Читать онлайн Пятое управление бесплатно

Глава 2

Вересаев никогда не любил планерки и совещания. Его молодой и пытливый ум, совмещенный с постоянной жаждой действия считал, что вместо того, чтобы каждый день утром и вечером, как было принято в их отделе, собираться в одном помещении и перемалывать из пустого в порожнее один и тот же массив информации, он вполне бы мог сделать что-то полезное. Но в кабинет к легендарному Филиппу Денисовичу Бобкову он попал впервые. И был приятно удивлен. Конечно, воды в речах начальства всегда хватало, но генерал больше говорил по делу.

А сегодня речь шла о том, что некоторые сотрудники 5-го управления КГБ СССР, пытаясь скорее построить успешную карьеру, позволяли себе иногда незаконные методы работы с людьми. Это действительно было правдой. Работа созданного Андроповым около трех лет назад управления должна была быть направлена на организацию контрразведывательной работы по борьбе с «идеологическими диверсиями» противника. Помимо опытных кадров, ставших основой управления, в структуру влились потоки молодых и горячих, готовых идти по головам, молодых людей. Вот о них сегодня уже второй час и шла оживленная дискуссия.

Вересаев посмотрел на большой овальный стол, во главе которого восседала подтянутая и крепко сбитая фигура Бобкова. Слева и справа сидели его заместители по кадрам и по оперативной работе: полковник Сергей Иванович Серегини полковник Константин Павлович Обухов. Дальше — начальники всех семи отделов 5-го управления, и нескольких особых подразделений. Среди них начальник подразделения «Р», которое создали на базе 1-го и 4-го отделов, майор Виктор Ильич Сабуров, который и взял с собой по пока неизвестной еще причине и лейтенанта Алексея Борисовича Вересаева.

Бобков чуть приподнялся, и оперся кулаками на зеленое сукно стола.

— Товарищи, — сказал он негромко, но твёрдо. — в завершении сегодняшнего совещания, я хочу еще раз напомнить вам — всем, кто здесь сидит, — как мы работаем. Особенно тем, кто пришёл недавно. Чтобы в обязательном порядке донесли до своих подчиненных!

Он обвёл зал взглядом.

— Наша задача — не ловить крамолу любой ценой. Не напоили, не подкупили, не спровоцировали. Забудьте про эти дешёвые приёмы раз и навсегда. Безусловно, провокация допустима на грани оперативной игры, способной парализовать антигосударственную деятельность наших врагов, но совершенно губительна, например, во время следственных действий. Вы должны четко отдавать себе отчет в том, видите ли вы эту грань, или нет!

Бобков взял небольшую паузу, давая словам осесть.

— Если осуждать человека — то не по показаниям других, полученным неизвестно где, а только на основании вещественных доказательств. Работать в тесном контакте со следственным отделом КГБ и скрупулёзно выполнять его требования. Провокация, когда вы подталкиваете подконтрольного человека к реальному преступлению, — под строжайшим запретом. Потому что тогда и оперативник, и агент попадают под уголовную статью. Нам такие «победы» не нужны.

В кабинете повисло неловкое молчание, которое вряд ли кто-то хотел бы нарушить. Коллеги любили начальника, считали его справедливым, порядочным профессионалом, чуть ли не всесильным. Но попасть под горячую руку было крайне чревато.

— И помните, — добавил Бобков, — рецидивы событий 37-го года не должны повторяться. Мы не имеем права повторять тех ошибок. Работать чисто, профессионально, по закону.

Он сел и пододвинул к себе папку красного цвета.

— Совещание окончено. Прошу остаться: полковник Обухов, майор Сабуров и лейтенант Вересаев. Остальные могут быть свободны.

Зашуршали стулья. Через минуту в кабинете остались Бобков, его зам Обухов, Сабуров и Вересаев.

— Майор, — Бобков кивнул Сабурову, — докладывайте.

Сабуров встал, развернул несколько фотографий.

