Читать онлайн Капитан Баккарди бесплатно
1. Осколок «Открывающийтрек»
Этот текст устроен как плейлист: каждая история — трек.А треки складываются в одну дискотеку длиною в тридцать лет, из которой — как в одной песне — уходят изменившись .
Rialto - No One Leaves This Discotheque Alive
https://music.yandex.ru/track/136941760?utm_source=web&utm_medium=copy_link
https://vkvideo.ru/video-226813281_456239540?t=4s
Первые биты — жара, «Балтика 6», хриплый динамик на рынке.Потом — офис: лампы дневного света, вкус мартини, пятничный шум в коридоре.Она появляется в дверях, и у меня пересыхает во рту. В комнате на секунду становится неестественно тихо.Кто-то орёт, что в пятницу всё можно, и это звучит как разрешение на жизнь.
Свет моргает, словно дешёвый стробоскоп: то лица, то тьма.Люди меняются быстрее, чем песни.Кто-то выходит покурить и больше не возвращается.Кто-то остаётся рядом, даже когда музыку выключают.
Я всё ещё на танцполе — между прошлым и тем, что теперь называется настоящим. В руке — стакан с мартини, в голове — попытка понять, когда именно я подсел на этот ритм.
Это началось на рынке, где свобода пахла пивом и горячим металлом?Или в тот вечер, когда она вошла — и воздух вдруг стал тесным, как воротник рубашки?Или раньше — в день, когда я впервые решил: нужно жить громче, иначе чужие голоса заглушат твой собственный?
Иногда кто-то бросает: «Да это старая песня».Старая.Но пока держит бас — я здесь.И дискотека продолжается.
У любой тридцатилетней дискотеки есть первая песня.Моя началась не в клубе — а в садовом гамаке на даче у друзей родителей летом 1996-го.
2. Осколок «Приговорв гамаке»
Июль 1996
Крематорий - Безобразная эльза
https://music.yandex.ru/track/49235722?utm_source=web&utm_medium=copy_link
https://rutube.ru/video/3b707ca4cf40797114c75eb5c8075016/?r=wd
Жара стояла такая, что воздух над раскалённой жестью крыш струился, как жидкое стекло. Где-то жужжали осы, и от этого звука я глубже вдавливался в гамак. В одной руке — липкая от конденсата бутылка «Балтики 6», тёмного портера, который я тогда считал верхом утончённости. В другой — глянцевый журнал Cosmopolitan, яркий, как витрина чужой, не моей, жизни.
Я гостил на даче друзей родителей, предоставленный самому себе. Только я, велосипед, продуктовый магазин в получасе езды, гамак и подшивка старых журналов. Вот и весь отпуск: делать решительно нечего. Я каждый день ездил за парой бутылок пива и читал.
Мне было двадцать. Опыта — ноль: ни работы, ни отношений. И тут взгляд упал на абзац, выделенный жирным шрифтом, тм было написано что то вроде:«Кто до 24 лет не найдёт себе пару — тот “лох и ничтожество”, не найдёт никогда». Этот нелепый приговор настиг меня именно там, в гамаке, среди жары, осиного жужжания и абсолютного безделья.
Этот идиотский токсичный императив вошёл в голову, как заноза. Тревога, густая и липкая, поползла из желудка выше. Внутри словно лопнул стеклянный шар — молоко детства тихо утекло.
Меня отчислили из университета, а теперь глянец выносил вердикт моей личной жизни. Я опаздывал. Отставал от какого-то важного поезда, который, казалось, ушёл, даже не подходя к перрону.
Этот приговор стал фоном двух следующих лет. Моя жизнь сошла с расчётной круговой орбиты и ушла по разомкнутой траектории: от всесоюзных вершин «вундеркинда» — золотой медали, экспедиции за Полярный круг на солнечное затмение и стипендии фонда Сороса — к торговле пиратскими дисками с риском быть сожжённым конкурентами.
Поезд, на который я в итоге запрыгнул, больше смахивал на товарняк, идущий в никуда. От предсказуемого благополучия — к железному кубику в «каблучке», где трясся мой друг Борис, пока мы везли пачки пиратских дисков на книжный рынок в КОСК-е «Россия».
Утро там пахло старыми книгами и пылью. К полудню запах перебивал сладкий дымок от сожжённой машины конкурента — местный картель решал вопросы. А к вечеру пятницы тот же зал, где днём дети вглядывались в обложки игр, пропитывался маревом сигарет, алкоголя и духов — следами вчерашней дискотеки и готовившегося стрип-шоу в «Мальвине».
Я ненадолго стал боссом. Не начальником, а именно боссом — с налётом криминальной романтики и власти, добытой в драке. Пачка денег после удачной субботы выходила толще месячной зарплаты моих родителей-металлургов, «не вписавшихся в 90-е». Деньги эти пахли дешёвой колбасой и пылью.
Дома меня ждал гул материнских упрёков и молчаливая, подавленная ярость отца. Дом ощущался не убежищем, а полем боя, в котором нет победителей.
И в этом гулком хаосе вдруг всплыла чужая строка, вырезанная кем-то на университетской парте три года назад:«Нам по 27 лет, но всё, что было, не смыть ни водкой, ни мылом с наших душ…»
Журнальный приговор обещал, что я опоздаю в будущее. Эта надпись говорила, что от прошлого тоже не уйти. Мне было далеко до их двадцати семи. Но ощущение несмываемой грязи, клеймящей повинности будущего, уже поселилось внутри — как приговор от тех, кто прошёл путь до меня.
И я бежал от него, пытаясь купить себе значимость в другом мире — мире офиса компании, где тогда работал.
Я думал, что эта фраза, вырезанная на парте, — приговор от старших. Не знал только, что вернусь к ней через тридцать лет — уже не один.
3. Осколок«Лабораторнаяработа 0»
8 ноября 2025
Martin Gore — Smile in the Crowd
https://rutube.ru/video/240b6be2bd316c6ebc6fe227a981c8c8/?r=wd
https://music.yandex.ru/track/401150?utm_source=web&utm_medium=copy_link
8 ноября 2025 года.
Суббота. Мы едем в университет, куда я впервые пришел в 1993-м.
Она сказала: «У тебя же нет планов на субботу?» — тем же тоном, каким много лет назад спрашивала: «Есть пойдешь, поэт?» Это не вопрос, это ритуал. Запуск маленькой машины сюрприза.
