что-то навроде: «тебе мои чемоданы покоя не дают?», но вовремя прикусил язык, ускорил шаг и бросил через плечо уже не такое резкое:

– Харэ жути гнать.

«и так жутко», – слова затерялись комом в горле.

Жутко и завораживающе.

Он никак не мог понять, правду говорит Майка или нет. И если правду – то история становилась куда интереснее, чем он рассчитывал. А если нет – то зачем ей это надо?

***

Когда они подошли к лагерю, туман уже почти рассеялся. Только в тени, куда сквозь разлапистые кроны елей не попадали блеклые солнечные лучи, еще висела полупрозрачная дымка.

За небольшой полянкой начинался забор. Уже виднелись постройки среди сосен и асфальтовая дорожка, теряющаяся в зарослях бурьяна. Ворота, облезшие, но все еще крепкие, были стянуты внушительной цепью. Над ними дугой выгибалась арка с проржавелыми буквами.

– «Лесная сказка». – Родион задрал голову. – Уютненько тут у вас. «Сказка», «Тихейко».

– Ти́хейко, – одернула Майка с ударением на первый слог.

– Чего?

– Ти́хейко, – невозмутимо повторила она, шмыгнув носом, – от финского «чащоба». Нам Инга Андреевна на уроке рассказывала. Самое место для сказки, да?

– Аум, – неопределенно протянул Родион, то ли соглашаясь, то ли просто принимая к сведению.

Впустую покрутив кодовый замок на ушках калитки, он досадливо прикинул взглядом высоту забора.

– Можно попробовать подобрать...

– Да ладно, – едва не прыснула Майка, махнув рукой в сторону леса, – там проход есть.

«А сразу не могла сказать?» – хмуро зыркнул на девчонку Родион, но вслух снова произнёс другое.

– Далеко?

– Минут пять.

Проходом это можно было назвать с большой натяжкой: металлические прутья в одном месте были слегка раздвинуты – так, что между ними едва протиснулся бы ребенок или, на худой конец, субтильный подросток. И если миниатюрная Майка проскользнула без особых усилий, то худому, но широкоплечему Родиону пришлось повозиться и едва не пожертвовать брендовой курткой, напоровшись на ржавую зазубрину.

Выругавшись так, что Майка нечленораздельно хмыкнула то ли от изумления, то ли от негодования, Родион осмотрелся. Тот же лес, что и по другую сторону забора. Разве что деревья росли заметно реже, да торчали среди облезших стволов полусгнившие туалетные будки.

– Ну как? – по лицу девчонки скользнула самодовольная улыбка, но стоило Родиону достать телефон, Майка пренебрежительно протянула: – М-м-м, понятно.

Родион не отреагировал, крутанул камеру с общей на фронталку и обратно. Сделал несколько кадров, с приближением отснял дыру в заборе и, увлеченный поиском локаций для съемок, двинул к центру заброшки.

Меж корпусов, разбросанных в шахматном порядке, пестрели ржавыми навесами ряды умывальников, торчали вкопанные в землю пожарные щиты, разбухшие от сырости. Сами же отрядные домики пребывали в разной степени сохранности. Какие-то еще держались: в потрескавшихся стеклах веранд можно было разглядеть блеклое небо, еловые зубцы, да макушки сосен. Другие же покосились от времени и влаги и осели. Испещренные мхом фундаменты намертво вросли в землю.

Шаги Майки некоторое время тянулись позади, цепляясь за сухую листву, но как-то незаметно растворились в стылом промозглом воздухе.

Вдоль центральной аллеи в немом карауле выстроились гипсовые девчонки и мальчишки.

Невольно задержав взгляд на замшелой пионерке рядом с сосредоточенным горнистом, Родион поежился. Тонкая кисть в застывшем салюте тянулась вверх, туда, где на месте головы из воронки раскрошившегося воротничка торчал, точно обрубок позвоночника, ржавый железный штырь.

Сама же голова, облепленная буро-желтыми листьями, валялась поодаль. В уголке рта чернела трещина, отчего казалось, будто лицо оскалилось в кривой усмешке. Родион навел камеру ближе и тут же отшатнулся, едва не выронив телефон. Медленно, с трудом протаскивая в щель свое жирное тельце, извиваясь и вздрагивая по мертвенно-бледной щеке потекла лоснящаяся хитином многоножка.

Едва сдержавшись, чтоб не отфутболить куда подальше гипсовую башку, Родион шумно прерывисто выдохнул. Напряжение мурашками скользнуло под кожу. И снова где-то позади хрустнула, будто под чужой, ногой ветка. В этот раз куда ближе, чем прежде. Родион покрутился на месте, вглядываясь в просветы между корпусами, и только сейчас заметил, что Майки нигде нет. Не то чтобы его внезапно взволновало ее отсутствие, просто ...нет, все же взволновало.

– Май, – негромко позвал Родион, словно боясь потревожить что-то живое и невидимое. Пока невидимое. – Май? – в окне ближайшего корпуса мелькнула тень.

Он опустил камеру и, все еще стараясь не шуметь, пересек заброшеный палисадник. Прильнул к затянутому паутиной стеклу. Там, в полумраке узкой кишки палаты теснились несколько панцирных коек вдоль стен и тумбочки с облупившейся краской.

– Май? – осторожно стукнул в окно посиневшими костяшками пальцев, – Да, блин, че за детский сад?

Интересно, из какого отряда были пропащие дети?

Родион дыхнул на стекло – мутное пятно разбежалось в стороны, и на миг показалось, будто кто-то изнутри выдохнул ему навстречу. Черный, высокий, поглотивший своей чернотой сумрак комнаты вместе с тумбочками и кроватями, заполнивший собой почти весь оконный проем. Родион сморгнул, но видение не исчезло. Лишь добавилось поверх отражение его собственного встревоженного лица. И только сейчас пришло понимание – то, что он видит, находится не по ту сторону окна.

Оно стоит прямо у него за спиной.

По стенам скользили бледно-розовые солнечные лучи, рассыпаясь сквозь ажурные занавески причудливым кружевом. Татка поморщилась от теплого света и распахнула глаза. В доме кроме нее никого не было – мать спозаранку ушла на работу. Пахло жареной картошкой и свежей зеленью. С улицы тянуло утренней свежестью.

Школьные будни закончились – позади остался третий класс, и девочка, выспавшаяся и довольная, уже лелеяла в голове новый день, полный радости и маленьких летних приключений.

