Читать онлайн Кавказская война XVIII–XIX веков бесплатно

В оформлении обложки использована картина из издания «Шамиль, Русский художественный листок, художник Тимм, Василий Федорович, 1820–1895. Дата публикации: 1851–1862, Санкт-Петербург, типогр. Н. Греча, The New York Public Library.

© Лапин В. В., текст, 2026

© Оформление ООО "Издательство АСТ", 2026

* * *

Какие события называют Кавказской войной?

19 (30) августа 1700 года русский царь Петр I объявил шведскому королю Карлу XII войну, которая завершилась Ништадским миром, подписанным 30 августа (10 сентября) 1721 года. За этим эпохальным военным конфликтом, изменившим карту Европы, закрепилось название «Северная война». Но это произошло уже после ее окончания (современники называли эту войну «Свейской»); ввел его в оборот российский историк В. Н. Татищев. 12 (24) июня 1812 года войска Наполеона Бонапарта перешли пограничную реку Неман. 14 (25) декабря того же года последний французский солдат покинул территорию России. События, произошедшие между этими датами, стали называть Отечественной войной 1812 года уже после празднования 25-летия со дня изгнания «двунадесяти языков». 4 (16) октября 1853 года Турция объявила России войну, которая завершилась подписанием 18 (30) марта 1856 года Парижского мирного договора. Бои с турками на Дунае и на Кавказе, с англо-французскими силами в Крыму, на Балтике и на Камчатке сначала называли Восточной войной, и только на рубеже XIX–XX веков из-за концентрации внимания на осаде Севастополя в 1854–1855 годах это противостояние России и фактически объединившейся против нее Европы получило имя «Крымская война». При этом оба названия выглядят равноправными: в 1900 году авторитетный Н. Ф. Дубровин опубликовал три тома «Истории Крымской войны и обороны Севастополя», а не менее авторитетный А. М. Зайончковский в 1908 году издал солидную монографию «Восточная война 1853–1856 годов».

Нечто подобное мы видим и при обозначении вооруженных столкновений Российской империи с другими государствами в XVIII – начале XX века. Практически всегда вначале указывался противник («шведская война», «турецкая война») или место основных боевых действий[1]. Нередким было упоминание правителя, при котором она состоялась[2]. Здесь можно усмотреть также зарубежное влияние: отечественные авторы не оставляли без внимания то, каким лексиконом пользовались европейцы.

При всем разнообразии вариантов названий военных конфликтов достаточно четко пролеживается связь с тем, какое место они занимали в национальном историческом сознании, в истории российского государства и российского общества. Чем более интенсивной была коммеморация войны, тем бóльшую смысловую нагрузку приобретало ее название.

Эталонным определением и точными датами событий принято считать те, что приводятся в энциклопедиях и школьных учебниках. Большая российская энциклопедия утверждает следующее: «КАВКАЗСКАЯ ВОЙНА 1817–1864 – принятое в сов. историч. литературе обозначение воен. действий рос. войск на Сев. Кавказе в ходе присоединения региона к Рос. империи». Школьникам в СССР и в Российской Федерации говорили то же самое.

Полемика с авторами столь авторитетных изданий, безусловно, не имеет никаких перспектив, но целый ряд проблем при таком подходе выглядят неразрешенными. Прежде всего – название и хронологические рамки. 25 августа 1859 года русские войска взяли приступом аул Гуниб, имам Шамиль сдался в плен. Этим днем датируется «покорение Чечни и Дагестана в 1857, 1858 и 1859 годах» – именно эти слова выбиты на специальной медали, которой награждались участники кампаний на Восточном Кавказе. Здесь следует обратить внимание на то, что в прочих войнах России дата их окончания названа с точностью до одного дня, а здесь правительство не определилось даже с годом, предложив целое трехлетие!

Медаль «За покорение Чечни и Дагестана». Смирнов В. П. – 624, Петерс Д. И. – 139, Биткин В. В. – 965.

Весной 1864 года четыре отряда Кавказской армии, не встречая особого сопротивления со стороны горцев, соединились в урочище, получившем впоследствии название Красная Поляна (ныне известный горнолыжный курорт возле Сочи). Правительство России пришло к заключению, что организованное и массовое сопротивление в Адыгее закончилось. Парад, проведенный в Красной Поляне 21 мая, признали «победной точкой» в боевых действиях против черкесов. Все участники походов получили медаль «За покорение Западного Кавказа 1859–1864». В том же 1864 году учредили наградной крест «За службу на Кавказе», который оказался на груди тех, кто воевал не только с горцами, но также с турками и персами. Как мы видим, «война без названия» закончилась.

Кроме того, создается впечатление, что за скобки выведено включение в состав Российской империи Кабарды, Балкарии, Осетии, Ингушетии, Западной Грузии и ряда районов нынешнего Азербайджана. Все перечисленные территории не относятся ни к Западному Кавказу, ни к Чечне или Дагестану, упоминаемому в наградных знаках. Их включение в состав России началось задолго до 1817 года, что является еще одним поводом для сомнения в корректности «устоявшегося» определения.

В многочисленных исторических источниках различного рода и происхождения выражение «Кавказская война» также отсутствует. Отдельные военные операции против горцев называются «экспедициями», «движениями», «делами», а более длительные периоды – «умиротворением» и (или) «покорением». Последнее слово особо часто применялось применительно как ко всему Северному Кавказу, так и к отдельным регионам. Этот исторический феномен не имеет бесспорных временных границ. Начало и конец всех войн Нового времени достаточно ясно определены: от объявления таковых до подписания мирного соглашения. В нашем случае не было ни мирного договора, ни юридического действия под лозунгом «Иду на вы!».

Особо следует обратить внимание на тот непреложный факт, что, в отличие от прочих масштабных вооруженных конфликтов, нет указания на документ, обозначающий начало и конец этой операции. Конфликтующие стороны не поставили свои подписи ни под объявлением войны, ни под согласием о ее окончании.

Термин «Кавказская война» был введен в оборот известным публицистом генералом Р. А. Фадеевым (1824–1883), издавшим в 1860 году книгу «Шестьдесят лет кавказской войны». Слово «кавказская» он пишет со строчной буквы, хотя по правилам и традициям того времени названия других войн писались с заглавной (Восточная, Турецкая, Персидская и пр.).

Ситуация с названием – вовсе не случайность. Строго говоря, Кавказской войны как таковой и не было: на протяжении полутора веков на пространстве между Черным и Каспийским морями русские войска участвовали в веренице разномасштабных и разнохарактерных столкновений с местными ополчениями. Здесь имели место и колониальная экспансия, и защита от грабительских набегов, и реализация имперской идеи, и национально-освободительное движение, и цивилизационный конфликт, и феодально-этническая междоусобица, и религиозная война, и геополитическое соперничество России с другими державами. Поскольку все эти конфликты были тесно переплетены между собой, попытка дать однозначное определение Кавказской войны выглядит бесперспективной задачей. В разные времена и в разных регионах Кавказа преобладали те или иные из перечисленных типов конфликта, что только затрудняет поиск какого-то общего знаменателя.

Трудно объяснить, почему назначение А. П. Ермолова главнокомандующим на Кавказе и начало его активных действий на этом посту (1816–1817) принято считать началом Кавказской войны. Чем тогда занимались с 1801 по 1816 год шесть его предшественников: генералы К. Ф. Кнорринг, П. Д. Цицианов, И. В. Гудович, Н. Ф. Ртищев, А. П. Тормасов, Ф. О. Паулуччи, а еще ранее – военачальники, воевавшие с горцами на протяжении всего XVIII столетия? Предложение связать начало Отечественной войны 1812 года с назначением главнокомандующим М. И. Кутузова выглядит абсурдно, а появление в Тифлисе генерала Ермолова практически без объяснений принимается как несомненная хронологическая грань.

Покорение Кавказа (такое выражение имело наибольшее хождение в XIX – начале XX века) в трудах дореволюционных историков отличается идейной монолитностью. Они были убеждены в том, что присоединение Кавказа отвечало государственным интересам России, было исполнением цивилизаторской миссии на Востоке. Это убеждение исключало анализ сущности конфликта и сводило все к столкновению просвещенного начала с варварством. Небывалая длительность войны (даже если под таковой подразумевалась только борьба с Шамилем в 1834–1859 годах) объяснялась природными условиями края, а главное, неразумным отступлением в 1826 году от победоносной стратегии «правильной осады», применявшейся А. П. Ермоловым. Победа связывалась с возвращением к ней при главнокомандующем А. И. Барятинском, прибывшем в Тифлис в 1856 году. Практически все работы создавались в пореформенную эпоху с характерным для нее отторжением предшествовавшего царствования, и потому поиск виновных оказался предельно простым. В черный список внесли всех главнокомандующих 1826–1856 годов (И. Ф. Паскевича, А. И. Нейдгардта, Е. А. Головина, Г. В. Розена, М. С. Воронцова, Н. Н. Муравьева), тогдашних руководителей военного ведомства (А. И. Чернышева), нескольких генералов (А. П. Пулло, П. Х. Граббе, Ф. К. Клюки-фон-Клюгенау) и, наконец, самого Николая I. Вынужденное признание величия Шамиля как военачальника и политического деятеля, стремление подчеркнуть значимость победы над ним и характерное для историографии того времени повышенное внимание к личностям привели к появлению заметного перекоса в сторону сюжетов, связанных с событиями 1830–1850-х годов в Чечне и Дагестане.

Большое значение для установления нижней временной границы имеет «ермоловский миф» – признание этого генерала «покорителем Кавказа» несмотря на то, что для достижения этой самой «покорности» потребовалось воевать еще несколько десятилетий после его отхода от дел. Ермолов убыл с Кавказа в 1826 году, а годом окончания войны считается 1864-й (через 38 лет!). Такое вопиющее противоречие требовало объяснения. Становление А. П. Ермолова своеобразным символом Кавказской войны явилось одновременно и причиной, и следствием складывания общей событийной схемы, неотъемлемой частью которой является анализируемая хронология. В общих чертах схема эта выглядит следующим образом: популярный герой Отечественной войны 1812 года предложил план действий на Северном Кавказе, суть которого заключалась в постепенном продвижении вглубь горской территории укрепленных линий и прочного закрепления за Россией однажды занятой местности. Главными средствами достижения успеха наряду с молниеносными ударами назывались рубка леса, мешавшего регулярной армии, прокладка дорог и экономическая блокада «немирных» аулов. В 1817–1820 годах удалось покорить Чечню и Дагестан, но затем преемники Ермолова изменили этой стратегии, следствием чего стала полоса неудач, из которой удалось выйти только при А. И. Барятинском в конце 1850-х годов, когда вернулись к «ермоловским» методам ведения войны.

На самом деле никаких радикальных отличий в стратегии Ермолова и главнокомандующих 1830–1840-х годов не было. После нескольких поражений горцы восточного Кавказа объявили о своей покорности, но это была всего лишь форма заключения перемирия. Авторы, эксплуатировавшие легенду о «замирении» края при Ермолове, игнорируют то обстоятельство, что уже в 1823–1825 годах Дагестан и Чечня фактически дезавуировали прежние соглашения. Черкесы в 1817–1826 годах вообще не помышляли о признании царской власти, поскольку считали своим покровителем турецкого султана.

В формировании данного мифа проявилась коллективная память Отдельного Кавказского корпуса о тех временах, когда их походы заканчивались «покорением» горцев. В эпоху Шамиля генералам пришлось решать задачи, скорее всего, непосильные и для героя, попавшего в опалу при Николае I. Характерная для дореволюционной историографии связь между либеральными эпохами Александра I и Александра II проявилась в том, что А. И. Барятинский был представлен «наследником» Ермолова. Остальные главнокомандующие от И. Ф. Паскевича до Н. Н. Муравьева пали жертвами негативного отношения к царствованию Николая I. Сама эта схема создавалась тогда, когда в горах звучали выстрелы мюридов Шамиля. Так представлена история войны в путеводителе по Тифлисскому военно-историческому музею. Так писали (и закрепляли тем самым в коллективной памяти) авторы многочисленных полковых историй. Такова она и в «классических» трудах дореволюционных ученых, и в современных школьных учебниках. Признание этой схемы снимает все вопросы о правомерности хронологических рамок – от Ермолова до Барятинского. «В деле покорения Кавказа ермоловская система была единственной верной системой, и жестоко поплатились те начальники, которые от нее отступали. Самое покорение Восточного Кавказа совершилось только тогда, когда граф Воронцов, а за ним князь Барятинский возвратились к той же ермоловской системе»[3]. Эти слова путеводителя по Тифлисскому военно-историческому музею – предельно сжатая военно-историографическая схема, благополучно живущая по сей день. Но эта схема, об изъянах которой уже говорилось, не могла появиться в одночасье, тем более что сам Ермолов опыта боев в Азии к 1817 году не имел. Следовательно, уже был период накопления негативного опыта, использованного этим прославленным генералом. Подразумевается, что война шла достаточно долго, чтобы прочие стратегические установки доказали свою несостоятельность, однако вышеуказанные источники этого очевидного противоречия стараются не замечать.

В какой-то мере традиционная хронология оправдана тем, что наиболее упорное сопротивление русским войскам действительно было оказано в Чечне и Дагестане с 1830 по 1859 год. Однако и в этом случае резонным остается вопрос о правомерности отнесения начала Кавказской войны к 1817 году. Названная дата является рубежной, но только в том смысле, что в это время на практике проявилось осознание правительством масштабности горской проблемы. В Петербурге поняли, хотя и не до конца, что для завоевания края, отделявшего Закавказье от остальной страны, нужно усилить тамошнюю армейскую группировку и поставить во главе ее авторитетного военачальника. Войне, длившейся уже целое столетие, дали наконец имя, что имело важные последствия для создания ее схемы, поскольку сложное явление сразу стали укладывать в многократно тиражированный формат, использовавшийся в военной историографии. Это вело также к концентрации внимания на противостоянии двух сторон, тогда как внутренние противоречия оставались в тени в полном соответствии с пренебрежением, которое военные историки всегда питали к «тыловым» сюжетам. Включению боев на Кавказе в список «настоящих» войн способствовало то, что в 1820-е годы там стали более щедро раздавать чины и награды, назначение туда перестало быть синонимом опалы. После эпохи наполеоновских войн (вкупе с предшествовавшими столкновениями великих держав за пределами Старого Света) действия вне Европы стали более тесно связываться с политической борьбой на континенте. Это обстоятельство внесло свою лепту в изменение отношения к войнам на азиатских окраинах, сразу повысило уровень общественного внимания к ним.

Рубеж между миром и войной в 1864 году обозначили высочайшими грамотами и рескриптами, извещавшими подданных о долгожданной победе, а также щедрыми награждениями. Ордена самых высоких степеней получили военачальники разных рангов, в том числе и брат императора – великий князь Михаил Николаевич. Он стал последним из четырех полководцев, удостоенных высшей воинской награды – ордена Св. Георгия I степени. Генерал Н. И. Евдокимов, успешно проводивший операции 1860–1864 годов в Черкесии, стал графом. На стене Спаса-на-Крови в Петербурге одна из памятных досок с указанием на деяния Александра II сообщала о том, что Кавказ был «умиротворен» именно в 1859 и 1864 годах.

Торопливость Петербурга с заявлением об умиротворении «мятежной» территории весной 1864 года во многом объясняется огромным внутри- и внешнеполитическим значением этого события. В это время империя подавляла восстание на западной национальной окраине, в Польше, причем борьба с партизанами принимала затяжной характер. Кроме того, правительству в сложную эпоху проведения реформ требовались зримые доказательства своей состоятельности.

Министр иностранных дел А. М. Горчаков писал князю А. И. Барятинскому 26 июля 1859 года: «Политический горизонт, дорогой князь, далеко не ясен… Если бы вы дали нам мир на Кавказе, Россия приобрела бы сразу одним этим обстоятельством в десять раз больше веса в совещаниях Европы, достигнув этого без жертв кровью и деньгами…»[4]

В советское время появились новые предпосылки для заключения Кавказской войны в нынешние традиционные рамки. Поскольку колониализм у отечественных историков 1930–1980-х годов являлся спутником капитализма, то отодвигание начала колониальной войны очень далеко от рубежа «буржуазной» эпохи, наступившей, по мнению тех же историков, в 1861 году, после отмены крепостного права, было очень неловким. «Национально-освободительное движение» являлось ответом на агрессию – а квалифицировать действия Ермолова именно так было удобнее всего. Забвение более ранних столкновений позволяло оставлять без внимания набеги, упоминание о которых непозволительно усложняло схему, не перегруженную реалиями (и потому довольно стройную).

Особенностью исследовательской оптики Кавказской войны является крайняя односторонность освещения этого эпохального явления из-за того, подавляющая масса источников – российского происхождения. Масштаб и характер внутреннего конфликта в горском социуме XVIII–XIX веков оцениваются почти исключительно на внешних свидетельствах. Это обстоятельство повышает внимание к событийной истории, при написании которой невозможно обойтись без сюжета (пролог, завязка, кульминация, развязка, эпилог), а сюжет по определению ограничен во времени.

К уходу от поиска действительных корней войны историков XIX – начала XX века подталкивало и характерное для того времени стремление придавать любой абстракции (победа, поражение) узнаваемое человеческое лицо. Назначением козла отпущения подменялся анализ причин неудач русского оружия, который подводил к признанию существования особой горской культуры, что было неприемлемо для ученых этого направления. Даже наиболее аналитичная книга известного публициста Р. А. Фадеева не отражала всей системности кризиса военной европейской культуры в противостоянии с горцами.

Штурм аула Салты 14 сентября 1847 года художник Ф. А. Рубо, 1886 год. Национальный музей Республики Дагестан им. А. Тахо-Годи. Россия

В XIX – начале ХХ века в ходу было выражение «Кавказские войны». Так называли весь процесс присоединения к России территории к югу от Кубани и Терека. Это было вполне логично, так как операции против горцев проходили одновременно с боями русско-турецких и русско-персидских войн. Эту официальную точку зрения обозначает и список сюжетов, заказанных Военным министерством в конце XIX столетия известному художнику-баталисту Ф. А. Рубо для «Храма славы» – Тифлисского военно-исторического музея. Семнадцать полотен должны были изображать важнейшие события: «Вступление императора Петра Великого в Тарки 13 июня 1722 года»; «Вступление русских войск в Тифлис 26 ноября 1799 года»; «Штурм Ленкорани генералом Котляревским 31 декабря 1812 года»; «Сражение под Елисаветполем 13 сентября 1826 года»; «Сдача крепости Эривани 1 октября 1827 года»; «Штурм аула Гимры 17 октября 1832 года»; «Взятие Ахульго 22 августа 1839 года»; «Штурм черкесами Михайловского укрепления 22 марта 1840 года»; «Взятие аула Дарго 6 июля 1845 года»; «Штурм крепости Салты 14 сентября 1847 года»; «Смерть Слепцова 10 декабря 1851 года», «Сражение при Курюк-Дара 24 июля 1854 года»; «Переход князя Аргутинского через снежные горы Кавказа»; «Взятие Гуниба и плен Шамиля 25 августа 1859 года»; «Штурм Карса в ночь на 6 ноября 1877 года». Такая временнáя протяженность соответствовала представлениям о масштабности исторической миссии России, но ставила под вопрос способность русского оружия обеспечивать быстрое решение государственных задач. Поэтому особо выделялась «Кавказско-горская война», окончание которой связывалось с манифестами апреля – мая 1864 года, извещавшими об окончательном покорении Западного Кавказа. Для Чечни и Дагестана столь же очевидным был 1859 год – капитуляция Шамиля. Эти даты ревизии не подвергались, поскольку включение в нее восстания лезгин (1863), выступления зикристов в Чечне (1864), волнений в Абхазии (1866), массового восстания в Терской области (1877–1878) низводило «великую» и «окончательную» победу над горцами до уровня достижения паузы между масштабными столкновениями. С учетом того, что само покорение Большого Кавказа составляло череду «возмущений» и «замирений», это было совершенно неприемлемо для официальной историографии. Здесь примечательно то, что авторы дореволюционных работ, охотно связывавшие русско-турецкие войны с действиями горцев, уклонились от включения кровавых событий 1877–1878 годов в Чечне и Дагестане в контекст тогдашнего противостояния двух империй.

В отечественной историографии приверженность широкой трактовке понятия «Кавказские войны» сохранялась до 1960-х годов. В Советской исторической энциклопедии Кавказскими войнами названы боевые действия XVIII–XIX веков, «…связанные с завоеванием Кавказа русским царизмом», а также «…подавление царизмом ряда антифеодальных движений кавказских народов, вооруженное вмешательство России в феодальные междоусобицы на Кавказе, войны России с претендовавшими на Кавказ Ираном и Турцией». При этом была особо выделена «собственно Кавказская война» 1817–1864 годов. В 1973 году Большая советская энциклопедия ограничила Кавказскую войну (а не войны, как это называлось ранее) 1817–1864 годами, а географически – Чечней, Горным Дагестаном и Северо-Западным Кавказом. Это усилило позиции тех, кто делал акцент на ее национально-освободительном характере, поскольку вторжения русских войск на территорию Чечни и Дагестана и устройство там опорных пунктов имперской власти, безусловно, затмевают набеговую составляющую конфликта, которая была самой главной в XVIII – начале XIX столетия. Это обстоятельство явно играет не последнюю роль в том, что большинство современных историков из северокавказских республик настойчиво придерживаются традиционных хронологических рамок: в 1817–1864 годы агрессором безусловно выглядит российская сторона, тогда как в «доермоловский» период это не столь очевидно.

В советской историографии периодически ставился вопрос о корректности принятых хронологических рамок Кавказской войны, но заметных последствий возникавших дискуссий не наблюдалось. Изучение процесса включения в состав Российской империи пространства между Черным и Каспийским морем также не привело к преобладанию какого-то наиболее убедительного представления о его характере.

В советской историографии система доказательств и обращения к источникам находилась в полном подчинении теоретическим схемам. Поэтому в изучении Кавказской войны в 1930–1970-е годы происходило тасование «антиколониального» и «антифеодального» акцентов, сопровождавшееся поиском классовых противоречий. Кавказскую войну настойчиво пытались встроить в марксистко-ленинскую картину общемирового процесса смены формаций и освободительной борьбы народов. Повышенное внимание к социальным и экономическим вопросам, характерное для советской историографии, автоматически отодвинуло на задний план изучение военной культуры. Тезисов о бездарности царских генералов и героизме горцев оказывалось достаточно для объяснения причин небывалой продолжительности войны. Разделение противников по социальному признаку позволяло уйти от их национальной маркировки. Все, что могло бросить тень на горцев как братьев по классовой борьбе (набеги, кровавые междоусобицы, участие туземной знати в восстаниях), старательно затушевывалось.

Устойчивая тенденция включения движения горцев в мировой освободительный процесс способствовала сужению хронологических рамок войны, поскольку только Шамиль идеально «совпадал» с европейскими потрясениями 1830–1840-х годов и пресловутой революционной обстановкой в России накануне отмены крепостного права. Восторжествовавший в 1950-е годы тезис о мирном вхождении народов в состав многонационального государства требовал изоляции долгого и кровавого покорения Черкесии, Чечни и Дагестана от сравнительно мирного присоединения прочих территорий Северного Кавказа и Закавказья. Состояние советской историографии Кавказской войны демонстрирует судьба книги Н. И. Покровского «Кавказские войны и имамат Шамиля», завершенной в 1940 году и опубликованной только 60 лет спустя. Автор отказался от многих идеологических и методических штампов и сумел создать труд, выглядевший новаторским даже в начале XXI века. Таким образом, нынешние временные рамки Кавказской войны – продукт развития отечественной историографии в рамках формационного учения, «антифеодально-антиколониальной» парадигмы, результат стремления втиснуть исторические реалии в концепцию добровольного вхождения народов в состав России.