Тогда, в 1993-м, я был астрономом-первокурсником — с тетрадью под мышкой и трепетом в груди. Летом 1996-го лежал в гамаке. А теперь, в 2025-м, я — мужчина в возрасте, пришёл на «Всероссийскую лабораторную работу», как на шоу, как турист в собственном прошлом. И она — та самая женщина, ставшая ответом на все вопросы, которые я тогда ещё не умел задать.
Аудитория — та же. Скрип скамеек — тот же. Гул голосов перед началом — тот же. И на той же парте — выцветшая от времени надпись, которую я когда-то принял за приговор: «Нам по 27 лет...». Но теперь всё это перекрывает её смех, которого не существовало в той реальности. И лектор объясняет квантовую запутанность словами, которых мы тогда не знали.
Аудитория. Та самая... Я сижу и смотрю на ту же стену — как и в миг, когда впервые понял, что такое красное смещение. И она рядом — мое главное открытие, не имеющее никакого отношения к астрофизике.
Я сижу за той же партой, читаю ту же выцветшую надпись и думаю, как странно всё свернуло: от одинокого студента к этому залу, где она смеётся рядом.
Тогда, в 1998-м, я только учился говорить с ней без дрожи в голосе, а теперь мы вместе смеёмся над задачами, которые я тогда решал в одиночку.
4. Осколок «Вызовсержанта»
1998 год
🎵Carlos Gardel - Por una Cabeza
https://music.yandex.ru/track/3507932?utm_source=web&utm_medium=copy_link
https://rutube.ru/video/8ab9c5280e85017975b0715c9b035afc/?r=wd
https://yandex.ru/video/preview/8604162361863194794
Одиннадцатый этаж, конец рабочего дня. Большая комната отдела продаж. Днём сюда водили клиентов, раскладывали коробки с 1С, печатали счета, звонили, объясняли. К вечеру на тех же столах появлялись колбаса и бутылки. Столы отодвигали от стеллажей к окну, стулья стаскивали из соседних комнат. Из-за люминесцентного освещения лица казались бледнее, но к этому никто уже не придирался.
На полу — голый линолеум, никакого ковролина. В воздухе смешивались запахи картона, бумаги, тонера, колбасы, маринованных огурцов и разных напитков — каждый приносил что-то своё.
Я поставил на стол три бутылки мартини: «Бьянко», «Россо» и мой любимый «Экстра Драй», купленные в киоске на углу Малышева и Мамина-Сибиряка. Сегодня я праздновал. Когда я нагибался, в кармане джинсов хрустела пачка денег с субботнего рынка. Половину денег я уже отдал родителям, но пачка всё равно была толще моей месячной зарплаты программиста 1С.
Недавно я рассчитался с Эрикосом. Просто пришёл, выложил деньги, вычеркнул у себя из головы его имя, как и само ощущение долга. В груди поселилось лёгкое, немного нахальное чувство: я могу сам. На фоне коллег-офисных планктонов это «легко» превращалось в нечто похожее на превосходство.
Сегодня я был спонсором вечеринки. Пират, который щедро делится добычей с рынка с остальными.
— Осторожней, пират, — буркнул кто-то из программистов, когда я задел коробку 1С. — Лицензию уронишь.
Юра вошёл следом с пластиковым пакетом с хлебом и одноразовой посудой. Бросил его на стол, повернулся ко мне:
— Столы я составил, иди зови народ.
Это — Юра.
Он одинаково хорошо организовывал и накладные, и пьянку, и переговоры со сложным клиентом. Как-то раз мы тащили стол и сломали его. Юра пошел к директору и сказал: «Валерий Андреевич, у Вас будет новый стол». На этом конфликт был исчерпан.
Марина появилась первой. Сняла куртку, повесила на «рожок» у двери и села чуть в стороне, ближе к стеллажам. Красная вязаная кофта — аккуратное яркое пятно на фоне серых коробок. Села боком к окну, будто вид за стеклом интересовал её больше нашей вечеринки.
А это — Марина.
Внедренец 1С:Бухгалтерии. Она не считала чужие деньги, а расставляла по полочкам хаос в головах главбухов. Была сеньором, а я только джуном.
Мы познакомились в чате «Диван» на «Махаоне». Сначала — просто ник karinkam и аватарка, переписки во второй половине дня и после работы: короткие фразы, чуть иронии, чуть усталости. Потом выяснилось, что мы сидим в соседних комнатах одного офиса. Какая ирония: познакомиться в чате, чтобы обнаружить друг друга в соседних комнатах.
Мы делили один компьютер с базой: то ей надо срочно «провести документы», то мне — «обновление залить». Тихая война за право первым сесть за клавиатуру.
Она взяла стакан в руку.
5. Осколок «Марина. Урок и дуэт»
Февраль 1998
🎵Depeche Mode - Useless
https://music.yandex.ru/track/144898970?utm_source=web&utm_medium=copy_link
https://rutube.ru/video/ebddd5611dd50cf1fecb49a36fd7f8e8/?r=wd
В онлайне — чат. В офлайне — война за клавиатуру.
Она за чаем — я к мыши.
Я на разгрузке — она «проводит документы».
В чате всё складывалось проще; можно было играть в умность.
Однажды вечером, когда в комнате гудели только системники, а чат ещё дышал жизнью, я написал:
don't say you love me, don't say you need me... it's understood
Я знал, что она любит Depeche Mode, — и сам его любил. И, пытаясь понравиться, решил сумничать. Затаив дыхание, смотрел на экран в ожидании ответа.
Он прилетел сразу:
I know you can't be cause it's no good
Я почти физически услышал её короткий смешок и это мысленное «ш-ш-ш» — будто она смахивала с себя липкую паутину. Мы не говорили друг другу ни «нравишься», ни тем более «люблю». Мы пели чужую песню, и она заменяла нам слова. Тогда казалось, что этого достаточно. Что вот так — цитатами, обмолвками, совместными клиентами и борьбой за базу — и строятся отношения.
Однажды я услышал ее разговор по телефону: мол, много работы, проведу выходные в офисе, за компьютером. План родился сразу — мне давно нужно было это сделать.
Был выходной. Отец вёз нас по своим делам по окраинным улицам: серый снег, киоски, маршрутки. Праворульный Датсун, на котором он наловчился переключать скорости левой рукой. Я сидел сзади, смотрел в окно и думал о Марине — о том, как она морщит нос, если кто-то неправильно ставит дебет и кредит, о красной кофте, в которой она иногда приходила на работу.