— Два дня назад в своей квартире на Старом Арбате был убит профессор Борис Лазаревич Гольдштейн — наш старый консультант, крупный специалист по древностям. — Он разложил снимки. — Убийство похоже на ритуальное. На груди — вырезанный странный знак, предположительно скандинавская руна. Во рту жертвы — карта странного вида.

Сабуров перевернул фотографию.

— Это уже второй случай за месяц. Неделю назад точно так же была убита профессор Чайковская, хранительница рукописей ГИМа. Тогда тоже нашли карту и знак. Уголовный розыск на Петровке зашёл в тупик. Почерк явно ритуальный, и всё говорит о том, что мы имеем дело с серией. Дело необходимо передать в КГБ — это наша компетенция.

Бобков повернулся к Обухову:

— Константин Павлович, ваше мнение?

— Согласен, дело странное. Если это то, о чем я думаю, связь с иностранными центрами исключать нельзя.

Бобков взял фотографию, повертел в руках.

— Есть у меня предчувствие, что это не просто маньяк. Ладно. Майор Сабуров, вы возглавляете оперативную группу. Лейтенант Вересаев — в вашем распоряжении, как специалист по символике и древностям.

— Слушаюсь, — кивнул Сабуров.

— Но прежде чем вы начнёте, — Бобков поднял палец, — я попросил присоединиться к нам товарищей из 2-го Главного управления и ПГУ. Есть любопытная информация.

Он нажал кнопку на селекторе.

— Пригласите полковника Морозова и капитана Троекурова из контрразведки. И полковника Козырева из ПГУ.

Через минуту в кабинет вошли трое, ожидавших в приемной: полковник Морозов, полноватый, с тяжёлым взглядом, его подчинённый капитан Троекуров — невысокий, в очках, с залысинами. Последним в дверь просочился высокий и худощавый Козырев.

— Проходите, садитесь, — Бобков указал на свободные стулья.

Когда все расселись, он продолжил:

— Товарищи, получено указание лично от Юрия Владимировича Андропова. Наша внешняя разведка перехватила шифровки, свидетельствующие о существовании на территории СССР законспирированной агентурной сети под кодовым названием «Наследие».

Он кивнул Козыреву.

— Полковник, введите коллег в курс дела.

Козырев поднялся.

— Перехвачены шифровки из Западной Германии и Брюсселя. Упоминается некая организация «Наследие», связанная, предположительно, с бывшими сотрудниками Аненербе. В Москве активизирован некий особый агент, который в шифровках фигурирует под кодовым именем «Таролог», имеющий свою резидентуру. Этот самый Таролог – специалист по эзотерике и оккультизму. Пока это всё, что мы имеем. Цели сети неясны, но есть данные, что они готовят акцию, способную дестабилизировать обстановку в стране.

Бобков взял в руки фотографию убитого Гольдштейна, на которой был виден край карты Таро.

— Значит, «Таролог» из шифровок ПГУ… и карты Таро на месте убийства. — Он положил снимок на стол. — Возможно, это правильный след и недавние убийства и сеть «Наследие» — звенья одной цепи.

Он обвёл взглядом всех присутствующих.

— Личным приказом Андропова создаётся совместная оперативная группа из сотрудников 5-го управления и контрразведчиков 2-го управления. Руководитель — майор Сабуров. В группу входят: капитан Троекуров из контрразведки и лейтенант Вересаев из отдела «Р».

Бобков указал на Алексея:

— Вересаев — историк, будет отвечать за символику, архивы, и всё, что связано с древностями и оккультизмом.

Потом посмотрел на Троекурова:

— А это капитан Троекуров. У него большой опыт оперативной работы.

Вадим чуть усмехнулся, протянул руку через стол:

— Вересаев? Кажется, мы в одном доме живём. Вы на втором этаже комнату снимаете? А я этажом выше, с женой.

— Точно, — удивился Алексей. — Лестницу иногда с вами, кажется, делили.

— Ну вот и познакомились, — усмехнулся Бобков. — Вам по пути.

