Читать онлайн Стеклянный крик бесплатно

Глава 1

Так вышло, что звук моего голоса больше не достигает других. Это не выбор, а приговор, вынесенный обстоятельствами, которые внезапно захлопнули дверь моего мира.

Внутри меня бушует шторм: боль сжимает горло так сильно, что хочется закричать, разорвать тишину на части, но звук умирает, не родившись. Даже радость, если она вдруг вспыхивает, остается запертой в клетке моего тела.

Я сижу в своей мастерской перед мольбертом, сжимая в пальцах кисть. Вдохновения нет совсем — лишь пустота, такая же серая, как фон на холсте передо мной. Я долго, почти гипнотически, рассматриваю эту мрачную поверхность, размышляя, что можно изобразить на ней. Что-то такое же темное, безнадежное и холодное, как моя жизнь сейчас. Воздух здесь густой от запаха масляных красок и скипидара; кажется, я сижу в этом замкнутом пространстве так долго, что едкий аромат начал разъедать глаза, заставляя их слезиться без всякой печали.

Вокруг меня, на стенах, висят мои картины. Скоро они отправятся на аукцион. Все они по-своему мрачные, пропитанные моей внутренней тьмой, но находятся люди, готовые покупать эти куски холста за неприличные суммы. Им нужна драма, а я поставляю ее оптом.

Набираю кистью черную краску и веду по серому фону ровную, тонкую линию. Она должна стать началом чего-то нового, хрупкого луча в темноте. Но вдруг резкий, оглушительный удар двери о стену сотрясает мастерскую. Моя рука дрожит от испуга, контроль теряется, и кончик линии предательски заворачивает в сторону, портя идеальный ритм.

— Почему ты не отвечаешь на мои сообщения? — раздается недовольный голос человека, которого я меньше всего хочу видеть и слышать.

Стук каблуков эхом разносится по полу, приближаясь ко мне с угрожающей быстротой. Я не оборачиваюсь. Окунаю кисть в черную краску и подношу ее к холсту.

Мама останавливается рядом. Ее тень ложится на мою работу.

— Ты не глухая и не слепая, а всего лишь немая, — выплевывает она, и ее слова звучат как обвинение. — Поэтому не игнорируй мои сообщения. Меня это раздражает!

Злость поднимается холодной волной. Но я не реагирую. Сосредоточенно веду кисть, стараясь вернуть линии былую твердость.

Внезапно мама выхватывает кисть у меня из пальцев, не дав закончить начатое.

Тяжело вздыхаю. Опускаю руку. Медленно поднимаю взгляд. Впиваюсь глазами в эту женщину, которая продолжает бесцеремонно влезать в мою жизнь, нарушая мой единственный уютный угол.

Мама бросает кисть на столик рядом с мольбертом, уставленный красками и палитрами. Краска брызгает на холст, но ей нет до этого дела.

— Почему ты так на меня смотришь, а? — она скрещивает руки на груди. — Если бы ты не динамила меня сутками, мне бы не пришлось переться через весь город!

Ныряю рукой в карман своего испачканного красками фартука и достаю телефон. Пальцы быстро, привычным движением набирают текст. Поворачиваю экран к ней, чтобы она могла прочесть:

— Что тебе надо?

Мама недовольно хмыкает, закатывая глаза.

— Вежливость включи, София. Я тебе не подружка, а мама.

Она машет рукой перед своим лицом, и тут же меняет тон на деловой, устало вздыхая:

— Ладно, о чем это я... Мне нужно полмиллиона. Переведи.

Мои брови взлетают вверх от ее наглости.

Полмиллиона? Просто так?

Я снова быстро набираю текст, чувствуя, как внутри закипает возмущение, и показываю ей экран:

— Несколько недель назад Глеб дал тебе денег. Ты снова пришла? Совесть есть?

Мама поправляет рукой свою идеальную укладку из коротких каштановых волос. Я вижу, что эту безупречную форму создавали не ее собственные пальцы, а чьи-то умелые руки в дорогом салоне, куда она ходит регулярно. Как и ее сегодняшний макияж: тонкий слой косметики мастерски молодит ее, скрывающий пятый десяток. Она отчаянно пытается стереть время с лица с помощью косметологов и хирургов, на которых спускает огромные суммы — деньги, полученные в результате постоянных вымогательств, под прикрытием «несчастного случая» восьмилетней давности.

— Совесть? — искреннее недоумение в голосе. — Это у твоего мужа нет совести, раз дал мне в этом месяце так мало. В общем, переведи! А Глебу передай, что в конце месяца я зайду за остатком.

Набираю текст, пальцы стучат по экрану чуть быстрее обычного:

— У меня нет такой суммы. Все, что у меня было, я вложила в предстоящий аукцион, — показываю ей телефон, но мама неожиданно хватает меня за плечи. Ее ногти, покрытые красным лаком, впиваются в ткань моей черной футболки. Она нависает надо мной, ее лицо искажается гримасой гнева, и она выкрикивает:

— Эй, дурой не прикидывайся! Глебу напиши, и он переведет.

Опускаю голову, чтобы снова набрать сообщение, объяснить, что это невозможно, но мама начинает трясти меня за плечи.

— София, — тянет она мое имя, растягивая слоги с ядовитой слащавостью, переходящей в угрозу. — Ты должна быть мне благодарна, что у тебя есть все это.

Она резко отстраняется и широким жестом обводит рукой мою мастерскую, указывая на картины, на мольберт, на весь этот мир, который стал для меня и тюрьмой, и убежищем.

— Не надо делать из себя жертву, — бросает холодно. — Тебе это не идет. И не смей говорить, что у твоего мужа какие-то проблемы на работе. Я не поведусь в этом месяце на эти сказки.

Ее глаза бегают по мне, оценивающе и хищно.

— Я не слепая, София. Я видела, что Глеб купил тебе новенькую машину в этом месяце. Видела своими глазами. А лучше бы он дал эти деньги мне, и я бы некоторое время Вас не трогала. Так было бы лучше для всех, согласна? Я же права?

Она ждет ответа, улыбаясь той самой улыбкой, которой когда-то успокаивала меня в детстве, а теперь использует как оружие. Но я молчу. Внутри меня снова поднимается тот самый шторм, готовый разорвать грудь, но снаружи — лишь тишина.

Все верно. Глеб подарил мне новенькую Ауди спорт прямо из салона. Это был его подарок на мой день рождения, который прошел две недели назад. Я не хотела принимать такую дорогую вещь; чувство стыда и совести, которая грызет меня каждый день, прожитый с ним, — а это, между прочим, уже пять лет ада, — заставляло меня отворачиваться от ключей. Но сегодня второй день, как я приехала в свою художественную галерею на этой машине. Я планировала продолжать пользоваться старой, скромной «ласточкой», но Глеб, наблюдая, как я демонстративно обхожу его подарок стороной, просто взял и избавился от моей прежней машины.

Я встаю со стула, беру грязное полотенце и тщательно вытираю руки, стирая черную и серую краску с пальцев. Эта женщина передо мной не остановится ни перед чем, пока не получит желаемое. Бесполезно спорить, бесполезно писать тексты.

Подхожу к высокому стеллажу, который тянется под самый потолок, где ровными рядами стоят тюбики с краской, банки с растворителями и инструменты для создания моих будущих картин. Но есть одно крошечное свободное место, куда я обычно кладу свою сумку. Я ныряю рукой внутрь и достаю ключи от новой машины. Возвращаюсь к маме, беру ее руку — мягкую, ухоженную, с идеальным маникюром — и вкладываю ключи ей в ладонь.

Она смотрит на брелок с эмблемой, затем на меня, и в ее глазах вспыхивает алчный огонек.

— Ты отдаешь ее мне, — в голосе звучит не вопрос, а утверждение победы.

Я киваю.

Мне даже не нужно писать ей номер машины или место парковки. Она знает. Она всегда знает. Она неспроста заговорила про машину. Я знаю ее слишком хорошо. К несчастью.

Мама расплывается в улыбке. Прижимает ладонь к груди — притворно, театрально.

— Ой, это так неожиданно и приятно Я давно хотела обновить себе машину. Ты исполняешь все мои мечты, София.

Она делает шаг ко мне, раскидывая руки, чтобы обнять, но на полпути замирает. Ее взгляд падает на мой фартук, испачканный краской, на мои руки, все еще хранящие следы творчества. Брезгливая гримаса пробегает по ее лицу, останавливая порыв «любви».

— Так, что-то я задержалась у тебя, — быстро меняет она тон, отстраняясь. — Мне уже пора.

Поправляет свою бордовую юбку ниже колен, снова тянется к прическе, проверяя, не сбился ли хоть один волосок. А затем резко разворачивается. Стук ее шагов удаляется к двери, эхом повторяя вторжение, которое только что закончилось.

Я опускаюсь на стул перед холстом. И тут мама неожиданно произносит:

— Передавай привет Глебу.

Дверь хлопает.

Наконец-то я остаюсь одна. Тишина возвращается, но теперь она не спокойная, а звенящая от напряжения. Тяжело вздыхаю, смотрю на испорченный холст, и меня переполняет злость. Горькая, едкая обида подступает к горлу комом.

Две недели назад мне исполнилось двадцать четыре года. За эти четырнадцать дней я так и не услышала от мамы ни слова поздравления. Ни «с днем рождения», ни «как ты», ни даже простого «привет». А про подарок от нее я уже даже и не мечтаю — это стало невозможной фантазией. Вместо этого она пришла требовать полмиллиона, а получила машину. Это в ее стиле.

Резким движением я хватаю холст с мольберта и швыряю его на пол. Рамка трещит, натянутая ткань морщится. Затем я сметаю рукой все со стола: краски летят на пол, кисти рассыпаются веером, палитры с грохотом ударяются о пол.

Слезы текут по щекам, горячие и беспомощные. Внутри все кричит, рвется наружу, требуя справедливости, требуя голоса. Я хочу закричать. Но я молчу. Сжимаю руки в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли, и продолжаю молчать. Только тяжелое, прерывистое дыхание нарушает тишину.

Глава 2

Такси останавливается у высоких кованых ворот трехэтажного особняка, в котором я живу уже пять лет. Частный загородный дом в Москве, на охраняемой территории, принадлежащей Глебу, куда такие машины, как такси, даже не пропускают — только по списку. Это дом, в который мне не хочется возвращаться, но у меня нет выбора. Я не могу не вернуться, потому что моя мама постоянно создает проблемы, требующие решения здесь, за этими стенами. Именно она настояла на том, чтобы я вышла замуж за Глеба.

Уже стемнело. Я выхожу из машины и иду к воротам. Они плавно, почти бесшумно разъезжаются в стороны. Навстречу выходит охранник — Сергей Иванович. Ему за пятьдесят, он работает на Глеба дольше, чем я живу в этом доме. Лицо невозмутимое, как всегда.

— Добрый вечер, София Александровна, — произносит он ровным, дежурным тоном.

Я киваю, выдавливая сдержанную, вежливую улыбку, и прохожу мимо. Шаги звучат тихо по освещенной аллее. С обеих сторон рядами выстроились высокие ели. Живой тоннель, ведущий к парадному входу.

Не успеваю я подняться по широким ступеням лестницы, как тяжелая дубовая дверь открывается изнутри. Меня встречает Валентина, наша домработница. Работает здесь уже второй год: светловолосая, с пышными кудрями и круглым лицом, на котором почти всегда играет добрая улыбка.

— Добрый вечер, София Александровна, — тепло говорит она.

Снова киваю ей с той же сдержанной улыбкой и вхожу в просторный холл. Валентина прикрывает дверь следом.

— Ужин скоро будет готов, — сообщает она.

Достаю из сумочки телефон. Быстро печатаю и поворачиваю экраном к ней:

— Пожалуйста, принеси мне чай в комнату. Ужинать не буду.

Валентина быстро пробегает глазами по тексту, улыбка тускнеет.

— Хорошо, София Александровна. Как скажете.

Не дожидаясь лишних вопросов, я направляюсь к лестнице, ведущей на третий этаж. И мысленно молюсь лишь об одном: чтобы Глеба еще не было дома, чтобы мне не пришлось сталкиваться с ним сегодня.

Быстро взбегаю по лестнице мимо второго этажа, краем глаза замечая массивную дверь его спальни — плотно закрыта. Слава богу. Сворачиваю на третий. Захожу в свою комнату, включаю свет и сразу же поворачиваю ключ в замке. Щелчок механизма звучит для меня как спасение.