Мы уже проезжали мимо офиса, когда я услышал свой голос:
— Пап, а давай заедем на пять минут? Мне в офис надо. Документы забрать.
— Сейчас? — отец посмотрел в зеркало. — Ну да, всё равно по пути.
Мать вздохнула, но промолчала. Сестра весело разглядывала картинки очередного журнала. Машина свернула во двор.
Семья осталась в машине. — Только недолго, — сказал отец. — Пять минут, — пообещал я и почувствовал, как пересохло во рту.
Лифт пах пылью. Серое подъездное эхо перекидывалось моими шагами. По пути от лифта к кабинету я слышал лишь шум в ушах да собственный пульс. Пытался представить развязку — не смог.
Колени стали ватными. Я остановился на полпути, облокотился о стену. Сердце билось где-то в горле — так громко, что казалось, его слышно через дверь офиса.
Я всё равно пошёл дальше.
Офис в выходной — как декорация без актёров.Полутёмный коридор, выключенный кондиционер, редкий свет из окна в конце. Открыта только одна дверь — наша. Внутри тихо гудит системный блок, на стеллажах ровными рядами стоят коробки 1С.
Марина сидит за своим столом. В красной вязаной кофте.
— Ого, — удивляется она. — Ты чего тут в субботу?
Я делаю пару шагов вперёд. Руки — словно чужие: пальцы дрожат, ладони влажные. Я пытаюсь придумать любую вводную фразу — спросить про клиента, про работу, про эту её кофту — и не нахожу ничего. В голове — пусто и шумно. Всё тело уже понимает, что я совершу глупость, но рот открывается сам.
— Я… — голос звучит выше обычного. — Я люблю тебя.
В пустом кабинете эти слова отскакивают от стен. Ни «привет», ни паузы, ни вводных фраз — просто команда, отправленная в систему, как RUN LOVE.EXE.
Сказано.
Она не хватает воздух, не откидывается театрально на спинку стула — ничего такого. Только чуть сжимается внутри этой своей красной кофты, как в панцире . Смотрит внимательно, долго. Мне кажется, я слышу, как в соседнем кабинете щёлкает реле в системном блоке.
— Андрюша… — говорит она наконец тихим и ровным голосом. — Любовь — самый большой обман в жизни. Поверь. Ты ещё это узнаешь.
И в эту секунду в памяти всплывает наш общий виртуальный «мистер Биг» из чата — его и ее рассказы, его ночные приезды и её красные глаза по утрам.
Ни злости, ни смеха. Если бы она рассмеялась — было бы легче. Если бы вспыхнула и сказала: «Ты с ума сошёл?» — тоже. А так она словно озвучила мне диагноз по результатам анализов.
Я киваю, хотя не очень понимаю, чему именно. Горло перехватывает, говорить не получается. Плечи сами собой подаются назад — жест отступления.
— Ладно… — выдавливаю. — Я… пойду.
Каждый шаг к двери даётся с усилием. Я чувствую её взгляд в спину — не прицельный, а сочувствующий; «Ну что ж ты так».
Я выхожу в коридор, дверь мягко закрывается, оставляя её там, в красном пятне света из окна.
На лестнице впервые пробирает холод. Пальцы на перилах скользят, как по льду. Я спускаюсь вниз, кажется, быстрее, чем на лифте — как будто за мной кто-то гонится.
Во дворе на том же месте стоит наш старый Датсун с мишками, слегка накренившись на одно колесо. Через стекло вижу профиль отца, согнутую спину матери, сестру. Я открываю заднюю дверь, сажусь. Обивка сиденья шершавая и немного цепляется за куртку.
— Ну что, всё? — спрашивает отец, не оборачиваясь. — Всё, — говорю я.
Мать поправляет пакет на коленях:
— А мы уж думали, ты там на работе и останешься, — пытается шутить.
Я улыбаюсь, как положено. Дверь захлопывается, машина трогается.
Эпилог случился не сразу.
Через какое-то время мы снова болтали в «Диване» — как ни в чём не бывало. Про клиентов, про отчёты, про «обновление кривое вышло».
Вечером, перед уходом, когда в офисе гудели только вентиляторы и лампы дневного света, я снова посмотрел на строку ввода.
Пальцы набрали сами:
don't say you love me, don't say you need me... it's understood
Никаких «давай поговорим тогда», никаких «я всё ещё…». Только эта строчка. Про то, что можно не говорить. Что всё и так ясно.
Ответ долго не приходил, тянулись мучительные мгновения. И наконец:
All my useless advice
All my hanging around
All your cutting down to size
All my bringing you down
Я увидел эти зелёные буквы на чёрном фоне и впервые почувствовал, что это не игра в цитаты. Не драматическое прощание, не сцена разрыва — просто щелчок выключателя.
Мы не говорили про тот день. Не разбирали, кто неправ. Не устраивали «разбор полётов». Она осталась Мариной — коллегой, умной и ироничной девушкой, которая однажды сказала то, что я не был способен услышать .
Красная кофта, пустой офис, лестница и мягкое «Андрюша…» — это всё всплывет потом, когда наступит моя очередь осторожно подбирать слова. Но тогда, в машине после офиса, я был всего лишь сыном на заднем сиденье.
6. Осколок «Цветыдля начальницы»
Вот Марина сидит, в своей красной кофте, со стаканом в руке.
***
Анна вошла, как обычно, шумно: стук каблуков по коридору, потом в дверном проёме появилась она.
Девушка выглядела, словно картинка с выставки, где она обычно и работала. Длинные чёрные волосы, выразительные тёмные глаза. Ни разу не видел её в брюках — только юбки и платья.
— Так, — сказала она, окидывая стол взглядом. — У нас что, мартини? Я за «Бьянко».
А это — Анна.
Она жила на выставках, семинарах. Её стихия — стенды, буклеты, значки, конференц-залы. Если где-то в городе проходило мероприятие 1С, на стенде наверняка стояла она и раздавала улыбки вместе с формами отчетности на дискетах.
Я, как и все мужчины нашего коллектива, не мог не смотреть на нее. Но наблюдал настороженно и «снизу вверх».
Анна вешает пальто на вешалку.