Регулярные столкновения русских войск с горцами начались при Петре Великом. Во время Персидского похода 1722–1723 годов произошло несколько сражений с дагестанскими ополчениями. Ситуация повторилась в 1796 году, когда русская армия двинулась в Персию – для наказания за разорение Грузии. С начала 1730-х годов регулярно происходили стычки на линии русских укреплений по Тереку и Кубани. Ответом на набеги горцев стали карательные экспедиции. Первый серьезный бой с чеченцами произошел вовсе не при Ермолове, а в 1732 году. Затем, в 1750–1780-е годы, набеги чеченцев пытались прекратить, используя «наказания» в форме разорения аулов. В 1775 году в отместку за смерть известного ученого С. Г. Гмелина, умершего в плену у кайтагцев, их земля была опустошена по распоряжению Екатерины II. В 1783 году А. В. Суворов разгромил ногайские кочевья на Кубани. В 1785 году шейх Мансур объявил русским священную войну, в ходе которой погибли тысячи людей. В 1789 и 1791 годах корпуса генерала Ю. Б. Бибикова и генерала И. В. Гудовича, наступавшие на Анапу, подвергались постоянным нападениям черкесов. В 1774, 1778–1779, 1785, 1794–1795, 1804 и 1810 годах с разной степенью жестокости были подавлены выступления кабардинцев. Немало было пролито в XVIII – начале XIX века и осетинской крови, поскольку Россия была заинтересована в установлении контроля над трассой будущей Военно-грузинской дороги. В 1800 году соединенный русско-грузинский отряд на реке Иори разгромил ополчение дагестанского правителя Омар-хана, намеревавшегося вторгнуться в Кахетию. В 1806 году состоялся поход в Дагестан, был штурмом взят Дербент. В 1807 году крупные отряды русской армии в очередной раз «умиротворяли» Чечню. В 1811 году у города Куба многотысячное ополчение аварцев, лакцев и табасаранцев потерпело поражение. Таким образом, до 1817 года было пролито так много крови с обеих сторон, что признание этой даты каким-то «началом» Кавказской войны не выдерживает никакой критики.

1817 год можно выделить как начало одного из этапов присоединения Кавказа. До того времени действия русских войск были в основном «рефлекторными», вызванными набегами горцев. Теперь командование перешло к планомерным операциям (карательные и превентивные экспедиции, устройство крепостей в стратегически важных точках, экономическая блокада, прокладка просек и дорог, выселение горцев на равнину, основание казачьих станиц для закрепления российского «присутствия»). Но «плановый» характер операций русской армии не следует преувеличивать: по-прежнему огромную роль играла необходимость давать ответ на действия противника.

Эта война не обычное столкновение двух государств (или коалиций) с довольно четкими хронологическими границами, определенными политическими или экономическими предпосылками и соблюдением обеими сторонами общепринятых (в европейском смысле этого слова) правил ведения боевых действий, а один из первых крупных цивилизационных конфликтов. Для ее изучения можно попытаться рассматривать этот конфликт как бы изнутри, путем анализа процессов, происходивших в недрах одного из его участников – русской армии. Дело в том, что с горцами воевало не Российское государство как таковое, а особые вооруженные организации, сложившиеся в ходе этого затяжного конфликта: Кубанское и Терское казачьи войска, Отдельный Кавказский корпус. Для этих структур, полностью подчинявшихся Военному ведомству, война с горцами была не просто выполнением «профильных» задач – она стала частью их быта.

В основе этой книги лежит текст монографии «Армия России в Кавказской войне XVIII–XIX веков», выпущенной издательством «Европейский дом» в 2007 году, а также нескольких статей, опубликованных позднее в периодических изданиях и сборниках.

Широкое использование мемуаров в данной работе объясняется тем, что при решении поставленных задач они не только не уступают архивным документам, но и по многим параметрам их превосходят. Причины этого кроются не только и не столько в сознательном искажении картины, сколько в малой способности документа отразить суть и характерные особенности реальных событий. Здесь уместно привести слова видного военного теоретика и историка, профессора Николаевской академии Генерального штаба генерал-лейтенанта А. А. Свечина: «Во все времена встречалось лишь небольшое число людей, способных точно наблюдать боевые явления; между показаниями очевидцев постоянно наблюдаются крупные противоречия; а тот ворох документов, который оставляет война, отражает по преимуществу намерения начальников…»[5] И. А. Шестаков, будущий морской министр и автор воспоминаний, был участником экспедиции генерала И. Р. Анрепа[6], который задумал совершить рейд по горам в районе нынешнего города Сочи, но, узнав о подготовке горцев к обороне ущелий, повел войска по берегу моря. За два дня войска, прикрываемые с моря флотом, прошли 14 верст, потеряв при этом только убитыми около 500 человек. В рапорте же Анрепа указывалось, что экспедиционный корпус преодолевал «28-верстное укрепленное дефиле». Мемуарист отмечал, что генерал «…перестроил фикцию в факт и придумал номенклатуру, соответственную отложенному первоначальному намерению, а не действительности»[7].

Донесения и другие официальные документы – сочинения особого жанра, имеющего свои законы, приемы отражения и искажения действительности, свой язык и внутреннюю структуру. В обороты речи, принятые для обозначения того или иного явления, втискивали разные реалии, и лишь незначительные нюансы, видимые только тренированному глазу, нередко понятные только современнику или человеку, знакомому с контекстом, несли основную информацию о произошедшем событии.

В отличие от «европейских» войн, где эпизоды сражения наблюдались и оценивались с разных позиций и разными людьми, в Кавказской войне очень часто никто не мог выдвинуть альтернативный вариант описания событий, поскольку текст командира экспедиционного отряда оказывался единственным. Именно это обстоятельство отметил в своих записках тот же Шестаков: «Никто не ожидает точности в официальных реляциях. Степень искажений истины, по самолюбию или чувству самосохранения, зависит от правил пишущего. Есть, однако, пределы, налагаемые тем же чувством заботливости о себе, напоминающим о возможности несогласия соучастников с взглядами оправдывающегося деятеля»[8]. Известен случай, когда автор победного донесения был уличен в том, что боя, за который он получил награду, вообще не было. Мемуаристы без обиняков писали о таком сомнительном «творчестве» на Кавказе: «…Коменданты укреплений начали придумывать вылазки, даже выдумывать их, и грязной ложью приобретали то, что прежде добывалось чистой кровью»[9]. Реальная картина событий заметно искажалась обычаем указывать потери противника в 20–40 раз выше собственных. Важным является и то обстоятельство, что сам военный лексикон XVIII–XIX веков, являвшийся частью европеизированной военной культуры, далеко не всегда годился для вербализации местных реалий.

Особенностью корпуса источников о Кавказской войне является то, что подавляющая масса их освещает события с российской стороны. Объясняется это тем, что народы, оказывавшие сопротивление России, не имели своей письменности, а немногие документы, написанные на арабском языке, практически все вышли из-под пера ученых мулл и содержат очень мало информации, востребованной для данной работы. Кроме того, ряд этих сочинений, сохранившихся только в печатном виде, прошел жесткую цензуру русских издателей. Эта односторонность источниковой базы создает трудности при реконструкции картины событий двухвековой давности. Нет возможности посмотреть на русскую армию глазами противника, собрать репрезентативный материал для анализа восприятия местными жителями поведения чинов Отдельного Кавказского корпуса.

В фокусе внимания данной работы не военные действия как таковые, а функционирование узкоспециализированной структуры (армии) в специфических условиях Северного Кавказа и Закавказья.

Хроника включения Кавказа в состав Российской империи

А. С. Пушкин, творчество которого играет огромную роль в формировании мировоззрения россиян, так изложил в поэтической форме в эпилоге «Кавказского пленника» существовавшие в его эпоху представления о схеме продвижения России на пространстве между Черным и Каспийским морем:

Пушкин заявил о присутствии России в этом регионе с древних времен, доказательством чего было легендарное Тмутараканское княжество, последние упоминания о котором в русских летописях относятся к 1024 году. Именно здесь правил легендарный князь Мстислав Владимирович, воевавший с касогами (так назывались на Руси предки современных адыгов). Их предводитель Редедя вызвал его на поединок. Дав обет в случае победы построить церковь во имя Богородицы, Мстислав одолел Редедю. Это событие было обязательным сюжетом в исторических сочинениях о древней Руси, подобно рассказу о расправе княгини Ольги с древлянами или походу князя Игоря на половцев.

Слова об изменах и гибели россиян «на лоне мстительных грузинок» – намек на судьбу князя Юрия, сына Андрея Боголюбского. Потерпев неудачу в междоусобицах на Руси, он скрывался в половецких становищах, откуда судьба его привела прямо в опочивальню грузинской царицы Тамары. Юрий стал ее мужем и успешно командовал ее войском. Однако вскоре утратил ее расположение, получил развод и дважды неудачно пытался поднять мятеж против бывшей супруги, за что был выслан из страны.

Еще в 1550–1570-е годы русские периодически помогали своим северокавказским союзникам в междоусобицах и в борьбе с крымскими татарами, а отряды кабардинцев воевали совместно с царскими ратями в Ливонии, на литовской и крымской границах. В 1588 году в устье Терека была основана крепость Терки. На рубеже XVI–XVII веков Россия решила обеспечить связь с Грузией, своим новым стратегическим партнером, путем установления на престоле в шамхальстве Тарковском грузинского царевича. В 1594 и 1605 годах русские рати дважды разбивали отряды шамхала, но затем оказывались в западне и уничтожались горцами при отступлении. Эти истории в различных масштабах повторяли боевые действия в последующие века. Российские войска, не встречая большого сопротивления, шли вперед и достигали пункта, который считали «точкой победы». Затем, не получив от местных жителей признания покорности, испытывая проблемы со снабжением, они уходили восвояси, причем при отступлении несли существенные потери.

После этих катастроф последовала более чем вековая пауза. Стычки казаков с кумыками и чеченцами на Тереке не выходили за рамки обычной жизни азиатского пограничья того времени. Во время русско-турецкой войны 1711 года татары, ногайцы и черкесы разорили земли вокруг Пензы и Саратова, повторив набег в 1717 году. Ответным шагом стало строительство в 1715–1720 годах оборонительных линий (Царицынская, Моздокская), а также карательные экспедиции. До некоторой степени прикрытием южных русских уездов служили калмыки, кочевавшие в междуречье Волги и Дона и враждовавшие с племенами Предкавказья.

В результате Персидского похода в 1722–1723 годах к России было присоединено западное побережье Каспия, и, хотя затем эти земли пришлось поэтапно оставить и начать все фактически заново уже в начале XIX века, это предприятие Петра I имеет все основания считаться началом завоевания Кавказа. Устройство пограничной линии, протянувшейся к 1783 году от устья Кубани до устья Терека и состоявшей из нескольких десятков укреплений разного класса, было воспринято горцами как вызов. Нападения в поисках добычи, для демонстрации удальства, для мщения за родственников, погибших в предшествующих стычках, происходили едва ли не ежедневно.

Русское командование пыталось решить проблему набегов мирными соглашениями и карательными операциями. Соглашения не выполнялись, а походы за Терек и разорение аулов только увеличивали число жертв с обеих сторон. В 1732 году отряд полковника Коха (300 пехотинцев и 200 казаков) сжег аул Чечен, но был разбит в лесном бою недалеко от аула Эндери, потеряв при этом 125 убитыми и 75 ранеными. В 1758 году Военная коллегия приказала наказать чеченцев за набеги, рассчитывая устрашить их разорением приграничных аулов. Заметного результата получить не удалось: нападения продолжались, равно как и карательные экспедиции, особенно масштабные в 1769 и 1783 годах. В 1785 году мусульманский проповедник Ушурма, принявший титул шейха Мансура, объявил русским священную войну. Для его пленения был направлен отряд полковника Ю. Н. де Пьери в составе четырех батальонов при двух орудиях. Шейха захватить не удалось, а сам отряд при возвращении был истреблен чеченцами в лесном бою. В дальнейшем столкновения на Тереке продолжались. В 1807 году несколько чеченских аулов, в том числе большое селение Атаги, были стерты с лица земли отрядом генерала Булгакова.

Кровавым было и покорение Кабарды. До начала 1770-х годов русско-кабардинские отношения в целом развивались под знаком союзничества, но ситуация коренным образом изменилась после ликвидации угрозы нападения крымских татар. Напряженность, нараставшая в течение десяти лет после основания крепости Моздок (1763), привела к мощному восстанию 1774 года, ставшему первым в череде выступлений местной знати, поддержанной значительной частью простых общинников (1778–1779, 1785, 1794–1795). Весной 1779 года кабардинцы совершили несколько сильных набегов на русские поселения, а летом осадили Марьинскую и Павловскую крепости. 29 сентября произошло сражение на реке Малке, в котором кабардинское ополчение было разбито. «Спокойствие» кабардинцев началось только с 1826 года.

В 1770 году был заключен договор с несколькими «обществами» Восточной Осетии на следующих условиях: русские оказывают осетинам военную помощь, оплачивают часть расходов по строительству мостов в долине Терека; осетины содержат в исправности дорогу и помогают проходящим командам и курьерам. Несмотря на это и другие соглашения, «шалости» на дороге продолжались, что вызывало ответные действия. Несколько восстаний осетин были подавлены с исключительной даже для этих мест жестокостью. Основным видом операций русской армии на Кавказе в XVIII веке были карательные экспедиции, имевшие своей целью заставить горцев отказаться от набегов.

После присоединения Грузии в 1801 году логика конфликта, о которой пойдет речь в следующем параграфе, привела к тому, что русские войска в двух войнах с Персией (1804–1813 и 1826–1828) продвинули границу империи до реки Аракс. Силой к России были присоединены Имеретия, Мингрелия и Гурия, с 1810 года подданными русского царя стали числиться правители Абхазии. Когда рассматривался вопрос о присоединении Грузии, в Петербурге полагали, что овладение Закавказьем поможет «обуздать» горцев с помощью как военных экспедиций с южного направления (о невозможности таких действий не догадывались), так и экономической блокады (в столице были уверены, что чеченцы, осетины и дагестанцы едят хлеб, выращенный в грузинских долинах). Кроме того, это была «обильная страна произведениями природы»: владение Грузией способствовало развитию торговли с Востоком, позволяло атаковать Турцию в Анатолии. Владения Георгия XII не были изолированным «островом», а являлись частью политического комплекса Закавказья. Вступая во владение Карталинией-Кахетией, Россия включалась в сложнейшую систему местной политики.

В 1817 году начался качественно новый этап присоединения Кавказа к России: постепенное установление контроля над горными районами Адыгеи, Чечни и Дагестана. Этой цели правительство рассчитывало достичь комплексом силовых и мирных средств: карательными экспедициями, устройством крепостей в стратегически важных точках, экономической блокадой, сведением лесов, строительством дорог, выселением горцев на равнину, основанием казачьих станиц на землях горцев для закрепления российского присутствия. Именно бои в этих областях и стали впоследствии называть Кавказско-горской войной. После нескольких крупных поражений в первых столкновениях чеченцы и дагестанцы объявили о своей покорности, но уже в начале 1820-х годов сопротивление стало нарастать и не прекращалось до 1859 года, причем в 1840–1847 годах правительство фактически утратило контроль над Чечней и Дагестаном. С 1801 года, когда русские войска взяли на себя обеспечение безопасности Грузии, и до установления спокойствия в Дагестане в конце 1850-х годов местом постоянной напряженности была Лезгинская линия, прикрывавшая Кахетию от горских набегов.

Одновременно с войной на Восточном Кавказе ни на один день не прекращались боевые действия в Адыгее. Только весной 1864 года племена Западного Кавказа одно за другим объявили о своей покорности. В 1866 году подавлением очередного массового восстания завершилось присоединение Абхазии, начавшееся еще в 1810 году, когда в Сухуми был размещен небольшой русский гарнизон. В последующее десятилетие власти делали все возможное, чтобы предотвратить попытки новых масштабных восстаний. На Западном Кавказе этого во многом удалось достичь путем организации массовой эмиграции черкесов в Турцию. В Дагестане и Чечне в 1877 году правительство утратило контроль над несколькими районами: начало Русско-турецкой войны породило надежду на возможность свержения власти «неверных». Командованию Кавказским корпусом пришлось вести полномасштабные боевые действия с применением артиллерии.

Таким образом, анализ событий XVIII–XIX веков на Северном Кавказе и в Закавказье свидетельствует о том, что война, длившаяся более полутора столетий, распадалась на множество разновременных, разномасштабных и разнохарактерных конфликтов, заполнивших собой период с 1722 по 1878 год. Покорение Адыгеи, Абхазии, Кабарды, Осетии и Северо-Восточного Кавказа невозможно рассматривать вне связи с присоединением к России Закавказья и вне связи с российско-турецким и российско-персидским противостоянием, проявившимся в войнах XVIII–XIX веков.

На процесс присоединения Кавказа большое влияние оказывала общая геополитическая и военно-стратегическая обстановка. В XVI столетии, когда, собственно, и было положено начало русско-кавказским отношениям, Москва уверенно развивала стратегическое наступление на восток покорением Казани и Астрахани. Поиск надежного рубежа, которым на равнине могла быть только не переходимая вброд река, неминуемо должен был вывести на линию Кубань – Терек. Неоспоримым признаком такой «пограничности» стало формирование на берегах этих рек казачьих вольных общин. Однако ни о каких земельных приобретениях здесь Москва даже не мечтала: она искала помощи в борьбе с вассалом Турции – Крымским ханством, являвшимся тогда главной угрозой на южном направлении. Естественным союзником оказалась Кабарда, ставшая данником татар еще в XIII веке, когда орды Батыя хлынули в предгорья Северного Кавказа. Но дружба с кабардинцами осложняла отношения с кумыками, от поведения которых зависела безопасность русской восточной торговли, а также спокойствие на границе в районе Астрахани. Кроме того, они были буфером между Персией и Россией и союзниками в борьбе с ногайцами. В свою очередь для кумыков Россия была щитом от набегов крымских татар, посредником в спорах с кабардинцами, опорой в конфликтах с другими дагестанскими племенами и персами. При этом сами кабардинцы и кумыки настороженно относились к любым попыткам русских обосноваться на Северном Кавказе.

Смута начала XVII столетия, войны с Польшей, Швецией и Крымом, присоединение Сибири отвлекли внимание Москвы от Кавказа, тем более что продвижение туда началось с двух уже упоминавшихся ошеломляющих поражений в 1594 и 1605 годах. Важной причиной осторожного поведения России на Кавказе в допетровский период был ее скромный военный потенциал: крупномасштабные акции ограничивались удаленностью от исторического центра Московии.

На протяжении всего периода продвижения России на Кавказ ее главным стратегическим противником была Турция. Притязания Порты на этот регион подкреплялись основанием здесь еще в XVI–XVII веках Анапы, Суджук-кале (Новороссийск), Сухум-кале (Сухум), Поти. Однако влияние комендантов этих турецких крепостей не распространялось многим далее крепостных валов. В Абхазии турки держались только при помощи местной знати, заинтересованной в их поддержке. Черкесы внимательно следили, чтобы Анапский паша не превращался в местного владыку, и сопротивлялись устройству других турецких крепостей на Кавказском побережье. Крымские ханы считали весь Западный Кавказ своим владением, но сами его жители думали иначе. Итальянский путешественник К. Главани писал в конце XVII века: «Адыгея ни от кого не зависит и состоит под покровительством крымского хана, насколько сама признает это для себя удобным; в случае предъявления им каких-либо чрезвычайных требований отвергает их без стеснения»[10]. В 1774 году русские впервые в этом регионе столкнулись с турками (экспедиционный отряд генерала Г. Тотлебена). Затем каждая русско-турецкая война (1789–1791, 1806–1812, 1828–1829, 1853–1856, 1877–1878) сопровождалась сражениями царских и султанских войск в Закавказье. На протяжении всей истории кавказских войн Турция поддерживала противников России: во время конфликтов между державами – явно, во время мира – тайно. Поддержка эта выражалась в финансировании, в поставках оружия, боеприпасов, в посылке эмиссаров, подстрекавших мусульман и язычников к борьбе против христиан. Горцы рассматривали подарки от имени султана как дополнительный доход от набегов на русские земли. Заметную роль в организации турецкой помощи играли выходцы с Кавказа, такие, например, как Сефер-бей, адыг по национальности. Во время мира Стамбул старался избегать дипломатических осложнений. Так, в 1845 году была сорвана попытка вербовки воинов неким Хасаном Хасби, действовавшим от имени Шамиля.

Несмотря на то что Турция всячески демонстрировала свою солидарность с горцами, она так и не смогла преодолеть их недоверие. Когда в 1791 году султан предпринял попытку восстановить свою гегемонию на Кавказе и двинул 30-тысячную армию от Анапы через Кабарду на Кизляр, она была разгромлена в основном силами местных жителей, оказавших впоследствии не менее ожесточенное сопротивление и русским войскам. Во время кампаний 1806–1812 и 1828–1829 годов адыгейские племена уклонились от совместных операций с турками. Более того, когда в 1806 году турецкий флот подошел к Сухум-кале, чтобы высадить десант и наказать «ослушника» Келеш-бея, его встретило приготовившееся к бою многотысячное местное ополчение. Турки настроили против себя и Шамиля, отказавшегося координировать с ними свои действия. Во время Крымской войны горцы западного Кавказа уклонились от сотрудничества с антироссийской коалицией.

В то же время в годы войн с Турцией отвлечение частей на борьбу с горцами оказывало сильное влияние на планы командования. На Кавказе к началу Крымской войны держали 270 тысяч штыков и сабель, но в момент военной тревоги на турецкой границе оказалось всего 7 тысяч. Это объяснялось не только оперативной обстановкой в Адыгее, Чечне и Дагестане. До второй половины XIX века положение Закавказья в составе Российской империи вполне можно сравнивать с положением какого-нибудь заморского владения европейской колониальной державы. Только устройство надежных коммуникаций (Военно-Грузинская, Военно-Осетинская и Военно-Имеретинская дороги, регулярное пароходное сообщение на Черном и Каспийском морях, Закавказская железная дорога) решило проблему своевременной доставки войск к южным границам и их снабжение всем необходимым. Во время Крымской войны русское командование даже допускало возможность капитуляции фортов Черноморской береговой линии, поскольку их гарнизонам при появлении английского флота было некуда отступать по суше, которая к тому времени уже четверть века считалась российской! Обеспечение значительных контингентов за счет местных ресурсов оказывалось невозможным, подвоз провианта и других припасов из России был крайне затруднен. Это вынуждало держать на южных рубежах небольшие силы, которые не могли сдержать натиск турецких и персидских войск. То, что русские не могли спасти свои новые владения от ужасов вражеского вторжения, производило крайне неблагоприятное впечатление на местное население.

Победы и неудачи России в войнах с турками оказывали существенное влияние на ситуацию на Северном Кавказе. Так, взятие штурмом в 1828 году считавшейся неприступной крепости Карс повлекло за собой умиротворение ряда племен в Дагестане. Бухарестский же мир 1812 года (возвращение Турции Поти, Анапы, Ахалкалаки) вызвал восстание в Кахетии, выступление осетин, хевсуров, пшавов и тушетов.