— Всё, — подвёл черту Бобков. — Забирайте с утра материалы в МУРе и начинайте работу. Нужно понять, связаны ли недавние убийства Чайковской и Гольдштейна с иностранной разведкой. И самое главное – подтвердить или опровергнут информацию коллег из ПГУ. Через три дня — подробный доклад. Свободны.

Когда кабинет опустел, в коридоре Вадим догнал Алексея.

— Слушай, сосед, — сказал он. — У меня в субботу новоселье. Жена Ирина просила собрать народ. Приходи. Отдохнём от этого… — он кивнул на дверь кабинета.

— Спасибо, — ответил Алексей. — Приду.

Глава 3

Глава 3. Оборотная сторона

За четверть века относительно спокойной жизни можно было растерять все навыки диверсионной работы. Но Кравцов был профессионалом. Одним из лучших. Он легко подтянулся на руках и через мгновение был уже на другой стороне забора. Ноги в армейских сапогах мягко, по-кошачьи, спружинили на траву, тело сразу ушло перекатом за небольшое укрытие – кусты можжевельника, которыми был утыкан весь двор. В небольшой сторожке горел свет, из приоткрытого окна слышались голоса. Рядом с дверью стоял грузик ГАЗ-66 с брезентовым кузовом. «Шишига» урчала заведенным двигателем, который по инструкции было запрещено выключать даже во время выгрузки. Водитель, который сидел в кабине, очевидно забыл, что инструкции пишутся кровью. Как только он вышел из машины, то с удивлением почувствовал, как что-то неумолимо быстрое и очень острое проникает сзади в его тело. Он не мог крикнуть или сопротивляться. Все рефлексы вдруг перестали существовать, ноги подкосились. В следующий миг чьи-то заботливые руки подхватили его и аккуратно потащили куда-то. Последнее, что ощутил водитель – приятный и обволакивающий сознание запах можжевельника.

Кравцов аккуратно подошел к окну. В сторожке о чем-то оживленно спорили двое. У одного из собеседников на поясе виднелась кобура с пистолетом. Это был сопровождающий. Скорее всего – серьезный товарищ. Он должен лечь первым, благо стоял аккурат спиной к двери. Нужно было все сделать красиво и качественно. Так его учили.

Научиться бесшумно передвигаться – одна из первых дисциплин, которой его обучали в школе Абвера в далеком 1941 году. И этой наукой Кравцов владел в совершенстве. Сопровождающий неестественно наклонился назад. В тот момент, когда он только начал падать, плоский метательный нож впился в горло второму участнику недавней беседы – немолодому уже мужику с косматой гривой седых волос на голове. Убийца на мгновение наклонился над трупом, потом быстро забрал со стола документы, хлопнул печать на бланк пропуска и вышел. Через несколько минут «Шишига» покинула охраняемую территорию. Ни пропуск, ни накладные не вызвали никаких вопросов на проходной.

Фары грузовика освещали пустую ночную дорогу. На стекло упали первые капли дождя. Кравцов всем телом ощущал знакомое волнение и азарт. В свои сорок девять, нет, почти уже пятьдесят лет, он был очень неплох. Это мысль вызывала улыбку и чувство торжества. А еще грела мысль, что его не забыли. Что он не зря жил эти долгие двадцать пять лет после войны, в этой стране победившей красной тирании, в ожидании того самого момента, когда его вновь позовут. Когда ему, потомку старинного дворянского рода, представится возможность отомстить большевикам. Но одновременно в голове что-то подсказывало, что сейчас он стал другим. Он не мог сказать, что в этой стране он жил плохо. И вообще, что это была плохая страна. У него уже два с половиной десятка лет совершенно другая жизнь, иная судьба. У него уже было две жизни, сейчас – третья. В первой жизни он был лейтенантом советской армии, командиром роты, которая в первые дни войны попала в окружение. Дальше был плен. Суровая действительность лагеря для таких же, как он. Оставленных своей родиной, брошенных на произвол судьбы. Были допросы и унижения. Голод и кровоточащие раны, которые не давали даже забинтовать. Однажды, в ноябре 1941 года, его вновь привели на допрос. Но тут вдруг оказалось, что ему повезло. В помещении сидели двое. Один был в немецкой офицерской форме. Второй в обычном коричневом костюме. Плащ был небрежно накинут на широкие плечи. На руках были черные перчатки. Он поприветствовал пленного на чистом русском языке и спросил:

- Молодой человек, скажите кто вы и как ваше имя. И кто ваш отец? Отвечайте правду, и я гарантирую вам жизнь.