Март 1998
🎵The Cardigans - My Favourite Game
https://music.yandex.ru/track/7786?utm_source=web&utm_medium=copy_link
https://rutube.ru/video/ce1edf7859df0c607f37b795add00600/?r=wd
Второго марта, в понедельник, Анна заглянула в наш кабинет. Возникла в дверном проёме, словно кадр из чёрно-белого кино, на котором покрасили только губы.
— Вчера у начальницы был день рождения, — сказала она. — Пойдёшь со мной за цветами? Одной идти скучно.
На улице уже пахло весной, но еще чувствовался легкий морозец. У цветочного ларька Анна долго стояла, склонив голову и задумчиво разглядывая букеты. Её пальцы в тонких кожаных перчатках осторожно скользили по стеблям.
— Тюльпаны, — решила она наконец. — Но только не жёлтые.
Продавщица, заворачивая цветы в бумагу, посмотрела на нас с одобрением.
— Хорошая пара, — она кивнула мне, как сообщнику. — Очень.
Мы не стали объяснять. Было забавно на час примерить на себя другую роль
— Молодые люди! — из ниоткуда вынырнул, размахивая руками, мужчина с «Зенитом» на животе. — Для городской газеты, к празднику! Разрешите сфотографировать? Вы — сама весна!
Он поставил нас к железному ограждению, сказал повернуться друг к другу. Анна положила руку мне на плечо. Её духи пахли холодными цветами. Щёлк.
— Потом покажете внукам, — пообещал фотограф.
На обратном пути я увидел сидящего на заиндевевшей лавочке художника. У стены стояли картины. Среди ярких пятен Ван Гогов и Матиссов я увидел «Дубы» Шишкина — скучные, но честные. Правдивые.
— Зачем тебе это? — удивилась Анна, когда я протянул художнику деньги.
Я и сам не знал. Просто в тот день, пахнущий тюльпанами и чужими духами, эти дубы казались единственным, что не врёт.
А тюльпаны мы отнесли начальнице.
***
Анна, разобравшись с вешалкой, подходит к столу и садится за него.
Почти все уже собрались. Программист Лёша Контарь то и дело косился на Анну, делая вид, что рассматривает потолок. Серьёзный Сережа Белов, сын одного из учредителей, с выражением лица человека, у которого даже на отдыхе перед глазами висит отчётность. Миша Киевский, «шофёр-консультант», как он себя называл и как действительно было написано в его трудовой, говорил про маршруты и настройки лицензий. Пара ребят из «Лантеса», заглянувших «на огонёк».
Возможно, — потом у каждого из них будет своя история. А сейчас — только расстановка фигур.
Я налил себе немного «Экстра Драй», поднялся, опёрся о край стола. Внутри включился знакомый режим рыночного ведущего: по субботам этим голосом я перекрикивал толпу, объявляя цены и шутя поверх чужого шума.
А это я … Так и хочется сказать «гений, миллиардер, плейбой, филантроп». Но, увы, ни первое, ни второе, ни третье, ни четвертое… да и слова эти еще не придуманы . Вундеркинд на отложенном старте. Двигатель ревет, а сцепление выжато. И сегодня я решил его бросить.
Тогда я еще не умел водить. Водил мой отец, и вот у меня перед глазами как мы едем на «каблучке».
7. Осколок «Рождение пирата»
Книжный рынок КОСК Россия. 1996
🎵R.E.M. - Losing my Religion
https://music.yandex.ru/track/32302763?utm_source=web&utm_medium=copy_link
https://rutube.ru/video/056656a85c228e754a078d10c2ab51ac/?r=wd
Сначала я ходил на рынок просто за книгами.
Желязны, Азимов, пара фантастических журналов — привычный маршрут по книжным точкам в выходной день. Мимо столов с дисками я проходил быстро: там шумели, торговались и кричали цены, а мне тогда это казалось отдельной цивилизацией.
Через два года я уже сам стоял там — как продавец.
Хозяев точки звали Серёга и Женя, оба из «Дароса»: кожаные куртки, уверенный взгляд, размер кроссовка с детскую лодку.
Они торговали мелочёвкой и брали меня на подработку.
Я стоял, улыбался покупателям и впервые увидел, что деньги можно зарабатывать не только учебниками и дипломом.
Потом я предложил им схему:
— Дайте мне игры. В пятницу беру под реализацию, в понедельник — возвращаю остаток и деньги. Место и продавцы — мои. Вам не надо вставать в пять утра и ехать на «КОСК».
Они переглянулись и кивнули.
Так у меня появилось своё место — редкая удача. Точки на рынке обычно либо покупали, либо «освобождали».
Торговля играми — это не просто продажа. Нужно было знать всё: какие вышли новинки, что работает на слабых машинах, в чём разница между «Warcraft II» и «Dark Saga», почему «Heroes» лучше брать с русификатором, а «Fallout» — нет.
Люди приходили ко мне не только за диском, но и за инструкцией, советом, решением проблемы:
«У меня после заставки чёрный экран. Справишься?»
Справлялся.
Новички ворвались с шумом. Свежие лица, новая точка, широкий канал поставок, цены — в пол. Они торговали так, будто рынок — это место, где всё честно. Старожилы смотрели на них без улыбки.
Однажды утром меня позвали:
— Пойди, поговори с ними. Постоишь рядом, покумекаешь.
Главное — чтобы не выходили пока.
Я прекрасно понял «пока». И зачем. И что сейчас будет.
Но пошёл.
Подошёл к ним, заговорил об играх, о продаже, о новинках.
Рассказывал, что в «FIFA» лучше выключать комментаторов, чтобы не тормозило; что «Diablo» идёт только на восьми мегабайтах ОЗУ; что «Settlers II» — самая недооценённая стратегия.
Они слушали. Смеялись. Спрашивали про модемы и сетевые игры.
За моей спиной хлопнула дверца машины. Потом что-то хрустнуло. Запахло так, как пахнет только когда бензин загорается и охватывает салон.
Они заметили секунду спустя:
— Что это?
— Да фигня, — сказал я. — Кто-то коротнул.
Когда они всё-таки побежали, машина уже догорала. Дело техники. И огня.
В воскресенье они не приехали.
В следующую субботу — приехали.
Уже осторожнее.
Без музыки.
Без улыбки.
А я просто торговал. В пятницу забирал коробки с дисками. В понедельник возвращал деньги.
Отец возил меня на «каблучке»; Борис ехал в железном кубе, гремел там вместе с коробками.
— Ты живой ?