Оглядываю комнату. До боли знакомую. Мою. Я живу здесь пять лет, и за все это время Глеб ни разу не переступил этот порог. У него отдельная спальня на втором этаже, и я там тоже ни разу не была. Нас разделяют этажи, стены и негласное соглашение о том, чтобы не вмешиваться в жизнь друг друга. Меня это устраивает. Как и то, что Глеб никогда не афишировал наш брак. Мы словно призраки друг для друга в глазах общества. Мы даже обручальные кольца ни разу не надевали и в свет вдвоем не выходили. Наш союз существует только на бумаге.

Зайдя в гардеробную, я ставлю сумку на полку, беру мягкий махровый халат и прохожу в ванную комнату, совмещенную со спальней.

Вода в ванной уже набрана. Она ждет меня каждый день в одно и то же время: горячая, густая от пены, с ароматом лаванды. Я медленно опускаюсь в воду, позволяя ей поглотить мое тело, и закрываю глаза. Еще один ужасный день, прожитый в чужой шкуре, смывается вместе с краской на моих руках. Но тяжесть на душе остается неизменной.

После ванны сажусь перед большим зеркалом. Распускаю тугой пучок, и мои черные волосы ложатся на плечи. Из отражения на меня смотрят зеленые, полные печали глаза. В уголках снова скапливаются слезы; одна капля срывается и медленно скатывается по щеке, оставляя влажный след на чистой коже.

Когда же это закончится? И закончится ли вообще? Или мне суждено прожить так всю жизнь?

Внезапно раздается стук в дверь.

Я резко стираю слезы рукавом халата, глубоко вдыхаю, чтобы взять себя в руки, и быстро иду открывать. Ожидая увидеть Валентину с подносом и чаем, который она должна принести. Но когда распахиваю дверь, вижу домработницу с пустыми руками. А лицо ее выражает легкое смущение.

— Глеб Викторович просил передать, чтобы Вы спустились к ужину.

Сердце неприятно сжимается. Вздыхаю, мысленно прощаясь с одиночеством комнаты. Беру с комода блокнот и ручку — они всегда лежат здесь, на случай, если телефона нет под рукой. Я уже привыкла, что в моем окружении никто не знает языка жестов. Даже мама не удосужилась выучить, чтобы понимать меня. Ей проще требовать, чем слушать молча.

Быстро пишу и поворачиваю блокнот к Валентине:

— Хорошо. Я переоденусь и спущусь.

Она кивает:

— Я передам.

И уходит. Шаги затихают в коридоре. Я закрываю дверь и стою. Секунду. Две. Не хочу никуда идти. Не хочу переодеваться. Не хочу его видеть. Но надо. Я медленно, с усилием отрываю ступни от пола и плетусь в гардеробную, как на казнь.

***

За столом меня окутывает напряженная, звенящая тишина. Аппетита нет. Я разрезаю стейк на крошечные кусочки, а картофельные дольки перекладываю с места на место. Просто чтобы занять руки. Периодически бросаю короткие взгляды на Глеба.

Он сидит во главе длинного стола. Поглощает ужин и параллельно изучает что-то на планшете: какие-то схемы, чертежи, цифры. А я — справа от него. Но так далеко от него душевно, будто между нами океан.

В свои тридцать один год он является владельцем крупной архитектурной компании. Люди готовы платить ему огромные деньги только за то, чтобы попасть в список его клиентов, который расписан на три года вперед. Плюс к этому — сеть отелей по всей России, которую он запустил четыре года назад. Рестораны в двух столицах. Частный фитнес-клуб с закрытым членством, куда без его разрешения не попасть даже по знакомству. И это лишь то, о чем я знаю.

Подношу стакан с апельсиновым соком к губам, делаю маленький глоток. И вдруг его голос разрезает тишину:

— Почему приехала на такси?

Я опускаю стакан, перевожу на него взгляд. Он по-прежнему смотрит в планшет. Беру телефон. Пальцы слегка дрожат. Врать не хочется — я и так тону во лжи. Печатаю правду:

— Сегодня приходила мама. Ей нужны были деньги. У меня не было такой суммы, поэтому я отдала ей машину. Прости. Некоторое время она не будет тебя беспокоить. У меня завтра выставка, послезавтра аукцион. Я все, что заработаю, верну тебе за машину.

Кладу телефон на стол рядом с его тарелкой, чтобы он прочел. Но Глеб не спешит. Медленно водит пальцем по экрану планшета, игнорируя меня. Я уже тянусь, чтобы коснуться своего телефона — не дать экрану погаснуть, — как он наконец переводит взгляд.

Читает. На его губах появляется легкая, едва заметная усмешка. Он все еще не смотрит мне в глаза. Берет нож и вилку, уверенным движением отрезает кусочек от своего стейка, из которого сочится кровь. Но перед тем как отправить его в рот, произносит:

— Я похож на человека, которому нужны деньги?

Поднимает взгляд на меня.

Я отрицательно качаю головой, смотрю в его темные, проницательные глаза — и сразу отвожу взгляд вниз. Не могу долго. Это вызывает у меня смущение и острое чувство стыда. Мне кажется, я порчу ему жизнь своим присутствием. Если бы меня не было рядом, он нашел бы себе красотку модельной внешности, веселую и звонкую. И жил бы с ней счастливо. У него и у самого внешность с обложки: высокий, широкоплечий, мышцы проступают под одеждой, когда он двигается. Темные волосы коротко подстрижены, на висках чуть светлее, и всегда аккуратно уложены. Скулы острые, челюсть жесткая, а улыбка редкая, коварная, от которой внутри все переворачивается. И глаза. Черные, холодные, с прищуром, за которым ничего не разобрать. Он может смотреть на меня — и я чувствую его взгляд кожей. Может быть, он просто воплощение моего идеального мужского типажа. Только внешности. Внутри — загадка, которую я не решаюсь разгадать.

— Твоя мать переходит черту, — продолжает Глеб спокойным, но твердым голосом. — Я не против платить ей каждый месяц, — бросает вилку в тарелку, с легким вздохом откидывается на спинку стула и смотрит прямо на меня. Мне стыдно, я не поднимаю глаз. — Но ее аппетиты растут с каждым месяцем. Мне это начинает надоедать.

Пауза. Он смотрит на меня так, что хочется рассыпаться на мелкие частицы.

— Я куплю тебе новую машину. А ту — она вернет. Передайте ей, что завтра я буду ждать ее в своей компании.

Я тянусь к телефону, чтобы возразить, объяснить, что мне не нужна новая машина. Но Глеб быстрым движением забирает его из-под моих пальцев.

— Ты поняла?

Ему не нужны мои слова, набранные на экране. Ему достаточно увидеть мой молчаливый кивок. Я так и делаю: беззвучно киваю, опустив ресницы.

— Как дела на работе? — он кладет телефон обратно на стол и меняет тему, словно ничего важного не произошло.

Хватаю телефон, печатаю быстро, почти агрессивно:

— Все хорошо. Не надо покупать мне машину. Ты меня понял?

Поворачиваю экран.

Он читает. Уголок губ дергается.

— Слышал, ты продала свою картину на прошлом аукционе за два миллиона. Ты молодец.

— Спасибо, — снова печатаю. — Но ты так и не ответил на мой вопрос о машине.

Поворачиваю экран к нему и вопросительно поднимаю бровь.

Глеб встает из-за стола, забирает планшет, и его взгляд скользит мимо моего телефона.

— Желаю тебе успеха на следующем аукционе, — говорит сухо. Одаривает меня дежурной, фальшивой улыбкой, разворачивается и идет к выходу из столовой.

Я смотрю ему в спину. Широкие плечи, идеальная осанка, ни капли сомнения в каждом шаге. Он только что проигнорировал мой вопрос, сделал вид, что я ничего не писала, и ушел, как король, который закончил аудиенцию. Меня это бесит. До скрежета зубов. До дрожи в пальцах. Он говорит со мной, как с пустым местом, которое обязано кивать и радоваться похвале. Спасибо, Глеб. Огромное спасибо, что заметил мои два миллиона. А то, что я просила тебя не покупать мне машину — это, видимо, неважно.

Хватаю стакан с апельсиновым соком и залпом выпиваю до дна. Кисло. Горько. В самый раз.

Сжимаю телефон в руке, нахожу контакт «Мама» и быстро набираю сообщение:

«Глеб хочет завтра встретиться с тобой в своей компании».

Нажимаю «Отправить». Экран гаснет, и в темном стекле я вижу свое уставшее лицо.

***

Звук сообщения вырывает меня из сна. Несколько секунд я заставляю себя открыть глаза, борясь с тяжелой пеленой усталости. Веки поднимаются с трудом — и я морщусь от ярких солнечных лучей, пробивающихся сквозь шторы. Нащупываю телефон под подушкой.

Сообщение от Светланы, куратора выставки в моей галерее. Сейчас 5:30 утра. До звонка будильника еще целый час.

Что случилось?

Открываю сообщение:

«У нас ЧП. В главном зале прорвало трубы. К счастью, все картины целы. Я уже вызвала мастеров».

Сон слетает мгновенно. Сердце начинает биться с бешеной скоростью, отдаваясь в висках и кончиках пальцев. Я резко сажусь на кровати, хватая ртом воздух.

Картины целы. Слава богу. Но вода в главном зале — это сырость, это плесень, это запах, который въедается в холсты за считанные часы. Даже если не пострадали сейчас — могут пострадать потом. А там мои новые работы. Те, ради которых я почти не спала.

Пальцы дрожат, когда я набираю ответ:

«Я сейчас приеду».

Бросаю телефон на постель и бегу в гардеробную, хватая первые попавшиеся вещи на ходу.

Сбегаю по лестнице так быстро, что ступени сливаются в одну белую полосу. Ноги заплетаются, я хватаюсь за перила на повороте, чуть не падаю, но удерживаю равновесие и влетаю в холл.

Валентина уже на своем рабочем месте. Стоит у большого напольного зеркала в углу и протирает высокие керамические вазы. Такая сосредоточенная, будто от чистоты этих ваз зависит завтрашний день всего мира.

Господи, она вообще спит? В моем понимании, у человека, который работает в такое время, либо бессонница, либо он вообще живет в этом доме. Ночью прячется в кладовке, а утром выходит. И вот она сейчас — свежая, будто только что из салона: легкий макияж, подведенные глаза, ровный тон, никаких следов усталости, а аккуратные кудри уложены так, будто она потратила на них кучу времени. А у меня, наверное, лицо как у зомби после апокалипсиса.

Заметив меня, она поднимает брови и тепло улыбается:

— Доброе утро, София Александровна. Вы сегодня необычно рано. Я сейчас скажу, чтобы завтрак подали в столовую.

Я энергично машу рукой, показывая жестом, что не нужно.

Время горит. Лихорадочно тычу пальцем в приложение такси на экране телефона, но система безжалостно сообщает: Машин нет рядом. Ожидание 30 минут.

Тридцать минут Я смотрю на экран, и внутри все сжимается. У меня нет ни одной лишней секунды.

Быстро набираю текст и протягиваю телефон Валентине экраном вперед:

— Ты сегодня на машине?

— Да, — кивает она, и я замечаю, как на ее лице проступает легкое недоумение.

Печатаю снова:

— Сможешь отвезти меня на работу? Ждать такси придется долго, а у меня нет времени.

Валентина быстро пробегает глазами по тексту, и на ее круглом лице расплывается улыбка.

— Ваша новая машина ждет Вас на улице. Глеб Викторович просил передать, что ключи лежат внутри.

Я широко распахиваю глаза.

Он все-таки купил

Сжимаю правую руку в кулак, касаюсь лба, опускаю к подбородку:

— Спасибо, — произношу я на языке жестов. И мне плевать, поймет ли она, потому что каждая секунда на счету.

Разворачиваюсь и бегу к выходу.

На парковочном месте, там, где вчера было пустое пространство, теперь замер черный зверь. БМВ купе, двухдверная. Агрессивная. Мощная. Вся — как вызов.

Да когда он успел? Я же ясно дала понять, что не нужно, — меня душит злость, но времени на нее тоже нет.

Открываю дверь, плюхаюсь на кожаное сиденье. На пассажирском месте лежит небольшая коробочка, перевязанная красным бантом. Хватаю ее и со всей силы захлопываю дверь, будто в этом ударе можно выплеснуть всю свою злость и на миг облегчить грудь. В спешке срываю бант и открываю крышку. Внутри лежит ключ с логотипом марки.