- Стахов, Владимир Сергеевич. Лейтенант советской армии. Если она еще есть. Мой отец – Стахов Сергей Николаевич.

Человек в коричневом костюме сбросил с плеч плащ, встал и прошелся по комнате. Затем повернулся и внимательно посмотрел в лицо пленника.

- Оставьте нас, Клаус. – сказал офицеру. – Это именно тот самый человек. И попросите принести чего-нибудь на стол.

Тот беспрекословно, хотя и с некотором раздражением, молча вышел за дверь.

- Теперь с вами, молодой человек. Меня зовут Иван Никифорович Колдинский. Мы служили вместе с вашим отцом до 1917 года. После наши дороги разошлись.

- И что вы хотите от меня, Иван Никифорович? Я так понимаю, что я вам для чего-то понабился. Что касается моего отца, то я не уверен, что он жив. Мы с ним, скажем так, повздорили пару лет назад. С тех пор мы не виделись.

Колдинский опять уселся на удобный деревянный стул с резной спинкой и еще раз пристально посмотрел в глаза Владимиру. После небольшой паузы он покрутил красивые седые усы и произнес:

- Я кое-чем обязан вашему отцу. И, хотя я и считаю его предателем за то, что он поддержал большевиков в момент переворота, я хочу вам помочь. У вас есть единственный шанс спасти свою шкуру. Я руковожу одной из специальных немецких разведшкол. В ней вы сможете научиться всему, что позволит вам выжить в новом мире, который строит немецкий фюрер. И сможете не только принести пользу Рейху, но и восстановить историческую справедливость.

В этот момент открылась дверь и принесли поднос с холодным мясом, кувшином с компотом, нарезанными фруктами и бутылкой коньяка. Потом был очень долгий и обстоятельный разговор с Колдинским – профессиональным разведчиком и прекрасным вербовщиком.

Вечером того же дня Владимир уехал вместе с ним в расположение его разведшколы. А уже через три месяца Стахов первый раз был заброшен с заданием в тыл. У него получилось выжить и стать тем, кем стал. К середине 1944 года он стал крепким профессионалом, имеющим за спиной несколько десятков диверсионных вылазок, с которых он всегда возвращался живым.

А потом, в августе 1944 года ему крупно повезло еще раз. Красная армия проводила великолепную Львовско-Сандомирскую операцию. В одном из боев у него получилось провернуть такое, что без удачи было просто невозможно. Тогда в одном из боев в глухом лесу полегла целая рота советских солдат, и прибывшие через час санитары нашли только одного живого – солдата Кравцова Анатолия Сергеевича, с окровавленным лицом и пулей навылет в правом плече.

Теперь фронтовик Кравцов – скромный учитель истории в простой советской школе. И никто за все это время не усомнился в том, что он – это не он. Никто не искал настоящего Кравцова, простого парня из Смоленска, у которого не осталось ни родных, ни друзей.

Он встряхнул головой, отгоняя воспоминания.

Через десять километров Кравцов свернул в лесополосу. Здесь, проехав еще полчаса по еле заметной дороге, он позволил себе остановиться и заглянуть в кузов. Луч фонаря осветил пару десятков деревянных ящиков. Открыв один из них, он с улыбкой достал новенький карабин СКС в промасленной бумаге.

***

В квартире покойного Гольдштейна пахло смертью и табаком. Сабуров устроился в кабинете профессора и погрузился в изучение его бумаг, которых было великое множество. Алексей, совместно с участковым Пеструхиным общался с соседкой, которая боязливо поглядывала на пол, где красовалось обведенное мелом место, где упал убитый хозяин квартиры. Троекуров, получив в усиление капитана Байло из МУРа, отправился на квартиру Чайковской.