— Выживший, — отвечал Борис. — Поедешь ещё так, я тебя в «Героев» обыграю из мести.
К вечеру пачка денег в кармане была толще отцовской зарплаты. Намного толще.
Мы ехали домой мимо детсада, где он когда-то чистил снег.
Он молчал.
Я молчал.
Деньги в кармане шуршали.
Иногда на рынке меня называли «шефом». В шутку, но не всегда.
Я не поджигал их машину.
Но стоял рядом, когда нужно.
И говорил.
И знал, зачем говорю.
Авторитет на рынке вырос. Я стал человеком, к которому подходили за советом — и для разрешения вопросов. Продавцом игр, который оказался полезен, когда нужно было удержать людей на месте.
Вот так и родился пират.
Не из жадности.
Не из злости.
Из хитрости.
Возник на рынке среди игр, где я говорил. И мои слова висели в воздухе такой же твёрдой, чужой глыбой, как тот стержень в руке на уроке труда. Тот же холод металла на кончиках пальцев, та же сжатая пружина в грудной клетке. И сработали — как и тогда.
8. Осколок «Уроккрови»
приблизительно 1989
🎵Alphaville- Forever Young
https://music.yandex.ru/track/203667?utm_source=web&utm_medium=copy_link
https://rutube.ru/video/345b71a92983cb6467167ee29aaac67c/?r=wd
На уроках труда пахло стружкой, олифой и металлом. Мальчишеский вольер: верстаки, молотки, шурупы и ощущение, что здесь дозволено чуть больше, чем в обычном классе.
Мой тёзка — Андрей Орлов, жестокий шутник с вечной потребностью быть центром внимания. Он искренне считал класс труда своей сценой. Мог щёлкнуть по уху, выдернуть стул, испортить вещь — всё ради смеха одноклассников.
Я хотел поступить правильно: «Хватит», «Отстань», «Мне не смешно». Он только ухмылялся. Отличник-тихоня был для него не человеком, а инвентарём.
Переломный момент случился, когда он сломал офицерскую линейку, подаренную отцом. Линейка треснула с хрустом и горьким привкусом обиды. Будто сломали не пластик, а что-то более важное. Он засмеялся. Я — нет.
Через пару дней в моём кармане появился тяжёлый латунный стержень размером с кулак. Он не торчал, но усиливал удар. Я сжимал стержень в кулаке, проверял, как лежит. Особой ярости не было, только расчёт: раз слова не работают, остаётся другое. Я носил стержень с собой, выжидая момент.
На очередном уроке труда Орлов, как обычно, запустил в меня чем-то — то ли тряпкой, то ли обломком рейки. Повод незначительный, но этого хватило.
Я встал. Подошёл. Сжал стержень в кулаке и ударил его в лицо. Мы вместе рухнули на пол, я оказался сверху. Пару раз глухо приложил его головой о доски. Без крика, без киношной драматургии. Просто последовательность заранее продуманных действий.
Кровь выступила мгновенно. Яркая, неестественно красная, словно нарисованная. В мастерской стало тихо. Кто-то сказал: «Ты чё, с ума сошёл?»
Учителя, разбор полётов, вызов родителей — всё это происходило где-то на периферии. Важно было другое: никтоза меня не заступился. Никто не сказал: «Он достал его».
Зато на меня стали смотреть по-другому. Не как на тихого отличника, а как на человека, у которого «что-то щёлкнуло». Со мной старались не связываться, но списывать у меня хотели все. Пара пацанов после этого всегда вставали рядом, если намечался конфликт. Они никогда не говорили, что «держат мою спину», но я это понимал. Им первым отдавал готовые домашки — так у меня появился свой маленький «охранный холдинг».
Я не ощущал это как победу. Скорее — как открытие. Я узнал, на что способен. Что насилие работает лучше любых разговоров. И вместе с этим появилось мерзкое чувство, будто внутри меня живёт кто-то, кому это нравится.
С тех пор я не выношу вида крови — ни по телевизору, ни своей. Не из-за страха перед дракой. Просто хорошо помню, как однажды был тем, кто держит стерженьи решает, что делать дальше.
9. Осколок «Скотобойня»
Лето 1992
🎵Pnk Floyd - Another Brick In The Wall, Part 2
https://music.yandex.ru/track/2774891?utm_source=web&utm_medium=copy_link
https://rutube.ru/video/fa1830b24ce06108cfe5ac7246fe3b85/?r=wd
До шестнадцати лет я вообще падал при виде крови .
В школе на «Основах медицинских знаний» отключался первым, когда показывали плакаты с кровотечениями. Сосед по парте уже ловил меня автоматически.
Любой намёк в кино — и я смотрел в пол, пока сцена не заканчивалась. Любой анализ крови из вены превращался в мини-спектакль: медсестра, нашатырь, я в горизонтальном положении, с ощущением, что тело отключилось раньше, чем я успел испугаться.
После истории со школьным стержнем это стало раздражать. Не из-за жажды героизма, а просто по-человечески. Неудобно ведь падать в обморок от кино.
Летом у бабушки я придумал дурацкий план: если я так боюсь крови значит, надо посмотреть на неё поближе.
Скотобойня стояла на окраине городка: невысокое здание, запах чувствовался ещё на дороге.
Бабушка только перекрестилась и сказала:
— Ты смотри там, не упади.
Никакого особого ощущения или романтики внутри я не почувствовал. Это было обычным местом, где делают то, что нужно. Люди заняты работой, никому нет до тебя дела. Запах сильный, шум глухой, мухи ленивые.
Я постоял. Потом ещё. И ещё чуть-чуть. Минут через пять организм сказал что-то вроде: «Ну ладно. Будем считать, что это нормально».
Тогда мне стало по-настоящему страшно: если я могу привыкнуть даже к этому, значит, во мне нет никакой «естественной защиты» — только то, что я сам приму за норму.
И всё.
Без откровений, без тошноты, без просветлений.
Вышел — голова не кружится. Солнце светит.
Бабушка спрашивает:
— Как?
— Да нормально, — говорю.
Странно, но с того лета я перестал реагировать на кровь почти двадцать лет. Не осмелел, просто ничего не чувствовал при виде неё. Кино? Легко. Ужасы под ужин шли нормально.
Я не стал храбрее. Внутри словно щелкнули выключателем. А включился он уже во взрослом возрасте — внезапно, без предупреждения. Сейчас снова сдаю кровь в положении «лёжа» и фильмы с красными эффектами пропускаю. Жизнь вернула всё на место.