Глеб опять сделал по-своему. Просто взял и решил за меня. Ему вообще интересно, что я думаю? Или специально игнорирует? Назло?

Нажимаю «Старт», и двигатель отвечает рычанием, словно чувствуя мое нетерпение. Машина плавно выруливает с парковочного места.

Сергей Иванович уже на посту у ворот. Он кивает. Я отвечаю тем же, сбавляя скорость. Но как только ворота разъезжаются, я вдавливаю педаль газа в пол. Машина резко срывается с места, бросая меня вперед.

Времени нет. Нужно успеть все убрать, просушить и привести в порядок к вечеру. Выставка должна состояться. Любой ценой.

***

Я врываюсь в галерею, и меня сразу встречает запах сырости и хлорки. Двое из персонала уже здесь — лихорадочно приводя зал в порядок после потопа. Черная плитка пола блестит от воды, отражая аварийное освещение, и создается эффект черного зеркала, в котором кривятся наши фигуры и выставочные картины.

Света, та, что прислала сообщение, стоит посреди зала со шваброй. На голове небрежный рыжий пучок, волосы выбились прядями, на ней растянутая черная футболка и джинсовые шорты. Впрочем, я мало чем отличаюсь: серые спортивные шорты и белая майка. Первое, что попало под руку в гардеробной.

— Доброе утро, София Александровна! — она вскидывает руку над головой и машет мне, сияя улыбкой, будто мы встретились в кафе, а не посреди затопленного зала.

А Таня, наш экспозиционер, стоит на коленях перед ведром и с силой выжимает тряпку. Ее лицо выражает глубокое страдание.

— Как подобное утро можно назвать добрым? — бурчит она, плечом отбрасывая со лба непослушную светлую прядь. — Нам повезло, что картины уцелели.

— Ой, хватит ныть, — отмахивается Света, энергично двигая шваброй по полу. — Сейчас быстро приберемся и будем готовиться к выставке. Все будет хорошо. Как всегда!

Подхожу к ним, на ходу собирая волосы в тугой хвост. Опускаюсь на колени, беру свободную тряпку из ведра, выжимаю и начинаю усердно тереть пол.

Таня вскидывает голову, увидев меня на полу и на мгновение застывает.

— София Александровна, что Вы делаете? Мы сами все уберем! Вы же директор, Вам не место здесь, на коленях.

— Да, — поддерживает ее Света, — мы уже и клининг вызвали, должны скоро приехать. Мы справимся. Не волнуйтесь.

Я никак не реагирую на их слова. Язык жестов они не понимают, хоть мы вместе работаем уже четыре года, с самого открытия галереи. А писать на телефоне сейчас некогда. Поэтому я просто молча продолжаю водить тряпкой по мокрому полу, собирая лужи.

Света вдруг останавливается, опираясь на швабру.

— Мастер уже починил протечку. И вообще, нам невероятно повезло, что охранник услышал звук воды и решил сделать внеплановый обход. Если бы не он, все могло быть гораздо печальнее. Картины бы точно пострадали.

— Сейчас тоже все печально, — фыркает Таня, снова окуная тряпку в ведро. — Так что работай шваброй активнее, а не языком.

— Ой, да перестань! Своим пессимизмом ты только настроение портишь, — парирует Света и поворачивается ко мне с озорной улыбкой. — Все обошлось, все живы, картины целы — грех не радоваться! Я права, София Александровна?

Я киваю ей, выдавливая подобие улыбки. Света старше меня на три года, а Тане — тридцать пять. Но они всегда обращаются ко мне официально, по имени и отчеству, потому что галерея юридически принадлежит мне. Они, наверное, думают, что я открыла ее на свои деньги, благодаря успеху моих картин.

Но нет. Без Глеба моя мечта так и осталась бы лишь мечтой, запертой в моей голове. Именно он купил это здание в центре города. Он лично спроектировал все до мельчайшей детали — и снаружи, и внутри, — рассчитав идеальное освещение для моих работ. Это был его свадебный подарок мне. Подарок, который я не просила и не должна была принимать, — но который стал моей жизнью.

Мне потребовался целый год, чтобы открыть галерею, найти персонал и запустить работу. Людей в моих работах привлекает странная особенность: я не могу говорить, но всем кажется, когда они смотрят на мои картины, что эти полотна кричат вместо меня. Они видят в них мой несостоявшийся голос, мою боль и мою тишину. Так я стала популярной. Так я стала «немой художницей», чьи работы говорят громче слов.

Время за работой пролетает незаметно, растворяясь в монотонном шуршании тряпок и плеске воды. Мои руки автоматически совершают одни и те же движения, пока разум блуждает где-то далеко от мокрого пола галереи. И вдруг раздается резкий звонок телефона.

Света быстро снимает резиновую перчатку, достает смартфон из кармана шорт и подносит к уху:

— Алло?.. Ну наконец-то! — в ее голосе звучит облегчение.

Таня замирает с тряпкой в руках, сидя на корточках, и смотрит на Свету вопросительным взглядом.

— Клининг? — тихо спрашивает она, надеясь на положительный ответ.

Света кивает ей и говорит в трубку:

— Пропустите их.

— Боже, наконец-то, — Таня с громким выдохом облегчения роняет тряпку в ведро. — Я уже думала, что мои колени никогда не разогнутся, — с трудом поднимается с пола, выпрямляется, тяжело вздыхает, разминая затекшую спину руками.

Я тоже кладу тряпку в ведро и встаю. Даже я, проведя здесь меньше времени, чувствую, как тело одеревенело. А ведь их рабочий день начинается только в восемь — и они уже выложились по максимуму.

Надо выписать им премию.

Света убирает телефон в карман и обращается к нам:

— Может, по кофе?

— Только если ты сама сбегаешь и купишь, — устало усмехается Таня.

— Без проблем, — легко соглашается Света. — Хоть ноги разомну. София Александровна, — она поворачивается ко мне, — Вам взять что-нибудь? Кофе или чай?

Отрицательно качаю головой. В этот момент в дверях появляются женщины в синей униформе клининговой службы, таща за собой тележки с оборудованием. Видя, что профессионалы взяли ситуацию под контроль, я разворачиваюсь и направляюсь к себе, в мастерскую, расположенную в глубине здания.

По спине чувствую их взгляды. Возможно, я кажусь им холодной, отстраненной, даже высокомерной. Они видят директора, который не благодарит словами, не шутит и не делится личным. Но я просто привыкла жить в молчании, внутри себя. Я обитаю в мире, где окружающие меня люди не понимают моего языка. И чтобы объяснить каждое действие, нужно всякий раз доставать телефон и печатать.

Мне не хочется тратить на это время. Глубоко внутри я понимаю простую и горькую истину: я никогда не стану с ними близка. Они не смогут стать мне подругами, потому что между нами стоит непреодолимая стена тишины. И, честно говоря, одиночество стало мне ближе и роднее, чем попытки пробиться через эту стену.

***

Раздается осторожный стук в дверь, а затем она бесшумно открывается. За спиной раздается мягкий, вкрадчивый голос Кристины, нашего консультанта по искусству:

— София Александровна, все готово. Зал сияет, следов потопа не осталось.

Кристина работает в галерее третий год. Она всего лишь на год старше меня, но мне всегда кажется, что она гораздо более взрослая и собранная, чем я.

Бросаю взгляд на большие часы, висящие на стене между двумя окнами, прямо напротив меня. До начала выставки осталось тридцать пять минут. Несмотря на утренний кошмар с прорывом труб, выставка все же состоится.

Откладываю кисть в сторону, вытираю руки о фартук и поворачиваюсь. Сразу замечаю перемену: Кристина уже переоделась в элегантное вечернее черное платье, которое идеально облегает ее фигуру. На ногах туфли на высоком каблуке, а пепельные волосы уложены в легкие локоны, спадающие до самой поясницы. Света и Таня, наверное, тоже уже принарядились — ведь с минуты на минуту начнут прибывать вип-гости, для которых мы и устроили этот закрытый показ. А завтра начнется основной аукцион по двум моим главным картинам.

Кристина стоит в дверном проеме, слегка переступая с ноги на ногу, и добавляет с ноткой беспокойства:

— Кстати, к Вам какой-то мужчина пришел. Он не представляется, только твердит, что Ваш друг детства. Охрана его задержала, в выставочный зал не пропускает. В общем, какой-то чудак. Что нам делать? Гости скоро прибудут, а он не уходит. Настаивает, что хочет видеть именно Вас. Может, полицию вызвать?

Я хмурюсь. У меня был только один друг в детстве. Но когда мне исполнилось семнадцать, он переехал в другой город, и связь с ним быстро оборвалась. Если это правда он... Нет, я надеюсь, что это все же не он, а какой-то незнакомый назойливый тип. Проблем мне сейчас только не хватало.

Встаю со стула и быстро направляюсь к двери. Кристина пропускает меня вперед и закрывает дверь мастерской. Я почти бегу по коридору. Все надо уладить быстро, до прихода гостей. Я никогда не участвую в подобных мероприятиях, даже для вип-персон. Зачем им я, живая и немая, когда их интересуют только мои картины?

На мне все та же одежда: серые спортивные шорты, белая майка и фартук, испачканный красками. Я точно не хочу, чтобы гости видели меня в таком виде, но ситуация не оставляет выбора.

Пересекаю выставочный зал бегом. Открываю следующую дверь, ведущую в зону охраны у главного входа, и замираю на месте. Кажется, сердце в груди забыло, как биться, а легкие отказываются вдыхать воздух. Я не могу ни пошевелиться, ни отвести взгляд от мужчины, стоящего перед охранником.

Это мой друг детства. Тот, с которым я проводила почти все свое свободное время. Тот, кто знал меня до того, как мой мир рухнул.

Твою мать. Почему именно Пашка, а не какой-то чудак? Да кто угодно, только не он.

Паша расплывается в широкой улыбке, увидев меня, и делает шаг вперед.

— Аня? Это же ты?

— Молодой человек, — охранник мгновенно перекрывает ему проход, заслоняя меня, — соблюдайте дистанцию! София Александровна, — оборачивается ко мне, — Вы его знаете?

Я киваю, не в силах отвести взгляд от Паши. Мы не виделись почти семь лет, и за это время он сильно изменился. Он и раньше был в хорошей спортивной форме, но сейчас его бицепсы на руках стали раза в два больше, мышцы рельефно проступают под футболкой. Видимо, он продолжает заниматься спортом. На лице легкая щетина, темно-русые волосы взъерошены, а в уголке губ свежая рана, покрытая темной коркой. Возможно, он все еще участвует в боях без правил, калеча себя ради адреналина или денег.

— О, Сонь, так это ты, — говорит он, и его голос звучит чуть хрипло. — Прости, давно Вас не видел. Видимо, разучился различать.

Сердце сжимается от боли. «Вас»? Значит, он не знает о смерти моей сестры-близняшки. Для него я все еще половина целого, половина «нас». Он не знает, что теперь только София. Одна.

Достаю телефон из кармана фартука. Пальцы дрожат, но я быстро набираю текст и показываю экран охраннику:

— Все в порядке, мы знакомы.

Охранник сразу отступает. А я быстро стираю текст и набираю новый. Поворачивая экран к Паше:

— Иди за мной.

Подхожу к нему вплотную. Он хмурится, смотрит на мое лицо, затем переводит взгляд на экран телефона. Его брови ползут вверх, а потом лицо искажается гримасой понимания и злости.

— Ты все еще не разговариваешь из-за того ублюдка? — его голос срывается на крик, громкий, резкий, и в нем звенит ярость, от которой я невольно вздрагиваю.

Игнорирую вопрос. Он и так не требует ответа — все очевидно. Обхожу Пашу и направляюсь к боковому выходу, ведущему на улицу. В отражении стеклянной двери вижу, как он разворачивается и идет следом за мной, тяжело ступая.

Мы выходим на улицу, и меня обдает теплым, тягучим воздухом, пропитанным запахом машин и пыли. После кондиционированной прохлады галереи это чувствуется почти тяжестью. Я сразу направляюсь к ближайшей кофейне через дорогу. Надо увести его подальше от галереи, пока не подъехали гости. Или спрятаться от них самой.

Приближаемся к пешеходному переходу, как вдруг Паша нарушает молчание между нами своим голосом, таким знакомым и в то же время чужим:

— Я два дня назад переехал в Москву. В Краснодаре как-то не сложилось. Может, просто не мое это место, или душа тянется туда, где родилась. В общем, хочу открыть тренировочный зал. Место уже нашел. Попробую все сначала. Может, стану таким же крутым, как ты, — он усмехается.