- Виктор Ильич! – крикнул Вересаев в сторону кабинета.

Сабуров появился в дверях с несколько озадаченным видом.

- Виктор Ильич, тут гражданка кое-что интересное хочет рассказать.

- Слушаю!

Алексей негромко шикнул на оробевшую было соседку, та торопливо затараторила:

- Так вот же… Говорю. Сейчас все расскажу, как на духу! Это Павловна из второй квартиры мне давеча рассказала, когда за солью заходила. Ну по-соседски, соли попросить. Она каждый вечер заходит за чем-нибудь, а потом мы чай пьем до поздна.

Тут уже шикнул участковый Пеструхин:

- Матвеевна! По делу говори!

- Так, а что, Матвеевна? Я по делу и говорю. Она обычно в полдевятого с Тобиком своим гуляет, псом, то есть, а потом уже ко мне идет. Так вот она вспомнила, что перед тем, как профессора нашего убили, милиционер в подъезд зашел. Она, говорит, я еще подумала, к кому же он идет? Ведь если к алкашу этому Борьке в двенадцатую, так Ванечка Пеструхин только вчера у него был, проводил среди него работу воспитательную. С него, с дебошира этого, станется!

Сабуров подобрался, глаза загорелись знакомым огоньком. Лицо майора стало сосредоточенным. Он внимательно посмотрел на женщину и произнес:

- А ну-ка, Матвеевна, скажи, где твоя соседка сейчас?

- Так это… Тут она, за дверью, очереди своей ждет.

- Пеструхин, зови срочно!

В комнату вошла дородная дама, от которой вкусно пахло пирожками. Потертый фартук был испачкан мукой. Выяснилось, что пирожками пахло не от нее, а то металлической миски, в которой эти самые пирожки и лежали. Павловна, водрузив на стол это чудо домашней кулинарии, обдала мужчин победным взглядом и низким голосом произнесла:

- Нате вот, товарищи, уж с утра тут сидите и маковой росинки во рту не было, а уж вечереет! Откушайте, и пока миска не опустеет я не скажу ни слова!

Мужчины, давясь слюной переглянулись. Пирожки источали такой густой аромат, что сопротивляться ему было решительно невозможно. У Сабурова пробежала мысль, что такой ход можно использовать, чтобы, например, отравить кого-то. При этом, сам он, отгоняя ее, отведал не меньше двух, а то и трех штук. Пока ворчащая фигура Павловны проворно двигалась по квартире, открывая окна, чтобы выгнать «табачный смрад», Матвеевна на пару минут пропала из поля зрения. Но когда пирожки почти подошли к концу, на столе появился поднос с чашками, большим чайником и вишневым вареньем.

Обе соседки быстро распределили по чашкам содержимое чайника и удивленные мужчины, сами того не замечая, отдали должное угощению. Словно бы не было здесь недавно убийства, не было начерченного мелом контура на полу.

Ну а Павловна в итоге оказалась очень нужным и ценным свидетелем. С ней Сабуров поговорил самолично, отведя в уже проветренный кабинет.

Пеструхина, который проявил себя огромным молодчиной, отпустили. Пока Сабуров общался с соседкой, Алексей пробежал глазами, а затем и руками, по книжным полкам. На одной из полок лежала фотография. Группа офицеров. На обороте подпись: «Трофейная комиссия. Кёнигсберг, апрель 1945». Среди них — молодой Гольдштейн. Рядом — женщина, похожая на Чайковскую. И ещё несколько человек: Рязанцев, Белозёрова, Литвин.

Глава 4

Глава 4

Сабуров взял со стола помятую пачку «Явы» и вытряхнул оттуда последнюю сигарету. Кабинет заволокло синеватым дымом. Алексей, сидевший напротив майора, слегка скривился. Вересаев был убежденным противником курения, особенно в кабинетах. Оба сидели молча, обдумывая события сегодняшнего дня. В этот момент в кабинет буквально влетел Троекуров и громко хлопнул на стол большой альбом с надписью «Фото».