Во дворе бодрой кудрявой порослью пестрели гряды, орали у соседей куры, гудели пауты. Беззаботно болтая под столом босыми пятками, Татка закидывала в рот остывшую картошку, щедро сдобренную укропом, и то и дело поглядывала на притулившиеся под кружевной занавеской на окне продолговатые ходики. Больше для проформы – куда быстрее она ориентировалась во времени по тени, отбрасываемой домом и покосившейся туалетной будкой, чем по непонятным палкам и галочкам, на месте привычных цифр. Тень предательски близко отползала к приступку, безжалостно открывая солнцу борозды молодого бурака. Девочка спохватилась, на ходу дожевывая хлебную корочку и бросилась за водой к колодцу. Не хватало еще поджарить едва взошедшую свекольную ботву! Ну и влетит тогда от матери!

Татка на неё не обижалась, видела, как тяжело ей одной. Да и разве сложно это – за огородом следить, да избу в чистоте держать. Особенно когда грязи от них двоих почти ничего.

Отца Татка не помнила. Впрочем, как и деда. Будто бы мужчин в их семье никогда и не было. Зато прекрасно помнила бабушку – высокую, седую, с морщинистым лицом песочного цвета и большими рыхлыми руками. От нее всегда пахло смолой и толчеными травами. Бабушка почти никогда не улыбалась, и Татка знала причину – у совсем еще не древней старухи во рту почти не осталось зубов.

С бабушкой жилось хорошо: и пары дней не проходило, чтобы не заявился кто-нибудь из соседей. И обязательно с гостинцем. Татке всегда казалось, что это оттого, что все любят и уважают бабушку. Ведь с момента ее ухода, гости в их доме стали редкостью.

Татка бабушку побаивалась. Хоть та и никогда не обижала внучку. Но и особым теплом не баловала.

Круглый год по определенным дням бабушка уходила в лес. Возвращалась уставшая, осунувшаяся, ни с кем не разговаривала и могла проспать несколько суток. Ни мать, ни тем более маленькая Татка ее не трогали. Конечно, в поселке только дурак или ленивый не совался в лес: кто по грибы – по ягоды, а кто и зверя добыть. Только вот Татка знала, бабушка ходила совсем не за этим.

Та зима ничем особым не выдалась: сугробы, в которых можно провалиться по грудь, стоило лишь сойти с дороги, узоры на окнах да вой ветра в печных трубах. Седьмая зима в коротенькой Таткиной жизни. И первая, которую она отчетливо запомнила.

Бабушка ушла на рассвете, когда все спали. Взяла только старый брезентовый рюкзак, да палку-клюку. И не вернулась.

Мать тогда почему-то совсем не выглядела грустной. Опустошенной, потерянной – да. Но тоски в ее глазах не было. Как не было ни бабушкиных похорон, ни голбеца на кладбище за поселком.

О случившемся они никогда не заговаривали, точно и не существовало в их семье никого, кроме них двоих. Мать работала дояркой в колхозе, Татка заканчивала первый класс.

Прошел год, другой – и Татка начала замечать, что мать, до того сторонившаяся леса, все чаще задерживает взгляд на темной кромке ельника за пустырем. А потом и вовсе стала уходить. Тихо, без слов. Словно вспомнила старую привычку.

Их участок, хоть и не последний по улице, глубже других вдавался в пустырь, забора с той стороны будто и не предполагалось. И казалось, что и сам дом медленно сползал к опушке.

***

Татка выглянула в окно прежде, чем рыжий мальчишка успел запустить в стекло сжатым в кулаке камешком. Помахала рукой и выбежала на крыльцо.

– Ну что? Дочитала?

Она кивнула и снова нырнула в дом, схватила приготовленный заранее томик «Робинзона Крузо», шустро сменила материны калоши на сандалии и выскочила во двор. Книгу она дочитала ещё на прошлой неделе, но идти в библиотеку одной не хотелось.

– Понравилось?

Паренёк лениво пожевывал травинку и снисходительно, на правах старшего товарища, поглядывал на Татку. Подмышкой у него поблескивали в солнечных лучах сразу два корешка взрослого и серьезного романа о странствиях таинственного Графа Монте-Кристо.

Татка снова кивнула.

– Ну так! Ты сейчас Жюля Верна возьми! «Таинственный остров» или «Дети капитана Гранта». Хотя – свободная рука взметнулась к вихрастому затылку и пальцы потерялись в волнистых завитках, – рановато тебе. Лучше про Тома Сойера. Там тоже приключения.

И Татка снова кивнула и расплылась в улыбке. Ей очень льстило общение такого взрослого и красивого мальчика. Пускай он старше всего на три года, но ведь это такая пропасть, когда тебе девять! Он почти на целую голову выше, сильный, справедливый. Вылитый Тимур из книжки!

Когда они свернули на центральную улицу, он сощурился, перекатил травинку языком, и чуть сбавив шаг, обернулся на лес:

– А помнишь, нам Инга Андреевна на линейке про пионерский лагерь рассказывала? Ну куда только городских берут?

Татка аж споткнулась о собственный сандалик, и обязательно бы хлопнулась в дорожную пыль, если б он не поддержал.

- Ммугу, – конечно, она помнила.

А ещё помнила, как качала головой бабушка, провожая тревожным взглядом эшелоны строительных машин.

– Ну вот! – продолжал рыжий. – Она вчера к матери приходила.

– Кто?

– Дед Пихто! – вырвалось с нетерпеливой досадой. – Ну Инга же!

– А-а

– Нам на школу две путевки дали.

Татка забыла, как дышать. При мысли о настоящем лагере, о котором она только читала и видела на киносеансах в ДК, сердце забилось быстро-быстро. Ей вдруг до коликов в животе захотелось оказаться там, среди сверстников, в мире звонких горнов, вечерних костров и песен под гитару.

– И что? – вопрос, точно робкая бабочка выпорхнул на выдохе. – Ты поедешь?

– Ага! – горделивая улыбка засияла под лучами солнца на рябом мальчишечьем лице, – На самую первую смену.

– А меня возьмут?

Мальчик пожал плечами:

– Не знаю. Скажи матери, пусть поговорит с Ингой Андреевной.

Татка лишь крепче прижала к груди книгу и молча отвела взгляд, чтобы он не видел, блеснувший в уголках глаз кристаллики слез.

***

Вечером, когда мать пришла с работы, Татка все же решилась на разговор.