Таким образом, уже в первой половине XVIII века поведение России на Кавказе стало определяться стратегическим соперничеством с Турцией. Империя быстро наращивала свою военную мощь за счет модернизации армии по европейским образцам, что создавало принципиально иные условия для проведения внешней политики. В результате даже в неблагоприятных условиях Закавказья русские войска регулярно брали верх над армиями султана.

Иран был более слабым противником. Даже в периоды могущества его притязания ограничивались Восточной Грузией, Азербайджаном и Дагестаном. Уже в начале XVIII века Персия была не в состоянии противостоять России: в 1722–1723 годах. Петр Великий без особых усилий присоединил к империи западное и южное побережье Каспия, а его наследники отказались от этих приобретений не по причине персидского реванша, а из-за турецкой угрозы, большой смертности войск и экономической нецелесообразности сохранения за Россией этих земель, казавшихся ранее богатейшими. В 1795 году корпус В. А. Зубова, пройдя без особых усилий весь Дагестан и Азербайджан, в очередной раз доказал полное превосходство русского оружия. Обоснованной выглядит позиция грузинского историка Н. М. Кортуа, считающего, что генеральная линия политики России по отношению к Ирану в XVIII–XIX веках была достаточно четко сформулирована министром иностранных дел К. В. Нессельроде в 1827 году: «Выгоднее для России иметь в Персии мирного, необразованного и слабого соседа, подобно Турции, и употребить все возможные старания и соделать обе сии державы в Азии потребителями наших произведений, получая через их посредство как их произведения, так и самой Индии, за весьма выгодную цену»[11].

Если после поражения в войне 1804–1813 годов Персия еще вынашивала планы реванша, то сокрушительный разгром в 1826–1829 годах означал конец всех мечтаний Тегерана о возвращении былого влияния в Закавказье. Во время войн с Россией персы, так же как и турки, пытались активизацией действий горцев Западного Кавказа отвлечь часть русских войск и тем самым облегчить задачу своим армиям. Начальник Главного штаба И. И. Дибич в 1828 году получил известие о том, что в Анапу приехали два персидских хана с конвоем в 40 человек, которые подстрекали горцев к нападению на русские границы. В Персии находили убежище те представители горской и закавказской знати, которые не находили общего языка с русскими властями. Хотя в Дагестане и Азербайджане к самим туркам и персам относились настороженно, им отдавалось предпочтение как единоверцам. Поэтому при каждом обострении ситуации тамошние противники России ждали помощи от Тегерана. Заметное влияние на поведение Персии оказывала Англия, которая видела в России своего главного соперника в этом регионе. Эмиссары Лондона подкупали влиятельных сановников, поставляли вооружения и боеприпасы, присылали инструкторов. После 1829 года влияние Персии на кавказские дела ничтожно, хотя «шалости» на границе и приют, который находили на персидской территории беглые «мятежники», оставались сильными раздражителями для русских дипломатов и местной администрации.

То, что формально Западный Кавказ и значительная часть Дагестана были «трофеем» России в войнах с Турцией и Персией, имело большое значение с международной точки зрения. Однако для самих горцев соответствующие пункты мирных договоров решительно ничего не значили. Поведение адыгов и, например, бессарабцев оказалось различным. Во время каждого конфликта с Турцией или Персией ожидалось восстание мусульман Кавказа, и эти ожидания (в целом ни разу не оправдавшиеся) наложили негативный отпечаток на отношение правительства и военного руководства к местному населению. Многочисленные всеподданнейшие адреса патриотического содержания, представленные в 1876–1877 годах мусульманами Кавказа, не могли поколебать стойкого недоверия к ним со стороны командования. Возможность крупномасштабного мятежа в Чечне и Дагестане до Первой мировой войны учитывалась при составлении планов операций в Закавказье. На массовое выступление горцев в этот же период рассчитывали и в турецких штабах.

В конце XVIII века Кавказ стал перекрестком международных противоречий, частью так называемого восточного вопроса. В 1791 году Турция, пытаясь минимизировать потери при заключении мира с Россией, сделала все возможное и невозможное, чтобы втянуть в переговорный процесс европейские державы, которые и без того были озабочены успехами Петербурга в пространстве между Каспийским и Черным морями. Наибольшую активность проявляла Англия, хотя до известной степени русско-английский антагонизм в 1800–1820 годах смягчался союзническими отношениями, а в 1820–1840 годах – опасением возрождения французского влияния на Среднем Востоке. Лондон считал приобретения России на Кавказе нарушением «европейского равновесия», угрозой для британских владений в Индии и для британской торговли с Востоком. Поворотным моментом в кавказской политике Англии становится заключение в 1829 году Адрианопольского мирного договора, по которому Турция уступала России Черноморское побережье и важный в стратегическом отношении Ахалцыхский пашалык. Британское посольство в Константинополе превратилось в своеобразный антироссийский центр, которым руководили Д. Уркварт и Д. Понсоби, фанатично преданные идее изгнания России за Кубань и Терек. При покровительстве турецких властей они и их сторонники посылали в Черкесию своих эмиссаров, снабжали горцев оружием и припасами.

Русское правительство проявляло обоснованную нервозность в случаях особой активности английских купцов в районах, которые Петербург считал зоной своих интересов. Это четко артикулировал известный российский публицист Р. А. Фадеев: по мнению которого, у британцев дело «…начинается ситцами, а кончается созданием подвластной империи в 150 миллионов жителей»[12]. Хотя, разумеется, не было и речи о колонизации Кавказа Великобританией по индийскому или канадскому образцу, ее активность здесь была сильным раздражителем для русского правительства. После Крымской войны Англия попыталась сделать из Кавказа «вечную болячку» России – затянуть по возможности войну с горцами, что давало возможность оказывать давление на Петербург, а также истощать российскую казну военными расходами.

В Англии находили моральную и финансовую поддержку польские революционеры, решившие превратить Кавказ в антироссийский фронт, причем диапазон планов колебался от формирования диверсионных отрядов из поляков-дезертиров до организации «всеобщего» восстания украинцев, а также кубанских и донских казаков с последующим походом на Москву. В 1857 году англичане оказали помощь Т. Лапинскому, высадившемуся с отрядом поляков и венгров в районе Геленджика.

Влияние Франции на кавказские дела было намного слабее английского. Ее демарши по поводу русской активности на Кавказе в XVIII столетии были не более чем частью общей протурецкой линии, характерной для внешней политики Парижа. В начале XIX столетия кавказская карта становилась все более сильной в руках французских дипломатов, поскольку на кон были поставлены интересы французской торговли. Франция вела здесь свою игру, лавировала между Россией и Англией, стараясь не допустить абсолютного перевеса одной из сторон. Это проявилось во время Крымской войны: Париж более чем прохладно воспринял идею проведения крупномасштабной операции в Закавказье и отторжения этого края от России.

Из других европейских стран свое внимание к Кавказу демонстрировала Австрия, которая не имела в этом регионе никаких интересов, но пыталась «продажей» своего голоса в дипломатических переговорах выторговать себе уступки на Балканах. Кроме того, вмешательство Вены во все вопросы международной политики являлось естественным проявлением великодержавного статуса двуединой монархии.

Огромное значение кавказской проблемы для российской дипломатии поясняет письмо канцлера А. М. Горчакова князю А. И. Барятинскому от 26 июля 1859 года: «…Если бы вы дали нам мир на Кавказе, Россия приобрела бы сразу одним этим обстоятельством в десять раз больше веса в совещаниях Европы, достигнув этого без жертв кровью и деньгами…»[13] Влияние внешнеполитического фактора проявилось в стремлении России как можно основательнее продемонстрировать свое господство на Западном Кавказе. По условиям Адрианопольского мирного договора 1829 года Турция уступила России Черноморское побережье, что было очень важно для покорения Абхазии и Адыгеи. Теперь Петербург имел юридические основания для установления морской блокады, строительства фортов и дорог. Для пресечения контактов черкесов с турками на Черноморском побережье с 1830 по 1842 год была создана цепочка из 17 укреплений от Новороссийска до Гагр. Центральным пунктом должна была стать крепость Геленджик, основанная в 1831 году.

Все эти пункты с первого до последнего дня своего существования (ликвидированы в 1854 году из-за угрозы нападения английского флота) постоянно, если не сказать ежедневно, подвергались нападениям черкесов. Они являлись не опорой, а лишь символом русской власти, о чем в своем рапорте Николаю I откровенно заявил Ф. Ф. Торнау, совершивший разведывательную поездку по Западному Кавказу. Император и руководство Военного ведомства требовали как можно скорее покорить Адыгею и Абхазию, чтобы не давать повода для разговоров европейцев о существовании «Свободной Черкесии», очень нервировавших официальный Петербург. Ради этих целей даже дали передышку Шамилю. Николай I повелел на левом фланге в 1841–1844 годах ограничиться устройством необходимых дорог и улучшением укреплений, «…важных по влиянию, которое они могут доставить на удержание вольных Дагестанских обществ в должной покорности». Основные усилия предполагалось сконцентрировать на правом фланге Кавказской линии и «заняться окончательным покорением племен, обитающих между Кубанью, морем и Геленджикской линией»[14]. Император внимательно следил за развитием сети фортов и дорог, что, несмотря на огромные потери и финансовые затраты, дало довольно скромный результат: под контролем правительства по-прежнему оставались только зоны обстрела с крепостных верков. Спешка Петербурга с заявлением об окончании покорения Кавказа весной 1864 года во многом объясняется огромным внутри- и внешнеполитическим значением этого события. В это время империя подавляла восстание на западной национальной окраине – в Польше, причем борьба с партизанами принимала затяжной характер. Кроме того, правительству в сложную эпоху проведения реформ требовались зримые доказательства своей состоятельности.

Контроль над Черноморским побережьем спасал русское правительство от конфузов в связи с пиратством черкесов. Отказ нести ответственность за подобные события фактически означал признание того, что Россия не контролирует ситуацию в этом регионе. В то же время уплата компенсации и признание своих «подданных» пиратами также были нелепостью. Внимание Европы к Кавказу, нескрываемые симпатии к горцам и злорадство по поводу неудач русского оружия в Чечне и Дагестане, рост националистических настроений в российском обществе способствовали формированию представления о Кавказе как фронте борьбы с «враждебным Западом». Кроме того, поведение России в этом регионе полностью соответствовало сложившейся международной практике перенесения соперничества между европейскими державами на заморские территории.

Клеймо «имперской традиции» несколько смущает современных историков признать завоевание Северного Кавказа очередным и вполне закономерным шагом на пути расширения границ империи. Вполне обоснованным выглядит заявление Р. А. Фадеева о том, что «…занятие Закавказских областей не было ни случайным, ни произвольным событием в русской истории. Оно подготовлялось веками, было вызвано великими государственными потребностями и исполнилось само собой»[15].

Это действительно было логичным продолжением процесса, начатого в XVI веке покорением Казанского, Астраханского, Сибирского ханств и неудачной попыткой поставить под власть Москвы Прибалтику в ходе Ливонской войны 1558–1583 годов. В XVII–XVIII веках владения России распространились до берегов Тихого океана, по реке Амур прошла граница с Китаем, Аляску называли Русской Америкой, оборонительные линии продвигались все дальше и дальше на юго-восток от Волги и Урала. Выход к Балтийскому морю был обеспечен завоеванием Ингерманландии, Эстляндии, Лифляндии, Курляндии и Карельского перешейка. После третьего раздела Польши, присоединения Финляндии и Бессарабии определились очертания западных границ Российской империи. Дальнейшее расширение границ в этом направлении стало практически невозможным, поскольку предполагало аннексию территорий, принадлежащих сильным державам, и сулило войну с мощнейшей европейской коалицией, что и показала Крымская война. Признаком исчерпанности движения России на запад является то, что Польша и Финляндия получили широкую автономию, но сохранили мощные центробежные тенденции. Россия оказалась не в состоянии «переварить» свои последние крупные приобретения. В этой ситуации нерастраченная энергия имперского расширения должна была найти выход на другом направлении.

Включение Кавказа и Крыма в состав Российской империи произошло в результате войн с Турцией и Персией, а также путем насильственного присоединения территорий, населенных различными народами. Политическая карта Кавказа в XVIII–XIX веках изменилась до неузнаваемости. Прекратили свое существование грузинские царства и княжества, азербайджанские и дагестанские ханства, потеряли независимость, а вместе с ней и статус политических образований все племена и «вольные общества», находившиеся на дофеодальном уровне социального устройства. Уровень политической культуры, национального самосознания и традиций государственности у народов, населявших Кавказ, оказался недостаточным для формирования движений, направленных на возрождение государств, ликвидированных в процессе присоединения края к Российской империи. Фактически подобные, довольно слабые, движения были отмечены только в Восточной Грузии. Даже антирусские настроения, усиленные в мусульманских землях неприязнью к иноверцам, не принимали форму борьбы за восстановление когда-то существовавших ханств и княжеств. В то же время ожесточенное и длительное сопротивление, оказанное народами Северного Кавказа, особенно в Адыгее, Чечне и Дагестане, в котором религиозная составляющая имела огромное значение, стало одной из причин стойкого недоверия правительства к мусульманскому населению этого региона. Память о временах Шамиля сама стала фактором военно-стратегического планирования.

Тезис о чрезвычайной длительности войны на Кавказе имеет принципиальное значение, поскольку постоянство этого конфликта оказывало большое влияние на его внутреннее содержание и заметно сказывалось на формировании особого типа кавказского солдата, на поведении регулярной армии. Военная активность горцев сначала заполняла «паузы» между русско-турецкими и русско-персидскими столкновениями, а затем стала главной составляющей этой войны. Общая стратегическая ситуация способствовала затягиванию конфликта, поскольку «умиротворение» горских народов оказывалось связанным с целым рядом осложнений международного характера. В конце XVIII – начале XIX века в Закавказье русским войскам пришлось пять раз (1769–1772, 1806–1812, 1828–1829, 1853–1856, 1877–1878) иметь дело с турками и три раза с персами (1796, 1804–1813, 1826–1828), причем азербайджанцы воевали под знаменами обеих сторон. Во всех этих случаях основным противником армии России были разного рода иррегулярные формирования, составленные из местных жителей, с известной схожестью в одежде, вооружении и боевых приемах. Поскольку русский солдат не делал особых различий между племенами и народами, войны в Закавказье не могли не усиливать ощущение длительности конфликта.

Цели и цена Кавказской войны

Хотя армия вступает в войну согласно распоряжениям верховной власти, а солдаты и офицеры редко размышляют о причинах и целях вооруженного конфликта, полное игнорирование различных мотиваций в действиях военнослужащих выглядит неправомерным. Для характеристики Кавказской войны, для адекватной оценки поведения армии и всего, что происходило с русскими офицерами и солдатами на этой имперской окраине, важен ответ на вопрос: зачем Россия завоевывала этот регион?

Иерархия ценностей российского общества, аграрного в своей основе, позволяет предположить, что Россию двигало на Кавказ стремление к приращению территорий. При этом земля представляла ценность как важнейший экономический ресурс и как жизненное пространство. Действительно, в ряде губерний уже в начале XIX века ощущался избыток населения, и новые сельскохозяйственные угодья в перспективе могли служить надежным средством предупреждения социальных конфликтов. Не исключено, что имело место сохранение «средневековых» ценностей (инерционность мышления) в мотивировке действий правителей России, но неизвестны документы, исходившие с высот власти, которые бы это подтверждали. При наличии огромных неосвоенных пространств в Южной Сибири, Поволжье, Новороссии завоевание еще одной обширной территории, населенной к тому же воинственными племенами, не могло быть оправдано ни с экономической, ни с социально-политической точки зрения. Всего с 1713 по 1804 год на Кавказе пришлым российским землевладельцам отвели 623 тысячи десятин – площадь для этого региона совершенно ничтожную. Кроме того, все эти угодья находились в ставропольских степях, достаточно удаленных от мест, где шли бои с горцами.

Переселенческое движение на Кавказ было исключительно «организованным», т. е. осуществлялось по государственному плану и дорого обходилось казне. Кубанские и терские казаки без всякой охоты перебирались на новые места, указанные начальством. В документах о поселениях на Кавказе откровенно говорилось, что местных жителей вытесняли, как «бесполезных для колонизации края и… вредных для его спокойствия»[16]. Главной целью заселения Северного Кавказа «русским элементом» было возложение на него обязанности оберегать границу. Выдвижение станиц за Терек и Кубань имело своей основой не экономические, а военные резоны: командование пыталось разрушить хозяйственный фундамент сопротивления, создать на границе надежный заслон из военизированных поселений. Подтверждением тому служат данные исторической демографии: русское население увеличивалось только в районах Западного Кавказа, покинутых выселившимися в Турцию адыгами, а также на предгорных равнинах, где опасность набегов была минимизирована. В Закавказье, Дагестане, Чечне, Кабарде и Осетии русского землевладения не было. Даже через много лет после того, как на Кавказе установилось спокойствие, крестьяне предпочитали перебираться в Сибирь, нежели на Кавказ. Сюда отправляли в наказание сектантов, бродяг и прочих асоциальных элементов. Оказавшиеся в здешней ссылке казаки-духоборы даже стали переходить в православие и проситься обратно на Дон. «По сему заключить должно, что климат настоящего их поселения имеет большую силу в убеждение к оставлению заблуждения и вредной ереси»[17], – писал в 1831 году главнокомандующий И. Ф. Паскевич министру внутренних дел.

Военное начальство периодически поднимало вопрос о русской колонизации Северного Кавказа, исходя из своих ведомственных интересов. Во-первых, так надеялись решить очень болезненный вопрос снабжения войск провиантом и фуражом, а также обеспечения армии помещениями на основе постойной повинности. При всей своей хозяйственной автономности армия гораздо комфортнее чувствовала себя в родной культурной и экономической среде. Во-вторых, с появлением на Кавказе многочисленного русского населения решалась рекрутская проблема: комплектованием гарнизонов местными уроженцами собирались покончить с огромной смертностью среди новобранцев, что объяснялось непривычным климатом.

Таким образом, захват земли не был целью Кавказской войны. Вид дагестанских скал, чеченских и адыгейских лесных дебрей, азербайджанских знойных степей и гурийских болот никак не соответствовал представлениям русских крестьян о «богатой землице», ради завоевания которой стоило умирать. Даже в начале XX века земельный участок в районе Сочи являлся сомнительным богатством, принимая во внимание огромную величину расходов на его обустройство и транспортные проблемы.

Россия, производя в избытке железо, испытывала нехватку цветных, драгоценных металлов, а также качественной соли. Поэтому все, кто по каким-то причинам ратовали за продвижение границ на пространстве между Каспийским и Черным морем, рисовали интригующие картины добычи золота, серебра и меди. Однако уже к середине XIX столетия развеялись представления о щедрости кавказских недр. Соответствующими действительности оказались только сведения о запасах нефти, но до 1880-х годов экономическое значение этого важнейшего ныне энергетического сырья было ничтожным. В XVIII – первой половине XIX века никто и не подумал бы воевать ради захвата нефтяного бассейна. Марганец и сера также мало кого интересовали в доиндустриальную эпоху. В первой половине XIX века местная горная промышленность приносили казне одни убытки.

Россию интересовали возможности выращивания ряда технических и пищевых культур: хлопка, чая, табака, марены, винограда, риса, цитрусовых, а также производство шелка. И здесь правительство ждало жестокое разочарование: рост производства сельскохозяйственного сырья сдерживался политической нестабильностью, консервативным укладом коренного населения, ограниченностью земель, пригодных для выращивания технических культур. Оказалось, что выгоднее доставлять колониальные товары морем в Одессу или Петербург, нежели производить «у себя». Таким образом, Кавказ не оправдал себя ни как кладовая минералов, ни как поставщик «колониальных товаров».

Не имели существенного экономического значения и леса, несмотря на то что в них было много ценных пород (дуб, бук, тис, ясень), поскольку доставка древесины к местам потребления осложнялась отсутствием сплавных рек. Бревна для строительства на Черноморском побережье доставлялись по Волге и Дону в район Керчи, откуда кораблями развозились в пункты назначения.

Рассказы о богатстве Западного и Южного побережья Каспия привлекали Петра I, рассчитывавшего не просто увеличить свои владения, а приобрести земли, которые помогли бы пополнить казну прямыми и косвенными налогами. Но доходов от завоеванных в 1722–1723 годах областей не хватало даже на обеспечение расположенных там гарнизонов. О компенсации за счет Дагестана и Азербайджана громадных затрат на сам Персидский поход, на строительство Каспийской флотилии не было и речи. И это разочарование ждало в цветущих регионах Персии! Скалы Дагестана, дремучие леса, покрывавшие тогда Чечню и Адыгею, совсем не походили на мечту об Эльдорадо. Весь ежегодный налог на самый большой в Дагестане союз обществ Акуша-Дарго составил всего две тысячи баранов.

Хотя никакого выкачивания денег не происходило, население районов, принявших российское подданство, ощутило тяжесть государственных повинностей. Казенная плата за подводу составляла менее 15 % рыночной цены, отвлечение тяглого скота и работников в разгар полевых работ нередко имело катастрофические последствия для хозяйства. На Кавказе началось масштабное дорожное строительство, которое велось прежде всего в интересах военных, из-за чего местное население не всегда могло оценить благотворное влияние улучшения транспортной сети. А вот низкая оплата труда, различные злоупотребления и принудительное отвлечение от полевых работ стали сильнейшим раздражителем. В Дагестане жители доставляли дрова за 30–40 верст по горным тропинкам, получая мизерную оплату в 20 копеек за вьюк.

Во многих районах феодальная и полуфеодальная эксплуатация ранее ритуализировалась, маскировалась формами помощи, подарков и угощений. В результате свободный общинник, исполнявший различные работы и поставлявший провиант к ханскому столу, мог сохранить лицо. Новая власть не щадила его самолюбие, и даже при уменьшении экономической тяжести податей горцы проявляли недовольство.

Но ограниченность местных ресурсов, необходимость сохранения источников доходов местной феодальной и родовой элиты, опасения вызвать массовое недовольство населения податями настолько сужали доходную часть местного бюджета, что какого-то выкачивания денег с помощью колониальной эксплуатации не происходило. Только в 1840-е годы в Закавказье местные доходы покрыли расходы на гражданскую администрацию, тогда как бремя содержания войск даже в мирное время на этой окраине империи возлагалось на остальные ее части. Во время войн с Турцией затраты на армию в этом регионе возрастали настолько, что о какой-то компенсации за счет местных ресурсов не могло быть и речи. Даже в 1890 году, когда бакинская нефть стала претендовать на статус черного золота, дефицит государственных расходов по региону составил более 24 миллионов рублей. Сотни тысяч человеческих жизней и миллионы рублей были потрачены, чтобы овладеть территорией, которая не обогащала, а истощала государственную казну.

Для продвижения России на Кавказ в начале XVIII века немалое значение имела перспектива использования Волго-Балтийского пути для доставки восточных товаров в Европу. Соединение каналами Волги с Невой могло создать новую трассу транзитной международной торговли, доходы от которой озолотили бы империю. Прочное господство на Каспии требовало захвата Баку и Астрабада – единственных удобных гаваней на западном и южном побережье. Эти два пункта и стали важнейшими целями Персидского похода 1722–1723 годов. В 1708 году было открыто сквозное движение по Вышневолоцкой водной системе, которая, однако, оказалась «улицей с односторонним движением»: из-за сложных навигационных условий на реке Мсте плавание судов от Невы к Волге было решительно невозможно. Чтобы исправить положение, при Петре I собирались построить другие, более совершенные водные системы (Тихвинскую и Мариинскую), но казна до начала XIX столетия оказалась не в силах обеспечить столь масштабные гидротехнические работы. Кроме того, к этому времени эйфория по поводу чудодейственного экономического снадобья уже улетучилась, правительство довольно трезво оценивало перспективы создания трассы Баку – Петербург. Прорубание «окна в Азию» не стало лозунгом завоевания Кавказа.