Мы останавливаемся у края тротуара, ожидая, когда на светофоре загорится зеленый свет. Машины проносятся мимо, поднимая клубы пыли.

— Я глазам не поверил, когда увидел рекламу твоей галереи, — продолжает он. — Думал, ошибка. Ты же ненавидела рисовать, в отличие от своей сестры, которая все время что-то малевала. Помнишь?

Я смотрю только вперед, в красный глаз светофора, и не позволяю себе повернуть голову. Ни на секунду. Ни на миллиметр. Лицо Паши остается за пределами моего поля зрения. Не могу его видеть. Когда-то я была безнадежно влюблена в него, а он встречался с разными девушками и видел во мне только «подругу», которой рассказывал все свои любовные интриги и подробности свиданий. А сейчас его слова навевают воспоминания о тех днях, когда мы втроем — он, я и сестра — проводили время вместе. Я больше не могу слышать о моей сестре. Любое упоминание о ней вызывает во мне лавину боли, тоски и невыносимого чувства вины, которое грызет меня изнутри каждый день вот уже шесть лет.

Наконец загорается зеленый свет. Мы идем. Паша шагает рядом, продолжая болтать, словно между нами не прошло семь лет разлуки:

— А чем Аня занимается? Вышла замуж? Дети есть? Я много о ней думал в последнее время. Хочу увидеть ее. Мы же даже нормально не попрощались. Она тогда была просто помешана на том мерзавце... Ничего не интересовало кроме мести.

Переходим на противоположную сторону и направляемся к кофейне, которая находится ровно напротив галереи.

— Ты дашь мне ее номер? — не унимается Паша. — Хочу встретиться с ней.

Открываю дверь кофейни. Паша тут же подхватывает тяжелую створку, пропускает меня вперед с галантностью, которой я не заслуживаю. Внутри пахнет свежемолотым кофе и выпечкой. Подхожу к стойке. Даша, бариста, увидев меня, расплывается в теплой улыбке:

— Здравствуйте! Вам, как обычно?

Я киваю ей, стараясь держать лицо невозмутимым.

— У нас сейчас в наличии Ваш любимый меренговый рулет. Будете? — предлагает она.

Снова киваю, чувствуя облегчение от того, что здесь меня понимают без слов. Отхожу к столику. За спиной слышу, как Паша заказывает двойной эспрессо. Сажусь на свое привычное место у окна.

Все четыре года, с момента открытия галереи, я хожу именно сюда. Бариста уже знают мои предпочтения наизусть. А если появляются стажеры, опытные сотрудники обязательно предупреждают их обо мне, чтобы не возникло неловкой ситуации с молчанием. Даша, работающая здесь уже три года, стала своеобразным свидетелем моей жизни; мы видимся почти каждый день, когда я захожу за новой порцией кофе.

Паша садится напротив, кладет руки на стол, оглядывается.

— Может, на выходных на природу сгоняем? Шашлык пожарим, овощи на мангале. Я спец по таким делам. Надо у Ани спросить, как она на это смотрит.

Мое сердце начинает колотится. Руки дрожат, но я заставляю себя действовать. Достаю телефон, пальцы быстро перемещаются по клавиатуре, набирая самые страшные слова в моей жизни.

— Она ведь любит такие посиделки. Точно согласиться.

Поворачиваю телефон экраном к нему. На дисплее уже набран текст, холодный и беспощадный:

— Моей сестры больше нет. Она совершила суицид. Ее обувь нашли возле реки, а одна из камер наблюдения запечатлела момент, когда она прыгнула в воду.

Паша замирает. Смотрит на экран, и цвет стремительно сползает с его лица. Глаза расширяются от ужаса. Руки, еще секунду назад спокойно лежащие на столе, начинают мелко, неконтролируемо трястись.

Мои пальцы снова стучат по клавиатуре, дополняя страшную новость жестким условием:

— Прошло уже шесть лет с тех пор, как ее не стало. Но мне до сих пор невыносимо больно слышать о моей сестре. Каждое воспоминание разрывает меня изнутри. Поэтому, если ты пришел сюда, чтобы поговорить об Анне — уходи. Прямо сейчас.

Поворачиваю экран. Паша медленно поднимает взгляд. Его глаза, еще секунду назад полные ужаса, теперь становятся жесткими, каменными. В них загорается знакомая мне искра ярости — той самой, из-за которой он часто ввязывался в драки в нашем детстве. В этот момент Даша ставит перед нами заказ: мой кофе с рулетом и его эспрессо, но никто из нас даже не смотрит на чашки. Воздух между нами стал густым и тяжелым, пропитанным горем прошлого, которое ворвалось в настоящее с такой же силой, с какой шесть лет назад разрушило мою жизнь.

— Прости, но я должен спросить, — его голос звучит глухо, с металлическим оттенком. — Тот ублюдок причастен к ее смерти?

Смотрю на него и чувствую, как внутри все сжимается в комок. Я не знаю ответа. Никто не знает. На моих глазах выступают слезы, размывая его лицо. В памяти всплывает тот ужасный день, разделивший жизнь на «до» и «после».

«Сестренка, пожалуйста, сходи вместо меня. У меня голова раскалывается. Не могу даже встать с постели. Это мой последний шанс. Если я провалюсь, меня выгонят с позором».

Мы иногда менялись местами, помогали друг другу там, где одна из нас была слаба или не могла присутствовать. Она боялась экзамена по композиции, а я боялась публичных выступлений. В тот раз она выглядела такой бледной и несчастной Отказать ей было невозможно.

Я помню, как возвращалась домой тем вечером с хорошими новостями, готовая рассказать ей, что экзамен сдан. Но дома ее не было. Тишина в квартире давила на уши. А когда мне наконец удалось дозвониться до мамы, и я услышала ее рыдания в трубке, часть меня умерла вместе с моей сестрой. Никакой записки найдено не было. Никаких объяснений. Причину можно только гадать, поэтому я не могу с полной уверенностью обвинять кого-то одного, даже если боль заставляет искать виноватого.

Смахиваю тыльной стороной ладони слезы, стекающие по щекам, и быстро набираю текст. Руки дрожат, буквы пляшут перед глазами, но смысл остается четким:

— Она не оставила записку. Поэтому точная причина неизвестна.

Поворачиваю экран к Паше. И вдруг его лицо искажается яростью. Он с такой силой бьет кулаком по столу, что чашки подпрыгивают, а кофе плещется через край. Я дергаюсь от испуга.

— Все же и так понятно, кто причастен к ее смерти! — выкрикивает он, игнорируя взгляды других посетителей. — Сычев! Только он мог! Довел, подстроил, избавился! Как можно не понять этого, а? Она же жить ему спокойно не давала. Мстила. Копала под него. Вот он и избавился от нее!

Я понимаю, к чему он клонит. Глеб Сычев — мой муж. Человек, который платит моей маме. Человек, чья тень накрыла мою жизнь. Но последние полгода Глеба не было в России. Он был занят одним из своих грандиозных проектов в Испании. И за все это время ни разу не возвращался на родину. Полиция проверяла его алиби досконально, ведь он был главным подозреваемым в первые дни. У него было железное подтверждение того, что он находился за тысячи километров в момент гибели моей сестры.

— Это не он, — набираю новый текст. — Полиция все проверила.

Лицо Паши искажается гримасой отвращения и неверия.

— Да он снова всех подкупил! — выкрикивает он, и его голос срывается на хрип. — Как восемь лет назад. Помнишь? Эта мразь должна сидеть за решеткой, но что он сделал? Правильно, откупился деньгами!

Он наклоняется ко мне через стол, его глаза горят лихорадочным огнем, и он шипит сквозь зубы:

— Или твоя мать снова взяла деньги от него? А, Сонь? Она снова это сделала?

Откидываюсь на спинку стула, чувствуя, как внутри закипает холодная, липкая злость. Сжимаю зубы так сильно, что сводит скулы.

Почему он лезет не в свое дело? Спустя столько лет? А мама Она никогда не переставала брать деньги, — пронзает мысль, горькая и правдивая. — Точнее, она их требовала. Это ее жизненный принцип: не ждать, а выставлять счет.

Хватаю телефон и быстро, резко набираю единственное слово, которое сейчас имеет смысл:

— УХОДИ.

Паша мотает головой. Взгляд становится безумным.

— Нет! Я хочу знать правду. И ты мне ее расскажешь!

Я отрицательно качаю головой, чувствуя бессилие. Мои руки опускаются на колени.

Паша взрывается окончательно. Он вскакивает, нависая надо мной тенью.

— Если ты не расскажешь, я любой ценой докопаюсь до правды. Даже если придется из Сычева кулаками эту правду выбивать! Я найду его, слышишь?

Смешно. Когда-то я была такой же наивной. Тоже верила, что правда может что-то изменить. Но жизнь показала мне обратное Мир не слушает правду. Он слушает того, кто громче платит.

Тяжело вздыхаю, встаю из-за стола, сжимая в руке телефон. Бросаю последний взгляд на Пашу. Он стоит, тяжело дыша, словно после длительной пробежки, и сжимает кулаки. Я разворачиваюсь и иду к стойке, к Даше. Она уже понимает, что происходит; ее доброе лицо выражает сочувствие, но она не задает лишних вопросов.

— Вам вместе считать или...? — тихо спрашивает она.

Киваю. Мне все равно. Главное — уйти отсюда.

— Хорошо. Приложите карту.

Прикладываю телефон к терминалу. Оплата проходит с тихим писком. Не дожидаясь чека, я сразу направляюсь к выходу. Слышу, как Даша кричит мне вслед своим обычным, слишком громким для этой минуты голосом:

— Были рады Вас видеть! Приходите еще!

Перед тем как толкнуть тяжелую дверь, я бросаю последний взгляд через плечо. Паша сидит за столиком, сгорбившись. Выглядит поникшим, раздавленным, совсем не таким агрессивным, как минуту назад. Я понимаю его злость. Ему нужно время, чтобы переварить эту новость, чтобы принять факт смерти подруги, которую он когда-то хорошо знал Хотя я живу с этой болью уже шесть лет, и конца ей не видно.

Выхожу на улицу, и сразу в глаза бросается, что на противоположной стороне, у входа в галерею, уже выстроился ряд дорогих машин гостей. Черные лакированные бока отражают закатное солнце. Идти к своей машине сейчас нельзя — слишком велик риск столкнуться с кем-то из гостей или даже журналистов. Мне не хочется быть немым экспонатом.

Ладно, вызову такси. Но сначала мне нужно немного пройтись пешком, чтобы прийти в себя после неожиданной встречи с другом.

Машинально я убираю телефон в карман фартука, и вдруг меня осеняет: я до сих пор в фартуке. Грязном, испачканном красками. Я выгляжу как сумасшедшая художница, сбежавшая из лечебницы.

Завожу руки за спину и развязываю пояс. Снимаю фартук через голову и, сжимая его в руке, иду по тротуару, подставляя лицо последним лучам заката, который окрашивает город в тревожные красно-оранжевые тона. Вокруг шумит город, люди спешат, а я медленно иду одна, с новым грузом в душе и старым страхом в сердце, зная, что Паша не остановится. Он пойдет к Глебу. И это может пошатнуть все то хрупкое равновесие, в котором я существую.

Глава 3

Пустой стул во главе стола — первое, что я замечаю, войдя в столовую. Завтрак уже накрыт и ждет только меня. Глеба нет, и это почти как подарок.

В голове роятся вопросы: пришла ли мама к Глебу? Как прошел их разговор? Почему она молчит? Тишина в телефоне настораживает больше, чем ее обычные требования. Можно ли считать это знаком, что все прошло нормально? Или это затишье перед бурей?

Я сажусь на свое привычное место, беру нож, разрезаю омлет, но мысли не отпускают.

Интересно, Глеб уехал на рассвете или вообще не появлялся? Когда я вернулась после встречи с Пашей, дома его не было. В любом случае расслабляться нельзя. Паша наверняка создаст проблемы. Его визит — лишь начало. Я боюсь представить, что будет, если он узнает о моей свадьбе с Глебом.

Кладу кусочек омлета в рот, как вдруг спокойный голос разрезает тишину:

— Ты от каждой новой машины, которую я дарю, собираешься избавляться?

Я поперхиваюсь. Омлет встает поперек горла, и меня накрывает приступ кашля. Грудь рвется изнутри, я колочу себя кулаком, пытаясь протолкнуть застрявший ком, и одновременно тянусь к стакану с водой.