Накрывая на стол, она мимоходом пересказывала поселковые новости и точно невзначай обронила:

– А Костика родители в лагерь отправляют

Мать умывалась из ковша над ведром и вдруг замерла. Вода тонкими струйками стекала с острых локтей.

– Это в какой? В лесу, который, что ли?

– Ага, – ложка слишком звонко брякнула о край тарелки. – Инга Андреевна...

Женщина рывком вытерла лицо и швырнула мокрое полотенце на лавку.

– Дура ваша Инга Андреевна.

И Татка вспыхнула от обиды. Добрая, веселая любимая Инга Андреевна

– Нет, не дура! – выкрикнула в сердцах. – Инга Андреевна не дура! Она в городе училась! В Москву ездила! А ты

Татка слишком поздно прикусила язык и теперь боязливо таращилась на мать.

Но та, казалось, вовсе не собиралась ругать дочь. На усталом лице в паутинке ранних морщинок промелькнула кривая усмешка.

– Не тот много знает, кто много ходил, – с пренебрежением фыркнула она, – а тот, кто много видел.

И, не ужиная, ушла в лес.

Грудь сдавило, словно под тяжестью воды на дне озера. Но пахло не озером. Землей. Гнилью. А еще сырым деревом и, как будто бы, растертой между пальцев хвоей. По коже скользил холодок. Шевелиться не хотелось.

Татьяна медленно открыла глаза, и сознание обожгло приступом паники. Знакомая до оскомины комната, с ободранными обоями и прокопченным потолком выглядела сейчас чужой и пугающей.

Серовато-грязный туман, сочившийся из-под половых досок, уже успел поглотить потрескавшейся печной бок, колченогий стул с грудой нестиранной одежды, стальные ножки кровати, перекошенный шкаф у стены. Вошедший во вкус тянул свои смрадные щупальца к дверному проему, где за хлипкой преградой из цветастой шторы спали девочки. Ее девочки.

Татьяна с усилием поднялась, подавив тошноту. Пространство качнулось и поплыло, закружилось воронкой. В ушах пронзительно зазвенело.

– П...прочь, – с хрипом выплюнула она в пустоту. – Пошел прочь!

Бумажные цветы на обоях потемнели, свернулись в сухую труху, обнажая дощатые стены уже вовсю бугрившиеся корой. По полу в ворохе хвойного опада и пергаментных листьев ужами извивались корни. Огромным валуном выступала из тумана печь. Потолок растворился в тяжелых сводах еловых лап, и холодное сердце поблескивало стальной точкой в их цепких объятьях.

Татьяна вскочила на ноги, ступни тут же провалились в мягкий холодный мох. Кровати больше не было. Как не было и стола у окна. И заваленного вещами стула. И шкафа. И вытертого полосатого половика. Из пелены тумана поднимались бурый вереск, и растрепанные заросли можжевельника тянули к ней обвешанные крупинками ягод лапы.

Все привычное исчезло, переродилось в чуждое ей, величественное, источавшее мощь и силу, вечное.

Татьяна закружилась, пытаясь разогнать то ли мгу, то ли морок. Но быстро выдохлась. Рванулась к дверному проему, но вместо смежной комнаты взгляд уперся в стену густого ельника.

Тяжело дыша, Татьяна опустила плечи.

– Уходи! – отчаянный шепот разорвал треск и стоны прорастающего леса. Порывом ветра донесся ответный вздох. И все стихло.

– Мама! – детский голос в звенящей тишине заставил вздрогнуть.

Не может быть!

Татьяна резко обернулась, вслушалась, заметалась между стволами, раздвигая ветви, спотыкаясь о корни, всматриваясь в сизую мглу.

Этого не могло и не должно было случиться!

– Мама… – донеслось глухим эхом, и она, не разбирая дороги, кинулась на звук, ломая сухие сучья, не чувствуя под ногами ни мха, ни выпирающих, больно врезающихся в ступни корни, ни холода земли.

– Мама…

Что-то сильное и упругое преградило путь. Перехватило поперек туловища и швырнуло во влажный опад. Воздух вышибло из легких.

Татьяна билась и царапала землю, пыталась разжать невидимую хватку, но силы таяли, словно их вытягивали вместе с дыханием.

– Юля Юленька Люлька

Имя распадалось на шепот.

Низко и удовлетворенно гудел лес.

***

Он так и заснул с включенной лампой, и теперь ее свет разгонял сумрак куда увереннее, чем бледное солнце, пробивающееся сквозь крохотное мансардное окно.

В воздухе висел сладковатый запах шампуня и горечь второсортного кофе. Мать с кем-то напряженно спорила вполголоса.

«Долбаный день сурка», – пальцы сами нащупали выключатель.

Потягиваясь, Родион лениво перевернулся на спину, убрал руки за голову, и уставился в окно. Там, на фоне хмурого неба вальяжно покачивались макушки елей.

Что-то в этой предноябрьской пасторали было не так.

Щурясь, он приподнялся на кровати, сосредоточенно всматриваясь в мутное, усыпанное мелкими каплями измороси стекло. По другую сторону окна тянулись длинные отчетливые борозды.

***

Матери на кухне не оказалось. На диване под лестницей лежали аккуратно сложенные папки с документами, рядом примостилась небольшая дорожная сумка из матовой кожи. В ванной гудел фен.

Родион сунул чашку под носик кофеварки, ткнул кнопку, и в ожидании привалился к столешнице. Зевнул и разблокировал телефон.

Экран ожил россыпью уведомлений.

«Зарецкий, ты там живой?»

«Мхом еще не оброс?»

«А медведи уже спят?»

«Северный человек, ау!?»

«А вы там на чем ездите? На оленях или на собаках?»

По губам скользнула легкая ухмылка. В голове уже созревала ответная колкость, когда взгляд зацепился за значок галереи. События вчерашнего дня медленно завозились в памяти. Он пролистал несколько фото и открыл видео – самое начало их лагерной вылазки. Камера выхватила голубую кепку Майки, дернулась, подгоняя автоматические настройки, и замерла.

Он откатил ползунок назад и всмотрелся в заросли дикого малинника прямо за забором. Там, где пару минут назад они продирались сквозь ветки, виднелся темный неясный силуэт. Пальцы скользнули по экрану, максимально увеличивая кадр. Пиксели поползли, картинка стала зернистой, но среди спутанных прутьев кустарника все еще угадывалось что-то темное. Родион прищурился. Игра света и теней? Нет, там определенно кто-то стоял

По ногам пахнуло холодом.