Коллеги удивленно подняли головы на Вадима, который стоял у стола с видом спортсмена, который только что выиграл чемпионат мира.

Алексей вопросительно глянул на вошедшего, а Сабуров бросил короткое:

- Показывай!

- Сперва предысторию, если позволите. – усталым голосом произнес Вадим и, не дожидаясь одобрения продолжил. – Короче говоря, мы с капитаном Байло из МУРа, подняли сегодня отменный переполох. В начале у меня встал вопрос, почему оперативники угрозыска подумали, что это убийство. Чайковская выпала из окна собственного дома, дверь была закрыта изнутри и изначально, все говорило о том, что эта дама решила свести концы с жизнью. Но Байло, между прочим, очень толковый опер, указал на некоторые моменты, которые не сразу бросились в глаза приехавшему наряду милиции. Во-первых, на замке есть посторонние следы, как если бы кто-то открыл, а вернее, закрыл его отмычкой. Замок и внутри тоже закрывается ключом, то есть убийца не смог бы закрыть дверь за собой просто ее захлопнув. И это было сделано так ловка, что ключ остался в замочной скважине. Во-вторых, соседи видели слесаря, который поднимался по лестнице на девятый этаж. Странно ведь идти по лестнице при работающем лифте. Слесарь, по словам свидетелей, был точно не из их ЖЭКа. Когда Чайковская рухнула на землю, никто не видел, чтобы этот слесарь из подъезда выходил.

Сабуров затушил сигарету в большой хрустальной пепельнице и спросил:

- Что интересного нашли в квартире?

- В том-то и дело, что милиционеры, во время осмотра квартиры, не нашли ничего особенно, кроме карты таро на полу, прямо в центре кухни. А вот я нашел. У Чайковской было очень много книг и разных подшивок на полках. Целая комната под библиотеку.

- Как и у Гольдштейна, - машинально вставил Вересаев.

- Да, как и у него. Так вот, на одной из полок слой пыли кое-где был неравномерный. Это наводит на мысль о том, что с этих полок что-то недавно забрали. При этом, Байло уверяет, что при первом осмотре такого не было. То есть, убийца, или кто-то другой, уже после ее смерти проник в квартиру и забрал книги. Ну или то, что по форме напоминало книги.

- То есть, это вполне могли быть и вот такие альбомы с фотографиями? – спросил Сабуров, показывая на пухлую обложку лежащего на столе альбома.

- Именно так! А вот этот самый альбом, я нашел не на книжных полках, а в тайнике на кухне.

- Ух, ты! – воскликнул Алексей. – А для чего же Чайковской понабился тайник?

- Сейчас поймешь. Открывай.

Мужчины склонились над альбомом. На первых страницах было несколько групповых фотографий в поточных университетских аудиториях, дальше шли фотографии молодой Чайковской в военной форме, с два десятка фотографий разных предметов искусства и старинных книг, и в конце альбома было две групповых фотографии. Одна из них оказалась такой же, как Алексей нашел у Гольдштейна, а на другой были запечатлены четверо мужчин на фоне полуразрушенного здания с большими воротами. На обратной стороне фотокарточки была надпись: «Ялта, 10 июля 1946 год».

- Так, ну одного из этих товарищей я точно знаю, - сказал Сабуров.

Вадим и Алексей посмотрели на него, ожидая продолжения.

Виктор Ильич показал на второго слева мужчину в светлом костюме:

- Вот это – генерал Анатолий Всеволодович Кудрявцев. Мне приходилось с ним пересекаться на фронте, в районе Кенигсберга. Личность таинственная и незаурядная. Руководил каким-то спецотделом при трофейной комиссии. Это все, что я знаю. Да и не по чину мне было тогда знать. В то время я был двадцатилетним оболтусом, которого после ранения зазвали в СМЕРШ за два года до конца войны. Короче, пересекаться приходилось, но близко не знаком.