Глеб невозмутимо занимает свое место во главе стола. Помощница повара появляется с подносом в ту же секунду, будто ждала за дверью. Пока перед ним расставляют тарелку и приборы, вторая уже спешит, неся на блюдце дымящийся кофе, третья с графином воды, четвертая несет хлеб. Помощницы появляются и исчезают, как тени, а он даже не смотрит на них. Весь этот отлаженный механизм существует только для него. А я здесь случайная деталь, которая подавилась омлетом и не может взять себя в руки.

Персонал явно не ждал его к завтраку, либо он передумал в последний момент.

Я делаю несколько глотков, прокашливаюсь и ставлю стакан на стол. Тянусь к телефону.

— Приятного аппетита, — раздается почти в унисон.

Глеб коротко кивает, и девушки бесшумно исчезают, оставляя нас наедине с тишиной.

Протягиваю телефон. Он не сводит с меня глаз, откинувшись на спинку стула, — кажется, он ждал этого момента, ждал моего объяснения. На экране высвечивается текст:

— Машина стоит у галереи. Я решила прогуляться, забрела далеко и уехала на такси.

Глеб задерживает взгляд на моем лице, будто надеется найти в глазах ответ, которого нет в тексте. Затем опускает глаза, читает. Медленно выдыхает:

— Понял. Кстати, твоя мать вернула машину. Она уже стоит на парковке. Можешь пользоваться любой. Обе твои.

Он продолжает смотреть. И этот взгляд пробирает до дрожи. В его темных глазах подозрение, будто он знает больше, чем говорит, или чувствует, что я скрываю. Я набираю новый текст, стараясь, чтобы пальцы не дрожали, и показываю:

— Что она попросила взамен?

Уголок его рта дергается в ледяной полуулыбке.

— Ну, в отличие от своей дочери, она без проблем приняла новую машину. Ее аппетиты пока удовлетворены.

Он подносит стакан к губам, делает короткий глоток и ставит на стол с тихим звоном.

— Сегодня у дедушки день рождения. Будут гости. Нам тоже надо присутствовать. В шесть вечера в ресторане. Выезжаем за сорок минут, так что будь готова к этому времени, — добавляет тоном, не терпящим возражений.

Нет. Нет. Только не это, — панически стучит в голове. День рождения дедушки Глеба. Я совсем забыла. И теперь, когда вспомнила, внутри все сжалось от ужаса. Я не хочу туда. Не хочу видеть его деда, который меня ненавидит, не хочу ловить на себе любопытные взгляды чужих людей, слышать их шепот и вопросы, на которые не смогу ответить. Почему Глеб вдруг решил взять меня с собой? Раньше он всегда появлялся на таких мероприятиях один, оставляя меня в безопасной тени.

Лихорадочно печатаю текст, чистую ложь, лишь бы избежать этого ада:

— У меня сегодня встреча с инвесторами в шесть. Я не смогу.

Глеб отрезает кусочек омлета, отправляет в рот, медленно жует. И только после этого удостаивает мой телефон взглядом.

— Отмени, — роняет он между укусами. — Я сам проинвестирую. Сколько нужно.

О, нет. Этого мне еще не хватало. Бесполезно искать оправдания, спорить с ним, если он уже принял решение. Плечи опускаются. Борьба окончена, не начавшись. Печатаю коротко и безнадежно:

— Хорошо.

— Вот и славно, — уголок его рта приподнимается в подобии победы

***

Иду по выставочному залу и молюсь, чтобы Паши не было у входа. Утром я дала охране строгое указание: если придет тот парень, не пускать. Сказать, что меня нет, что я уехала, что занята. Интуиция не подвела: он начал заявляться с десяти утра. Сначала требовал пропустить, потом кричал, чтобы я вышла. Я сбилась со счета, сколько раз он пытался прорваться.

Выхожу из зала, затаив дыхание. Света заранее разведала у охраны: Паша вроде ушел. Но страх все равно холодком ползет по коже.

— До свидания, София Александровна, — произносит охранник у двери.

Киваю в ответ, подхожу к стеклянной двери и прежде, чем выйти, внимательно осматриваю улицу.

— Этого парня уже час не видно, — добавляет он. — Скорее всего, сдался.

Показываю жестом «спасибо» и выхожу. Быстро, почти бегом к своей машине. Остается шагов десять, не больше, как вдруг за спиной раздается знакомый голос:

— Подожди! Давай поговорим.

Я инстинктивно ускоряю шаг. Какого черта он все еще здесь?

— Сонь, умоляю! — голос Паши звучит ближе, в нем появилась мольба.

Достаю ключи, нажимаю кнопку. Короткий сигнал, двери открыты. Резко дергаю ручку, но в последний момент Паша нависает надо мной и прижимает дверь ладонью.

Твою мать. Сердце колотится как бешеное.

Паша смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах нет той вчерашней ярости. Только усталость и искреннее раскаяние.

— Прости за вчерашнее, — говорит он мягко и опускает руку с двери. — Я сам не свой был, когда узнал. Просто... прости. Я не хочу, чтобы ты на меня злилась. Не хочу, чтобы наше общение снова прервалось. Мир?

Он, как в далеком детстве, выставляет вперед мизинец и улыбается. Этот жест, такой простой и родной, выбивает почву из-под ног. Уголки моих губ сами ползут вверх. Поднимаю руку и обвиваю его мизинец своим.

— Супер! — Паша расплывается в улыбке. — Может, теперь сходим куда-нибудь? Хочу загладить вину. И на этот раз угощаю я. Ты вчера заплатила — мне теперь неловко.

Достаю телефон из кармана и печатаю:

— Сегодня не получится. Дела. Даже с работы пришлось уйти пораньше.

— Ладно, понял, — поджимает губы. — Тогда давай хотя бы обменяемся номерами, а потом спишемся и договоримся. А то боюсь, что охрана в следующий раз вызовет полицию на меня, если я продолжу приходить сюда как сегодня. Как… назойливая муха.

Я протягиваю ему телефон. В любом случае, так будет лучше. Он перестанет торчать у галереи, и персонал перестанет шептаться о том, что это мой бывший парень, который пытается меня вернуть. Мне не нужны лишние слухи.

Паша быстро вбивает свой номер, нажимает вызов и через пару секунд сбрасывает.

— Тогда не задерживаю. Иди, — говорит Паша, возвращая мне телефон.

Я натягиваю легкую, дежурную улыбку и машу ему рукой на прощание. Паша отходит от двери, и я наконец-то ныряю в салон. Захлопываю дверь. Завожу двигатель, мотор мягко рычит. Нажимаю на газ и медленно выезжаю с парковочного места.

В зеркале заднего вида замечаю, что Паша стоит на том же месте, засунув руки в карманы джинсов, и смотрит мне вслед, пока я отдаляюсь, превращаясь для него в маленькую точку в потоке машин.

Мне становится немного жаль, что мы потеряли столько лет. Целых семь лет, прожитых порознь, словно мы никогда и не были частью жизни друг друга. Но сейчас нет времени на сожаления. Впереди — день рождения дедушки Глеба. И эта мысль мгновенно охлаждает любой порыв ностальгии.

***

Перед выходом я стою в гардеробной перед большим зеркалом и смотрю на себя. На мне черное платье без бретелек: корсет плотно облегает грудь, подчеркивая изгибы, пышная юбка заканчивается ровно на коленях, открывая стройные ноги. Туфли на высоких шпильках делают меня выше, но от них я чувствую себя неуверенно. Каждый шаг кажется шагом по тонкому льду.

Я не выбирала этот наряд. Когда я вернулась домой, Валентина сообщила, что Глеб прислал платье с туфлями и хочет, чтобы я надела именно их. Я не стала спорить — все сидит идеально, — но внутри все равно скребет неприятное чувство. Как будто я надела не платье, а чужую роль.

Вдох. Выдох. Ты справишься. Всего один вечер. Ничего страшного не случится, — я смотрю в глаза своему отражению и не верю ни одному слову в своей голове. Глаза блестят так, будто вот-вот наполнятся слезами, и весь макияж, который я старательно наносила последние полчаса, пойдет насмарку. Может, стереть красную помаду? Я слишком выделяюсь с ней. Или оставить? Боже, этот вечер сведет меня с ума еще в гардеробной. Что же будет там, в ресторане, среди незнакомых людей?

Раздается осторожный стук в дверь. Я вздрагиваю, хватаю с полки маленькую черную сумочку, телефон и иду открывать. На пороге — Валентина. Ее лицо озаряется теплой улыбкой, когда она окидывает меня восхищенным взглядом.

— Вау… Вы выглядите роскошно! Ой, о чем это я… Глеб Викторович ждет Вас внизу. Просил передать, чтобы Вы поторопились.

Поторопиться… Конечно, он всегда торопит. Всегда ждет, что я буду готова в ту же секунду, как он щелкнет пальцами.

Заставляю себя улыбнуться Валентине, хотя на самом деле хочется просто закрыть дверь и остаться здесь.

Направляюсь к лестнице. Но чем ниже я спускаюсь, тем тяжелее дается каждый шаг. Ноги будто наливаются свинцом, каждая ступенька требует усилия, будто я пробираюсь сквозь вязкий воздух.

Почему я просто не могу поздравить дедушку по смс и остаться дома? Зачем все это? — крутится в голове, заглушая стук каблуков.

В холле я замечаю Глеба. Он стоит у входной двери, что-то изучая в телефоне. Одна рука небрежно засунута в карман черных брюк. На нем белоснежная рубашка с длинными рукавами, закатанными до локтей, открывая сильные предплечья и выступающие вены. И вдруг я замечаю маленькую деталь, которой раньше никогда не видела: на безымянном пальце его правой руки блестит обручальное кольцо.

Глеб поднимает взгляд, и в ту же секунду мне кажется, что платье стало слишком коротким, а я — слишком уязвимой. Подхожу ближе, судорожно сжимая ремешок сумочки обеими руками. Каблуки предательски пошатываются при каждом шаге, и я ловлю себя на мысли, что чувствовала бы себя более уверенно босиком на битом стекле, чем в этих туфлях перед ним. Он убирает телефон в карман и медленно окидывает меня взглядом, снизу вверх, оценивающе, холодно.

— Ух ты. Выглядишь потрясающе, — произносит он, и я на мгновение задерживаю дыхание. Его взгляд скользит по моей фигуре и вдруг останавливается на моих руках. Лицо становится чуть жестче, в глазах мелькает недовольство. — Так не пойдет. Валентина, — он переводит взгляд за мою спину и произносит громко, — принеси обручальное кольцо моей жены.

— Хорошо, Глеб Викторович, — доносится откуда-то сверху.

В ушах начинает звенеть, воздуха становится мало.

Я не хочу ехать. Становится очевидно: Глеб намерен представить меня гостям как свою жену. Он надел кольцо. А теперь требует, чтобы надела его и я. Раньше ему было все равно, существует ли наш брак для чужих глаз. А теперь вдруг эта демонстрация? Я не хочу в этом участвовать.

— Выглядишь напряженной, — замечает Глеб. — Все нормально?

— Я хочу остаться дома, — набираю я, и пальцы дрожат так сильно, что буквы пляшут на экране. Протягиваю ему телефон, стараясь, чтобы рука не тряслась, но у меня не получается.

— Плохо себя чувствуешь? — его брови сдвигаются к переносице.

Отрицательно качаю головой, глядя ему прямо в глаза. Надеясь, что он увидит в них то, чего не видит в тексте: «Пожалуйста, не заставляй меня».

— Тогда я не вижу поводов оставаться, — роняет он жестко. Голос падает почти до шепота, но от этого становится только опаснее. — Пять лет я тебя не трогал. Ни разу не просил участвовать в подобных мероприятиях. Побудь хотя бы сегодня моей женой, — он усмехается, криво, холодно, и эта улыбка не предвещает ничего хорошего. Она режет тишину острее, чем его слова.

В этот момент за спиной раздается запыхавшийся голос Валентины:

— Вот.

Я оборачиваюсь. Она протягивает небольшой красный бархатный футляр. Поднимаю руку, чтобы взять его, но Глеб опережает меня — забирает футляр, открывает и в следующее мгновение берет мою правую руку. Металл скользит по безымянному пальцу и плотно обхватывает. Кожа под холодным кольцом мгновенно вспыхивает жаром, и этот огонь разливается по всему телу, заставляя сердце биться чаще.

Резко отдергиваю руку, но Глеб уже улыбается. Его позабавила моя запоздалая попытка сопротивления.