– Я смотрю, свежий воздух и отсутствие отвлекающих факторов благотворно влияют на подрастающий организм?

Родион и не заметил, когда вошла мать.

«Отсутствие отвлекающих факторов», – мысленно передразнил он Марго, вспоминая борозды на окне и жуткий вечерний сон. Молча подхватил чашку, опустился за стол.

– Лазанья в холодильнике.

Мать собрала в высокий пучок рассыпанные по плечам пепельные волосы.

– Мне придется отъехать.

– Далеко?

Она прищурила левый глаз и поднесла точеный пальчик к поджатым губам.

– Километров сто. Чуть больше.

– Зачем? – вырвалось больше для поддержания разговора. Куда ее понесет сегодня, Родиона совершенно не интересовало. Он попытался заново поймать кадр.

– Сувенирка встала на таможне. Перевозчик ничего толком объяснить не может, придется ехать самой.

– Ясно, – безрезультатно погоняв ролик туда-обратно, Родион отложил телефон на столешницу экраном вниз.

– Не хочешь составить компанию?

– Я? – за панорамным окном отражая низкие сизые тучи тревожно подрагивала темная гладь озера. Родион, отхлебнул из чашки и скривился – кофе был отвратительным. Впрочем, как и все здесь. – Сотка кэмэ в один конец ради чего? Ах да, ради ничего. Пожалуй, откажусь.

У самого порога Марго, обернулась, окинула взглядом интерьер кухни-гостинной, словно желая удостовериться, что ничего ли не забыла, и задержалась на Родионе, изящно выгнув бровь.

– Представляешь, бывает, люди преодолевают гораздо большие расстояния, чтобы познакомиться с культурой своих предков.

– Какие предки, мам? – он уткнулся лбом в сложенные на столешнице руки. – Мы с Каменноостровского.

***

Внизу дышала Ладога. Темная, почти свинцовая вода пестрела белыми прожилками волн. У горизонта чернели шхеры – единственное, что отделяло озеро от такого же тяжелого и беспросветного неба. У опустевшего причало одиноко грустил прогулочный катерок. Время давно перевалило за полдень.

Сырой колючий воздух щекотал лёгкие. Под полу толстовки настойчивыми порывами пробирался холодный западный ветер. Карандаш с легким шорохом метался по шершавой странице блокнота – все ярче и явственнее проявлялись очертания изломанной береговой линии и могучих сосен, почесывающих своими мохнатыми кронами рыхлые, усталые облака.

Взгляд задержался на темной гряде леса, и смутное чувство тревоги шевельнулось на периферии сознания, но тут же погасло, растворившись в серости последнего октябрьского дня.

Сквозь шум воды и крики запоздалых чаек прорвался короткий знакомый звук. Родион поднял голову, отвлекаясь от рисунка, и прислушался. Звук доносился изнутри шале и повторился снова и, как будто бы, стал настойчивее.

Пришлось оставить занятие и вернуться в дом. Там, на кухонном столе одиноко вздрагивал уведомлениями телефон. Родион смахнул блокировку. «Этот абонент пытался вам позвонить».

Меж бровей пролегла сосредоточенная складка. Такого номера не было в контактах телефона. Пару секунд внутри боролись раздражение и любопытство, но когда индикатор сообщений мигнул в очередной раз, последнее пересилило.

Ответили почти сразу, будто очень ждали звонка.

– Родион?

Голос в динамике показался смутно знакомым.

– Это кто?

– Не узнал? – в трубке послышался шум проезжающей машины.

– А должен?

– Вчера общались.

Шестеренки закрутились стремительнее. В памяти всплыло девчачье лицо в голубой бейсболке и совершенно дурацкое имя.

– Майка?

– Угадал.

– Откуда у тебя мой номер?

– Так дядя Костя дал…

Пазл сложился окончательно.

– Я в Лахти, – после секундной паузы продолжила Майка.

– А-а…

– Маму в больницу забрали. Я с ней приехала.

Родион поскреб ногтем столешницу цвета «мокрый асфальт» и невольно взглянул за окно. Те же краски Пятьдесят оттенков серого по-карельски.

– А автобус только через четыре часа…

– С мамой все хорошо? – выдавил несколько сконфуженный Родион и поморщился от нахлынувшей не к месту эмпатии.

– Да. Вроде. Дядя Костя помог, вызвал неотложку.

Родион провел ладонью по затылку, собираясь с мыслями.

– А ты где сейчас? Базу отдыха на берегу знаешь?

– «Розу ветров» что ли?

– Да я хз, если честно. Она одна тут вроде. – предложение вырвалось быстрее, чем он успел его обдумать. – Давай подгребай. Я тебя на ресепшене подожду.

***

Когда он подошел, Майка уже ошивалась у главных ворот. Все в той же болоньевой курточке и потертых джинсах. Маленькая, ссутулившаяся, она ковыряла мыском кроссовки опавшие листья и хмурилась. Светлые прядки выбились из-под кепки и упали на худое усталое лицо. Но это совсем её не портило, наоборот, придавало толику упрямого обаяния и непосредственности. Родиону вдруг отчаянно захотелось сделать пару набросков.

Ускорив шаг, он махнул рукой. Майка заметила и помахала в ответ.

– Давно ждешь?

Она пожала плечами:

– Ну-у, так…

Он хмыкнул. Ветер тащил по площадке мокрые листья.

– Пошли. Тут кафешка на территории. Не Старбакс, конечно, но есть можно.

С посетителями в межсезонье было негусто: пожилая пара да одинокий мужчина средних лет, что-то усердно изучающий на экране серебристого ноутбука. Родион кивнул на дальний столик в углу и направился за меню. Повсюду на ошкуренных бревенчатых стенах в широких рамках висели пейзажи Ладоги – фотографии и несколько живописных. Окна украшали плетеные вазоны. В углу потрескивал бутафорским огнем электрокамин. У стойки, за которой скучала девушка в клетчатой рубашке, болтался ловец снов. А над входной дверью нависали раскидистые лосиные рога. Родион одобрительно хмыкнул. Вот бы они грохнулись, кому-нибудь из посетителей на башку.

– Выбирай, – он быстро пробежался по позициям и сунул папку Майке.

Та сняла кепку и попыталась пригладить растрепанные волосы.

– Что-то мне не особо хочется… – рассеянно покрутила перечницу в пальцах и вернула на место.