При оценке экономической целесообразности завоевания Кавказа необходимо учитывать то обстоятельство, что наибольший доход приносили Грузия, Армения и Азербайджан, тогда как Чечня и Дагестан, на присоединение которых было потрачено неизмеримо больше сил и средств, доставляли казне одни убытки. Александр II в рескрипте на имя генерала Н. И. Евдокимова в связи с награждением его орденом Св. Георгия II степени (1864) указал на то, что «…обширный и богатый край», завоевание которого потребовало таких человеческих потерь и финансовых затрат, «…со временем (курсив наш. – В. Л.), несомненно, с избытком вознаградит эти прежние пожертвования»[18]. В имперский период истории России такое время так и не наступило.

Русский солдат на Кавказе никогда не сражался за чьи-то экономические интересы (ни частные, ни государственные). Нельзя назвать ни одного крупного состояния, источником которого стал Кавказ. В воспоминаниях ветеранов Кавказской войны не найдено ни одного упоминания о том, что они, завоевав потом и кровью огромную территорию между Черным и Каспийским морем, обогатили державу.

Сами земли горцев вовсе не были завидной добычей, но по военно-стратегическим соображениям установление контроля над ними было весьма важным делом. Во-первых, непокорные горцы угрожали тылу русских армий, действовавших в Закавказье; во-вторых, обеспечивалась надежная связь между внутренними губерниями и Грузией; в-третьих, прекращались набеги на российские владения. Мотивы движения России на Кавказ лежали вне сферы экономических интересов. В исторической литературе военно-стратегический фактор и внутренняя логика конфликта явно недооцениваются. Прикрытие Алазанской долины от набегов горцев означало затяжной конфликт с племенами западного Дагестана. Для установления контроля над долиной Куры, которая была дорогой в Грузию с востока, в 1804 году русские войска взяли Гянджу, что развязало войну с Персией, которая считала это ханство своим протекторатом. В результате победы в 1813 году были присоединены Ширванское, Щекинское, Карабахское, Бакинское и Кубинское, Кюринское и Талышинское ханства. Наиболее удобной в военном отношении линией границы в Восточном Закавказье была река Аракс и Талышские горы. Она была проведена в 1829 году, после победы над Персией в ходе очередной войны.

Несмотря на неоднократные договоренности с горцами, нападения на транспорты, следовавшие по Военно-Грузинской дороге, не прекращались. В 1820-е годы дошло до того, что, по свидетельству современника, «…никто из русских без покровительства кунака-осетина или без значительного воинского конвоя не мог проехать ни одного осетинского ущелья»[19].

Контроль над этой кратчайшей и долгое время единственной дорогой из Грузии в Россию через Дарьяльское ущелье предполагал установление полного контроля над прилегающей к ней территорией Кабарды, Осетии и Ингушетии. Снабжение войск в Закавказье требовало выхода к Черноморскому побережью и, соответственно, ликвидации независимости Имеретии, Гурии и Мингрелии, что и произошло в 1810 году. После этого наступила очередь Абхазии, как возможного турецкого плацдарма у западных границ новых владений. О необходимости «твердо» обосноваться здесь заговорили только в конце 1820-х годов, при И. Ф. Паскевиче. Ранее об этом крае у правительства были крайне смутные представления – «за их ненадобностью». Задачей фортов, построенных в 1830–1840-е годы на Черноморском побережье, было пресечение военной контрабанды и демонстрация действительного контроля России над этой территорией.

Складыванию особой внутренней логики конфликта способствовала пестрота и неопределенность этнической и политической карты этого региона. Аварское, Мехтулинское, Кайтагское, Дербентское, Кюринское, Казикумухское, Елисуйское, Тарковское ханства делили между собой равнины и предгорья Дагестана. В горных районах существовало около 80 так называемых вольных обществ, причем некоторые объединялись в «федерации». Это были особые этно-территориально-политические объединения свободных общинников, управлявшихся по принципам военной демократии. Наиболее крупными из них были Салаватия, Гумбет, Анди, Койсубу, Андалал, Гидатль, Дидо.

На несколько десятков родоплеменных образований, находившихся в состоянии перманентного соперничества, часто переходящего в открытую вражду, разделялись и другие народы, населявшие Северный Кавказ: чеченцы, ингуши, карабулаки, осетины, кабардинцы, балкарцы, карачаевцы, адыгейцы. На территории нынешней Армении и Азербайджана находились Гянджинское, Эриванское, Талышское, Карабахское, Нухинское, Дербентское, Щекинское, Ширванское и Бакинское ханства. Грузия была разделена на четыре независимых государства: Карталинию-Кахетию, Имеретию, Гурию и Мингрелию. Практически все государства и родоплеменные организации имели застарелые конфликты со своими соседями и взаимные территориальные претензии. Одни территории то подчинялись местным владыкам, то отстаивали свою независимость, другие переходили из рук в руки при малейшем нарушении баланса противоборствующих группировок. Владения дробились или соединялись в зависимости от ситуации в династических спорах. Нередко наблюдалось такое явление: номинально независимые владения следовали в фарватере политики более сильного соседа. Например, значительное число вольных дагестанских обществ прислушивались к мнению акушинцев.

Феодальная и общинная вольница вкупе с институтом кровной мести создавали взрывоопасную смесь, детонировавшую при каждом потрясении (внешняя агрессия, династические распри, смерть правителя и т. д.). Азербайджанские ханства представляли собой типичные восточные деспотии, а дагестанские – особый тип государственной организации, при которой власть правителей была ограничена институтами, уходящими корнями в военную демократию. Ситуация усугублялась некоторыми специфическими чертами местной политической культуры: новый правитель не считал себя связанным договорами предшественника; многовариантность правил престолонаследия приводила к существованию нескольких равновесных фигур, претендующих на власть. В результате на переговорах нельзя было быть уверенным в легитимности партнера.

Принимая в подданство отдельные аулы и племена, Россия сама оказывалась впутанной в сложный клубок отношений внутри горского общества. Туземная знать искала в русских штаб-квартирах управу на своих непокорных подданных. В 1811 году в Дагестане некоторые общества просили защитить их от агрессивных соседей, соглашаясь ради этого принести присягу. В 1830 году мирные ингуши в отместку за угон скота осетинами, также подданными России, решили обратить месть на казаков, охранявших осетинские аулы, похитив табун одного из донских полков. Посланная в горы экспедиция под угрозой применения оружия вернула только часть лошадей. Остальные оказались у чеченцев, участвовавших в похищении, хотя по условиям договоров ингуши не должны были пропускать их через свои земли. Новый поход казаков в Ингушетию сопровождался перестрелками и жертвами с обеих сторон. «После сего почтенные назрановские старшины явились к генерал-майору Скворцову с просьбой извинения и пощады безрассудного поступка молодых необузданных людей»[20] и дали новую присягу, как говорилось в рапорте местного начальника. То, что лица, находившиеся под покровительством русских властей, нередко становились грозой своих соседей, нашло свое отражение в «Положении об управлении мирными горцами», которое разрабатывалось в 1839 году. Параграф 37-й этого документа предписывал «…воздерживаться от нападений не только на другие мирные народы, но и на неприязненные, без разрешения местного начальства»[21]. Россия оказалась втянутой в перманентную междоусобную войну племен и кланов, в которой, возможно, сама того не ведая, становилась союзником одной из конфликтующих сторон и врагом другой. Часто бывало так, что защищаемые русскими войсками «мирные» оказывались жертвой нападения «немирных», но сами же его и провоцировали, чувствуя за своей спиной поддержку русских, и становились бичом для своих соседей. Безопасность «замиренных» пограничных аулов обеспечивалась только покорением их агрессивных соседей, которые в свою очередь после принятия российского подданства также имели все основания требовать защиты.

Каждое военное предприятие в этом регионе, даже при его успешном исходе, порождало новые конфликтные ситуации, влекущие за собой очередную боевую операцию. Таким образом, во многих случаях срабатывал «принцип домино»: закрепление на новых позициях со временем требовало следующего шага.

Ситуация, в которой оказалась русская армия на Кавказе, не была уникальной. В Алжире в 1830–1856 годах происходило почти то же самое. В 1830 году, высаживая десант на африканском побережье, французы не предполагали, что им предстоит почти 30-летняя война и что ее результатом станет завоевание огромной территории между Средиземным морем и Сахарой. Эта экспедиция стала проявлением имперских тенденций во внешней политике Луи-Филиппа и соперничества с Великобританией. Экономические резоны отступали на второй план. В Париже полагали, что размещение в портовых городах Алжире, Оране и Боне сильных гарнизонов ослабит позиции англичан, положит конец прибрежному пиратству, создаст безопасность европейским купцам, убийства которых стали одним из поводов к вторжению. Регулярные войска без особых усилий одержали верх над местными ополчениями и заняли намеченные пункты. Ожидаемого результата эти военные успехи не принесли: жители Северной Африки, подобно горцам Кавказа, не понимали европейских военно-политических символов. Вражеские знамена над важнейшими пунктами побережья не порождали в их головах представления о проигранной кампании. Французы также недооценили тот факт, что в Магрибе отсутствует политическая организация, позволяющая закреплять с помощью юридических актов результаты военных действий. Край находился в состоянии феодальной анархии, усугубленной межнациональным и межродовым соперничеством. Арабы-кочевники враждовали друг с другом, объединяясь только в неприязни к оседлому населению – кабилам, причем те и другие ненавидели мавров и турок, составлявших население городов. Реальная власть французов не простиралась далее крепостных стен. Попытки подавить сопротивление с помощью карательных экспедиций не увенчались успехом, поскольку партизаны не принимали боя, предпочитая изматывать противника в мелких стычках.

Племена, подчинившиеся французам, становились объектом нападения своих соседей и требовали от правительства защиты. Этого можно было достигнуть путем «умиротворения» воинственных соседей, которые, в свою очередь, претендовали на безопасность. Поэтому для обороны побережья пришлось устанавливать контроль сначала над северным склоном гор Атласа, затем – над южным. Далее настала очередь предгорий, и наконец, последним шагом стали экспедиции вглубь Сахары для устрашения кочевников, нападавших на ранее покорившиеся племена, жившие на границе песков.

Уже упоминавшаяся скудость источников, освещающих события «с другого берега», не позволяет определить, что думали сами горцы о причинах войны. В конце 1843 года «важные люди» (так они названы в переводе) нескольких дагестанских обществ направили генералам Гурко и Клюки-фон-Клюгенау несколько писем, в которых обвиняли русских в агрессии. В одном из таких посланий говорилось о том, что царь не имел намерения завладеть Дагестаном по причине его бедности и отсутствия ценных полезных ископаемых. Горцы считали, что войну развязала их собственная знать, призвавшая русских на свою защиту после поражения в споре между ней и свободными общинниками. Пришельцы построили крепости на исконно горских землях, обложили население повинностями. Дагестанцам не оставалось ничего другого, как искать защиты у Шамиля в обмен на обещание соблюдать нормы шариата. Основания для подобной трактовки событий имелись. «Ханы, под защитой русского правительства, в случае неисполнения подданными личных и корыстолюбивых их требований, угрожали им могуществом русского оружия, и часто, без суда и следствия, по одной лишь прихоти хана, десятки людей были ссылаемы в Россию»[22], – говорится в одном из рапортов о состоянии дел в Казукумухском ханстве. Когда туземная знать была заменена приставами – русскими ставленниками, ситуация не изменилась. Новые правители нещадно эксплуатировали население, ссылаясь на распоряжения «сверху».

Хотя во время русско-турецких войн местные жители выставляли довольно многочисленные ополчения, а горская милиция участвовала в операциях в Чечне и Дагестане, присоединение Кавказа с его четырехмиллионным населением не усилило империю в военном отношении. Использование иррегулярных войск за пределами Кавказа было чисто символическим. До конца имперского периода правительство так и не решилось распространить воинскую повинность на мусульман (горцы, азербайджанцы) и только в 1889 году начало призывать в армию христиан-туземцев (грузины, армяне и осетины). Во время Первой мировой войны турецкий фронт держался прежде всего на штыках «русских» полков. Автор основательного труда по истории боевых действий 1914–1918 годов в Закавказье комбриг Н. Г. Корсун категорично заявил, что части, сформированные в ходе войны на основе местных ресурсов, пригодны были выполнять только второстепенные задачи. При обороне Саракамыша в 1914 году действовавшие там ополченческие дружины при первом столкновении разбежались. Высокую боеспособность демонстрировали только отряды, сформированные армянскими национальными политическими партиями, но в силу своей малочисленности они не оказывали большого влияния на оперативную обстановку.

Таким образом, людские ресурсы Кавказа не только не послужили для усиления империи на важнейших для нее западных рубежах, но и не стали основой защиты края в случае внешней опасности. Более того, неуверенность правительства в лояльности своих подданных заставляла держать на Северном Кавказе огромную воинскую группировку, которая могла бы очень пригодиться на других стратегических направлениях.

Россия заплатила очень высокую цену за присоединение этого края. До сих пор не представляется возможным произвести сколько-нибудь точные подсчеты людских потерь и финансовых затрат.

В 1722–1731 годах в боях погибло 4528 солдат и офицеров «Низового» корпуса, расквартированного в Дагестане и Азербайджане. В 1801–1864 годах Отдельный Кавказский корпус потерял 24 946 человек убитыми (804 офицера и 24 142 солдата), 65 322 – ранеными (3154 офицера и 62 168 солдат) и 6007 – пленными (92 офицера и 5915 солдат). Кроме того, во время восстания в Дагестанской и Терской областях в 1877 году армия потеряла убитыми 9 офицеров и 242 солдата, ранеными – 34 офицера и 814 солдат.

В боях с регулярными и иррегулярными войсками Турции и Персии, а также в стычках с восставшим населением Азербайджана во время войн 1803–1813, 1826–1828, 1828–1829, 1853–1856, 1877–1878 годов погибло 413 офицеров и 12 491 солдат; 1632 офицера и 35 746 нижних чинов были ранены и 2794 человека оказались в плену.

В число пленных включены также пропавшие без вести, бóльшая часть которых погибла, но факт гибели не был зафиксирован сослуживцами. Нет возможности подсчитать, сколько раненых умерло и сколько стало калеками (сведения о потерях указывались на время составления реляций, когда было неизвестно, сколько раненых выживет). Часть пленных умирали в неволе, часть были выкуплены, бежали или были возвращены после окончания боевых действий.

Таким образом, без учета боевых потерь на Тереке, Кубани и в Закавказье в XVIII столетии, завоевание Кавказа стоило России 43 729 человек только убитыми. Примерно втрое больше было ранено. К числу жертв Кавказской войны следует отнести около 2000 убитых, раненых и захваченных в плен мирных жителей тех населенных пунктов, которые подвергались набегам в 1809–1862 годах. Нет возможности установить даже приблизительное число лиц, оказавшихся в руках горцев во время бесчисленных рейдов за кордонную линию. Нет достоверных данных о потерях милиционных формирований, а также казачьих войск. В этот же скорбный список следует включить погибших моряков Черноморского флота и Каспийской флотилии во время крейсерства у кавказских берегов и при доставке припасов. Нет возможности также установить число гражданских лиц, уведенных в плен, сгинувших в горах или проданных в Турцию. Принимая во внимание все вышеуказанные обстоятельства, можно говорить о том, что общие боевые потери за весь период завоевания Кавказа составили около 100 тысяч человек.

Так называемые санитарные потери (от болезней и разного рода лишений) значительно превышали боевые. Так, за 10 дней марша от Эривани к Тбилиси в 1804 году отряд генерала Цицианова потерял убитыми 3 человека, ранеными – 18, заболевшими – 568, умершими – 145. Тогда на одного убитого приходилось 50 умерших. Пехотный Тенгинский полк в 1820–1824 годах потерял убитыми 10 человек и умершими 1159 человек. За трехлетие 1827–1830 годов в двух действующих батальонах этой части умерло 23 офицера и 1644 солдата. В рапорте командира Тенгинского пехотного полка полковника Хлюпина указано, что в период с 6 августа по 14 октября 1841 года из пяти штаб-офицеров в строю осталось четверо, из 66 обер-офицеров – только половина, музыкантов выбыло две трети, унтеров осталось менее двух пятых, а рядовых – чуть более одной трети первоначального количества. В войсках на западном берегу Каспийского моря в 1722–1731 годах на одного убитого приходилось восемь умерших. Лейб-гвардии Сводный полк в 1826–1828 годах потерял 1 человека убитым и 319 – умершими от болезней. За 12 лет существования гарнизоны Черноморской береговой линии предали земле до 50 тысяч солдат и офицеров.

В конце 1820-х годов, по подсчетам титулярного советника Покровского, представившего в 1831 году главнокомандующему на Кавказе генералу Г. В. Розену проект «О мерах и скорых к покорению кавказско-горских народов и к приведению всего Грузинского края в цветущее состояние способах», ежегодные финансовые затраты составляли порядка 24 миллионов рублей серебром, а людские потери – порядка 6 тысяч человек (при общей численности войск на Кавказе в 60 тысяч человек). Такое соотношение убитых и умерших было характерно для войн, которые вели европейские державы в Азии, Африке и в Америке. В 1817 году британская дивизия, вышедшая к границе Афганистана в составе 10 тысяч человек, за несколько недель похоронила 7 тысяч солдат и офицеров, причем боевые потери были ничтожны. За 17 лет войны в Алжире французский корпус потерял от болезней 68 тысяч человек. Во время Мадагаскарской экспедиции 1895 года от руки мальгашей пал 1 офицер, от местных микробов – 35. При завоевании Дагомеи от малярии и тифа умер каждый девятый участвовавший в этом деле европеец.

Несложные подсчеты позволяют установить, что завоевание Кавказа Россия оплатила жизнями почти миллиона военнослужащих. Невозможно назвать число убитых в боях горцев, поскольку рапорты военачальников сильно преувеличивали потери противника, но опять же, по ряду косвенных признаков, их следует принять примерно равными русским. Огромными были жертвы среди мирного населения, жестоко страдавшего от разорения жилищ, от уничтожения запасов продовольствия и скота, от невозможности нормально вести хозяйство. Таким образом, для того чтобы включить в состав империи еще четыре миллиона новых подданных, потребовалось сначала погубить два миллиона таковых.

Кроме человеческих потерь имели место и огромные финансовые затраты. Запутанная система финансирования Отдельного Кавказского корпуса не позволяет назвать более или менее точную величину расходов на завоевание Кавказа. Но в царствование Николая I покорение горцев перестало быть только военной и политической проблемой, поскольку стоимость его стала чрезмерным бременем для финансов империи. Существовало мнение, что в конце 1840-х годов на Кавказ тратился каждый шестой казенный рубль.

Не только историки занимались поиском ответа на вопрос, что являлось целью Кавказской войны. Я. А. Гордин в книге «Кавказ. Земля и кровь» показал, что над этим задумывались по крайней мере в начале XIX столетия. Это была удивительная война: ее участники и ее современники не знали ее причин и целей.

Мощнейшим импульсом продвижения России на Кавказ в XIX веке стала материализация имперских идей, выполнение «миссии белого человека». Для европейцев того времени их культурное превосходство над всеми остальными было аксиомой. Из этого следовало, что они получали право бороться с «невежеством и суеверием», в число которых включалось все, что не укладывалось в европейские рамки представлений о социальном и политическом устройстве, о религии и быте. В своем поведении на Кавказе в XVIII–XIX веках Россия исходила из превосходства российской культуры и цивилизаторской роли русской администрации, а также из необходимости борьбы с «кавказским варварством» и распространения православия среди «впавших в ложное учение Магомета» и т. д. Причем именно эти идеи как таковые были мощнейшим двигателем и европейской экспансии.

Победы в русско-турецких войнах второй половины XVIII столетия, мечты Екатерины II, Павла I и Александра I о радикальных изменениях политической карты в Восточном Средиземноморье заострили вопрос о возрождении на Кавказе христианских держав: Грузии и Армении. Очередь Кавказа наступила тогда, когда укоренившееся представление о себе как о великой державе оказалось прочно связанным с идеей цивилизаторской миссии России на Востоке и с обязательствами защиты христианства (православия). Это совпало с периодом радикальных перемен в геополитическом мышлении. Географические карты прочно вошли в обиход, представления о различных объектах (города, страны, моря, реки и т. д.) в сознании образованных людей, а главное, тех, кто принимал важные государственные решения, определялись соответствующими масштабными изображениями на картах. Непокорный Северный Кавказ отделял присоединенное к России Закавказье сплошной полосой от Черного до Каспийского моря, причем полоса эта означала не только «зону непокорности», но еще и сферу распространения ислама, сферу интересов Турции – вечного врага в Причерноморье.

В движении России на Кавказ экономические интересы играли некоторую роль только в начале XVIII века. Далее на первый план выдвинулись задачи воплощения имперской идеи и достижения выгодного геополитического положения. Важным самостоятельным фактором развития конфликта стала его внутренняя логика. Сама линия соприкосновения регулярных войск и народов, находившихся на стадии военной демократии, автоматически превратилась в линию фронта. Все это лежало за пределами понимания рядовых участников военных действий: с их точки зрения, война была покорением «бунтовщиков», наказанием их за набеги и нападения на русские укрепления. Отсутствие очевидных целей войны (понятных для участников с российской стороны) вкупе с ее небывалой продолжительностью выдвигало в качестве таковых конструкты, порожденные самой войной. Войска Кавказского корпуса шли в бой, «потому что так заведено», чтобы отомстить за ранее погибших товарищей, чтобы удержать ранее захваченные рубежи. Фактически война велась ради самой войны, и это имело большое значение для трансформации кавказских войск в особый субэтнос.

Война на Кавказе и российское общество

При отсутствии свободной прессы и институтов представительства определение отношения общества к тому или иному событию является делом чрезвычайно рискованным. Косвенными свидетельствами здесь может служить след, который оставили войны с горцами в коллективной памяти России – как они были представлены в фольклоре и топонимике, в юбилейных торжествах и памятниках. При этом надо помнить о характере информационного потока, доносившего до россиян известия о событиях на далекой имперской окраине.

Сведения о происходящем на Кавказе распространялись по стране четырьмя путями: в письмах, в рассказах лиц, побывавших за Тереком и Кубанью, в материалах газет, а также на страницах книг и журналов (публикации художественных произведений, записок путешественников и т. д.). Таким образом, общество получало как официальную, так и неофициальную информацию.