— Ладно, теперь пойдет, — произносит он, окидывая взглядом наши одинаковые кольца.

Протягивает футляр обратно Валентине. Та без лишних слов забирает и исчезает в глубине дома. А Глеб разворачивается, выходит на улицу и придерживает дверь, ожидая меня.

Глубоко вдыхаю, пытаясь унять дрожь, и делаю шаг через порог. Ветер ударяет в лицо, но облегчения не приносит. Напряжение только нарастает, сжимая грудь.

У ступеней замерла черная Ламборгини Урус. Машина выглядит агрессивно и дорого, идеально вписываясь в образ своего владельца. Охранник в строгом черном костюме открывает переднюю пассажирскую дверь и застывает в ожидании.

Я скольжу на мягкое кожаное сиденье, стараясь не смотреть на Глеба. Он обходит капот, занимает место водителя. Охранник захлопывает дверь, и через секунду двигатель оживает — низкий, угрожающий рык, от которого мурашки бегут по коже. Машина плавно трогается с места. А я пристегиваюсь и вжимаюсь в кресло, пытаясь стать как можно меньше. Кажется, это четвертый раз, когда я еду с Глебом в одной машине, и каждый раз это ощущение ловушки становится только сильнее

Мы выезжаем за ворота, и как только дорога становится свободной, Глеб резко вдавливает педаль в пол. Мотор взрывается, машина с невероятной скоростью вырывается вперед, вжимая меня в спинку кресла. Дыхание перехватывает.

Около пятнадцати минут мы мчимся в гробовой тишине, если не считать рева двигателя и свиста ветра за окнами. Тишина давит на уши, становится почти физической тяжестью. Сидеть рядом с ним невыносимо. Я боюсь повернуть голову, боюсь случайно встретиться с ним взглядом, поэтому смотрю прямо перед собой — в темное стекло лобового, в бесконечный поток машин. И стараюсь не двигаться, чтобы стать невидимой, чтобы он не заметил, как сильно трясутся мои руки.

Вдруг телефон в руке коротко вибрирует. Опускаю глаза, — сообщение от Кристины:

«Я уже на месте. Сообщу, как только картины продадут».

Отлично. Кристина на аукционе, все под контролем.

Коротко отвечаю:

«Хорошо».

Экран гаснет, но через мгновение загорается снова, и имя Паши вспыхивает, как предупреждение. Сердце пропускает удар, застывает, а потом начинает биться с такой силой, что я чувствую каждый толчок. Открываю сообщение:

«Я тут подумал… Может, в кафе не пойдем, а сходим в кино?»

Не успеваю осмыслить — следующее:

«Хотя давай просто дома посидим? У меня или у тебя. Пицца, роллы, алкоголь для настроения. Ну как?»

Внутри все сжимается в тугой, холодный ком. Пальцы летают по экрану, не слушаясь, — я печатаю, не проверяя, не перечитывая:

«Я сейчас не одна, неудобно отвечать».

Отправляю. Экран гаснет, но я продолжаю сжимать телефон в руке, будто он может взорваться в любую секунду.

Пожалуйста, пойми. Пожалуйста, просто оставь меня в покое на сегодня.

Поднимаю взгляд на дорогу. Мы стоим в плотной пробке. Впереди бесконечная лента красных огней стоп-сигналов. И вдруг я слышу стук. Краем глаза замечаю, как Глеб барабанит пальцем по рулю. Ритм сбивчивый, агрессивный. Лицо каменное, но этот стук выдает его раздражение.

— Твою мать, — вырывается у него. — Мы застрянем здесь надолго.

Он убирает руку с руля, проводит ладонью по коротко стриженным волосам, затем тянется назад, к заднему сиденью, и достает маленькую бутылку воды. Протягивает мне через подлокотник.

— Будешь?

Я качаю головой, не поворачиваясь, впиваясь взглядом в стоп-сигнал впереди. Он откручивает пробку, делает несколько крупных глотков, и бросает бутылку назад, как ненужную вещь. А затем тяжело вздыхает, откидывая голову на подголовник. Это не просто усталость. Это сдерживаемое раздражение, которое он не позволяет себе выплеснуть. Пока.

— Давай хоть поговорим, — говорит он устало. — Скучно так сидеть.

Мне хочется рассмеяться. Горько. Истерично. Дико. Но смех застревает в горле, и я давлюсь им в тишине. Из меня плохой собеседник — я не могу выдавить ни слова, а он предлагает мне беседу, как будто это нормально. Чувствую себя загнанным зверьком, который притворяется мертвым в надежде, что хищник пройдет мимо.

Но Глеб не унимается. Поворачивает голову в мою сторону, и я чувствую его взгляд на своем профиле.

— Тебе интересно узнать, почему я все-таки взял тебя с собой? — спрашивает он неожиданно мягко.

Я замираю. Любопытство — глупое, запретное — перевешивает осторожность. Поворачиваю голову и встречаюсь с ним взглядом. В его темных глазах пляшет странный огонек, а затем его губы трогает усмешка.

— По глазам вижу, что любопытно. Ладно, слушай. На дне рождения будет моя бывшая. Та, с которой я расстался восемь лет назад. Точнее, бывшая невеста, — он произносит это слово с легкой иронией, кривя губы.

Бывшая невеста? Я не знала, что у него была невеста. За пять лет брака он ни разу не упомянул о ней.

— Изменяла, — продолжает он. — Прямо в нашей квартире, на нашей кровати. Для меня это давно закрытая глава. Но она стабильно раз в полгода появляется и пытается вернуть отношения. Месяц назад заявилась пьяная в компанию. Выясняла, почему я не могу ее простить. Устроила скандал на весь этаж.

Машина впереди сдвигается с места, Глеб мягко трогается следом, но его голос не умолкает, не давая тишине заполнить салон:

— На прошлой неделе я узнал, что она будет на дне рождения. Знаешь, с кем?

Мы снова останавливаемся. Он поворачивается ко мне, сверля взглядом. Я качаю головой, хотя внутри уже все сжалось.

— Со своим женихом, — выплевывает он, и в голосе появляется сталь. — Свадьба через три недели. И все бы ничего, если бы она не названивала мне каждый день последний месяц. Твердит, что ошиблась, что любит только меня. В общем, цирк.

Он замолкает, барабанит пальцами по рулю. Тишина возвращается, но теперь она пропитана смыслом.

Значит, он везет меня на день рождения дедушки, чтобы показать ей, как он счастлив… Какая-то женщина отчаянно борется за его внимание, а я тихо сижу в клетке, которую для меня построили, даже не спросив, хочу ли я в ней жить.

— Поэтому я взял тебя с собой. Хочу показать ей, что у меня все хорошо. Что я счастлив, любим и совершенно не нуждаюсь в ее возвращении. А для этого нам придется сегодня сыграть счастливую семейную пару. Ты поможешь мне?

Глеб смотрит выжидающе, чуть склонив голову набок. Просьба, облеченная в форму вопроса. Но мы оба знаем: это приказ. Ему нужна декорация. Живая ширма, чтобы прикрыть старые раны и унизить бывшую.

— Нет. Нет и еще раз нет, — пальцы стучат по экрану с яростью. — Разбирайся сам со своей бывшей. Можешь развестись со мной и жениться на ней. Уверена, у вас друг к другу остались чувства. Я препятствовать не буду.

Поворачиваю экран. Он бросает быстрый взгляд, уголок рта дергается в усмешке. Машина медленно ползет вперед.

— Развода не будет. Никогда, — произносит он спокойно. — Мне это невыгодно. Благодаря твоей матери, которая настояла на отсутствии брачного контракта.

Настояла – это еще мягко сказано. Мама устраивала скандалы. Она угрожала Глебу, его деду, и требовала гарантий. Именно поэтому дед Глеба ненавидит меня. И ее. Глеб женился на мне без брачного договора, что с его состоянием было верхом глупости. Его родители погибли, оставив ему многомиллиардное наследство. А за пять лет он лишь приумножил капитал.

— Я ни на что не буду претендовать, — печатаю снова, чувствуя, как внутри закипает протест. — Даже на галерею.

Глеб тихо смеется, поворачивая налево, и я вижу, как его пальцы сжимают руль сильнее, чем нужно.

— Я в тебе не сомневаюсь. Но твоя мать так просто это не оставит. И у меня работы по горло — бракоразводный процесс мне не нужен. Так что ты останешься моей женой, хочешь ты этого или нет. И сегодня сыграешь роль так, чтобы никто не усомнился.

Сжимаю телефон, печатаю:

— Отказываюсь.

Он хмурится, терпение начинает иссякать. Резко перестраивается в другой ряд.

— Что же мне тогда с тобой делать? — он выдыхает с легкой усмешкой. — Тогда давай договоримся. Я исполню одно любое твое желание. Кроме развода и переезда. С меня — желание, с тебя — хорошая роль. Что бы ты хотела? Решай до приезда.

Хаос в голове. Что бы я хотела? Развод. Никогда больше его не видеть. Но это вне игры. Тогда что? После свадьбы я перестала мечтать. Желания угасли, превратившись в пустоту. И теперь он предлагает мне исполнить желание, которого у меня нет.

— Может, деньги? Украшение? Что тебе нравится?

Я стучу пальцем по экрану, лихорадочно перебирая варианты. И вдруг меня осеняет. Один опыт, которого у меня никогда не было.

Разблокирую экран и печатаю:

— Я подыграю. Но ты должен устроить мне свидание.

У меня никогда не было свиданий. Никаких отношений с мужчинами. Раньше я не мечтала об этом. Вся жизнь крутилась вокруг учебы, вокруг сестры. А когда Глеб ворвался в нашу жизнь, я потеряла голову от боли и желания справедливости. Романтика казалась чем-то из другого мира.

— Хорошо. Выбери день. Я все подготовлю. Ресторан, цветы, музыка. Будет идеально.

Качаю головой и печатаю снова:

— Нет. Я хочу свидание с другим мужчиной. Свидание вслепую. Ты организуешь встречу. Я приду.

Глеб приподнимает бровь, читая. На его лице появляется легкое удивление, смешанное с развлечением.

— Свидание вслепую… С другим мужиком, — тянет он. — Хорошо. Я устрою. Найду подходящего кандидата. Договорились. Тогда сотри красную помаду.

Я хмурюсь. Зачем? Красная помада — единственное, что я выбрала сама. Почему он хочет отнять и это?

— Мне не нравится, когда у девушек накрашены губы. Особенно красным, — поясняет он холодно. — И Вика это знает.

Вот как… Что ж, теперь я просто обязана увидеть эту Викторию. Ту, ради которой меня сегодня нарядили и привезли.

Достаю из сумочки влажные салфетки, включаю фронтальную камеру и аккуратно стираю ярко-красный пигмент, стараясь не размазать его по лицу.

— Приехали, — объявляет Глеб.

Он паркуется у входа в роскошный ресторан. Вокруг уже собрались дорогие автомобили, а швейцар в безупречной униформе уже застыл у дверей, готовый встречать гостей. Напоследок я смотрю в отражение — от красной помады не осталось и следа.

Глеб открывает мою дверь и протягивает руку, как настоящий джентльмен. Я засовываю пачку салфеток в сумочку и понимаю, что не знаю, куда деть испачканные.

— Да положи их уже, — цедит он сквозь зубы, и я чувствую, как его терпение лопается. — Куда угодно.

Комкаю испачканные салфетки и заталкиваю их в карман дверцы, — лишь бы он перестал сверлить меня взглядом.

— Выходи, — он снова протягивает руку, но теперь в этом жесте нет ни терпения, ни желания играть джентльмена. Только требование.

Я вкладываю свою ладонь в его. Пальцы смыкаются вокруг моих так сильно, что я чувствую, как под его давлением немеют мои собственные пальцы. Выхожу из машины, и в ту же секунду чувствую на себе его тяжелый взгляд.

Шоу начинается.

Глава 4

Мы поднимаемся по широкой лестнице на второй этаж ресторана, оттуда доносится живая, завораживающая музыка скрипки, переплетающаяся с тихим гулом голосов.

Гостей здесь около пятидесяти. Фуршетные столы ломятся от закусок, десертов, фруктов, и люди в дорогих костюмах непринужденно беседуют, попивая шампанское. В глубине зала, в более уединенных зонах, расположились гости почтенного возраста, но к моему удивлению, здесь много и молодых — видимо, именно под них и был заказан этот легкий формат.