– Да ладно тебе! Я ж не подкатываю. Просто выбери что-нибудь, и все.

Майка еще сильнее ссутулилась, вжимаясь в спинку стула.

– Слушай, – он перегнулся к ней через стол, – у меня маман до вечера свалила, и из еды только вчерашняя лазанья и дерьмовый кофе. Я как бы намерен позавтракать, и сразу же пообедать, и, возможно, поужинать. А запихивать в себя еду, когда кто-то смотрит тебе в рот, так себе удовольствие.

Майка фыркнула, смешно наморщив нос и наклонилась к нему навстречу:

– А я не собираюсь смотреть тебе в рот.

Разговор прервался гулким стуком об оконное стекло, будто кто-то запустил в него камешком. Не сговариваясь, они обернулись на звук.

Грузная взъерошенная чайка таращилась внутрь желтыми бусинами глаз, склонив набок седую голову. Потоптавшись по карнизу перепончатыми лапами, птица наклонилась в другую сторону, и снова ткнулась клювом в окно.

– А ну, кыш! – девушка из-за стойки с бейджиком «Ксения» на клетчатом клапане нагрудного кармана в пару секунд оказалась у окна и легонько стукнула ладонью по стеклу, прогоняя незваную гостью.

Птица медленно развернулась, расправила огромные крылья и, издав короткий, похожий на надрывный хохот звук, сорвалась прочь.

Родион сморгнул и отвернулся.

– Будете заказывать? – как ни в чем не бывало поинтересовалась Ксения, поравнявшись с их столиком. Оценивающе оглядев парочку, она приготовила блокнот.

– Можно нам два омлета с сыром и помидорами, тосты с клюквенным джемом, и латте. Тоже два, – в сторону Майки Родион даже не взглянул, – с карамелью, без сахара.

Омлет оказался вполне съедобным. В желудке потеплело, и мир вокруг начал оттаивать. Майка отрешенно возила вилкой по загустевшему сыру. Должно быть, она и вправду не хотела есть.

За стойкой бодро урчала кофемашина, в витрине отражался желтый свет ламп. Из динамиков старенького музыкального центра доносилась приглушенная ненавязчивая музыка.

– Так что там с матерью? – Родион ощущал себя персонажем какого-то дурацкого телешоу и понятия не имел, как себя вести. – Что говорят врачи?

– Говорят, – фыркнула лисой Майка, – говорят, что нужно меньше пить.

– А… оу…

– Забей. Не в первый раз уже. Юлька только напугалась.

– Как она?

Секундное дежавю всколыхнуло сознание.

– Она у дяди Кости до вечера.

Ксения принесла кофе и тосты. Родион выразительно кивнул на нетронутую тарелку Майки, и девушка без лишних слов подхватила фарфоровую посудину. Майка проводила ее безучастным взглядом.

Мужчина за соседним столиком захлопнул крышку ноутбука. Противно и коротко скрипнули о пол металлические ножки стула. Хлопнула входная дверь, и в помещение ворвалась порция промозглого воздуха с запахом рыбы и мокрого песка. Рога, к огромному сожалению Родиона, даже не покачнулись.

И тут его осенило. Вытащив из кармана телефон, он быстро нашел вчерашнее видео и развернув экран, подтолкнул его к ничего не понимающей Майке.

– Это что?

– Смотри, – он поддал острым подбородком вперед, – включи видео.

Майка замялась, недоверчиво скривив губы, но все же, пожав плечами, нажала на «Плэй».

– Ну? – поторопил Родион, наблюдая, как та хмурится в экран телефона, – видишь?

– Не пойму, – едва слышно проговорила девочка, нервно покусывая губу. – Там как будто стоит кто-то Или нет

Родион наклонился вперед и запустил реверс, на меньшей скорости.

– Нет, – Майка уверенно замотала головой, – это тень. Вот. Точно. Смотри, – она ткнула в запись пальцем. – Тень от сосны.

Подхватив смартфон, Родион поднес его к лицу и сощурился, но ничего нового разглядеть так и не смог. А может, девчонка права – и он просто накрутил себя, поддавшись впечатлениям последних дней?

На какое-то время он словно бы выпал из реальности. Экран давно погас, а в голове все еще прокручивались кадры, на которых кто-то наблюдал за ним из колючих кустов малинника. Подсознание докинуло деталей и красок, и вот уже этот кто-то обрел плотность, отделился от серой тени старой сосны, вытянулся. Он оказался сутулым, худощавым, с непропорционально длинными жилистыми руками на которых отчетливо, точно кряжистые сучки, выпирали локти. Спутанные волосы паклями падали на лицо, из-за чего черты его невозможно было разглядеть. Когда он выпрямился до конца, стало жутко – настолько велик оказался его рост. Голова спряталась в переплетении ветвей близ стоящих сосен. Или это причудливая корона, будто бы вросшая в косматую башку раскидистыми рогами упиралась в хвойные кроны.

Только когда, завибрировав, аппарат едва не выскользнул в тарелку с остатками омлета, Родион понял, что до сих пор продолжает сидеть со смартфоном у самого носа.

– Ало, – хрипнул Родион и откашлялся.

Звонила Марго, ее номера не было в списке контактов, но Родион знал его наизусть. Искоса глянул на Майку. Та, слегка насупившись, пристально смотрела ему в лицо. Стало быть, его перформанс не остался незамеченным.

– Все торчишь в телефоне? – из динамика словно дыхнуло холодом.

– С чего бы? – Родион мгновенно подстроился под ее прохладный тон.

– С того, что ответил на втором гудке. Только не говори, что ждал от меня звонка.

– Не скажу.

И он представил, как ухмыляется уголком рта мать где-то на трассе близ финской границы.

– Финны отказываются пропускать груз в Вяртсиле. Отправили на Торфяновку. Это далеко.

«Поздравляю», – едва не выдохнул Родион, расплываясь в самодовольной усмешке. Вместо этого певуче протянул:

– И-и-и?

Как знал, что не поехал.

– Придется тебе ночевать одному.

– Какая досада.

– Не паясничай, мне сейчас не до твоих шуточек.

Родион взъерошил шевелюру свободной рукой и не стал усугублять момент, многозначительно промолчав.

– Очень надеюсь, что ты уже достаточно взрослый, чтобы не натворить бед в мое отсутствие.