С 1829 года сведения о боевых действиях и прочих важных событиях начали регулярно публиковаться на страницах «Тифлисских ведомостей», что было сделано по инициативе главнокомандующего на Кавказе И. Ф. Паскевича, писавшего военному министру А. И. Чернышеву: «…Близость театра войны и участие, принимаемое жителями Грузии в каждом военном событии (ибо они постигают, что от успехов наших завоеваний зависят не только их благосостояние, но и будущая участь), возбуждают в крайней степени любопытство здешнего народа. Всякое происшествие, в войсках наших случающееся, делается тотчас известным в Тифлисе партикулярно, обыкновенно с разными прибавлениями и часто с лживыми толками. Дабы предупредить оные, я поставил было себе правилом о всех действиях наших войск извещать здешнюю публику сколько можно поспешнее и обстоятельнее…»[23]

Население других частей империи узнавало о войне из публикаций в «Русском инвалиде» – официозе военного ведомства, перепечатывавшем статьи тифлисского «Кавказа», выходившего с 1846 года. Правительство следило за тем, чтобы Россия получала информацию только из его рук: в октябре 1850 года вышел запрет всем газетам публиковать какие бы то ни было известия о положении в крае до появления информации об этом на страницах «Русского инвалида». О том же, как составлялись реляции и какие изменения они претерпевали на пути к публикации, можно судить по тому, что обычной практикой в 1840–1850-е годы была личная цензура Николая I или цесаревича Александра Николаевича. Практически во все публикации царь и цесаревич вносили исправления, причем в некоторых случаях объясняли на полях причину своего вмешательства. Из текстов изымались сведения, которые, по мнению августейших цензоров, составляли военную тайну. К таковым относились разного рода предположения о будущих операциях, сведения о родах и племенах, готовых перейти на нашу сторону, данные о месте расположения войск и начальствующих лиц. В статье о Шамиле аккуратно были вычеркнуты слова «деспот» и «деспотичный». В целом император удалял из публикаций «ненужные частности», придавал им характер строгого военного рапорта. Фактическими авторами сообщений о событиях 1853–1856 годов на Кавказе были военный министр В. А. Долгоруков и его ближайший сотрудник Д. А. Милютин, готовившие официальные публикации на основе поступавших к ним донесений.

Но даже таких сухих сведений публиковалось очень мало. В 1830 году «Русский инвалид» всего один раз упомянул о войне на Кавказе. Интерес широких народных масс к Севастопольской обороне 1854–1855 годов повлек за собой увеличение внимания и к кавказским делам, поскольку многочисленные публикации об успехах русских войск в Армении несколько скрашивали мрачную крымскую картину. Резкое увеличение роли прессы в царствование Александра II проявилось, например, в том, что в «Русском инвалиде» в 1858 году появилось 26 статей (заметок) на кавказскую тему, хотя 22 из них по-прежнему были заимствованы из газеты «Кавказ». Можно с уверенностью говорить, что ни один печатный орган России не имел собственного корреспондента в этом регионе. Влиятельная газета «Московские ведомости» за 1862 год семь раз писала о Кавказской войне, в пяти случаях используя материал из «Русского инвалида». Создается впечатление, что органы печати по цепочке распространяли то, что сочиняли журналисты в Тифлисе.

Вообще, судя по публикациям в прессе, русское общество гораздо сильнее интересовалось Прусско-датской войной 1848–1850 годов, Польским восстанием 1863–1864 годов, французской экспедицией в Мексику 1862–1867 годов, положением рабов в США и дебатами в британском парламенте, чем событиями на южной окраине империи. Пленение Шамиля в 1859 году многими было воспринято как окончание войны, и к походам на другом краю Кавказа, в Адыгее, внимание было уже ослаблено. Кроме того, здесь операциями руководил генерал Н. И. Евдокимов, старавшийся избегать ненужных жертв, малочисленность которых создавала впечатление о незначительности происходящих там событий. В октябре 1857 года военный министр Д. А. Милютин по этому поводу писал главнокомандующему А. И. Барятинскому из столицы: «Сегодня имел честь быть у великой княгини Марии Николаевны, которая удостоила меня довольно продолжительным разговором о Кавказе. Ее высочество была несколько удивлена, услышав, что ваше сиятельство вовсе не замышляете никаких громких и кровопролитных экспедиций, а довольствуетесь постройками, рубкой лесов и продолжением дорог. Казалось, великая княгиня иначе понимала доселе наш образ действий на Кавказе и объяснения мои изволила принять одобрительно»[24].

Заметно оживилась пресса в апреле – мае 1864 года, когда стала вырисовываться картина «замирения» Адыгеи. Однако вскоре газеты опять «забыли» о Кавказе и вспоминали о завоевании этого края только в исключительных случаях (восстание в Дагестане 1877 году и т. д.). В конце 1860-х годов интерес российского общества к вопросам присоединения Кавказа, и без того не очень высокий, заметно пошел на убыль, что отметил в своих записках Д. А. Милютин, описывая падение популярности ежегодных встреч ветеранов в Петербурге.

В то же время нельзя говорить о совершенном равнодушии россиян к проблемам Кавказа. Общество даже пыталось помочь правительству в поиске путей решения кавказской проблемы. Свидетельством тому являются проекты, которые представляли люди, вовсе не обязанные по своему статусу это делать. В этих записках здравые рассуждения сочетались с фантазиями самого разного свойства. Предлагались различные планы боевых действий, которые должны были, по мнению их создателей, завершить бесконечную войну. В 1843 году отставной чиновник 8-го класса Скибиневский, дважды бывавший на Кавказе еще при Ермолове, представил военному министру Чернышеву свой «План покорения горцев». Указывая на трудности русских войск, «…привыкнувших большей частью сражаться на равнинах», Скибиневский предлагал устроить три дороги по типу Военно-Грузинской: Дербентскую, Анапскую и Ахалцыхскую. После устройства этих дорог следовало построить между ними еще четыре, по 100 верст одна от другой: «Горцы, будучи не в дальнем расстоянии от дорог, будут выезжать из своих ущелий для покупки или обмена товаров и вещей, привыкнув нечувствительно к роскоши или прихотям, наконец, сия привычка обратится в необходимость, и тогда поневоле будут мирными жителями и покорными; будут ездить в Россию на ярмарки для продажи своих лошадей и скота…»[25]

В какой-то мере память о Кавказской войне оживлялась публикациями воспоминаний ее участников. Эти мемуары не только представляют собой ценный исторический источник о включении этого региона в состав империи, но и служат для характеристики отношения русского общества к этому событию. Поскольку писатель практически всегда предугадывает настроения и симпатии своих потенциальных читателей, можно с уверенностью говорить, что содержание и направленность этих произведений в целом соответствовали взглядам тогдашнего российского общества. В этом огромном комплексе (около 500 текстов разного формата) не встречается осуждение этой войны как таковой, критике подвергаются только генералы, недостаточно искусно готовившие операции. «Дикость» горцев, необходимость их «замирения» и право России диктовать свои условия не подвергаются сомнению. Авторы воспоминаний бестрепетно пишут о расстреле горских селений корабельной артиллерией, о разорении аулов, о гибели женщин и детей во время приступов. В целом отечественная мемуаристика созвучна имперской традиции в публицистике и научной литературе. При этом нет различий между сочинениями, прошедшими цензуру перед публикациями и оставшимися в рукописях.

Анализ различных сторон коллективной памяти позволяет говорить о феномене «периферийности» Кавказской войны. Об этом, например, свидетельствует ономастика. В Российском военно-морском флоте существовала традиция давать крупным кораблям имена, напоминавшие о победах и подвигах русского оружия на суше и на море. Каждый пятый из 1400 линейных кораблей и фрегатов (крейсеров, эсминцев), построенных в 1696–1917 годах, был своеобразным плавучим памятником. При этом в выборе имени прослеживается как отклик на веяния времени, так и определенная мемориальная иерархия. Кавказская тема проявилась лишь трижды: в 1807 и 1828 годах линейные корабли Черноморского флота были названы «Анапа» – в честь взятия этой турецкой крепости, а Петр Великий окрестил построенный в 1724 году 64-пушечный корабль именем «Дербент» – в память о Персидском походе 1722–1723 годов. Отзвуком этой войны можно считать разве что надписи на борту трех винтовых клиперов «Джигит», «Абрек» и «Пластун» (построены в 1861–1864 годах), которые, по замыслу командования, в случае войны должны были вызвать переполох на британских морских путях.

Кавказская война довольно слабо запечатлена и в других знаках военной славы: топонимике, памятниках, праздниках, специальных наградах и т. д. В столице империи в честь военачальников и героев Кавказской войны не было названо ни одной улицы. Зато во всех городах края таких топонимов было предостаточно: Ермоловские, Воронцовские, Головинские, Емануэлевские, Лазаревские, Евдокимовские, Барятинские улицы, площади, парки и водные источники значатся на планах почти всех населенных пунктов. Абсолютно все монументы в честь героев Кавказа установлены за Тереком и Кубанью, что можно расценивать, с одной стороны, как использование монументальной пропаганды в целях укрепления коронной власти, а с другой – как вольный или невольный отказ покорителям Дагестана и Чечни в статусе «общегосударственных» героев.

Первым памятником А. П. Ермолову в Грозном служила заботливо сохраняемая землянка, в которой он жил при основании крепости. В начале XX века на одной из площадей этого города «покоритель Кавказа» появился в виде бронзовой фигуры. В Темир-Хан-Шуре воздвигли монумент князю М. З. Аргутинскому-Долгорукому и обелиск в честь заслуг Апшеронского пехотного полка. Во Владикавказе таким же образом увековечили память о штабс-капитане Черноморского линейного батальона Н. К. Лико. Около аула Гуниб устроили увенчанную Георгиевским крестом беседку над камнем, на котором сидел князь Барятинский в день пленения Шамиля. Там же установили чугунную доску с лаконичной надписью: «1859 год, 25 августа, 4 часа пополудни», обозначавшей точное время окончания войны на Восточном Кавказе. В 1861 году около Ахалцыха был поставлен памятник в честь побед русского оружия (штурм 16 августа 1828 года и разгром под его стенами турецкого корпуса, упорная оборона 20 февраля – 4 марта 1829 года). В Екатериноградской станице местом поклонения был памятник наказному атаману Кавказского линейного войска Ф. А. Круковскому, убитому в бою 18 января 1852 года. Стоял обелиск и на месте убийства генерала П. Д. Цицианова у ворот Баку. Первого сентября 1831 года Николай I утвердил проект памятника в честь сражения при Эчмиадзине 17 августа 1827 года. У села Сарал Александропольского уезда на берегу реки Бамбак-чай был установлен трехметровый каменный обелиск; надпись на оловянной доске гласила: «На этом месте 27 августа 1804 года убит храбрый майор Тифлисского пехотного полка Монтрезор со сборной командой в 100 человек, следовавший с запасами к отряду под Эривань; он был атакован и окружен 6000 персиян под начальством Эмир Кули-Хана и лег на месте со всеми храбрыми его сподвижниками. При возвращении князя Цицианова из-под Эривани тела героев были найдены 13 сентября бригад-майором при отряде гвардии капитаном графом Воронцовым, впоследствии наместником и Главнокомандующим на Кавказе». Год установки памятника неизвестен, но упоминание статуса Воронцова позволяет судить, что это произошло не ранее 1844 года.

В Александрополе (совр. Гюмри) на попечении местного военного начальства находились надгробные памятники павшим солдатам и офицерам, «холм чести» с часовней, а также монумент в местности, называвшейся «казачий пост», в память о взятии в 1878 году Эрзрумского форта «Азизие» 153-м пехотным Бакинским полком.

В Эчмиадзинском уезде в трех верстах от селения Вагармапат в 1839 году на средства монастыря был построен памятник в честь освобождения генералом Красовским Эчмиадзинского монастыря от персов 17 августа 1827 года. Памятник представлял собой «почти вполне сохранившийся конус, на четырехугольном постаменте, сложенный из тесаного местного камня», общей высотой около пяти сажен. В Сурмалинском уезде, в полуверсте от селения Игдырь, сохранился памятник павшим русским воинам в войну 1877–1878 годов – девятиаршинный круглый обелиск, сложенный из булыжников и увенчанный крестом. По одним сведениям, именно здесь великий князь Михаил Николаевич проводил в 1877 году смотр Эриванского отряда, по другим – здесь стояла артиллерийская батарея. Около станицы Царская, в 30 верстах от Майкопа, стоял памятник Александру II, который 18 сентября 1861 годы утвердил на этом месте план покорения Западного Кавказа. Город Баталпашинск (станица) был назван так в честь разгрома войска Батал-паши 30 сентября 1790 года. Станицу Слепцовскую назвали в честь устроителя и первого начальника Сунженской линии генерал-майора Н. П. Слепцова, убитого 10 декабря 1851 года. После гибели генерала Слепцова кавказское командование просило высочайшего соизволения переименовать Сунженский казачий полк в Слепцово-Сунженский, но Николай I предпочел переименовать станицу и поставить в ней памятник этому герою. Особая заслуга в формировании мемориального комплекса Кавказской войны принадлежит известному историку и литератору В. А. Потто, которому в 1906 году был передан в заведование Тифлисский военно-исторический музей. Знаток края и «летописец» его покорения, Потто много сделал для того, чтобы музей стал одним из самых посещаемых мест Тифлиса. Кроме того, он организовал сбор средств для установления памятника в Ачхое на могиле полковника Германса, бывшего коменданта этого укрепления, способствовал установке обелиска на братской могиле у села Огузлы в Карсской области, где в 1855 году произошло знаменитое Башкадыкларское сражение. При его участии привели в порядок воинское кладбище в Георгиевске, в Гори поставили памятник капитану Секерину, а в селении Карели – памятник роте 9-го Егерского полка, погибшей в бою с лезгинами в 1803 году.

Пассажиры корабля видели с моря в 60 верстах от Геленджика памятник в виде большого белого креста. Он был установлен в память о подвиге солдата Архипа Осипова, взорвавшего пороховой погреб укрепления Михайловское, когда туда ворвались черкесы. Осипов стал едва ли не единственным «общенациональным» героем – символом Кавказской войны. Ему был поставлен еще один памятник во Владикавказе, который одновременно увековечил память штабс-капитана Николая Лико (коменданта форта Михайловский), в честь их подвига 21 мая 1840 года. Картины, посвященные обороне этого укрепления, украшали залы некоторых учебных заведений, а лубки имели большую популярность в народе. «Драма-оперетка» «Архип Осипов, или Русская крепость», сочиненная Ф. Кони, в 1841 году была запрещена к постановке, в 1855 году цензурный запрет сняли, но только для Симферопольского театра. В Дербенте сохраняли домик, в котором останавливался Петр Великий во время Персидского похода.

Устройство памятников сочеталось с забвением того, что война заканчивается, когда похоронен последний солдат. Есть сведения, что кости солдат, павших во время Даргинской экспедиции 1845 года, только спустя два десятилетия были собраны и преданы земле на кладбище в укреплении Ведено.

Косвенным признаком того, что участников войны беспокоило недостаточное внимание к ней со стороны общества, свидетельствует письмо генерала П. С. Котляревского М. С. Воронцову от 13 января 1846 года, в котором предлагалось установить в Тифлисе памятник в честь побед над персами в 1803–1813 годах. Герой Кавказа выражал уверенность в том, что, после того как многочисленные памятники были установлены на полях сражений Отечественной войны 1812 года, будет «справедливее поставить [памятники] за такую многолетнюю войну».

Медаль «За взятие штурмом Ахульго», Смирнов В. П. – 503, Петерс Д. И. – 108, Биткин В. В. – 841.

«Периферийный» характер Кавказской войны отчетливо проявился и в такой сфере исторической памяти государства и общества, как наградная система. Первая специальная «кавказская» награда – медаль «За взятие штурмом Ахульго», была выбита спустя 20 (!) лет после начала активных боев – в 1839 году. Еще 21 год прошел до того, как в 1860 году серебряную медаль «За покорение Чечни и Дагестана»[26] стали вручать участникам боев на Северо-Восточном Кавказе, а в 1864 году – такую же, с надписью «За покорение Западного Кавказа. 1859–1864», – сражавшимся в Адыгее. Особый наградной крест (три варианта – золотой, серебряный и бронзовый) «За службу на Кавказе» в 1864 году украсил мундиры генералов, офицеров и солдат, воевавших там в 1859–1864 годах. Прочие битвы, а также все походы до 1839 года остались без отражения в отечественной медалистике. Скромное место занимала Кавказская война в изданиях «для народа».

Медаль «За покорение Западного Кавказа», Смирнов В. П. – 624, Петерс Д. И. – 139, Биткин В. В. – 965.

Крест «За службу на Кавказе», Смирнов В. П. – 664, Биткин В. В. – 973.

В конце XIX – начале ХХ века Россия пережила настоящую эпидемию юбилейных торжеств. Пышно, на уровне ответственных государственных мероприятий, отпраздновали 200-летие различных деяний Петра Великого: основания Петербурга (1703), победы под Полтавой (1709), взятия Выборга (1710), учреждения Сената (1711). С большой помпой отметили 50-летие отмены крепостного права (1861), 100-летие со дня рождения А. С. Пушкина (1799) и 100-летие со дня смерти А. В. Суворова (1800). 1912 и 1913 годы страна вообще прожила под знаками подготовки и проведения празднования 100-летнего юбилея Отечественной войны 1812 года и 300-летия дома Романовых.

Страна не вспомнила ни о 50-летии покорения Чечни и Дагестана (1859), ни о юбилее официального окончания Кавказской войны (1864), не отметила полвека со дня смерти А. П. Ермолова (1861) или 125-летие со дня его рождения. Вполне мог рассчитывать на память о 100-летии со дня своего рождения А. И. Барятинский (1814). Поводов для «кавказского» торжества было более чем достаточно. Тем не менее даже такие официозы, как «Русский инвалид», очень внимательные к памятным датам, фактически проигнорировали юбилеи покорения Адыгеи, Чечни и Дагестана. В 1909 году писали о 100-летии Полтавской битвы, о 150-летии сражения при Кунерсдорфе (Семилетняя война), о 100-летии перехода русских войск через Ботнический залив в 1809 году, напоминали о приближении 100-летия Лейпцигской битвы и 75-летия одного из старейших кадетских корпусов.

В статье о 100-летнем юбилее героя Кавказа генерала Я. П. Бакланова, увидевшей свет 14 марта 1909 года, не было ни слова о приближающемся 50-летии со дня сдачи Шамиля. Редакция спохватилась только 2 апреля, поместив бесцветную статью «К пятидесятилетию взятия Веденя». Больше к теме этого юбилея газета не возвращалась. В другом юбилейном году, 1914-м, редакция главного печатного органа Военного ведомства не оказалась «щедрее» к кавказцам. Третьего января почтили короткой заметкой 40-летие введения всесословной воинской повинности, а 16 января – 50-летие подавления восстания зикристов в Чечне, не сказав при этом ни слова о приближении юбилея полного окончания войны. Газета печатала материалы о кампании 1814 года, о праздновании 100-летия Лейпцигского сражения, о 100-летии лейб-гвардии Драгунского полка, о 10-летии начала Русско-японской войны, о 30-летии покорения Мервского оазиса и даже о 100-летии со дня смерти первой супруги Наполеона Бонапарта. Вспомнили и о победах русского оружия в Средней Азии в 1864 году.

Пятидесятилетие окончания войны на Кавказе «Русский инвалид» отметил публикацией статьи Н. Жерве «Великий князь Михаил Николаевич и окончательное покорение Кавказа», перепечатав несколько приказов по Кавказской армии 1864 года и сообщив о торжествах в Красной Поляне и Новороссийске. Никаких праздничных мероприятий общегосударственного масштаба не было. Представители грузинского народа сразу после пленения Шамиля предложили сделать 26 августа народным праздником. Поначалу власти не приняли это предложение, но в конце XIX века 26 августа стало неприсутственным днем в Закавказье.

Даже на Кавказе о 50-летии взятия Гуниба и пленения Шамиля вспомнили, судя по публикациям в местной прессе, менее чем за неделю до юбилейной даты. Главнокомандующий И. И. Воронцов-Дашков издал 25 августа специальный приказ, в котором поздравил войска с полувековой годовщиной события. Центром торжеств стал аул Гуниб, где прошла инсценировка штурма, парад и обед. Пришедшие в большом количестве местные жители, среди которых были и участники последнего сражения Шамиля, собравшись в круг, «устроили молитву по своим убитым…»[27]. Во всех городах Кавказского края прошли парады гарнизонов и крестные ходы. В многочисленных поздравительных телеграммах по поводу юбилея мотивы примирения не терялись среди «ура-победных». Так, пристав Закатальского округа полковник Сущинский писал наместнику: «…население Дагестана, благодаря блестящей победе русских войск на Гунибе, получило возможность приобщиться к великой европейской цивилизации и, не опасаясь за свою жизнь и имущество, спокойно трудиться под мощным скипетром императора всероссийского на благо свое и России»[28].

О юбилее покорения Западного Кавказа власти вспомнили также всего за несколько дней. В мае 1914 года торжества были еще скромнее, что во многом объяснялось трауром в связи с кончиной Алексия – экзарха Грузии. Поэтому праздник состоялся только в Красной Поляне, в Новороссийске и в нескольких казачьих станицах.

Если судить по мемориальным объектам в имперской столице, Россия помнила о воинской славе, добытой прежде всего на европейских полях. «Азиатские мотивы» в военно-мемориальном комплексе вообще звучат чрезвычайно слабо, а в отдельных видах и вовсе отсутствуют. Можно предположить, что это следствие сложного комплекса национального и государственного мировоззрения и мироощущения, составленного из имперского космополитизма, замешанного на православии национализма, претензий на роль проводника европейской цивилизации с одновременным и все более усиливающимся чувством противостояния Западу.

В целом общество занимало по отношению к Кавказской войне позиции, близкие к правительственным, что объясняется рядом обстоятельств. Во-первых, армия была «священной коровой», и только тыловые учреждения или специально отданные на съедение журналистам ретрограды-генералы могли стать объектом жестокой критики на страницах печатных изданий. Во-вторых, жесткость «хищников», как официально называли горцев, прорвавшихся через Терек и Кубань, репутация работорговцев, религиозный фанатизм сторонников Шамиля отталкивали тех, кто мог воспринимать их как борцов «за нашу и вашу свободу». Если венгерские и польские инсургенты вызывали симпатии в некоторых слоях российского общества, то чеченские и дагестанские повстанцы не могли на это рассчитывать. В-третьих, большинство «читающей и думающей» России в XIX столетии имело откровенно прозападную ориентацию и потому охотно воспринимало тезис о цивилизационной миссии империи.

Кроме того, война шла очень далеко от внутренних губерний и не сопровождалась «залпами» известий о гибели родных и знакомых, как это было в европейских войнах. Скудная информация о жестокостях войск Отдельного Кавказского корпуса (скудная из-за характера носителей этой информации) более чем уравновешивалась известиями о зверствах горских «хищников» – действительных и мнимых.

Военная слава – едва ли не главная основа национального самосознания в XIX столетии, и любые сомнения в правомерности действий, эту славу составивших, выглядели неуместными. Какое-либо сомнение в правомерности действий России на Кавказе, в необходимости жестких мер по отношению к горцам, вообще сколько-нибудь негативное отношение к этой войне ставило человека в позицию очернителя священной памяти павших героев. Как известно, давней и живой отечественной традицией является измерение воинских заслуг степенью жертвенности. Миллион русских, легших в завоеванную землю, становились гарантом того, что всякие попытки предложить «иной» взгляд на присоединение Кавказа представляли собой посягательство на один из устоев национального сознания с минимальными шансами на успех.

На протяжении всего периода завоевания Кавказа русские войска ни разу не терпели там сокрушительного поражения, подобного Аустерлицу, потеря фортов на Черноморской линии не равнялась сдаче Севастополя. Поэтому, несмотря на то что армия никак не могла добиться окончательного покорения горцев, престиж правительства не подвергался серьезным испытаниям.

На формирование национальной памяти о Кавказской войне не могло не оказать сильное воздействие то, что на рубеже XIX–XX столетий, когда оказались заметными элементы ревизии многих представлений о российском прошлом, Кавказ из края, «неизвестно для чего завоеванного», превратился в богатый регион. Развитие энергетики и металлургии сделали востребованными нефть и марганец, а для обывателей, далеких от экономики, Кавказ спустя полвека после окончания войны ассоциировался с грузинским вином и курортами.