Я представляла себе восьмидесятилетие дедушки Глеба иначе: чопорно, в стиле его возраста, когда гости сидят за одним длинным столом, слушают тосты и жуют под строгим контролем этикета. Но здесь музыка, движение, легкость.

Официанты, как тени, скользят между гостями с подносами, на которых покачиваются хрустальные бокалы с золотистым шампанским. Один из них возникает перед нами. Глеб берет бокал, и официант исчезает в толпе. Протягивает мне. Я принимаю, чувствуя, как стекло холодит пальцы, — и мгновение спустя его рука обвивает мою талию. Это не защита. Это притязание. Жест, который говорит всем вокруг: она моя.

— Нам надо поздороваться с дедушкой, — склоняется ко мне Глеб, а его губы почти касаются моего уха.

Он мягко, но настойчиво направляет меня вглубь зала. Я стараюсь идти ровно, держать спину прямо, не обращать внимания на окружающих. Но чувствую, как взгляды гостей приковываются ко мне. Мне становится не по себе от этого пристального внимания.

— Подождите, это же она… — доносится шепот двух девушек, мимо которых мы проходим. — Точно, та самая художница. Я не знала, что она встречается с Сычевым.

Щеки вспыхивают, но я продолжаю идти, стиснув зубы.

Мы приближаемся к центральному столику. Дедушка Глеба сидит в окружении гостей примерно его возраста. Люди с тяжелыми, властными лицами, излучающие силу и деньги. Дедушка Глеба владелец крупнейшей юридической компании. Все гости за этим столом под стать ему: судьи, олигархи... А я? Немая художница, жена-призрак. Чувствую себя лишним элементом, инородным телом. Нет, я даже не элемент. Я пятно, которое не вписывается в их идеальную картину мира.

— Глеб! — голос дедушки хриплый, но сильный, и он начинает привставать. — Рад тебя видеть.

— Не надо, дедушка, сиди, — Глеб останавливает его. — С днем рождения. Ты уже получил наш подарок?

Дедушка улыбается, и в его глазах мелькает теплота — предназначенная только внуку.

— Конечно. Часы великолепны. Но не стоило так тратиться на старого ворчуна.

— Не говори глупости, — отрезает Глеб, но тон остается любезным. — Пользуйся на здоровье.

— Глеб, — обращается к нему один из гостей, полный мужчина с добродушным лицом, но хитрыми глазками. — А кто эта милая спутница с тобой? Мы с ней не знакомы.

— Моя жена, — Глеб чуть усиливает хватку на моей талии, притягивая меня ближе.

— Вячеслав, — седовласый мужчина в очках удивленно поднимает брови, — я не знал, что твой внук женат. Мы все думали, он холостяк.

Дедушка мнется, подбирая слова, чтобы не обидеть внука, но и не солгать открыто. Лицо остается непроницаемым, но в уголках глаз читается напряжение.

— Я хотел сохранить брак в тайне, — Глеб спасает ситуацию легко и непринужденно. — Не обижайтесь на дедушку — он уважал мое желание. Это моя вина.

— Сейчас время, — мужчина с добродушным лицом одобрительно кивает, — когда все выкладывают в интернет. А вы молодцы. Счастье надо хранить от чужих глаз и ушей, чтоб завидно никому не было. Мудрое решение.

Третий мужчина, моложе остальных, смотрит на меня с любопытством.

— А как зовут тебя? Молчишь как мышка. Стеснительная?

— София, — коротко отвечает Глеб.

Мужчина не унимается:

— София… Красивое имя. Мало того что прятал ее от наших глаз, так и разговаривать с нами не даешь. Или ей просто не нравится наша компания?

— Подождите… — мужчина, тот, что в очках, прищуривается, вглядываясь в меня. — Это случайно не та самая художница? Софья… Александровна?

Я едва заметно киваю.

— Точно! — он хлопает ладонью по столу, и его лицо озаряется узнаванием. — Мы же в прошлом месяце покупали ее картину для Светланы на юбилей. Она тогда так радовалась, до сих пор хвалится, что заполучила картину. Говорит, она в ее кабинете теперь висит.

Лица мужчин за столом меняются. Недоумение сменяется пониманием.

— А, тогда понятно, почему она молчит, — говорит мужчина с добродушным лицом. — Простите нас… Мы много слышали о ваших работах.

— Все в порядке, — говорит Глеб. — Отдыхайте, наслаждайтесь вечером. А мы пойдем к остальным гостям. Нужно всех поприветствовать.

Он уводит меня от стола, и я выдыхаю — напряжение немного отпускает плечи. Но его рука на моей талии остается железной хваткой, напоминая: спектакль еще не окончен.

Ставлю нетронутый бокал с шампанским на поднос официанта. Я должна быть трезвой. Не потому, что я не пью. А потому, что я не могу позволить себе ошибиться. Даже маленькая оплошность может стоить слишком многого.

Мы движемся сквозь плотную толпу гостей, и я чувствую себя актрисой, вышедшей на сцену без репетиции. Люди тянутся к Глебу, их лица сияют улыбками, руки протягиваются для рукопожатий, звучат дежурные фразы: «Рад видеть», «Давно не виделись». Но Глеб даже не замедляет шаг.

— Потом, — бросает он кому-то в сторону, даже не глядя. — Не сейчас.

Я понимаю: его слова про «поприветствовать всех» были пустышкой. Ему плевать на этих людей, на их вопросы, на их любопытство. Ему вообще плевать на весь этот вечер, кажется. Или на все, кроме того, ради чего он меня сюда привел.

Наконец мы выходим на открытую террасу. Здесь прохладнее и почти безлюдно. После шумного, битком набитого зала тишина кажется непозволительной роскошью. Она действует успокаивающе, и я задерживаю дыхание, боясь спугнуть это ощущение.

Глеб выдыхает, и я жду, что он отстранится, вернется к своей обычной отстраненности. Но он этого не делает. Наоборот, поворачивается ко мне, и его взгляд, еще секунду назад ледяной для окружающих, становится мягким, изучающим. Он протягивает руку и поправляет выбившуюся прядь моих волос за ухо. Пальцы касаются моей щеки, и от этого легкого, почти невесомого прикосновения по телу пробегает дрожь. Я опускаю глаза, не в силах выдержать этот внезапный всплеск нежности.

— Глеб!

Громкий мужской голос резко возвращает меня в реальность. Глеб напрягается, но руку с моей талии не убирает. Наоборот, притягивает меня ближе, прижимая к своему боку. Жест собственнический, но пугающе эффективный.

К нам направляется группа. Мужчина лет тридцати, рыжеволосый, с копной непослушных кудрей, в серых брюках, белоснежной рубашке и жилетке. Выглядит одновременно расслабленно и элегантно. Но мое внимание тут же переключается на женщину рядом с ним. Высокая, статная блондинка с роскошными волосами, спадающими ниже поясницы. На ней облегающее красное платье чуть ниже колен — оно подчеркивает каждый изгиб фигуры, дополненное алыми туфлями-лодочками и такой же яркой помадой. Она выглядит как пожар. Как вызов. Как заявление всему этому вечеру. А рядом с ней светловолосый мужчина в черном смокинге. Он держит девушку за талию, но она кажется поглощенной чем-то другим.

— Ну наконец-то ты явился, — говорит рыжеволосый мужчина, когда они сокращают дистанцию.

— Привет, — Глеб коротко пожимает ему руку.

Затем поворачивается к светловолосому.

— Станислав, — представляется тот, отвечая крепким рукопожатием.

В этот момент я ловлю на себе взгляд девушки. Она открыто, без стеснения пялится на меня, а затем ее глаза скользят вниз, фокусируясь на руке Глеба, лежащей на моей талии.

— Приятно, — бросает Глеб сухо, а затем обращается ко мне, смягчая тон: — Милая, познакомься. Это мой друг Давид. А это, — он кивает в сторону девушки, — Виктория.

Значит, это она. Та самая Вика. Огненно-красный наряд, яркая помада — она явно рассчитывала стать самым ярким пятном этого вечера.

— Глеб, а кто это? — она даже не пытается скрыть раздражение. Окидывает меня холодным, оценивающим взглядом, в котором читается откровенное пренебрежение.

— Моя жена. София, — произносит четко.

Брови Вики взлетают вверх, и на ее лице мелькает что-то между шоком и неверием. Давид округляет глаза, переводя взгляд с Глеба на меня, будто надеясь, что сейчас его разыграют.

— Я правильно расслышал? Жена? Друг, когда ты успел жениться? Мы пару недель всего не виделись.

Глеб берет мою руку в свою, переплетая наши пальцы. Я застываю, чувствуя, как его ладонь накрывает мою. Горячая, уверенная, будто он делал это тысячу раз. Я хочу выдернуть руку, но боюсь пошевелиться. Боюсь, что одно движение разрушит хрупкий баланс момента.

— Я давно женат, — отвечает Глеб, и его большой палец чертит невидимую линию по моей руке. Простое, почти невесомое движение, но внутри меня все сжимается, и я забываю, как дышать.

— Давно? — переспрашивает Вика. — Это сколько?

— В смысле «давно»? — поддерживает Давид. — Полгода? Год?

Глеб смотрит на меня, и в его глазах вспыхивает что-то теплое — он улыбается. Настоящей улыбкой, мягкой, которая достигает глаз и задерживается там дольше, чем нужно для спектакля. Эта улыбка не для публики. Она для меня. И от этого мне становится страшно. Потому что я перестаю чувствовать разницу между притворством и правдой.

— Уже пять лет, — произносит он, не отрывая взгляда от моих глаз.

Наступает тяжелое молчание. А на лицах Давида и Вики шоковое недоумение.

— А мы тоже скоро поженимся с Викой, — Станислав поднимает бокал, пытаясь разрядить повисшую неловкость. — Приходите к нам на свадьбу. Будем рады видеть Вас.

Эх, друг, — думаю я, глядя на его искреннее лицо, пока Глеб продолжает держать мою руку в своей, не давая мне отстраниться. Знал бы ты правду…

— Ты точно его лучший друг? — Вика, даже не взглянув на Станислава, вонзает взгляд в Давида с ядовитой усмешкой. — Как можно было не знать, что он женат?

— Ну, до этой минуты я был уверен, что я лучший друг, — Давид пожимает плечами. — А сейчас уже не знаю.

— Ты что, — не унимается Вика, — в гости к нему никогда не ходил? Ее не видел? Вы что, прикалываетесь надо мной?

— Кажется, хреновый из меня друг, — Давид делает глоток шампанского. — Я даже не спрашивал, где Глеб живет, после того как он съехал с квартиры… кажется, семь лет назад, — снова отпивает шампанское, усмехается, и в его глазах появляется теплота. Он смотрит на то, как Глеб стоит, плотно прижавшись ко мне, держит меня за руку и смотрит на меня с такой сосредоточенной нежностью, что сомнений не должно оставаться ни у кого. — Ладно, это неважно, если мой друг счастлив, — поднимая бокал. — Поздравляю! Простите, что с опозданием, — он кивает нам, и его улыбка становится шире. — У меня была веская причина.

До этого момента я даже не знала, что у Глеба есть друзья. Мне всегда казалось, что его жизнь состоит из встреч и проектов. За пять лет ни один его друг не заглянул в наш дом. Теперь понятно почему. Давид просто не знал, где он живет. Настоящий друг, ничего не скажешь.

— Может, у тебя и дети есть? — Вика смотрит на нас с хищным блеском в глазах, и ее голос сочится приторной сладостью. — О чем мы еще не знаем? Сюрпризы продолжаются?

— Нет. Но мы планируем.

— Получается, — Давид вздыхает с преувеличенной грустью, — я остался единственным холостяком. Даже обидно. Кстати, а как Вы познакомились? Почему ты никогда не рассказывал о жене?

— Хотел сохранить отношения в тайне. Ты же знаешь меня. Я жуткий собственник, когда речь заходит о том, что мне по-настоящему дорого, — Глеб опускает на меня взгляд, и на его лице снова расцветает мягкая улыбка. От этого взгляда, от этой улыбки — притворных, будто отрепетированных — по коже бегут мурашки. Я знаю, что это игра, но тело предательски откликается на его тепло, забывая, что оно ненастоящее. — Мы познакомились случайно, — добавляет Глеб. — История не самая романтичная, так что я оставлю ее в тайне.

— А твоя жена что, разговаривать не умеет? — Вика переводит взгляд на меня с открытым вызовом. — Почему она молчит?