Проглотив неопределенное Родионовское «гкхм», Марго продолжила деловым тоном, будто не с ним разговаривала, а нарезала задачи подчиненным:

– Поужинаешь в кафе. Ну, или закажешь доставку в номер. Будь на связи и не засиживайся в сети до утра. Завтра нас ждет насыщенный день.

«Нас», – фыркнул про себя Родион, и снова смолчал, не желая спугнуть это внезапно свалившееся на него ощущение свободы.

Мать что-то бросила в сторону на ломаном финском, было заметно, что она на взводе. Сквозь шорох помех донесся тяжелый вздох, и перед глазами возникло ее нервное напряженное лицо с закатившимися, как у плохой актрисы, глазами. Она сухо попрощалась, и связь оборвалась короткими гудками.

Бесцветная хмарь за окном скреблась по стеклу промозглыми порывами ветра. Ночевать одному, значит. Слова матери взрывались в голове радужными искрами. Ночевать. Одному. Родион побарабанил пальцами по столу и скосил глаза на Майку, уголок рта медленно пополз вверх.

Она моргнула, поймав его взгляд:

– Что-то случилось?

– Угу. Маман. Передает привет с финской границы.

Майка озадаченно наморщила лоб, и Родион поспешно дополнил:

– Таможня развернула ее барахло к завтрашнему движу. Так что В общем, не важно. До утра ее нет. – Он выдержал паузу и добавил, как бы между делом, – у меня тут идейка возникла по этому поводу.

Майка приподняла бровь, и от Родиона не ускользнуло, как напряглись ее плечи.

– Ты как насчет прогуляться?

– Прогуляться?

– Угу. До лагеря. Сегодня Хэллоуин. Самое время гулять по заброшкам. Потравим байки, зефирки пожарим, все дела.

– Вдвоем? Ты точно не подкатываешь?

– Не обольщайся, – беззлобно хмыкнул Родион, – ты не в моем вкусе. Но если хочешь, можем рыжего позвать, – он нарочито равнодушно зевнул, – хотя этот и без приглашения притащится.

Но пропустив его пассаж мимо ушей, Майка насупилась и отвернулась к окну:

– У меня вообще-то мама в больнице.

– И-и-и? – ничуть не смутился Родион и подтолкнул к новой знакомой блюдце с тостами. – Ей полегчает что ли, если ты будешь дома тухнуть?

– А Юля? – не отступала Майка, было заметно, что идея ночной вылазки зажгла в ней огонек азарта, но упрямая реальность грузом ответственности тянула за ноги.

– А что Юля? – Родион изобразил искреннее недоумение, – она же мелкая. А мелкие ночью спят. Да она вообще не в курсе будет.

И прежде, чем Майка успела возразить, Родион расплатился, небрежно сунув в папку пару купюр на чай, и Ксения мгновенно расцвела улыбкой.

Через минуту они уже вышли на улицу. Ветер с Ладоги брызнул в лицо мелкой изморосью. Опустевший причал вдали покачивал на ржавых спицах портовых кранов стальное небо.

– Вы сейчас серьезно?

Никита скрестил руки на груди, пронизывающий взгляд красноречивее любых эпитетов выражал его отношение к происходящему. Родион демонстративно закатил глаза. Рядом перетаптывалась с ноги на ногу Майка. Юлька уцепилась за руку сестры и отрешенно улыбалась в пустоту, увлеченная известными ей одной фантазиями.

На высоком крыльце скрипнула дверь, и Родион инстинктивно отступил в тень, не желая отсвечивать.

– Никита! – в ржавом свете уличного фонаря появилась полноватая женщина. Подслеповато щурясь за стеклами очков, она настороженно всматривалась в сгустившиеся сумерки, пока не наткнулась на компанию у забора. – Ты долго еще? Девочки, вы чего домой не идете?

Майка резко, почти испуганно дернулась.

– Теть Кать, – бросил Никита чуть раздраженно и постучал двумя пальцами по запястью, – пять минут.

Теть Кать? Какие, однако, высокие отношения у рыжего с матерью. Родион на пару секунд даже проникся к нему чем-то вроде родственной симпатии.

Когда дверь снова захлопнулась, Никита шагнул ближе и, понизив голос до свистящего шепота, процедил сквозь зубы:

– Твоя идея? – Обжигающе сверкнув глазами, ткнул пальцем в Родиона, и сжав губы тонкой бледной нитью, кивнул, сам себе отвечая на вопрос. – Так и тащился бы один. – Сверил укоризненным взглядом Майку, и прицокнул, точно старая бабка, причитая. – Ты-то куда собралась? А малая?

– Тише будь. – Родиону вдруг показалось, что, Юля прислушивается к их разговору.

Он дернул головой, стряхивая липкое наваждение. Все с той же блуждающей улыбкой, девочка теребила Майку за руку, быть может чуть более настойчиво, и кидала редкие взгляды в сторону дома.

– Спать будет малая. – Родион шумно выдохнул – ну не объяснять же этому умнику такие простые вещи. – Нашел проблему. Вас что родаки никогда одних не оставляли? Детский сад.

На осуждающий взгляд Никиты, он ехидно осклабился:

– Хорош глаза закатывать. Автобус все равно только утром. Просто смирись с моим присутствием.

Повисла короткая пауза. В густых темно–лиловых сумерках стало как-то по-особенному неуютно. Морось перешла в мокрый снег, и стайки робких снежинок выписывали спирали под желтым лучом фонаря. Где-то вдалеке пронзительно и скорбно завыла собака.

– Ладно, народ, мы пойдем, наверное... – Майка поежилась, сильнее сжав ладонь сестры и уставилась на Родиона. – Ну, ты идешь?

– Ок, – он чуть склонил голову набок и по кошачьи улыбнулся. – Если боишься, то мы не настаиваем. Правда, Май? – Та негодующе вскинула брови, но возразить не успела, так и осталась стоять с приоткрытым ртом. А Родион добавил с вызовом:

– Ну ты, это… если че – к девяти подгребай.

– «Правда, Май?» – передразнила девочка, как только они отошли от дома участкового. – Это что вообще сейчас было?

Родион не видел, но отчетливо представил ее залитые багрянцем уши и нахмуренный лоб.

– Ой, да харе нагнетать, – с деланной небрежностью дернул плечом. – Зато теперь он стопудово припрется.

– Ага, – в голосе Майки скользнула плохо скрываемая издевка, – или сдаст тебя отцу.

***

Фонарей в этой части улицы не было, и в тусклом отсвете окон соседних домов, двор выглядел еще более запущенным и неприветливым, чем утром.