- С ним нужно обязательно пообщаться, - сказал Алексей.

- Не получиться. Кудрявцева полтора месяца назад похоронили. Умер в больнице от сердечного приступа. – сказал Сабуров. И уже обращаясь к Вадиму добавил. – Ну, контрразведка, ты даешь!

***

Есть такие женщины, которые даже в преклонном возрасте сохраняют не просто остатки красоты, а дышат женственностью, интеллигентной размеренностью и блистают чистотой аристократической изысканности. Да, Ольга Германовна Кудрявцева была самых настоящих благородных кровей, что создавало ей и ее мужу немалое количество проблем и забот на протяжении всей их совместной жизни. Но биография у нее была более чем лояльная к советской власти, как и послужной список. Родившись настоящей сорвиголовой с шилом в известном месте, маленькая Оленька вечно была в центре внимания. Все детские шалости неизменно прощались богатыми родителями, для которых девочка стала поздним утешением, после долгих лет бездетности. Шло время, и шалости стали превращаться в несвойственные барышне увлечения. Оленька по-мужски проворно ездила верхом. И не просто ездила, а могла загнать лошадь. Все домочадцы с ужасом наблюдали, как она несется галопом по полю в неизменном развивающемся красном шарфе. Этот шарф позже сыграет в ее жизни заметную роль, но это будет через несколько лет. Еще одним увлечением ее была стрельба из всех видов оружия, какие она могла найти в доме. Отец, будучи военным, собрал у себя в кабинете приличный арсенал и с огромным удовольствием лично обучал дочку премудростям стрельбы. Не отставала Оленька и в фехтовании. Презрительно фыркая на мать, когда та приглашала учителя танцев, юная сорвиголова выхватывала со стойки учебную рапиру и требовала «настоящих» танцев, достойных амазонок и жен богатырей.

Свое совершеннолетие в августе 1916 года она встретила в обществе своих родителей и экономки Дарьи Петровны, на борту яхты «Бриз» у побережья Крыма. Это были последние благополучные дни жизни ее семьи. Уже через месяц после возвращения домой умерла мать. А еще через две недели, не будучи в состоянии смириться с потерей, скончался отец.

Ольга около месяца практически не вставала с кровати. Горе было настолько глубоким, что она искренне думала, то Господь обязательно призовет ее к себе не сегодня, так завтра. Но время шло, девушка смогла взять себя в руки. Продав за бесценок родительское имение, где невыносимо было находиться из-за тяжелых воспоминаний, она окончательно перебралась в столицу. Жизнь в Петрограде закрутила ее с новым, доселе невиданным размахом. Она работала в газете, печатала замечательные статьи, пробовала писать стихи. Как-то она, прогуливаясь по улицам в неизменном красном шарфе, набрела на уличное выступление Троцкого. Тот, увидев девушку в красном шарфе, прервал митинг, попросил ее подняться в кузов грузовика, служивший импровизированной сценой. А дальше… революция внесла свои коррективы в ее жизнь и к концу гражданской войны она была замужем за бравым красным командиром, про которого она как-то писала статью. С Кудрявцевым она прошла бок о бок две войны, восстанавливала его после ранения в Испании, влилась в работу его группы после Победы.

Когда Алексей вошел в квартиру, он увидел высокую женщину с прямой спиной, с очень красивыми чертами лица, которое лишь немного тронули старческие морщины. Ей удивительно шла седина. Она великолепно держалась. И только печальные и немного красные глаза выдавали следы недавней потери. Генеральская квартира была большой и уютной. Хозяйка проводила посетителя в столовую.

После того, как Вересаев выразил соболезнования, Кудрявцева попросила его присесть и сказала:

- Молодой человек, расскажите, что привело вас к несчастной вдове? Чем моя персона вызвала интерес у КГБ?

- Ольга Германовна, - откашлявшись начал Алексей. – Я бы хотел поговорить о вашем супруге. Вы не против?

- Нет, я не против. Спрашивайте.

- Скажите, перед смертью вашего мужа не замечали ли вы ничего необычного? Может быть, в его поведении? Возможно, к нему кто-то приходил?