Поскольку эта длительная и кровавая война с ее неудачами не без оснований ассоциировалась с николаевским царствованием, а победное ее завершение – с правлением нового императора Александра II, то создавались благоприятные предпосылки для того, чтобы включить эту победу в ряд прогрессивных преобразований 1860–1870-х годов. Свидетельство тому – соответствующая памятная доска на стене храма Спаса-на-Крови в Петербурге, в числе других, перечисляющих деяния царя-освободителя.

Сыграл свою роль и незыблемый культ Петра Великого, положивший начало покорению Кавказа. Петербург в своих действиях в этом регионе постоянно ссылался на приверженность заветам царя-полководца. Неслучайно первым сюжетом в серии картин Ф. Рубо, заказанной ему Военным ведомством для Военно-исторического музея в Тифлисе («Храм славы»), было вступление русских войск во главе с царем в дагестанский город Тарки 13 июня 1722 года.

После Парижского мира 1856 года в сознании российского общества все более и более укреплялась геополитическая установка на неизбежность конфликта с враждебным Западом, поэтому Кавказ рассматривался как будущий фронт, который следует заранее подготовить и укрепить.

Освещение событий на Кавказе в отечественной печати, особенности отражения их в коллективной памяти россиян позволяют утверждать, что завоевание этого края стало и для самой империи некой константой. Война на Кавказе стала восприниматься как норма, как часть повседневности, причем рутиной не всех вооруженных сил, а только их части – Отдельного Кавказского корпуса. Боевые действия против горцев оказались на периферии общественного внимания, что само по себе является признаком превращения их в часть имперского политического быта. В первой половине XIX века Кавказ усилиями популярных литераторов стал местом, куда стремилась романтически настроенная дворянская молодежь. Тогдашняя увлеченность Востоком также внесла свою лепту в формирование общественного мнения, настроенного на победоносное завершение конфликта с горцами. Когда же успехи Шамиля стали уязвлять национальное самолюбие, чрезвычайно чувствительное к ситуации в военной сфере, все россияне оказались едины в своем желании одержать верх в борьбе с «варварами».

Воины Кавказа

Включение Кавказа в состав Российской империи осуществлялось силой или угрозой ее применения. Поэтому на развитие событий большое влияние оказывал характер военной организации государств и народов Кавказа, противостоявшей царским войскам (вооруженные силы Турции и Персии, феодальные дружины закавказских «владетелей» и ополчения горцев).

Армия персидского шаха в XVIII – первой половине XIX века представляла собой многочисленную (до 100 тысяч человек), но плохо дисциплинированную и плохо вооруженную массу, в которой регулярная пехота занимала скромную долю. О боевых качествах персидских ратей красноречиво свидетельствует тот факт, что батальон, составленный в 1820-е годы из российских дезертиров (около тысячи человек), решал участь многих сражений. Хотя в начале XIX века французские и английские инструкторы обучили несколько персидских полков на европейский лад, принципиального изменения в соотношение сил это не внесло. В тыл персидских войск часто ставили отряды туркмен, которые, питая традиционную вражду к персам, должны были безжалостно убивать отступающих. Кроме того, при первых же неудачах солдаты армии шаха, «…привыкшие к бунтам и грабежам, восставали против всякой власти, которая могла их устрашать опасностью лишиться беззаконной жатвы»[29].

Главной проблемой русских войск в Восточном Закавказье было превосходство противника в коннице и, как следствие – в подвижности. Это диктовало рисунок войны: персы терпели поражения в открытых столкновениях, но почти беспрепятственно разоряли земли ханов, которые проявляли готовность перейти под власть российского императора. Высокую цену приходилось платить русским и за взятие крепостей, поскольку здесь преимущество европейских войск проявлялось не так очевидно, как в открытом поле.

В армии турецкого султана, действовавшей в Закавказье, большинство составляли ополчения из приграничных восточных провинций, в основном аджарцы (принявшие ислам грузины) и курды. Первые в начале XIX столетия вообще считались лучшей частью турецкого войска, сохраняя и в дальнейшем реноме «природных» воинов. Вторые также отличались воинственностью, но их готовность сражаться с русскими ослаблялась традиционной враждебностью к туркам, а также влиянием соплеменников, живших на российской территории. Во время Крымской войны нейтрализация курдов, достигнутая умелыми действиями генерала В. О. Бебутова, позволила русскому командованию сконцентрировать силы и разбить войска султана. Генерал М. Т. Лорис-Меликов писал о том, что если бы курды взялись за оружие, то Кавказской армии пришлось бы, «…разбившись на мелкие отряды, для противодействия повсюду рассеянным народным шайкам, лишиться через то возможности предпринять какое-либо серьезное движение»[30]. Во второй половине XIX века на Кавказском фронте стали все сильнее ощущаться последствия военной реформы, проведенной султаном Махмудом II. Появилось значительное число регулярных полков, укомплектованных этническими турками, которые демонстрировали необычайное упорство как в наступлении, так и в обороне. По качеству вооружений они не уступали русским, а иногда даже превосходили. В 1877–1878 годах убийственный огонь противника, имевшего более совершенные винтовки, даже наталкивал русских солдат на мысль, что перед ними войска какой-то другой державы. Пороком турецких вооруженных сил являлась довольно быстрая деморализация под воздействием неудач. Они стойко переносили тяготы осады, выдерживали губительный огонь, смело атаковали, но их отступление почти всегда было необратимым и часто переходило в беспорядочное бегство.

В распоряжении азербайджанских ханов были ополчения, составленные из беков, нукеров, агаларов, маафов, намнаузов. Эти категории населения освобождались от податей и повинностей (или имели значительные льготы) в обмен на военную службу. В мирное время они обеспечивали себе пропитание ремеслами, землепашеством, торговлей, службой в ханской дружине, разбоем, доходами от недвижимости, пожалованной во временное или потомственное владение, а в большинстве случаев – комбинацией всего перечисленного выше. Когда поход сулил богатую добычу или приходилось защищать свою землю, за оружие брались и простые крестьяне.

В христианских государствах Закавказья войска составлялись из княжеских дружин, особых категорий государственных крестьян (гарнизоны крепостей) и ополчений племен, живших в высокогорных районах (хевсуры и тушины). В условиях крайней опасности в войско призывались все способные носить оружие. Морально-этические нормы грузинского дворянства способствовали формированию высокого воинского духа. Дружинники, а также хевсуры и тушины демонстрировали хорошую индивидуальную боевую подготовку. Из-за необходимости защищаться во время непрекращающихся междоусобиц и набегов иноземцев даже многие простые крестьяне выработали навыки владения оружием. Однако в Закавказье (за исключением нескольких районов расселения кочевых и полукочевых племен) не существовало такой воинской культуры, которая была характерна для Северного Кавказа.

Политическая и социальная организация как мусульманских, так и христианских провинций Закавказья облегчала задачу их покорения: военная и финансовая мощь империи имела там точки приложения – местную феодальную элиту. Комбинация устрашения и сохранения привилегий (имущества) позволила склонить на сторону коронной власти бóльшую часть грузинской и азербайджанской знати. Почти двухвековое пребывание закавказских владетелей в состоянии ограниченного суверенитета в условиях турецкой и персидской экспансии также способствовало снижению резистентности этих структур как самостоятельных государств.

На Северном Кавказе вооруженные силы России столкнулись с неведомым для них противником. Это были не регулярные армии, не феодальные ополчения и не взявшиеся за оружие мирные обыватели. Противником оказались народы, у которых владение оружием составляло одну из важнейших частей быта. Приобретение боевых навыков в горском обществе неразрывно связывалось с социализацией, а перманентная война являлась обычным состоянием. В некоторых аулах сельскохозяйственные работы были уделом женщин и рабов, а мужским занятием являлась война, т. е. набеги с целью добычи. Кроме того, существовали поселения, жители которых превратили набег в главное ремесло. Как писал один из участников боевых действий, в каждом ауле было немало людей, которые «… среди ежедневных своих похождений и приключений привыкли самонадеянно играть жизнью и безнаказанно издеваться над смертью»[31].

Хотя основным занятием подавляющего большинства жителей Черкесии, Осетии, Чечни и Дагестана было земледелие и животноводство, они хорошо владели оружием и считали участие в военных предприятиях достойным делом. Сами мирные занятия горцев не отменяли обязательное участие неженатой молодежи в набегах, служивших средством социализации.

Провести при таких условиях границу между «комбатантами» и «некомбатантами», т. е. между участниками военных действий и мирными обывателями, можно было только по половозрастным признакам: из числа первых исключались женщины, малолетние дети и дряхлые старики. Все остальные местные жители в зависимости от обстоятельств неоднократно превращались из мирных людей в вооруженных противников, и наоборот. Фактически существовала схема «один мужчина – один воин». Война в таких обществах становилась регулярной функцией народной жизни, в походы вовлекалось большинство населения. Практически у всех горских народов существовали так называемые мужские союзы, одной из основных общественных функций которых была организация набегов и защита собственных селений. Походы совершались отрядами, численность которых варьировалась от нескольких тысяч до десятка человек. Набеги, храбрость воинов, в них участвующих, захват богатой добычи – одни из важнейших мотивов в эпических произведениях и фольклоре горцев. Для доказательства социальной состоятельности человек в местном обществе должен был предъявить свидетельства своих высоких воинских качеств: «Чеченцы – хорошие стрелки и имеют хорошее оружие. Они сражаются пешими. Их храбрость доходит до исступления. Они никогда не сдаются в плен, даже если один из них остается против двадцати, и тот, кого захватили врасплох по случайности или недосмотру, покрывается позором, так же как и его семья. Никакая чеченская девушка не выйдет замуж за юношу, который не принимал участия в набегах или который показал себя трусом в каком-либо бою»[32], – писал один из авторитетных этнографов XIX века. Юноша считался взрослым, если успешно выдерживал испытания, имевшие откровенно военизированный характер: борьба, кидание камня, стрельба в цель, верховая езда, различные «экзамены» на выносливость и храбрость. Неудача здесь влекла за собой тяжкие социальные последствия – человек мог стать изгоем.

Только война в условиях военной демократии давала возможность пробиться в ряды местной элиты. Нельзя не согласиться с Н. Ф. Дубровиным, автором первых фундаментальных трудов по истории Кавказа в том, что в горах «…известность богатыря распространяла вокруг него очарованный круг безнаказанности. Быть удальцом значило быть аристократом…»[33]. Это мнение этнографов XVIII–XIX веков разделяют их современные коллеги: «При известных условиях общественно-экономического устройства горских обществ, социально-идеологических приоритетах, присущих атмосфере традиционного общества, воинская слава актуализировала и реализовала механизмы социального престижа. Действенность последнего возрастала по мере профессионализации самой этой должности (военного предводителя. – В. Л.), что подводило к сложению комплекса власти авторитета»[34]. При этом военно-демократическое общество оказывало сильное сопротивление пожизненному закреплению за «удальцами» их статуса и тем более приданию ему наследственного характера. Были случаи убийства вожаков и воинов, чьи успехи становились угрозой равновесию общины.

О том, что война была чем-то вроде местного экстремального спорта, говорят слова рапорта командира Тенгинского полка о переходе колонны в Абинское укрепление в 1844 году: «…В то время как в арьергарде горская молодежь и удальцы дрались с нашими солдатами и казаками, в авангарде являлись старики и почетные люди, объясняя весьма равнодушно, что трудно у молодых отнять охоту порезвиться»[35].

Этот же «спортивный настрой» восставших отметил участник событий 1877–1878 годов в Чечне и Дагестане. Он писал, что молодые повстанцы брались за оружие, чтобы «…поволноваться, пошалить и затем, подобно охотнику, с неимоверными преувеличениями, рассказать в кругу односельчан свои подвиги и опасности, которым подвергался… К чему стремятся, за что дерутся, какие будут последствия – об этом большинство мало думало; лишь бы сходить на охоту, подстрелить зверя в лице русского солдата…»[36]. По мнению российских офицеров, ослабление позиций племенной знати способствовало повышению агрессивности горцев. В Кабарде уменьшение влияния князей обернулось тем, что «…молодые люди вдались в грабежи и разбои, и отличался тот, кто наиболее причинял нам вреда»[37].

В тех областях, где феодальные отношения достигли наибольшей степени развития, князья и ханы должна была подтверждать свой статус действиями, свидетельствующими об их претензиях на роль военных вождей. Экономическая нестабильность их владений из-за экстенсивного характера местного сельского хозяйства, отсутствие вотчинного административного аппарата делали весьма проблематичным содержание вооруженных слуг (дружины), считавших производственную деятельность ниже своего достоинства. Сохранение военного потенциала оказывалось возможным только с помощью использования ресурсов соседей, т. е. путем набега и получения военной добычи.

Милитаризованный быт стал причиной того, что российские военные высоко оценивали воинские качества населения Северного Кавказа. Генерал А. А. Вельяминов, один из самых авторитетных военачальников, в одной из своих записок признавал, что конница горцев превосходит по своим боевым качествам как регулярную кавалерию, так и казаков. Описание штурма башни осетинского аула Коло могло бы стать основой для героического предания: семь джигитов несколько дней отбивались от многочисленного отряда.

Большинство горских племен к началу Кавказской войны находились на этапе родоплеменного строя в активной стадии военной демократии, с бóльшими или меньшими элементами феодализации. Такие народы в разных частях света оказывались бичом божьим для своих соседей. Однако природные и этно-политические особенности Северного Кавказа препятствовали военной экспансии горцев за его пределы. Чрезвычайная дробность народов и племен затрудняла их политическое объединение: его противники, опиравшиеся на родовые структуры, имели в такой ситуации неоспоримые преимущества. Небольшая общая численность не позволяла без абсорбции иноплеменников совершать масштабные завоевательные походы. Вовлечь же в движение соседей, как это делали кочевники Азии в раннее Средневековье, горцы не могли из-за серьезных конфессиональных и культурных различий. На западе и на востоке их ограничивало море, а на севере и юге – степи и засушливое нагорье, где они теряли много преимуществ как воины, привыкшие к действиям в лесах и горах. Кроме того, обитатели соседних земель также не были легкой добычей, а калмыки, господствовавшие на равнинах между Доном и Волгой в XVII – первой половине XVIII века, остались в памяти черкесских племен «опустошительной грозой». Несмотря на свой огромный военный потенциал, горцы Северного Кавказа не проявляли склонности к захвату более благодатных земель. Исключение составили только дагестанцы, осевшие в долине Алазани и поставившие коренных жителей – грузин и азербайджанцев – на положение наследственных арендаторов.

В Европе политические, социальные и военные реалии исключали набеги как форму отношений между народами. Избыточная воинственность жителей горных районов Европы (Шотландия, Балканы, Альпы, Пиренеи) здесь была востребована в форме наемничества. Персидские, турецкие и грузинские правители также приглашали горцев участвовать в своих военных предприятиях, но в основном огромный военный потенциал Северного Кавказа реализовывался внутри этого края, что привело к созданию особой культуры перманентного военного конфликта. Высокая пассионарность горцев Северного Кавказа привела к разрушению феодальных структур, складывавшихся в ряде районов. Сохранились предания об «изгнании» князей из Чечни, уже на глазах русских произошла фактическая ликвидация ханских фамилий в Дагестане и борьба черкесских князей со свободными общинниками, закончившаяся победой последних. Свою лепту в этот процесс внесли в начале XIX века и российские власти, нанеся удар по деспотическим правителям восточного Кавказа.

Монголы, арабы, турки, персы не смогли покорить Северный Кавказ, поскольку его скалы и леса представляли для них неприступную крепость. Историческая память всех племен хранила сведения, часто мифического характера, о славных победах предков. Например, предания о разгроме войск иранского правителя Надир-шаха в середине XVIII века играли важную роль в формировании воинственного сознания дагестанцев и представлений о собственной непобедимости.

Ограниченные ресурсы горных районов везде способствовали тому, что их жители смотрели на имущество обитателей более плодородных долин как на потенциальную добычу. В результате сформировалась прочная традиция набегов с целью получения добычи (имущество разного рода, скот, пленники для использования в качестве рабов и для продажи в Турцию и Персию). В некоторых районах Грузии даже сложился особый уклад жизни в условиях постоянной угрозы разорения. В Джаро-Белоканской области охота за людьми с целью выкупа или продажи в рабство превратилась практически в главный источник доходов и отличалась высоким уровнем организации. «…Горец отправляется в поход как на охоту, и добыча, которую он захватывает с риском для жизни, есть плата за его усилия и является предметом его гордости и стимулом к дальнейшим действиям. Они называют ремесло добывания военной профессией, и те из них, которые являются мастерами своего дела, пользуются наивысшим уважением и создают себе имя, особенно если это князь, дворянин или один из старейшин; даже простолюдины приобретают себе репутацию таким же способом»[38], – писал в 1832 году И. Ф. Бларамберг, автор «Описания Кавказа в географическом, историческом и военном отношении». Набеги играли заметную роль в перераспределении ресурсов в условиях их ограниченности. Однако объяснить их существование только суровостью природных условий никак нельзя. В Чечне набеги стали наиболее интенсивными после того, как в XVIII веке горцы заселили равнины и заметно подняли свое благосостояние и численность. Прямую связь материального благополучия и воинственности отмечали этнографы, исследовавшие жизнь народов эпохи военной демократии в других частях света.

Действия России деформировали само набеговое пространство. С установлением русского владычества в азербайджанских ханствах и Грузии дорога на юг оказалась закрытой. Петербург не желал осложнять отношения с соседями из-за «шалостей» горцев и потому жестко пресекал попытки напасть на персидские владения. Нерастраченный потенциал оказался «развернутым» на север, в сторону Кавказской линии. «Найдя на Северном Кавказе, в особенности в его приграничных районах, выгодные для военной добычи места и превратив северное направление набегов в основное, горцы вступили в длительное противоборство с Россией»[39], – писал по этому поводу М. М. Блиев. Трудно согласиться, что нападения на военные посты и станицы были выгодны с экономической точки зрения. О нашем видении причин агрессивности горцев будет сказано далее. Переориентация во многом объясняется исламизацией Северного Кавказа и тем, что русские стали мощным раздражителем, постоянно провоцировавшим местных жителей не столько на обогащение, сколько на «славное дело».

Мощное чувство родовой и племенной солидарности было причиной того, что каждая силовая акция по отношению к одному человеку мобилизовала на его защиту всех, кто чувствовал с ним кровное единство. Все причины, по которым горцы брались за оружие (защита себя, семьи и имущества, месть за родственника, закрепление или повышения социального статуса, захват военной добычи, выполнение роли кунака или вассала, священная война с иноверцами), обеспечивали высокий уровень мотивации их действий. В XVIII–XIX веках общественное сознание большинства горских народов не осуждало набеговую систему, более того – заметны были попытки найти ей обоснование в религиозной сфере. Русская экспансия на Кавказе была благодатью для этих поисков – появился достойный объект нападения: чуждый по религии, по обычаям, достаточно богатый и к тому же время от времени демонстрирующий намерение установить свой контроль над горскими народами.

Активизация набегов и столкновений с русскими совпала с распространением ислама среди горцев. Адаптация ислама к местным условиям выражалась, в частности, в том, что местные его толкователи выводили на передний план все, оправдывавшее военную активность – набеги и грабежи, оставляя без внимания гуманистические постулаты этой мировой религии. Боеспособность горских отрядов еще более увеличилась после того, как массами населения овладела идея мюридизма. Ислам на Северном Кавказе принял на себя изначальные религиозные функции, которые эта религия выполняла в эпоху образования раннефеодальных государств.

В среде горцев сочетание института кровной мести и сильных родовых связей породило такое явление, как абречество: выделение из горского социума индивидов, которые по разным причинам оказывались вне традиционной системы общепринятых отношений. В большинстве своем это были изгнанники или нонконформисты, не способные ужиться в традиционном обществе с его довольно жестким социальным контролем. Этих людей не сдерживали в их действиях интересы общин, старавшихся без крайней нужды не обострять отношения с соседями. Единственным гарантом безопасности для абрека становилось поведение под лозунгом: «лучшая защита – нападение». Этим, а также выработавшейся за время абречества привычкой нарушать все законы объясняется исключительная агрессивность этих изгнанников, которая, будучи помноженной на изощренные боевые навыки, делала их самыми опасными противниками. Абреки нередко становились причиной возобновления боевых действий, так как своими нападениями провоцировали безадресные карательные операции правительственных войск. Одной из причин долгого сопротивления племени шапсугов (район нынешнего города Сочи) было то, что здесь собиралась масса абреков со всего Кавказа. Революционные перемены в социальной организации местного общества (изгнание князей) создали благоприятные условия для оседания здесь разного рода беспокойных элементов, которые служили запалом для боевых действий разного масштаба. Почти во всех районах Кавказа существовали такие взрывоопасные точки. В Закавказье реноме разбойничьего гнезда закрепилось за городом Ахалцых (совр. – Ахалцыхе), до 1829 года находившимся под властью Турции. В его окрестности стекались те, кто считали саблю самым надежным инструментом для добывания хлеба насущного.

После того как в европейском военном деле восторжествовало огнестрельное оружие, воин все более и более превращался в персонал, обслуживающий первую в мировой истории массовую машину. Мушкет и пушка были разновидностями устройства, где энергия, рожденная при сгорании пороха, преобразовывалась в огромную кинетическую энергию пули или ядра. Ценность отдельного европейского солдата, и без того уже поколебленная использованием сомкнутого строя, оказалась окончательно утраченной. Массовые армии начала Нового времени и огнестрельное оружие обесценили индивидуальное мастерство боя. Горцы же сохранили эту очень важную цельность, что в условиях маневренной и многовариантной войны имело огромное значение.

Развитие европейской военной организации и военной субкультуры вело к тому, что отдельные «детали» армейского механизма наделялись специальными функциями (разведка, выработка плана действия, организация операции, командование, внесение корректив, доведение решения командования до исполнителей, контроль за выполнением приказов, снабжение припасами и пр.). Для успешного действия на поле боя требовалась невообразимая и потому никогда не достижимая слаженность и рациональность действия всех этих частей. Горец же был разведчиком, связным, начальником штаба, интендантом, командиром и бойцом в одном лице, что давало ему в специфических условиях Кавказа значительные преимущества. Эта цельность горца как воина в значительной степени снижала преимущества регулярной армии.

Очень большую роль в повышении боеспособности местных ополчений играло то обстоятельство, что в условиях Кавказа ценность индивидуальной жизни для самой личности уступала ключевым ценностям своего социума. Система воспитания мальчиков в племенах, находящихся на стадии военной демократии, оказывалась чрезвычайно действенной в плане привития не только навыков воина, но и способности сохранять эти навыки в экстремальных ситуациях, быть стрессоустойчивым. Высокий уровень морально-психологический подготовки проявлялся буквально во всем. Известного хирурга Н. И. Пирогова поразил, например, тот факт, что горец, которому практически напрочь оторвало ногу ядром, вел себя на перевязочном пункте почти невозмутимо. Навыки бойцов-одиночек в сочетании с отчаянной смелостью позволяли горцам совершать действия, наносившие удар по самолюбию российских военных. Так, во время Даргинской экспедиции 1845 года один чеченец, выдавая себя за перебежчика, проник в расположение отряда, выведал все, что надо, и бежал к Шамилю, угнав при этом коня, принадлежавшего самому главнокомандующему – князю М. С. Воронцову.