Но там, в той скотобойне, я совершил одно достижение: я туда всё-таки зашёл — и не упал.
10. Осколок «Фундамент.Дом, который не крепость»
(начало–середина 90-х)
🎵Кино - Время есть а денег нет
https://music.yandex.ru/track/40696655?utm_source=web&utm_medium=copy_link
https://rutube.ru/video/81e184cb172c495c51d5450a3d30a961/?r=wd
Если бы кто-нибудь зашёл к нам на пять минут, то решил бы, что всё у нас отлично. Книжный шкаф под потолок, ковёр, телевизор, сервант с хрусталём. На кухне аккуратные баночки, полотенце со смешной курицей. Приличная семья инженеров, едва перешагнувших сорокалетний рубеж.
Но нужно было просто посидеть дольше.
Минут через десять, где-то между вторым и третьим глотком чая, из мамы начинали сыпаться фразы, как из надорванного пакета с крупой.
— Да без моейквартиры где бы ты был, а? — говорила она отцу, помешивая борщ. — Тоже в общаге свои «идеи» обсуждал бы.
Квартира была отдельным персонажем в нашей семье. Её купили родители мамы с Сахалина ещё в начале семидесятых, в эпоху, когда это ощущалось орденом почёта. Квартира упоминалась везде: в паспорте, в ЖЭКе и в каждом семейном споре.
Слово «икра» звучало как фамилия. В начале восьмидесятых с Сахалина прилетали посылки, и я словно попадал в сказку. Я любимый внук, и это не обсуждалось.
В посылках лежали жестянки с красной икрой, тушёнка, какие-то загадочные консервы, а главное — джинсы и куртка аляска. Я ходил в ней по двору, как маленький посол капитализма: капюшон, мех, карманы, в которые помещалась половина моего детства.
Родителям тоже доставались подарки: дефицитная кофточка, японский калькулятор, какой-нибудь китайский (тогда это значило качественный) термос. Сахалин казался очень далёкой, но доброй планетой. Прилетела посылка — значит, нас там помнят и любят.
А зимой 1982 года родители и вовсе сорвали джекпот — путевка на Кубу. Знакомые крутили у виска: «Полмашины отдали, с ума сошли?» Но они вернулись загорелыми, с кучей друзей и магнитофонными катушками с «Битлз». Они рассказывали истории, которые пахли морем и свободой.
Долгими вечерами родители собирались с новыми друзьями и рассматривали слайды: папа в белой рубашке на фоне пальм, мама смеётся. На одной стене нашей свердловской квартиры висело это тёплое море, на другой — ковёр, а посередине пыталась устроиться наша реальность.
Потом бабушка с дедушкой уехали на западную Украину. Дед умер в восемьдесят шестом, и посылки закончились. Сахалин превратился в забытое слово, как имя дальнего родственника, который давно не звонил.
Зато квартира осталась. И вместе с ней — мамина уверенность, что отец женился на ней по расчёту.
— Ты думал, что, — говорила она, — женишься, и всё? Квартира, сахалинская мама с дефицитом, вот это всё? А в итоге пашешь сторожем. Как твой отец, царство ему небесное, в гараже.
Отец молчал. Садился на табуретку, ставил локти на стол и смотрел в свою кружку, как в телескоп. Он у нас вообще предпочитал говорить коротко и нечасто. В его биографии когда-то значились институт, перспективы, заводские проекты. В начале девяностых перспективы испарились, как наш абрикосовый джем из арендованного гаража. Остались «экстенсивные подработки» — так он называл их с усталой иронией.
— Экстенсивные работы, — объяснил он мне однажды. — Это когда сил тратишь много, а толку мало. Но зимой снег сам себя не уберёт.
Днём он был инженером на заводе, где задерживали зарплату. Вечером надевал старую куртку — иногда ту самую, с Сахалина: жизнь любит иронию, и шёл сторожить или снег кидать в детском саду. Его вид с метлой или лопатой в руках никак не вязался с образом человека, который вез меня в Ленинград на день ВМФ, чтобы посадить в поезд с учёными, отправлявшимися в экспедицию.
Мама, впрочем, объясняла всё просто.
— Мужчина должен обеспечивать семью, — говорила она. — А не ходить с лопатой за копейки. Пока я тебя кормлю, — это уже мне, — я решаю, как тебе жить. Ясно?
Фраза «пока я тебя кормлю» у нас дома была чем-то вроде Конституции. Её цитировали по любому поводу: от оценки моей успеваемости до выбора кружка. Мама озвучивала её спокойно, без крика, но всякий раз будто щелкала по носу.
При этом бедности как таковой я не помню. Питались мы нормально, иногда даже экзотично. В отдельном углу памяти стоит вид пирамиды из банок китового мяса одна из удачных «схем». Что-то обменяли, и в доме вдруг появилось двести или триста консервных банок. Полтора года мы ели китовое мясо с картошкой, в супах, просто так. Оно было тёмным и жёстким, с привкусом океана и чуть ржавой жести. Тогда это казалось просто особенностью меню. Сейчас — почти символом эпохи.
Другие схемы были менее удачными. Абрикосовый джем в банках, сложенных штабелями в арендованном гараже, казался началом семейного бизнеса. Потом гараж открыли — от джема осталось только эхо. А вместе с ним долг и мамин сухой смех: «Ну вот, бизнесмены…».
Вязаные джемперы, которые знакомые забрали «на продажу» и уехали вместе с деньгами в отпуск, вошли в семейный фольклор как анекдот: «Поехали в Сочи в наших свитерах». В одном из таких джемперов, из партии «на продажу», я пошёл первого сентября 1993 года в университет. Сел за парту, а на крышке выцарапано: «Нам по 27 лет…».
Также в комнате какое-то время стоял маленький пресс. Отец работал в кооперативе с армянами, точнее, «на армян», как он говорил. В пресс-форму заливали полистирол и выдавливали значки. Комнату наполнял запах жжёного пластика, и мы старательно делали вид, что ничего необычного не чувствуем. Я пробовал помогать, наваливался на рычаг, но получались кривые значки с перекошенными буквами. Пресс мы прятали от чужих глаз, как неприличный секрет. Инженеры-металлурги с высшим образованием тайком давили пластмассовые медальки: в этом была своя доля юмора, пусть и горького, почти смолистого.