Майка вошла первой, за ней прошмыгнула Юля, с легким недоверием поглядывая на Родиона. Он натянуто улыбнулся и запер за собой простонавшую калитку.

Зацепившись ногой за какую–то металлическую посудину, с грохотом отлетевшую в сторону, он коротко, но емко выругался и, достав телефон, включил фонарик.

Белесый луч выхватил из темноты входную дверь с одиноким ушком замка. Под ногами скрипнули доски крыльца.

– В дом иди, – Майка прищурилась и кивнула на чернеющий проем, протолкнула внутрь Юлю, одновременно шаря рукой по шершавой наружной стене. – Я дров принесу.

– Давай помогу? – без особого энтузиазма вызвался Родион.

– В дом иди, – повторила девочка с нажимом, и он уловил едва заметные нотки раздражения в ее голосе, – с Юлькой побудь.

Третий раз повторять не пришлось, Родион пожал плечами и прошагал вдоль захламленной пристройки. Юлька юркнула вперед и щелкнула выключателем прежде, чем он вошел в прихожую.

Посреди дома возвышалась печь с черным ореолом копоти над дверцей топки. Перегородки крестом расползались в стороны, разделяя комнаты, кухню и прихожую. Дверей не было, и Родион с порога мог разглядеть унылую, лишенную всякого уюта, обстановку. Стянул рюкзак, и оглядев груду обуви под ногами – будто здесь обитала сороконожка, решил пока не снимать кроссовок. На вешалке среди разномастных курток и плащей поблескивал засаленным боком старый бушлат. В трехлитровой банке на подоконнике обитало что-то круглое и склизское.

Юлька скинула сапожки и прошлепала в большую комнату, на ходу зажигая свет. Один из пожелтевших плафонов старой люстры советских времен вздрогнул, мигнул и все же, загорелся.

– Ну? Чего встал? – Майка с охапкой дров потеснила Родиона в сторону, пробираясь по перекатывающимся половицам к печке.

Застоявшийся воздух вмиг напитался древесным духом, и дышать стало легче. Родион, так и не решившийся разуться, прошел в смежную с кухней-прихожей комнату и уселся на подлокотник дивана, укрытого потертым ковром с оленями.

Взгляд уперся в доисторический сервант у стены напротив. Такой же доисторический телевизор с пузатым экраном примостился на тумбочке в углу. Родион и не думал, что где-то еще обитают подобные анахронизмы. Он вообще не думал, что где-то вот так до сих пор живут люди. Это же просто средневековье какое-то...

Старенькие изрисованные детскими каракулями обои кое-где отошли и болтались бахромой, пожелтевшая тюль на окнах не менялась, должно быть, со времен перестройки. Немногочисленные горшки с засохшими цветами на подоконниках облюбовали пауки, укутав сухие обрубки стеблей нитями паутины. В носу защекотало от сырости и пыли.

Майка возилась у печи. Рядом темнел дверной проем в другую комнату. Двери там не предполагалось, а ее роль выполняла пестрая, но подвыцветшая и давно немытая шторина.

Юлька с ногами забралась в продавленное кресло и что-то размашисто рисовала в альбоме на журнальном столике. Противно скрипел фломастер.

Чирк...чирк...чирк...

Родион наблюдал, поджав губы.

– Что это у тебя?

Нависнув сверху, он попытался рассмотреть рисунок, но девочка быстро накрыла исчерканную фигуру ладошками и подняла лицо, сдвинув бледные брови к переносице. Край белоснежного листа пестрел неровными пуговками рябиновых ягод – точно такими же, какие сейчас проглядывали из-под растянутой манжеты шерстяного свитера.

– Да ладно… – осененный неожиданной догадкой, Родион протянул было руку, но Юлька тут же спрятала браслет под кофту, перевернула альбом рисунком вниз и нахмурилась еще сильнее.

– Да не трогай ты ее, – Майка прикрыла чугунную дверцу, и та жалобно скрипнула. Потянуло зачинавшимся костром и скупым уютом.

– Что она рисует? – витая в собственных мыслях, Родион наскоро выудил из рюкзака пригоршню батончиков и помятое шоколадное яйцо. Сгрузил на стол перед Юлей.

– Понятия не имею, – небрежно повела плечом Майка. – Она постоянно что-то рисует.

Родион опустился в кресло напротив Юли.

– Смотри, – сладости пестрели и переливались золотистыми обертками. Подхватив яйцо, Родион легонько постучал ногтем по округлому боку, – знаешь, что это?

Юля смотрела настороженно и недоверчиво.

– Она глухая, а не тупая. – Майка присела на корточки рядом с телевизором и ткнула кнопку включения.

Тонкая полоса в центре экрана дернулась и медленно принялась расползаться в кишащий помехами прямоугольник. Комната наполнилась тонким противным писком.

– Откуда у нее этот браслет?

Майка не ответила. То ли не услышала, занятая переключением каналов, то ли попросту не хотела.

– …теплый циклон с юга принесет повышение температуры и влажность. В ближайшие сутки северную столицу накроют затяжные дожди. И если ночью температура воздуха по области еще будет держаться около нуля, то днем столбик термометра поползет вверх и остановится на отметке восемь градусов, что на пять градусов выше нормы. – По другую сторону экрана темноволосая женщина, в строгом костюме трудно различимого оттенка сложила на животе руки.

Кожа ее, точно у инопланетянки отливала зеленцой. И таким же неясным пятном позади зеленела карта.

Мимолетное упоминание Петербурга зацепилось за краешек сознания и отбросило в прошлое. Вспомнилось, как год назад в это же время они с приятелями зависали в загородном доме Костиных родителей. Гремела музыка. Костян в пуловере в красно-черную полоску а-ля Фредди Крюгер изображал ди-джея. Кто-то уже вовсю праздновал с кружкой горячего глинтвейна, кто-то только еще был на подходе – звонил, уточняя адрес и выясняя что нужно докупить и кого подхватить по дороге. Девчонки устроили гримерку прямо в гостиной – наводили мрачный марафет, попутно разрисовывая лица всем желающим. И если собственный мейкап выходил достаточно неплохо, то некоторые их творения на чужих физиономиях вызывали лишь легкое чувство неловкости. Правда, иные образы все же удавались. В том числе и его образ. Образ Джокера. Родион долго не соглашался, но то ли подначки друзей, то ли разливающийся теплом в животе глинтвейн, сделали свое дело, и он поддался на уговоры. Анька выбелила его заостренное лицо, ловко подчеркнула и без того резкие скулы, затемнила глаза, нарисовала красным брови и маковку носа. Только улыбку он не доверил никому и, смотрясь в крохотное зеркальце, отрисовал сам. Безупречный кровавый оскал. Идеальное попадание в персонажа. Только ленивый на той вечеринке не удосужился сделать с ним селфи. Да и у него самого до сих пор болтались в галерее несколько кадров.