Постоянная поддержка высокого уровня боевой подготовки сокращала потери горцев в боях, фактически исключала существование в их рядах такой категории, как новички, которые обычно составляли половину погибших и раненых. При формировании смешанных отрядов состав пехоты и конницы определялся не столько имущественным положением, сколько личными навыками и степенью вовлеченности в набеговую деятельность. Чем активнее был человек в военных предприятиях своего аула, тем больше было вероятности, что в поход он отправится на коне. Универсальность горцев как воинов проявлялась в том, что, спешившись, они не чувствовали себя беспомощными.

Сама организация набегов достигала очень высокого уровня. У некоторых племен существовал даже особый «набеговый» язык, имевший как культовое значение, так и строго утилитарное – непосвященные в военные замыслы не могли понять собиравшихся в поход. Во время похода и боя все беспрекословно подчинялись предводителю, который в мирное время не имел никаких особых прав или привилегий. У народов, переживавших становление феодальных отношений с неизбежным выделением знати, во главе отрядов становились князья, но они, как уже говорилось, должны были подтверждать свои права на поле боя. Противник даже через свою агентуру не мог определить маршрут, поскольку его обычно знал только сам предводитель. Во всех армиях гибель или ранение военачальника отрицательно влияли на боеспособность его подчиненных, но в горской военной культуре вождь был больше, чем первое лицо. После боя за Шалинский окоп в 1850 году русские войска проделали самую сложную часть экспедиции – отступление – без особых проблем, потому что пал наиб Талгик и чеченцы не устроили обычных «горячих проводов» своим недругам. В 1839 году Сурхай-хан, сподвижник Шамиля, был ранен в бою у аула Унцукуль, после чего горцы сразу оставили выгодную позицию.

Горцы выработали специальные методики подготовки лошадей, что позволяло тем выдерживать пиковые нагрузки и, как писал начальник штаба Кавказской линии А. А. Вельяминов, «…собственно, это нередко способствовало хищникам уходить от преследующих их партий»[40].

В своих действиях горцы использовали две тактики, каждая из которых по-своему была эффективна против армии и даже казаков. В первом случае собирался конный отряд численностью в тысячу сабель и более. Расчет делался на внезапность, на резвость лошадей, на неспособность командования в короткие сроки стянуть к месту прорыва достаточные силы. Во втором случае горцы мелкими группами или даже в одиночку скрытно пробирались на российскую территорию, где без особого шума старались захватить добычу. Таковой чаще всего становились беспечные путники, зазевавшиеся казаки, солдаты-одиночки, работающие в поле крестьяне и т. д. Умение незаметно проникнуть в логово врага и вернуться с добычей считалось не меньшей доблестью, чем налет с пальбой и рукопашной схваткой. Право называться удачливым и храбрым воином становилось не менее значимой целью набега, чем захваченное имущество.

Маневренность горских отрядов сочеталась с их высокой автономностью, что объяснялось способностью обходиться минимумом провианта. То количество муки и копченого мяса, которого дагестанцам хватало на две-три недели, другие солдаты съедали за два-три дня.

Неспособность к длительному и систематическому боевому воздействию также была отличительной чертой горцев, как, впрочем, и всех иррегулярных войск (русских казаков тоже было трудно заставить воевать несколько дней подряд в полную силу). Опытный кавказский генерал Ф. К. Клюки-фон-Клюгенау писал по этому поводу: «…Победа над горцами приобретается не одним решительным их рассеянием в день битвы, но мужественным уничтожением их покушений храбрым отражением их, а также стройным отступлением: утратив первый пыл, потеряв небольшое число боевых патронов, которыми они запасаются, и не получая добычи, необходимой для пищи большей части из них, они теряют дух и самую важность продолжать военные действия, сейчас же, после неудачных покушений, они начинают расходиться по домам, а через несколько дней совсем рассеиваются»[41].

Особенности социальной организации горцев и схемы распространения и восприятия информации в традиционном обществе являлись причиной быстрых изменений военно-политической ситуации. Молва мультиплицировала известия о победах правительственных войск, что оказывало магическое действие на целые области, где мгновенно утихали страсти, и жизнь принимала мирное течение. Весть о неудаче, даже самой незначительной, наоборот, выпускала джина из бутылки, и в считаные дни край полыхал едва ли не поголовным восстанием. В 1830 году разгром лезгин, напавших на строящуюся крепость Новые Закаталы, сразу прекратил возмущение, тогда как в случае успеха нападавших командованию Лезгинской кордонной линии пришлось бы долго воевать для восстановления порядка и спокойствия в крае. В 1863 году в Джаро-Белоканской области и в прилегающих к ней районах Дагестана и Грузии царила атмосфера тревожного ожидания. Несколько сотен повстанцев пытались взять штурмом крепость Закаталы, а тысячи горцев ждали результата, чтобы примкнуть к победителям. Штурм был отбит, ожидаемой (и неминуемой) общей вспышки не произошло. Отряд генерал-майора Симборского был окружен большим «скопищем» и спасся благодаря пришедшему известию о поражении Шамиля: горцы прекратили атаки и разошлись.

Эта зависимость ситуации от настроений горского общества, от конфигурации сложнейшего пасьянса отношений между родами, племенами и влиятельными лицами делала бессмысленным составление прогнозов относительно поведения жителей той или иной территории. Отсутствие линии фронта как таковой, особые, отличные от европейских, представления об организации пространства войны создавали проблемы даже при оценке результатов столкновения. И после жаркого боя, и после легкой, почти ритуальной перестрелки могли явиться старейшины с изъявлением покорности – а могло и произойти новое, еще более яростное нападение. Такая непредсказуемость противника усиливала стресс, испытываемый русскими солдатами и офицерами.

Лесные дебри в Чечне и Адыгее позволяли не только уклоняться от лобовых столкновений с правительственными войсками, но и скрывать семьи, скот, имущество при их приближении. Зимой, когда обмелевшие реки и опавшая листва позволяли русским войскам действовать эффективнее, непокорные горцы уходили до весны из предгорных аулов «на зимовку» в труднодоступные ущелья. Однако в тех случаях, когда они не успевали перевести в безопасное место свои семейства, они сопротивлялись в буквальном смысле слова до последнего человека, причем некоторые убивали своих жен и детей, чтобы те не оказались в руках врага. При штурме аула Дада-юрт было убиты почти все из 500 его обитателей. В горном Дагестане, который сам по себе представлял естественную крепость, местные жители предпочитали принимать бой, поскольку отступать во многих случаях было некуда.

Дагестанцы демонстрировали высокие навыки фортификации. Они были мастерами устройства разного рода хитростей (подземные ходы, западни и т. д.). Так, во время штурма селения Салты передовая колонна оказалась отрезанной от остальных войск и истреблена из-за того, что обороняющиеся обрушили позади нее заранее сделанную широкую крытую галерею. Выгодное расположение и мастерство строителей были причиной того, что иногда приходилось вести «правильную» осаду аулов со всеми ухищрениями европейского военно-инженерного искусства (бомбардировка, минные галереи, окопы, установление полной блокады и т. п.). В 1846 году по селению Гергебиль было выпущено 229 двухпудовых бомб, 513 гранат, 230 двенадцатифунтовых и 340 шестифунтовых ядер, что, однако, не заставило его гарнизон выбросить белый флаг.

Снаряжение горцев многовековой боевой практикой было приспособлено к тому характеру войны, которую они вели, а полное вооружение состояло из винтовки, пистолета, шашки, кинжала. На Западном Кавказе даже в начале XIX века применялись луки, которые в основном имели статусное значение. Богато украшенные чехлы для них и колчаны обычно указывали на знатность владельца. Кроме того, князья и их дружинники надевали в день битвы кольчуги, стальные шлемы и налокотники. Как само простое оружие, так и настоящие шедевры ювелирного и оружейного мастерства объединяло одно: высокие боевые качества. Кроме того, все снаряжение подгонялось так, чтобы не сковывать действия ни в пешем, ни в конном строю, не выдавать своего владельца блеском или шумом. Горцы виртуозно владели холодным оружием. Остро отточенные клинки из высококачественной стали в умелых руках были очень действенным средством рукопашного боя. Н. И. Пирогов видел тела, разрубленные от плеча до таза. Глубокие и в большинстве случаев смертельные раны наносили длинные лезгинские кинжалы.

В боях на Кавказе меткость выстрела имела неизмеримо большее значение, тогда как скорость заряжания отходила на второй план. Сложный рельеф местности, множество укрытий давали винтовке дополнительные преимущества. Ее торжеству на Кавказе способствовало также использование сабли и кинжала в качестве холодного оружия. Для штыкового удара винтовка не годилась, поскольку имела слишком длинный и тонкий ствол, и, кроме того, штык мешал заряжанию. Главное же заключалось в том, что винтовка предназначалась для индивидуального боя, где демонстрация меткости как таковой имела едва ли не большее значение, чем поражение противника. Поэтому даже в условиях хронического дефицита боеприпасов горцы постоянно поддерживали навыки меткой стрельбы, причем часто это проходило в форме импровизированного соревнования, в условиях, максимально приближенных к боевым.

Пули горцев, сделанные в большинстве случаев из сплава свинца и меди, имели малый калибр (иногда размером с горошину) и, благодаря высокой скорости полета, прошивали мягкие ткани, не нанося тяжелых повреждений. Имелось много примеров, когда солдаты с простреленными руками и даже ногами совершали длительные переходы. Эта особенность горского оружия прекрасно вписывается в общую картину высокой ритуализированности военного дела на Северном Кавказе.

То, что здесь холодное оружие сохраняло по крайней мере паритетные отношения с огнестрельным, отчасти объясняется дефицитом боеприпасов, хотя в некоторых районах местные жители умели добывать свинец, а в большинстве районов изготовлять кустарным способом порох. В 1770-е годы в некоторых районах за горсть пороха давали овцу, а за пять пуль – хорошую бурку. После и даже во время боя горцы осматривали деревья и выковыривали из-под коры застрявшие там пули. В Черкесии горцы в основном пополняли свои арсеналы за счет подвоза из Турции, и, когда действия береговой охраны нарушали отлаженные каналы доставки, они испытывали заметные трудности. Самодельный порох горцев был очень гигроскопичен и не мог применяться в сырую погоду, поэтому его смешивали с «русским», который добывался всеми правдами и неправдами. Лакомой добычей были патронные сумки павших солдат, а также фуры[42] с боеприпасами.

Весьма эффективным оружием в скалистых горах Восточного Кавказа оказались камни. Горцы заготавливали глыбы в местах возможного прохода русских отрядов и затем сталкивали на головы врагов. Особенно действенно была такая бомбардировка против конницы и вьючного транспорта: человек уклонялся от летящего камня, а лошадь нет. В 1841 году горцы организовали каменный дождь колонне в Балаканском ущелье. Был убит один и ушиблено несколько солдат, в то время как значительная часть лошадей и вьюков оказались на дне пропасти.

До появления на Кавказе русских войск горцы не имели навыков войны с регулярными европейскими армиями. Они были знакомы с образом действий персов, турок, калмык, ногайцев, крымских татар и русских казаков. Это неведение стало причиной того, что нередко в первых столкновениях они явно переоценивали свои возможности. Показательны здесь разгром 12-тысячного войска Омер-хана в 1802 году и поход 1819 года, когда 3 батальона пехоты, 500 казаков (всего около 2500 человек) покорили самый сильный на то время союз «вольных обществ» Акуша-Дарго, без особых усилий рассеяв 15-тысячное ополчение. В январе 1826 года чеченцы понесли огромные потери, бросаясь в атаки на пехотные каре и артиллерийские батареи.

В свою очередь русские войска, заплатив высокую цену кровью за излишнюю самоуверенность, старались избегать боя в узких ущельях и горном лесу. Горцы осознали бесперспективность нападений на русские части на равнине: каре, ощетинившееся штыками, успешно выдерживало натиск больших масс пехоты и конницы. Практически не было примеров успешной обороны даже хорошо укрепленных аулов: несмотря на потери, правительственные войска при поддержке артиллерии преодолевали сопротивление их защитников. Зато в горной местности применение тактики малой войны отдавало все преимущества в руки местных жителей. Внезапные нападения на колонны, засады, обстрелы постов, налеты на команды, занимающиеся хозяйственными работами, – все это заканчивалось с боевым счетом в пользу горцев. После того как в равнинных и предгорных районах русские войска без особых усилий поставили под свой контроль огромную территорию, боевые действия были перенесены в леса и горы, где преимущества партизан обнаружились со всей очевидностью.

Стратегии у горцев не существовало по определению, так как масштаб их операций в «дошамилевскую» эпоху был очень невелик. В тактическом отношении основой был набег, предусматривавший быстрое и внезапное вторжение на вражескую территорию и столь же быстрое возвращение в свои пределы. В большинстве случаев набеги производились на сравнительно небольшую глубину, что объяснялось двумя обстоятельствами. Во-первых, уже упоминавшаяся дробность этнополитической карты ограничивала свободу действий: пропуск отряда через свою территорию грозил обернуться кровавым конфликтом с пострадавшими аулами. Во-вторых, в глубоком рейде было трудно сохранить добычу, так как подвергшиеся нападению имели больше времени для мобилизации сил и для блокады возможных путей отхода. Особенно ярко это проявлялось, когда целью был захват скота.

Набег как основной прием привел к тому, что сами боевые действия горцев, при всех местных особенностях, имели много общего. В обороне они устраивали несколько рубежей, избегая лишних потерь при их защите, старались измотать противника, не принимая решительного боя. Принципиально иная организация пространства войны, без четкого разграничения фронта и тыла, снимала с них психологические запреты к отступлению. Способность «умирать на месте» была достоинством европейской армии, где дисциплина являлась краеугольным камнем боеспособности. Навыки обороны в западном понимании этого слова – стойкое удержание рубежей, определенных командованием, – не были особенно востребованы на Северном Кавказе, потому что во время междоусобиц до нападений на аулы дело доходило крайне редко. Добыча, захваченная даже при удачном штурме, не оправдывала потерь, неизбежных при подобной операции. Основным объектом нападений были стада. Поэтому наибольшее искусство горцы проявляли в преследовании отступающих, поскольку тем самым удавалось отбить угоняемый скот. Даже названные выше навыки обороны в значительной степени были связаны именно с этим: завалы и засады позволяли задержать противника и выиграть время для сбора соплеменников. Поэтому самым тяжелым этапом в операциях русских войск было именно отступление, а наиболее ответственным местом в колонне – арьергард. Самым яростным нападениям подвергались именно замыкающие подразделения, поскольку в традиционной горской набеговой войне они мешали преследователям вернуть награбленное добро.

Атаки горцев также были по своему характеру привязаны к набеговой системе войны. Наступающие при поддержке стрелков, пользуясь укрытиями, сближались с противником на расстояние 30–50 метров, после чего стремительно бросались вперед, навязывая рукопашный бой. Встретив серьезное сопротивление, они не действовали по принципу «мы за ценой не постоим», а искали иное, более выгодное направление и время нападения. Поскольку главной целью удара являлась расчистка пути к отступлению на свою территорию, именно в этой форме боя горцы проявляли удивительную находчивость и дерзость. Их способность вырываться из окружения не раз потрясала русское командование. Наиболее известные случаи: уход Шамиля из осажденного аула Ахульго, бегство Хаджи-Мурата из Тилитля, прорыв Бейбулата Тайманова из Грозной.

Если преследование оказывалось более сильным, чем ожидалось, нападавшие бросали добычу (или ее часть), чтобы уходить налегке. После того как противник оставлял награбленное, активность преследователей резко снижалась, поскольку теперь уже они оказывались связанными обозом, а главная цель была достигнута. К указанным методам горцев подталкивали и некоторые особенности вооружения. Их нарезные ружья заметно превосходили по дальности и точности стрельбы гладкоствольные ружья русских солдат, но впятеро уступали в скорострельности. Это объяснялось уже упоминавшимися трудностями заряжания винтовки с дульной части. Кроме того, русский солдат мог в большинстве случаев палить, не заботясь об экономии патронов, тогда как у его противника каждый был на счету. В таких условиях партизану нужен был верный выстрел и укрытие для того, чтобы в безопасности перезарядить винтовку. О разнице в представлениях горцев и русских о характере войны говорят строки хроники Гаджи Али, освещавшей события с «той» стороны. Последствия взятия Ахульго в этом документе выглядит следующим образом: «Русские, получив в добычу всю казну Шамиля и его имение (имущество. – В. Л.), взяв в плен много семейств, возвратились через Чиркей в Шуру»[43]. Так набег расценили горцы и штурм аула Гимры в 1832 году. Результат разгрома экспедиционного корпуса М. С. Воронцова в 1845 году в той же хронике представлен так: «Русские понесли большой урон: лошади, вьюки и другие вещи и оружие были отняты»[44], что привело к обогащению многих бедняков. Кампания 1857 года, определившая стратегический перелом в ходе войны, по мнению Гаджи Али, характеризовалась тем, что «…солдатам досталось много оружия и платья мусульман»[45].

Таким образом, тактика и стратегия, которую использовали горцы против русских войск, не была специально выработана ими на основе опыта боев с регулярной армией. Она являлась частью их воинской культуры, определявшейся социально-экономическими, этнополитическими и географическими особенностями Северного Кавказа. Она оказалась чрезвычайно эффективной в столкновениях с регулярными частями, нацеленными на борьбу с регулярными же войсками в эпоху господства гладкоствольного ружья и сомкнутого строя. Поэтому тактика горцев выглядела партизанской только в глазах европейцев, имевших иные представления об организации пространства войны.

Специфичность боевых навыков горцев особенно ярко проявилась в их неудачных попытках перенять у противника отдельные элементы «европейского» военного дела. Стойкость ничтожных по западным меркам русских укреплений навела чеченцев на мысль встречать гяуров[46] не в простых завалах, а в более серьезных фортификационных сооружениях. Возле аула Эрпели был возведен из бревен и земли солидный редут – несомненно, при консультации дезертира-сапера. Но русские солдаты, воодушевленные тем, что неуловимый и невидимый ранее враг не таится, легко преодолели вал, перебив почти всех его защитников.

Глава 12-я «Низама Шамиля» (кодекса) гласила: «Наибы не должны уходить из мест, которые охраняют без разрешения имама или его векиля[47]»[48]. Глава 10-я предписывала: «Если случится, что обстоятельства сражения заставят сделать нападение или обратиться в бегство, то этого не следует делать врассыпную, в беспорядке и не должны оставлять позади себя имама или его поверенного на произвол судьбы; напротив, должны окружать его и не делать без него ни шагу вперед». Эти положения свидетельствовали о повышении организованности горского войска. Однако оборотной стороной таких изменений была скованность инициативы как командиров отрядов, так и отдельных воинов, подвижность и непредсказуемость действий которых и были главной козырной картой в боях с русскими войсками.

Имеются сведения, что Шамиль пытался создать что-то вроде регулярного войска, но и это новшество не увенчалось успехом: в первом же бою отряд, обученный на русский манер, был истреблен. Вообще, по наблюдениям ветеранов Кавказской войны, как только горцы пытались копировать действия русских и отказывались от своих выверенных приемов, они терпели неудачи.

Отсутствие собственной производственной базы, острый дефицит пороха и нехватка обученных людей лишали горцев всяких надежд на эффективное использование артиллерии. Известно о нескольких безуспешных попытках наладить в Дагестане отливку медных пушек. Практически все орудия в войсках Шамиля были трофеями, а остальные разными путями прибыли из Персии или Турции. Только в середине 1840-х годов, после захвата нескольких фортов, в руках мюридов оказалось столько пороха, что его можно было расходовать на пальбу из орудий. Канонирами служили дезертиры из русской армии и обученные ими туземцы. Горцы очень дорожили своими пушками и редко применяли картечь, самое действенное средство против живой силы, поскольку для этого требовалось подпустить врага слишком близко. В большинстве случаев обстрелы русских позиций имели своей целью психологическое воздействие на противника. По небольшим группам палить было нецелесообразно, а крупные отряды обычно имели целые батареи, буквально засыпавшие градом ядер горские пушки. Ограниченное применение артиллерии объяснялось и маневренным характером войны, к которой тяготели местные жители.

Не наблюдалось и особого прогресса в овладении навыками осады и штурма крепостей. Два десятка укреплений в Дагестане или на Черноморском побережье оказались в руках горцев либо из-за их многократного численного превосходства, либо из-за халатности караульных. Поляк Теофил Лапинский, воевавший на Западном Кавказе во главе небольшого отряда, с досадой писал о том, что если бы придать армии горцев пару тысяч солдат, обученных на европейский лад, и две-три батареи, то все русские форты на Черноморском побережье пали бы очень быстро.

Ряд особенностей горской военной организации отчетливо проявился во время экспедиции Т. Лапинского на Западный Кавказ. В 1857 году возле Туапсе высадился отряд численностью около 150 человек, состоявший большей частью из поляков и венгров, участников восстаний 1830–1831 и 1848 годов. Целью экспедиции было создание единой Черкесии с туземным князем во главе, который признал бы номинальный протекторат России без уплаты налогов и без содержания гарнизонов. Легион стал пополняться беглыми пленными, в основном поляками. Немало было и русских, особенно после того, как многие черкесы прислушались к призыву легионеров прислать к ним всех имеющихся пленных солдат и казаков.

Несмотря на скромные успехи Т. Лапинского, его действия сильно встревожили командование. Поэтому при появлении известия о строительстве легионерами форта в бухте Геленджик туда был отправлен отряд, уничтоживший это укрепление. Окончательно лишившись поддержки местного населения после этого поражения, легион стал таять. В 1859 году остатки польского отряда покинули Кавказ. Лапинскому не удалось стать руководителем большой повстанческой армии, поскольку горцы подозревали в нем турецкого агента. Кроме того, они наотрез отказались действовать по согласованным планам, поскольку это противоречило их представлениям о методах войны. Когда легионеры сделали паузу в нападениях на русские части, местное население прекратило поставлять продовольствие, следуя туземным представлениям о том, что оно обязано кормить воинов, только действительно участвующих в набеге. В августе 1857 года в районе расположения легиона вспыхнула междоусобица, и полякам пришлось с оружием в руках отстаивать свой нейтралитет. Опыт Лапинского показал, что европейцам не под силу в достаточной степени перенять навыки партизанской войны в горах. В то же время горцы практически ничему не научились у союзников, поскольку боевые приемы последних диссонировали с их жизненным укладом.

Вооружение, боевые качества и тактика горцев полностью соответствовали уровню их социальной организации, были порождением и неотъемлемой составной частью их быта. Адыг, чеченец или аварец обучался военному делу не по европейской, во многом искусственной, схеме, где умозрительные начала, магия цифр и геометрических фигур нередко вытесняли саму суть воинского ремесла – нанесение врагу сокрушительного удара в наиболее благоприятных для того обстоятельствах. Военная организация Северного Кавказа была малоуязвима для европейского силового воздействия, поскольку обладала неисчерпаемыми ресурсами регенерации. Понятие «победа» в такой ситуации вплотную сближалась с понятием «уничтожение». В то же время вооружение, тактика и стратегия горцев не могли обеспечить им решительный и окончательный успех в столкновениях с русскими регулярными войсками. Они угрожали сообщению между отдельными фортами, но не в силах были предупредить подход подкреплений из внутренних губерний. Другими словами, военная организация народов Северного Кавказа могла оказывать длительное сопротивление попыткам России установить тот порядок, который желал Петербург, но не могла изгнать царскую армию за пределы края.