— Учись, сынок, — говорили родители. — Твоя задача — учиться.
Слова звучали правильно, как из учебника. Но летом 1990-го я пошёл разнорабочим на стройку и за пару недель заработал половину отцовской зарплаты. Не за доклад на конференции, не за измерения прозрачности атмосферы, а за простое «подай-принеси». Мир чуть-чуть перекосился, как те значки под прессом. Знания оставались важными, но лопата выглядела убедительнее.
Дом при этом выглядел аккуратным, почти образцовым. Сестра бегала по коридору, вцепляясь пальцами в ковёр, телевизор показывал «Поле чудес» или новости про реформы. За стенкой соседи ругались куда громче, чем у нас, и на их фоне мы выглядели почти благополучно.
Только для меня этот дом никогда не был крепостью. Ведь в крепости защищают от внешних врагов, а с нами главный враг сидел за одним столом, усталость, обида и бесконечное «пока я тебя кормлю». Всё остальное кит, джем, пресс, дворницкая лопата — лишь декорации.
Со стороны наш дом выглядел нормально. И в этом аккуратном, но утратившем устойчивость доме я всё чаще вспоминал «Курьера» и его тихий совет: мечтай о чём-нибудь великом.
11. Осколок «Астрономия»
Выпускной класс. 1992-1993
🎵David Bowie - «Space Oddity»
https://music.yandex.ru/track/362085?utm_source=web&utm_medium=copy_link
https://rutube.ru/video/6a66400c6ef96ff63492cd2f9e62775e/?r=wd
Выпускной класс начался с новости, от которой весь 11-«А» сперва притих, а потом ожил: астрономии не будет. Учитель ушла в декрет, замену не нашли, программа — бог с ней, а дети и так перегружены. Но предмет числился в расписании, так что «астрономию» оставили. И вести ее поручили мне.
Неофициально, конечно. Никто не вручал указа с печатью школы … Просто однажды классный руководитель сказала:
— Ты же всё равно звёзды любишь. Вот и веди. Нам главное — чтобы было. А ты ладный парень, справишься. Экзамены сам примешь.
Так я стал единственным учеником, который преподавал предмет собственному классу и принимал экзамены. Звучит смешно, но тогда это казалось серьёзным назначением. Я даже старался держаться строго, как настоящий преподаватель: говорил «садитесь», «открыли тетради», «солнце это обычная жёлтая звезда спектрального класса G2V», а мои одноклассники делали вид, что записывают. Весь пафос рушился, когда кто-то спрашивал:
— А можно выйти?
Или когда девчонки на задней парте хихикали, что у «учителя» тетрадка вся в наклейках, а ручка обмотана изолентой.
На экзаменах я сидел за учительским столом с видом человека, который видел в жизни две экспедиции и одно солнечное затмение, и точно знает о настоящей ответственности. Внутри, конечно, умирал со смеху, но сохранял невозмутимый вид .
Главный удар по моей мнимой солидности нанёс учебник, тоненький советский том «Астрономия», рассчитанный на шестнадцать академических часов. Он намекал на место астрономии в современном мире. Я не любил учебник за легковесность, но знал его почти наизусть.
И вот однажды беру учебник, а на обложке поверх большого синего слова «Астрономия» аккуратно пририсована буква «Г».
Гастрономия.
Осмысление заняло секунды три.
Сначала — обида. Потом — смех. А следом возникло странное чувство. Будто кто-то неизвестный, обладающий школьным ясновидением, предсказал сюжет моей будущей жизни. Словно он знал, что лет через двадцать я буду готовить курицу терияки и ризотто, участвовать в вечеринках национальных кухонь и покупать специи в оптовых количествах, а звёзды станут чем-то вроде старых фотографий: дорогими сердцу, но утратившими былое значение.
На уроке я старательно прикрывал пальцем букву «Г», но одноклассники всё равно замечали и ухмылялись:
— Ну что, товарищ гастроном, когда контрольная?
А я отвечал:
— На следующей неделе. Приготовьтесь.
И каждый раз мысленно спрашивал: кому из нас к ней нужно лучше готовиться — им или мне?
12. Осколок «Значки»
1989
🎵The Velvet Underground, Nico - Sunday morning
https://music.yandex.ru/track/8386?utm_source=web&utm_medium=copy_link
https://rutube.ru/video/7f4dafb6ba8170b1be2a46b62c520392/?r=wd
Вечером пресс в комнате выглядел как странный зверь. Днём он просто занимал место, а ночью оживал: загоралась лампочка под абажуром, на столе появлялась коробка с полистиролом, а рядом — пачка лавсановых «золотинок». Следом возникал запах жжёного пластика, который въедался в шторы.
Отец сидел сбоку, чуть вполоборота, как токарь у станка. Клал в форму кусочки пластика, сверху — золотистый кружок, опускал рычаг. Пресс вздыхал, чмокал, и через пару секунд рождался очередной значок — круглый, блестящий, с надписями «Montana», «Adidas» или «Puma» на боку новой экономической реальности.
Часть значков получалась идеальной: ровные края, читаемые буквы. Их складывали в коробку — они отправятся к заказчикам. Другая часть выходила кривой: с пузырьком, замятием по краю или смазанной буквой. Эти падали в отдельную кучку — на переплавку.
Я смотрел именно на вторую .
— Это брак, — говорил отец. — В печку.
Брак мне нравился больше. В нём было что-то живое. У идеального значка сразу ясно, где верх и низ. А к бракованным приходилось приглядываться: каждый по-своему уникальный — как люди.
Однажды вечером, пока отец отходил на кухню, я взял пару таких «уродов», повертел в руках. С одного боку — небольшой облой, буква «d» в «Adidas» слегка хромает, но в остальном всё сияет. В школе, на расстоянии вытянутой руки, дефект никто не увидит.
— Эти всё равно в переплавку? — спросил я, когда отец вернулся.
— Конечно, — махнул он рукой. — Хлам.
Слово «хлам» прозвучало как разрешение.
Через пару дней я уже сидел за тем же столом, только вместо пресса передо мной лежали паяльник, коробочка с булавками и горстка «брака». В комнате царил поздневечерний полумрак, окно чёрное, как выключенный экран. Отец ушёл на смену сторожем, мама укладывала сестру, а я устроил свой маленький цех.