Он и не заметил, когда Майка пересела на диван, и теперь пялилась в экран, закинув ногу на ногу. О чем они говорили? Ах, да рябиновый браслет… Родион нахмурился и посмотрел на Юлю. Наверное, чуть дольше и пристальнее, чем следовало бы, потому что девочка подняла глаза, и встретившись с ним взглядом, моргнула. Потом еще раз. А потом слезла с кресла и в обнимку с альбомом переползла к сестре.

– За-чем. Он.

Голос прозвучал неожиданно громко, и эхом разлетелся по комнате. Глухой, лишенный эмоций, больше похожий электронный из мобильного автоответчика, чем на человеческий, живой.

Родион вздрогнул. Майка досадливо помассировала переносицу и, схватив под локоть, вывела Юлю в прихожую.

Они отсутствовали не больше минуты, и это было так странно – вслушиваться в чужой шепот сквозь белый шум с экрана телевизора и следить, как в дверном проеме мелькают в причудливом переплетении тени чужих рук.

Юлька вернулась первой, пронеслась фурией, взлетела на кресло и снова погрузилась в рисование, на этот раз, отвернувшись к стене.

– Что ты ей сказала?

– Что ты не успел на автобус и останешься у нас до утра.

– Она не очень-то рада.

– Не любит посторонних, – холодно бросила Майка, и Родион заметил, как тревожно и напряженно сделалось ее лицо.

– Ладно.

С деланным равнодушием он извлек из бокового кармана рюкзака блокнот, за корешком которого всегда был припрятан карандаш. И уже через пару минут на чистом разлинованном листе уверенными штрихами проступил знакомый силуэт: острый подбородок, насупленные в вечном прищуре брови и непослушная прядь, забавно выбившаяся из-под кепки.

– Вообще не похоже, – нарочито небрежно констатировала Майка, хотя по искоркам любопытства в глазах было заметно, что рисунок ее зацепил.

– Как скажешь.

Родион поджал губы, легко вырвал лист, припечатал его среди карандашного хаоса на журнальном столике, и отвернулся к телевизору. Тот, как на зло, зашелся в приступе помех, точно в кашле и выдал кашицу белого шума во весь экран.

Юля продолжала чиркать в альбоме, упершись лбом в стену. Раздражающе шуршал фломастер.

Майка, спрятав ладони в рукава будто от холода, изредка поглядывала на полку старинного лакированного серванта, где за мутным стеклом притулился советский будильник. Маленькая пухлая стрелка лениво отползала от цифры восемь.

– Майка, – сухой детский голос с простудной хрипотцой прозвучал в затянувшейся паузе так неожиданно, что оба подростка вздрогнули.

Юлька во все глаза рассматривала чужой рисунок и уже не так сокровенно прижимала к груди свой собственный.

– Вот видишь, – быстро собрался Родион и чуть наигранно улыбнулся Майке, – а ты говоришь «не похоже».

А ведь он даже не заметил, когда затих характерный скрип фломастера о бумагу.

Потерев кончик носа, по-новой натянул улыбку и неумело дублируя слова жестами, обратился к Юле:

– Хочешь, тебя нарисую?

Девочка быстро-быстро замотала головой.

– Ладно-ладно, – Родион спешно выставил вперед раскрытые ладони. Губы сложились в тонкую линию, а бровь в изумлении выгнулась тильдой. Не такой реакции он ожидал.

Юлька сидела неподвижно, только два серо-голубых глаза недоверчиво поблескивали исподлобья. И вдруг вскинула голову, посмотрела не по-детски серьезно и будто переступила какой-то порог, медленно развернула альбом.

Родион шумно втянул воздух: среди мохнатых треугольников елей, выведенных детской неуверенной рукой, вытянутым пятном чернела антропоморфная фигура. Несомненно, это был человек, или же кто-то имеющий человеческое сложение. Высокий, худой, в длинном, до пят, балахоне с глубоким капюшоном, скрывающем лицо. И ярко–красные брызги рябиновых ягод по всему листу. Родион сглотнул. Предательски громко в наступившей тишине, нарушаемой лишь часовым ходом, шорохом телевизионных помех да потрескиванием дров.

– Что это? – вырвалось невольно.

Краем глаза он заметил, как тревожно скосилась в их сторону Майка.

– Друг.

И снова этот голос, от которого пробирало до самых кишок. По затылку пробежали ледяные мурашки.

«Нормальные такие друзья у восьмилетки. Ее бы психологу показать». В немом вопросе он уставился на Майку.

Но на лице той красноречивее любых слов читалось железобетонное: «Лучше ничего не говори».

Уснула Юлька быстро. Родион даже удивиться не успел – вот только Майка с младшей сестрицей на руках скрылась в темной комнатке за занавеской. А вот она уже вышла одна. На цыпочках. И приложила палец к губам.

Время близилось к обозначенному сроку. Родион поймал себя на мысли, что перестал замечать назойливое тиканье часов. Прислушался. Даже всмотреться в циферблат на полке. Нет. Показалось. Стрелки двигались, все с тем же робким шелестом.

Майка в хмурой задумчивости ворочала угли в топке. Вокруг разливалось ленивое уютное тепло. Лишь из щелей в полу и от окон промозгло тянуло сыростью. Никуда идти не хотелось.

Привычным жестом Родион взлохматил волосы, и тут же сдавленно выругался. Спрятанный за ухом карандаш, о котором он уже успел позабыть, выскользнул и беззвучно приземлился куда-то между диваном и стеной.

В поисках беглеца Родион перегнулся через подлокотник и замер, едва сдержавшись, чтобы не присвистнуть. В углу притаилась небольшая картонная коробка с игрушками. В нее-то и угодил карандаш – прямиком между безлицей куклехой в пестром переднике и плетенной из соломы лошадкой. Двумя пальцами Родион подцепил животинку за ногу и подтянул до уровня глаз. Нет, не лошадка. Скорее, козел или олень – к голове были ловко прилажены рожки из тонких веточек.

Он продемонстриров