Под зеленым знаменем Шамиля

1830–1850-е годы стали называть эпохой Шамиля, по имени человека, стоявшего во главе Чечни и Дагестана на протяжении четверти века. В этот период война в Чечне и Дагестане приняла характер религиозного конфликта в значительной мере из-за того, что знаменем борьбы с русскими стал ислам, а руководителями – религиозные лидеры. Действия горцев постепенно изменили свой характер: из серии ожесточенных, но сравнительно коротких и разрозненных вспышек недовольства они перешли в упорное организованное сопротивление, руководимое из одного центра. Это в значительной степени было спровоцировано действиями русской армии.

Франц Рубо, имам Шамиль, частная коллекция

К концу 1820-х годов Чечня и Дагестан осознали, что им брошен вызов, которого еще не знала история этого края. Как уже было сказано, с незапамятных времен набег являлся основным видом боевой операции. При всех вариациях неизменным оставалось одно: нападающий всегда возвращался на свою территорию, не претендовал на чужие земли, не добивался установления постоянных знаков подчиненности или зависимости. Даже нашествия персов, турок, крымских татар были не чем иным, как массированными набегами, поскольку пришельцы не делали попыток обосноваться в горах и не навязывали местным жителям свои нормы существования. Изъявление покорности в таких условиях было средством избежать больших человеческих и материальных жертв, поскольку в специфических условиях горного Кавказа действенных механизмов эксплуатации туземцев иноземцами не могло существовать в принципе. Присяга в такой ситуации была вариантом перемирия, заключавшегося для выжидания времени, когда его можно будет без особых проблем нарушить.

Походы русских войск в «доермоловский» период не выходили за рамки того, что Кавказ переживал не единожды. Поражения горцев в 1817–1819 годах также мало значили в стратегическом плане. Однако дальнейшие действия русских противоречили всем представлениям о войне, которые, в силу огромной роли военной составляющей в жизни горского общества, являлись едва ли не основой местной картины мироустройства. Русские добились присяги и не ушли! Более того, они стали вмешиваться во внутренние дела горцев, что последние считали совершенно недопустимым. Очевидная для такого опытного военачальника, как А. П. Ермолов, неустойчивость уже достигнутого покорения горцев толкала его на усиление репрессивного курса. В начале 1820-х годов он все чаще делал ставку на устрашение. Вот одна из его «инструкций»: «…по открытии, где прошла партия (отряд горцев. – В. Л.), исследуется, точно ли защищались жители и были со стороны их убитые в сражении, или они пропустили мошенников, не защищаясь; в сем последнем случае деревня истребляется, жен и детей вырезывают»[49]. Создается впечатление, что сам Ермолов верил, что дело не дойдет до масштабных репрессий, что «примерные» экзекуции и экономическая блокада вынудят горцев принять его условия.

Можно согласиться с утверждением историка М. М. Блиева, что главнокомандующий «…не смог подняться до понимания того, насколько он отдаляется… от успеха в „усмирении“ и „преобразовании“ Кавказа. Бессильный перед стихией набегов, А. П. Ермолов постепенно превращался в „грозу горцев“, кавказского Чингисхана. Он не гнушался этой роли. Напротив, чем больше загадок ставили перед ним „вольные“ общества, тем азартней велась игра»[50]. Однако генерал не понимал или отказывался понимать, что подобные действия в условиях института кровной мести не могут не вызвать ответной жестокости. Дробность горского социума сильно снижала эффективность устрашения как такового: известия о расправе над одним аулом «принималась к сведению» в другом, мужчины которого считали себя более храбрыми и удачливыми. Если даже молва о репрессиях достигала адресата, устрашенные соседи в лучшем случае приносили присягу, собираясь соблюдать ее не дольше необходимого. Таким образом, Ермолов своими действиями на Восточном Кавказе создал предпосылки для появления такой фигуры, как имам Шамиль. Здесь также следует вспомнить и об одном из предшественников Ермолова – о П. С. Цицианове, который в период своего командования (1802–1806) многое сделал для уничтожения власти ханов. Туземная феодальная и родовая знать оказалась перед выбором: признать свое политическое ничтожество и добровольно покориться или оказать вооруженное сопротивление и дать повод к вторжению русских войск. Первый вариант во многих случаях был неприемлем для горской элиты, поскольку вместе с набегами она лишалась одного из важнейших инструментов для поддержания своего материального положения и социального статуса.

Победы России в войнах с Персией (1826–1828) и Турцией (1828–1829) нанесли сокрушительный удар по надеждам тех, кто рассчитывал на изгнание русских войсками мусульманских владык. Современники отмечали резкое падение интереса дагестанцев к религиозным вопросам в 1826 году, поскольку среди них возобладало мнение о том, что могучий сосед отбросит царские войска за Терек. По мере того как население Дагестана и Чечни осознавало весь радикализм перемен, возрастало и сопротивление. Новые вызовы предполагали новые формы ответа на них. В условиях этнополитической пестроты края объединительным началом могли стать только религиозные лозунги, а вождем – человек, совмещавший в себе талант проповедника и полководца.

Таким стал Гази-Мухаммед (Кази-мулла, Гази-Магома), уроженец аварского аула Гимры, получивший хорошее духовное образование. Несмотря на успехи в распространении ислама, сначала его призывы к джихаду не встречали массового отклика: в Дагестане и Чечне боялись за своих заложников-аманатов, опасались лишиться своих стад и помнили о недавних жестоких репрессиях. Феодальная знать, несмотря на все свои антипатии к русским, стремилась гасить воинственные настроения еще и потому, что опасалась умаления собственной власти за счет неизбежного увеличения влияния мусульманского духовенства. Неслучайно первое столкновение Гази-Мухаммеда произошло не с русскими войсками, а с отрядами аварских ханов в феврале 1830 года. В 1831 году он нанес ряд чувствительных ударов уже по войскам Кавказского корпуса, разгромил города Кизляр и Тарки, держал в осаде несколько крепостей (в том числе Дербент). Почти весь Дагестан и Чечня были охвачены восстанием, которое зимой 1831–1832 годов пошло на убыль, чему способствовали жестокие карательные операции правительственных войск и уход из лагеря повстанцев многих ханов и беков. Не оказали им ожидаемой поддержки и племена Западного Кавказа, к которым посылались прокламации с призывом объединить усилия, а также ингуши и кабардинцы. Осенью 1832 года Гази-Мухаммед был окружен в своей резиденции, ауле Гимры, и погиб в бою. По свидетельству очевидцев, проповедник застыл в позе, характерной для борцов за веру: одной рукой он держался за бороду, а другой показывал на небо. Поэтому последователи мюридизма считали имама святым мучеником.

Скудные исторические материалы не позволяют в должном объеме восстановить картину деятельности первого имама, всех его проб и ошибок, которые помогли впоследствии Шамилю основать и укреплять свое теократическое государство. То, что Гази-Мухаммед сумел стать вождем горцев, уже выдавало в нем незаурядного человека, поскольку для жителей Чечни и Дагестана сам принцип подчинения чьей-либо власти был совершенно неприемлем. Даже представители коронной власти на Кавказе, называя в официальных документах предводителей горцев «мошенниками», не могли не отметить такой факт.

Гази-Мухаммед нашел способ смягчить последствия русских набегов (уничтожение посевов). Используя свой авторитет, он добился широкого распространения кукурузы в качестве основной зерновой культуры. В отличие от пшеницы и проса, кукуруза давала очень высокие урожаи на небольших участках, расчищенных в глубине леса. В результате фактически сводилась на нет возможность принуждения чеченцев к покорности с помощью голода. Уход населения с открытых пространств в леса стал неожиданным ответом на опустошительные набеги. «Против нас организовалась незамысловатая, но верно задуманная система народной войны, как нельзя лучше отвечавшая местным условиям, а также выносливости и первобытному складу жизни чеченских племен, система, не обещавшая близкого исхода войны»[51], – отмечал Ф. Ф. Климан, один из первых историков Кавказской войны.

«„Народная война“ в еле доступных горах имеет свои законы, которые лучше нас понимал Кази-мулла: он знал, что успех, не сопровождаемый прочным занятием той или другой части края, остается бесплодным, ничего не дает победителю, кроме чести победы, и потому с непонятным для нас равнодушием переносил наносимые ему удары, наперед уверенный в нашем бессилии окончательно овладеть страной. С другой стороны, как истинный горец, он придавал особенно важное значение потерям. Солдата, даже такому большому государству, как Россия, нужно создать, обучить и содержать, он на счету у русского падишаха, его не скоро заменишь; а горцев – бесчисленное множество, как песка в море, и каждый из них природный воин, одушевлен фанатизмом, дерется отчаянно и ничего не стоит своему повелителю. Отсюда вытекал естественный вывод: та сторона проигрывала, которая, не достигая никакого результата, кроме победы, имела больше потерь.

Кавказское начальство иначе понимало дело. Для него на первом месте стояла личность имама и то обаяние, которым было окружено его имя в горах. Стоило только рассеять это обаяние, разбить где-нибудь Кази-муллу, наконец, убить его – и все поколеблется, расшатается, станет преклоняться перед победителем, благо он такой щедрый и милосердный. Успехи нашего оружия не заставили себя долго ждать. Даже в самый счастливый для Кази-муллы 1831 год мы нанесли ему несколько ударов, но они прошли как-то мимо, и нередко после поражения имам выступал против нас с большими силами, увлекая в свои скопища наших вчерашних подданных и друзей, словно наши удары рассекали воздух и обессиливали нас самих. И точно мы били в пустое пространство. Мы видели перед собой бунтовщиков, предводимых талантливым „мошенником“, и не замечали, как против нас грозно поднималась настоящая народная война и на наших глазах грубо, первобытно, но прочно и цепко сколачивался в горах государственный организм. Для борьбы с этим явлением требовались новые силы, а их не давали, и этим естественно играли на руку горцам, до бесконечности затягивая войну. А тут еще скудость наших географических сведений и слабая оценка лиц, которых мы имели основание считать своими сторонниками», – так характеризовал начальный этап борьбы с мюридизмом тот же автор.

Несмотря на кратковременность своего военного и духовного лидерства, Гази-Мухаммед открыл целую эпоху в истории Кавказа, которую не без оснований называют временем религиозной войны. Это не было столкновение мусульман и христиан в буквальном смысле, но некоторые положения Корана использовались военными лидерами горцев для создания единой идеологической базы борьбы. Мусульманский тезис о постоянной войне как образе жизни был эмоционально близок и понятен горскому обществу. «Распространение мюридизма означало не только первый этап исламизации, но и соединение известных мусульманских догматов с конкретными общественными потребностями и идеалами, вдохновлявшими и рядовых общинников, и общинную знать на решение вставших перед ними проблем».

При оценке значения мусульманского фактора в Кавказской войне следует помнить, что в тех условиях ислам оказался не религией ученых-богословов, носителей высокой восточной культуры. Адаптация ислама к кавказским условиям выражалась, в частности, в том, что местные толкователи Корана выдвигали на передний план постулаты, оправдывавшие военную активность, оставляя без внимания гуманистические постулаты этой мировой религии. Слова пророка Мухаммеда проникали в сердца воинов, усвоивших идеи религиозного фатализма («все в руках Бога»), уверовавших в загробную награду погибшим в священной войне. Слава шахида, помноженная на традиционное в горском обществе уважение к удальцам, создала мощнейший стимул для совершения подвигов даже ценой собственной жизни. Представление о мусульманском сообществе как о едином мире способствовало прекращению ранее непрерывных столкновений между племенами и направлению нерастраченной агрессивности против незваных пришельцев. Быстрое вытеснение традиционных верований объяснялось непримиримым отношением к язычеству. Подкрепление авторитета военных вождей словом священнослужителей помогало укрепить дисциплину – один из самых слабых компонентов горской организации. Фатализм повышал психологическую устойчивость горцев во время кровавых схваток, помогал перенести военные неудачи. На действие высших сил списывались ошибки вождей, ими объяснялись успехи русских. При этом сохранялась уверенность в том, что Аллах всецело на стороне правоверных и потому их конечный успех неизбежен. Боеспособность горских отрядов выросла на порядок после того, как массами населения овладела идея мюридизма.

Преемником Гази-Мухаммеда стал его ближайший соратник Гамзат-бек – выходец из феодальной верхушки Аварского ханства. Он получил духовное образование, располагал значительными финансовыми средствами, пользовался расположением религиозных авторитетов. Кроме того, новый имам был известен как умелый военачальник, и ему подчинялся отряд, состоявший из проверенных в боях джигитов и русских дезертиров.

Гази-Мухаммед благодаря своему дару проповедника и дипломата сумел, не злоупотребляя насилием, добиться от дагестанцев подчинения и направить их военную энергию вовне: на русских. Гамзат-бек в этих же целях делал ставку на силу: тех, кто не желал признавать его власти, ждала суровая кара. Многие вольные общества испытали на себе гнев второго имама и стали следовать в фарватере его политики после серьезных вооруженных столкновений. Гамзат-бек не стеснялся в средствах: казнил ослушников, накладывал тяжелые штрафы. Когда известный богослов Джамал-эддин не пожелал примкнуть к мюридам, он лишился дома, библиотеки, всего имущества и был вынужден эмигрировать. Летом 1833 года Гамзат-бек двинулся в поход и подчинил несколько аулов, после чего взял верх в сражениях с ополчением шамхала Тарковского и Мехтулинского хана. Этот успех позволил ему объединить под своим знаменем почти весь горный Дагестан и захватить важный в стратегическом отношении аул Гергебиль. Однако равнинные районы не примкнули к восставшим, и границы имамата сжались до пределов нескольких обществ. В 1834 году он погиб от руки мстителя-кровника, заплатив таким образом за истребление семьи аварских ханов в Хунзахе. Несмотря на краткость своего правления, Гамзат-бек сделал важный вклад в опыт строительства горского теократического государства. Оказалось, что жесткие репрессии являются действенным инструментом подчинения воинственного населения.

Преемником Гамзат-бека совет мусульманских богословов избрал Шамиля – выходца из уважаемого аварского рода, ближайшего сподвижника Гази-Мухаммеда, опытного воина и популярного проповедника. После событий в Хунзахе ханы и беки Дагестана поняли, с какой силой они столкнулись, и выбрали из двух зол меньшее: подчинение коронной власти с целью сохранения своих позиций. Правительство России со своей стороны также делало все возможное для усиления власти ханов как средства сдерживания горцев, признавая прежнюю политику подавления местной знати грубой ошибкой.

Первые походы Шамиля русское командование расценило как традиционные для края межродовые столкновения. Эти военные акции действительно выглядели как обычные набеги с целью грабежа, но теперь они становились средством мобилизации материальных ресурсов и способом подчинения населения.

Ситуация изменилась в 1836 году. Вольные общества одно за другим признали власть имама, в движение пришла Чечня. Народная молва – выразитель желаемого – многократно преувеличивала небольшие успехи Шамиля в стычках с русскими войсками и противниками мюридизма. Это являлось неоспоримым свидетельством того, что симпатии масс – на его стороне. Накопив силы, Шамиль предпринял попытку установить контроль над Аварским ханством, причем без кровопролития: путем избрания правителем своего ставленника Али-бека. Отряд генерала К. К. Фезе осадил имама в ауле Тилитль, причем обе стороны оказались в критическом положении из-за острой нехватки провианта и боеприпасов, не ведая, что противник испытывает не меньшие трудности. В этих условиях Фезе и Шамиль подписали мирный договор (именно договор, а не акт о капитуляции, как это иногда преподносится в исторической литературе). Правда, текст этого документа предоставлял широчайший простор для толкования обеими сторонами и потому не мог служить основой для длительного и прочного мира. Такой исход был выгоден для имама. Во-первых, подпись генерала Фезе на таком документе фактически означала признание Шамиля не бунтовщиком и разбойником, а политически равновесной фигурой. Во-вторых, равенство в обязательствах сторон резко подняло его авторитет в горском обществе. В-третьих, правительство, обманывая себя «капитуляцией» противника, дало ему передышку для сбора сил и распространения влияния.

О росте авторитета Шамиля говорит тот факт, что восставшее население Кубинского ханства призывало его в руководители. Главнокомандующий Кавказским корпусом Е. А. Головин в 1839 году был вынужден признать, что сторонники России в горах боятся даже подать голос. Он писал: «В настоящее время, как и прежде… существуют две партии: одна, состоящая из людей благомыслящих, желает покорностью правительству заслужить его покровительство, а другая помышляет силой оружия воспротивиться нашим требованиям и, будучи гораздо многочисленнее первой, не только уничтожает влияние благонамеренных людей на народ, но заставляет даже скрывать свои миролюбивые расположения». О степени веры в Шамиля свидетельствует поведение защитников аула Ахульго, где в 1839 году народный вождь оказался блокированным сильным русским отрядом: «…даже женщины принимали деятельное участие в бою и вели детей своих под сильнейший огонь, чтобы тем еще более одушевить мюридов». Эта безграничная преданность и жертвенность приверженцев позволила ему спастись. Для отвлечения внимания осаждавших по реке был пущен плот, по которому был открыт убийственный огонь. В это время группа Шамиля пошла на прорыв, невзирая на потери.

В марте 1840 года Шамиль во главе большого отряда появился в Чечне, и вскоре все население присоединилось к нему. Имам сжег станицу в пяти верстах от крепости Грозной. Заволновались даже ингуши, считавшиеся народом, наиболее преданным правительству. Более того, значительная часть их встала на сторону имама. Другим грозным сигналом для русского командования стал переход к противнику многих офицеров милиции: «Было так, что каждый из них приносил свои „чины“ (медали, эполеты и другие знаки различия – В. Л.), которыми его награждали русские начальники, и ломал, и рвал их на глазах у Шамиля в доказательство послушания и повиновения»[52]. Шамиль обосновался в селении Дарго, расположенном на дороге, связывавшей Дагестан с Чечней. Сюда стали собираться воины со всего региона, а имам, оценив эффективность экономической блокады, стал стимулировать присоединение к своему движению горных аварских аулов прекращением подвоза туда хлеба с чеченских равнин. Когда в районы, малодоступные русским войскам, перебрались последние ранее мирные аулы, командование забило тревогу. Карательные отряды истребляли все на своем пути. Земли в районе Сунжи были превращены в настоящую пустыню, жители или бежали, или погибли. Особое место в истории этого периода войны заняла экспедиция под командованием генерала Галафеева. С 6 по 14 июля двухтысячный отряд громил Малую Чечню, 11 июля попал в засаду на реке Валерик, где произошло одно из самых кровавых сражений на Кавказе, известное благодаря стихотворению М. Ю. Лермонтова.

Бои велись с предельным ожесточением. В 1820–1830 годах чеченцы предпочитали бить солдат из винтовок, находясь в почтительном расстоянии от русских штыков, и бросались в рукопашную схватку только при значительных шансах на ее благоприятный исход. На этот раз шашки и кинжалы служили горцам главным оружием. Это отметил П. П. Чайковский в своих «Военных заметках о кавказских горцах»: «…В одном деле в двух ротах батальона майора Трескина (по его словам) из арьергарда, противопоставленного напору чеченцев, в самое короткое время без выстрела ими зарезано 130 человек и большинство офицеров»[53].

В ноябре 1840 года в лагерь противника перешел Хаджи-Мурат, что стало грозным предвестием будущего восстания всего Аварского ханства. Во время похода генерала Бакунина на Цельмес местная милиция отказалась атаковать убежище своего мятежного соплеменника. До середины 1830-х годов горцы начинали и прекращали боевые действия против русских войск по своему разумению, в большинстве случаев – в ответ на неприязненные действия со стороны противника. Теперь все чаще они должны были идти в поход по приказу своего духовного лидера. Один из участников боевых действий в Чечне в 1830-е годы писал: «Чтобы сдерживать хищничество чеченцев, предпринимались набеги наших в пределы неприятеля, у которого мы жгли аулы, отбивали баранов, иногда брали в плен несколько мужчин и женщин, приводили к присяге неугомонных дикарей, в залог верности брали от них аманатов и, в сущности, не сделав ничего, возвращались на Сунжу с транспортом убитых и раненых офицеров, и нижних чинов. Аулы возобновлялись, и к разоренным жителям на смену нам являлся Ташев-Хаджи, который, так же как и мы, у тех же жителей отбирал аманатов и заставлял их присягать Шамилю и принимать шариат»[54].

И в прежние времена каждый аул (род, общество), перешедший в русское подданство, испытывал давление со стороны соседей, продолжавших отстаивать свою независимость. Однако это давление не было организованным из одного центра, силы сторонников примирения с русскими и силы их противников были если не равны, то соизмеримы. В эпоху Шамиля безопасность мирных аулов обеспечивалась только русскими штыками, поскольку ни одно поселение в отдельности не могло противостоять мюридам. О создании же какой-то «конфедерации» противников имама или защитников собственного нейтралитета не могло быть и речи, принимая во внимание особенности горского общества. Поскольку правительственные войска были не в состоянии гарантировать защиту, горцам не оставалось иного выбора, кроме как подчиниться воле Шамиля, так как аулы, пытавшиеся отстоять свой нейтралитет, подвергались такому же погрому, как и принявшие русское подданство: дома разрушались, уцелевшие жители переселялись на новые места, выбранные имамом.

В «Общем обзоре положения дел в Дагестане по 1-е июля 1841 года» – сводном рапорте на имя военного министра – говорилось: «…андийцы проклинают Шамиля, но страх, поселенный между ними, так велик, что никто не смеет открыться: брат брату не доверяет, и самомалейшее подозрение в желании нам покориться неизбежно наказывается смертью…»[55] Поэтому о Кавказской войне во многих районах Дагестана сохранилась память как о времени, когда людей насильно отрывали от мирных занятий, когда росло число тех, кто не знал другого способа обеспечить себя, кроме как с помощью винтовки и кинжала.

В этой обстановке широкое распространение получило уже упоминавшееся «ненадежное» замирение. Горцы приносили присягу верности, но тайно сотрудничали с мюридами, открыто переходя на их сторону, когда это оказывалось возможным. Невозможность сохранения нейтралитета намного увеличила численность людей, вовлеченных в боевые действия. Вынужденная «измена» влекла за собой карательные меры, окончательно склонявшие чашу весов в сторону имама. Русское командование со своей стороны также оказывало давление на нейтральные общества, вынуждало их выставлять отряды милиции, запрещало пропускать мюридов через свою территорию. Не сумели отстоять свою независимую позицию даже такие сильные фигуры, как Хаджи-Мурат, а весь род аварских ханов поплатился жизнью за попытку найти свой «третий» путь в этом конфликте. Свое влияние в Чечне Шамиль поддерживал не только за счет авторитета, но и с помощью зимовавших там дагестанских отрядов. Аварцы охотно шли в Чечню, поскольку это позволяло им сохранять скудные запасы провианта для своих семей, оставленных дома, а себя и своих лошадей содержать за счет местного населения. О том, что источником власти имама было доверие горцев к нему как к духовному лидеру и военному вождю, говорит текст письма Шамиля генералу Клюки-фон-Клюгенау, приглашавшего его явиться на переговоры: «Я советовался со всеми учеными и старшинами, которые находятся в моем ведении, и говорил им все вами мне сказанное и даже более, сколь бы мне полезно отправиться вместе с вами в Тифлис; но они на это не согласились, а оказали мне свое неудовольствие и, наконец, клялись, что если я действительно намерен отправиться в Тифлис, то они непременно убьют меня; ни один из них не нашелся, кто бы в сем деле оказал свое согласие, почему мне и невозможно выполнить вашего предложения – прибыть к вам. Уведомляю вас, что, кроме этого дела, я исполню все, что вами мне будет приказано, по доверию, которое мы один к другому имеем…»[56]