Паяльник шипел, пахло канифолью. Я прижимал булавку к обратной стороне значка, заплавлял каплю пластмассы, ждал, пока схватится. Получалось не очень аккуратно, но надёжно. Лицо «Montana» чуть перекошено, булавка припаяна не по центру, зато блестит значок, как магазинный.
Я не знал тогда слов «маржа» и «ликвидность». Я думал проще: в киоске такой значок стоит три рубля, бракованный можно отдать за рубль. Кто станет приглядываться к буквам на значке, если он сверкает на куртке?
Утром я шёл в школу с коробочкой, тихо позвякивающей в портфеле. Казалось, будто несу что-то запрещённое — как магнитофонные «битлы» с Кубы, только в масштабе восьмого «А». На перемене достал коробку, выложил значки на парту, как фокусник колоду карт.
— Это чё? — спросил первый клиент.
— Значки. Почти фирма. Рубль штука.
Никто особо не всматривался. Ребята брали значки в руки, водили пальцем по золотинке, смеялись: «О, Montana, как у двоюродного из Тюмени» и доставали деньги. Рубль это было не так уж мало, но три всё равно никто бы не отдал. А тут скидка, ещё и выбрать можно.
Через пару дней спрос подсказал мне, как перейти на следующую ступень капитализма.
— Слушай, — сказал один одноклассник, — дай десять штук за пятёрку. Я у младших раскидаю.
Я задумался, посчитал в уме и понял, что могу раздавать значки по оптовой цене .
— Ладно. Но только тебе.
Так у меня появился первый дилер.
Значки распространялись по школе: висели на куртках, спортивных кофтах, сумках. Где-то там, под этими куртками со значками, родители ругались про квартиры, лопаты и «женитьбу ради метража». А поверх этих взрослых забот сверкали логотипы «Adidas»-а.
За пару недель я выручил больше, чем на стройке за те полмесяца, и уж точно больше, чем отец получал за работу сторожем. Я тогда не знал слова «цинично». Просто удивлялся: как выходит, что взрослый человек с лопатой и дипломом приносит домой меньше, чем восьмиклассник с коробкой брака?
Тогда это выглядело невинно: ребёнок сидит вечером за столом под лампой, рядом — паяльник, банка с водой, на паре пальцев ожоги. За стенкой мама гремит кастрюлями и твердит что-то про «учиться надо».
А я уже учился. Просто предмет назывался не «Физика» и не «Астрономия», а «Основы капитализма». И строился на бракованных значках.
- ***
— Ты чего замечтался, пират? — трясет меня за рукав Юра.
И правда, чего это я? Я же тут, в «Эрикосе». Собирался блеснуть для всех. Пафосным флером перед Мариной, чтобы хоть как-то компенсировать
разрыв между джуном и сеньором. Перед Анной, чтобы доказать, что я не просто
«парень с рынка».
— Ну что, — сказал я, — давайте вас как-то каталогизируем. Мы же отдел 1С, нам положено вешать ярлыки. Кто-то хихикнул. Мне это понравилось.
— Вот Марина, — кивнул я в её сторону. — Это у нас Арвен. Снаружи строгий интерфейс, внутри — чёрный ящик, где происходит магия. Марина коротко посмотрела на меня, уголки губ дрогнули, и она спрятала улыбку в пластиковый стакан. Я надеялся, что она поняла отсылку. В этом была наша отдельная, чатная история, которая здесь, при всех, не стоила ровно ничего.
— А Анна… — я перевёл взгляд. — Анна — это стенд Эльвинг. Свет, отражённый от чего-то большего, чем весь наш офис. Опасная для статистов, но очень полезная для сюжета.
Имя «Эльвинг» большинству, конечно, ни о чём не говорило, но звучало достаточно по-толкиновски, чтобы произвести впечатление. Анна подняла бровь, будто оценивала, насколько новый «ярлык» соответствует её рыночной стоимости. Лёша сделал вид, что ему всё равно, и залпом осушил половину бокала с мартини.
Шутка прокатилась по комнате и растворилась в общем гуле. Я чувствовал себя королём этой маленькой вселенной: раздаю роли, разливаю алкоголь, задаю тон.
И тут я почувствовал на себе взгляд.
Наталья сидела за своим большим столом у входа — тем самым, за которым днём принимала клиентов. Стол не сдвинули: он оставался границей между «офисом» и нашей импровизированной столовой.
Наталья не бегала за стульями и не рылась в пакетах. Просто сидела, скрестив руки на груди, и смотрела.
А это — Наталья.
Руководитель отдела продаж. Формально — наш начальник. Фактически — человек, который держал офис в руках, как штурвал. Наш сержант. Чуть старше нас, но молодая, «своя». Не из «офисной вольницы», как нас называли, а из компании, где все «на ты» и остаются после работы. Её авторитет не нуждался в подтверждении ни мартини, ни остроумными сравнениями.
— А я? — спросила она.
Без улыбки, повышения голоса. Короткий вопрос, брошенный как вызов.
По-прежнему стоял шум — кто-то наливал, кто-то смеялся, магнитофон тихо шипел. Но для меня всё это на секунду ушло в фон.
Этот вопрос не вписывался в затеянную мной игру. Не был флиртом, как с Анной. Или подмигиванием, как с Мариной. Это была «проверка связи»: ты вообще понимаешь, с кем говоришь?
Я понял, что заготовок на неё у меня нет. Ни одна эльфийская принцесса не подходит по масштабу. Вся моя пиратская бравада, книжные цитаты и рыночные шутки показались незначительными, как бумажные коробки 1С на стеллажах.
Слово вырвалось из горла, обойдя мозг, который лихорадочно листал каталог с пустыми обложками. Оно пришло откуда-то из солнечного сплетения, где хранились настоящие коды доступа:
— Галадриэль, — сказал я.
Звуки затихли. Или мне так показалось.
Это не было продуманным ходом, пикапом или попыткой произвести впечатление. Скорее инстинктивное признание: такое имя достойно тех, кому можно доверить кольцо — и заодно свою судьбу.
Наталья чуть склонила голову, словно рассматривая меня под другим углом. Уголки губ едва заметно дрогнули, не в кокетливой улыбке, а скорее в задумчивой оценке: «Интересный кадр, запишем».
Я тогда был уверен, что удачно блеснул. Пират нашёл эффектное сравнение и красиво поставил точку в импровизированном спектакле.
Только позже понял, что в этой сцене роли распределились иначе