Кудрявцева еле заметно смахнула собравшуюся уже было катиться слезинку и немного помолчав ответила:

- Нет, я ничего необычного не замечала. Да и кто мог к нему приходить последнее время? Все забыли старика. Он стал давно никому не нужен. Наш единственный сын погиб, не дожив несколько дней до победы. Больше детей на Бог не дал.

Алексей неожиданно для самого себя спросил:

- Скажите, а ваш муж был верующим человеком?

- Да. Он был верующим человеком. Конечно, в храм он посещал редко. Вы удивлены? Вы думаете, как может красный генерал, член партии, быть верующим человеком?

- Нет, не удивляет. Скорее, вызывает понимание.

- Хм… Ну, лукавства я в вас не вижу. Так вот, возвращаюсь к вашему вопросу, могу с уверенностью сказать, что к нему никто не приходил уже несколько лет. Во всяком случае, никого чужого тут точно не было. Я бы знала.

Вересаев разложил на столе две фотографии, которые нашли у Чайковской и Гольдштейна.

- Скажите, Ольга Германовна, вы знаете кого-то на этих фотографиях?

Вдова внимательно посмотрела снимки и уверенно узнала всех членов трофейной комиссии.

- Так, ну на этой карточке наш особый отдел при трофейной комиссии, созданный в феврале 1945 года. Лиза Чайковская, Володя Литвин, Рязанцев и Любка Белозерова. Этих четверых я знаю очень хорошо. Я была прикомандирована к мужу в отдел – он выхлопотал для меня такую возможность. Мы с ними в одной палатке даже месяц прожили вместе. Очень неплохие ребята. С ними было очень комфортно работать.

- А вот на этой кроме мужа кого-то узнаете? – Алексей пододвинул ближе ней вторую фотографию.

- Нет, этих мужчин я точно не знаю, но вот этого, первого слева, я помню – это руководитель археологической экспедиции. Вроде бы какой-то доцент из Ленинграда. Я несколько раз видела его в конце войны в Кенигсберге. Учитывая то, что тут написано «Ялта», то могу предположить, что он виделся с мужем еще и во время его командировок в Крым.

- Ясно, спасибо вам Ольга Германовна.

Задав еще несколько вопросов, Алексей уже собрался уходить. Но тут вдруг в очередной раз неожиданно для самого себя, задал еще один вопрос:

- Ольга Германовна, скажите, а у вашего мужа были проблемы с сердцем?

- Знаете, нет. Анатолий был очень здоровым человеком. Не смотря на два серьезных ранения, он никогда не жаловался на здоровье. Он ведь до шестидесяти лет еще в секцию самбо ходил, тренировал молодежь. А последние годы постоянно по долгу ходили с ним пешком.

- А что врачи сказали? Вообще, как это произошло?

- Он сидел в кабинете, перебирал почту. Как раз приходил почтальон перед этим. Я потом зашла к нему, а он без сознания сидит, голову уронив на стол. Пульс еле прощупывался. – вдова снова еле заметно смахнула слезинку.

- Вы сразу вызвали скорую?

- Да, тотчас же.

- А можно посмотреть ту почту?

Кудрявцева взглянула на Алексея каким-то новым взглядом.

- Вы считаете, что его смерть могла быть связана с тем, что было в почте?

Алексей не ответил. Он прошел за хозяйкой в кабинет покойного. Обстановка, казалось, еще сохранила следы его пребывания. На столе были раскрытые и закрытые газеты, несколько конвертов с письмами, открытая книга обложкой вверх.

- Здесь все так и осталось, я ничего не двигала.

Вересаев взял со стола вскрытый конверт, который лежал на самом верху. Из него выпала на пол карта таро, на которой был изображен всадник-скелет на белом коне. В руках у него красовалось черное знамя, украшенное белым цветком розы. Внизу карты было на английском языке написано «DEATH» - смерть. А наверху – римская цифра тринадцать.

Ольга Германовна непроизвольно вскрикнула.