Ее слова бьют прямо в сердце. В старый шрам, который не зажил до конца. Глеб напрягается, его челюсть сжимается, и я вижу, как желваки ходят под кожей. Он уже открывает рот, чтобы ответить, но я кладу руку ему на грудь. Под ладонью — твердые мышцы, горячая кожа и учащенное сердцебиение, которое выдает его сильнее, чем любое слово. Я смотрю ему в глаза и медленно качаю головой: молчи.

Разблокирую телефон. Пальцы не дрожат, хотя внутри все сжимается от боли. Набираю текст и поворачиваю экран Вике так, чтобы видели все:

— Все верно. Я не могу разговаривать.

Вика щурится, вчитываясь. Давид заглядывает ей через плечо, и Стас тоже подается вперед. На лицах мужчин искреннее сочувствие и легкое смущение. А вот Вика… Она хмыкает. Ее губы, накрашенные ярко-красным, искривляются в едва заметной усмешке.

— Прости… Я не хотела тебя обидеть, — в ее голосе звучит фальшивое сочувствие, которое режет слух хуже открытой грубости.

— Подождите, а Вы случайно не та самая художница? — вмешивается Стас.

Я удивленно поднимаю на него взгляд и киваю. В его глазах вспыхивает искренний интерес. Усмешка на губах Вики медленно тает. Она явно не ожидала, что я могу вызвать такую реакцию у ее жениха.

— Невероятно! — восклицает он. — Моя младшая сестра — ваша большая поклонница. Она с детства не слышит и не говорит. До того как узнала о Вас, она даже отказывалась выходить из дома. А теперь ходит в вашу галерею и начала рисовать. Для нашей семьи это огромная радость. Спасибо, что даете таким людям, как моя сестра, надежду.

С трудом натягиваю улыбку, но глаза уже начинают печь. Все эти годы я думала, что за моими картинами гонятся только коллекционеры. А оказывается, есть те, для кого мои полотна становятся голосом. Окном в мир.

Поднимаю руки и медленно, четко говорю на языке жестов:

— Мне впервые так приятно слышать о моем творчестве. Я желаю вашей сестре здоровья. И я могу подарить ей картину. Если она захочет, пусть сама выберет в моей галерее.

Стас внимательно следит за моими руками. Его лицо озаряется пониманием. Я не сомневалась, что он знает язык жестов, в отличие от моей мамы, которая ищет в дочери только выгоду. По нему видно: он любит сестру.

— Благодарю. Я обязательно передам, — отвечает он на языке жестов с большим старанием.

Мы общаемся без слов, а вокруг нас тишина. Давид смотрит озадаченно, Вика — с раздражением, а Глеб… Глеб выглядит растерянным.

Затем Стас поворачивается к нему и снова использует жесты, глядя прямо в глаза:

— У Вас замечательная жена.

Глеб моргает, но не издает ни звука. Он не владеет этим языком. Для него это чужой код, который он не может взломать. На моих губах появляется едва заметная улыбка — насмешливая, но мягкая. Впервые за этот вечер я чувствую себя не марионеткой, а человеком, у которого есть преимущество.

Стас опускает руки и переключается на обычную речь:

— Нам надо поздороваться с моим отцом, он должен был уже приехать.

Вика кивает и бросает на Глеба последний тяжелый взгляд.

—Ты прав, — говорит она тихо.

— Было приятно познакомиться, — улыбается Стас, глядя на меня. — Особенно с тобой, София.

Я отвечаю улыбкой. Вика берет Стаса под руку, и они исчезают в толпе, которая стала заметно плотнее. Давид тоже провожает их взглядом, качает головой и поворачивается к нам с легкой усмешкой.

— Ну, я тоже пойду. А то боюсь, что наш «собственник» начнет ревновать. Рад был познакомиться, София.

Киваю с легкой улыбкой.

Он делает пару шагов, останавливается, оборачивается и говорит через плечо, смеясь:

— Ты, кстати, должен мне мальчишник, на который не позвал пять лет назад. Так что жду приглашения, друг!

Глеб усмехается, но я вижу, что его плечи по-прежнему напряжены, будто он только что вышел из боя. Когда Давид исчезает в толпе, между нами повисает тишина. Он медленно переводит взгляд на меня, и я чувствую, как что-то меняется. Тепло уходит с его лица, оставляя только холод и сдерживаемое раздражение.

— О чем Вы говорили? — спрашивает он тихо, но требовательно. — И что он сказал мне на этом… языке?

О том, что ты идиот, который ничего не понимает, — проносится в мыслях. Хотела бы я сказать это вслух. Но вместо этого я быстро печатаю, стараясь держать лицо невозмутимым:

— Он сказал, что у тебя замечательная жена. Еще немного поговорили о его сестре. Кстати, твоя Виктория красивая, и кажется, ты ей правда нравишься. Так что подумай еще раз о разводе. Обещаю, все пройдет гладко.

Глеб читает, и уголок его рта дергается.

— Отказываюсь, — наклоняется ближе, и его дыхание ложится на мою кожу, теплое, чуть прерывистое. — Ты останешься моей женой. А она… — его голос становится почти шепотом, — она уже давно не в моем вкусе. Слишком предсказуема.

От его шепота по коже бегут мурашки, по рукам, по спине, до самых кончиков пальцев. Я инстинктивно делаю шаг назад, но Глеб уже обнимает меня, его руки смыкаются вокруг моей спины. Упираюсь ладонями в его плечи, пытаясь оттолкнуть, но он не двигается, только сильнее сжимает объятия.

— Не двигайся, — командует он тихо, но твердо. — На нас смотрят.

Поднимаю на него взгляд, и в нем, я уверена, читается вся моя ненависть, вся боль и унижение. И в следующую секунду его губы соприкасаются с моими.

Я замираю. Сердце падает куда-то вниз, а затем пускается в бешеный галоп, и по телу разливается жар. Его губы настойчивы, его дыхание обжигает, и я не могу ни ответить, ни отстраниться. Тело стало чужим: пальцы не слушаются, колени подгибаются. Я не двигаюсь. Не дышу. Теряюсь в этом хаосе, который он создал одним прикосновением губ.

Глеб прерывает поцелуй. Его лоб прижимается к моему, и я слышу его дыхание. Сбившееся, но не от волнения, а от сдерживаемого смеха.

— Если это был твой первый поцелуй, — шепчет он, и в его голосе звучит откровенное веселье, — то теперь я понимаю, почему ты так плоха в этом. Нет ни страсти, ни опыта. Сплошное разочарование.

Вот ублюдок.

Ярость вспыхивает мгновенно, сметая оцепенение. Я замахиваюсь и бью его в грудь со всей силы. Кулак встречает твердые мышцы, но Глеб даже не вздрагивает. Он смотрит на меня с легкой, снисходительной улыбкой, будто я всего лишь ребенок, который пытается ударить взрослого.

— На нас Вика смотрит. Если ты продолжишь так себя вести, она не поверит в нашу идиллию.

Да плевать мне уже, что она подумает! Целоваться с тобой я не соглашалась.

Пытаюсь вырваться, но он перехватывает мою руку, притягивает меня к себе и, наклонившись к самому уху, шепчет:

— Кстати, насчет красной помады, — в его голосе звучит торжество. — Это был предлог. Чтобы ты стерла ее, и я мог поцеловать тебя на ее глазах.

Я впиваюсь ногтями в его плечо сквозь ткань рубашки — с такой силой, что пальцы начинают дрожать. Но он даже не морщится.

Ненавижу тебя… Ненавижу.

— Отпусти меня, — быстро печатаю одной рукой, почти не глядя на экран.

— Не хочу, — произносит он с явным удовольствием, и я вижу, как ему нравится мое сопротивление. Каждая моя попытка вырваться только развлекает его.

Как же он раздражает. Ведет себя как капризный ребенок.

— Ты перешел черту, — снова печатаю, стуча по клавиатуре с такой силой, будто хочу пробить экран. — Отпусти меня, или я устрою настоящее представление. Сцену супружеской ссоры на глазах у всех.

Вдруг телефон в моей руке вибрирует. На экране всплывает сообщение от Паши. Я тут же смахиваю его, чтобы Глеб не увидел ни имени, ни текста.

— Может, прогуляемся по ночному городу? — переспрашивает он, цитируя сообщение, которое успел прочитать. Голос становится ниже, холоднее. — Кто он?

Блин, Паша, зачем ты продолжаешь писать?

Стираю текст, что набрала ранее, чтобы ответить ему, но Глеб ловким движением выхватывает телефон из моей руки. Я тянусь за ним, но он поднимает руку вверх. Слишком высоко, я не могу дотянуться, а второй рукой крепко прижимает меня к себе, не давая сдвинуться с места.

— Не нервничай, — бросает ледяным тоном.

Открывает сообщения. Брови хмурятся, челюсть сжимается, а затем по губам скользит опасная, медленная усмешка.

— Видимо, этот парень хочет остаться с тобой наедине, — в голосе звучит сталь, приправленная весельем.

Снова тянусь за телефоном, но Глеб поднимает его еще выше, держа надо мной, как трофей, заставляя меня тянуться на цыпочках. Вижу, как он нажимает на контакт, и на экране высвечивается номер Паши.

— Держи, — говорит он наконец, протягивая мне телефон с такой легкостью, будто это была просто игра.

Выхватываю его и быстро печатаю, чувствуя, как внутри закипает гнев:

— Я домой. С меня достаточно.

Сначала он использует меня как декорацию. Потом выхватывает телефон, вторгаясь в мое личное пространство. Если он еще раз переступит черту, я устрою ему такую сцену, что он пожалеет, что вообще взял меня с собой.

— Я отвезу тебя. Здесь больше нечего делать.

Берет меня за руку, переплетает наши пальцы. Я дергаюсь, пытаясь освободиться, но он не отпускает, наоборот, сжимает их так сильно, что пальцы начинают неметь, давая понять: попытки бесполезны. И ведет меня за собой так быстро, что я почти бегу, чтобы поспевать за его широким шагом. Мы выходим из зала — мимо удивленных взглядов гостей, мимо официантов — и направляемся к выходу.

По дороге домой он не говорит ни слова. Ведет машину резко, уверенно, вписываясь в повороты так, что я вжимаюсь в сиденье. За окнами темнеет, и первые капли дождя падают на стекло. Одна, вторая, а через минуту он уже моросит, превращая огни города в размытые разноцветные пятна.

Телефон снова вибрирует, и я замечаю, как Глеб напрягается. Бросает короткий взгляд на экран. Он ничего не говорит, но я чувствую, как его молчание становится тяжелее.

К счастью, это сообщение от Кристины:

«Я в шоке! Общая стоимость картин тридцать семь миллионов. Я никогда не видела таких напряженных торгов. Поздравляю, София Александровна! Вы вышли на новый уровень! Каждый хотел заполучить ваши картины, но они достались только двум счастливчикам».

Блокирую телефон, и на губах появляется улыбка. Но она не достигает глаз. Кристина права: это действительно другой уровень. Тридцать семь миллионов. Успех, о котором многие могут только мечтать. Но счастья я почему-то не чувствую. Внутри — пустота, заполненная лишь остаточным вкусом его поцелуя и тяжестью унижения.

Глеб паркует машину у главного входа и выходит, даже не взглянув в мою сторону. Я не жду ни секунды. Распахиваю дверь и выскакиваю из салона прежде, чем охранник успевает добежать и открыть ее за меня.

Дождь все еще моросит. Мелкий, холодный, он остужает разгоряченную кожу, но не приносит облегчения. Охранник раскрывает надо мной черный зонт, но я не смотрю на него — я смотрю на мотоцикл, который обычно спит в гараже и просыпается только в те ночи, когда Глеб хочет забыться в скорости.

Охранник прикрывает сиденье мотоцикла вторым зонтом, чтобы оно не намокло, а другой протягивает Глебу шлем и перчатки.

Куда он собрался? Да еще и в такую погоду?

Провожаю его взглядом, когда мотоцикл выезжает за ворота. Рев мотора удаляется, становится тише, и наконец исчезает в ночи.

Охранник, держащий зонт надо мной, говорит мягко:

— София Александровна, проходите в дом. На улице прохладно. Можете заболеть.

Он сопровождает меня до самого входа. Я давно перестала удивляться такой заботе персонала. Поначалу было неловко, но за пять лет привыкаешь ко всему. Даже к тому, что тебя охраняют от дождя, как хрупкую вещь.

Переступаю порог. В холле меня встречает Валентина:

— Ваш заказ доставили. Я отнесла в вашу комнату.

Краски. Кисти. То, что обычно вызывает у меня трепет, сегодня оставляет меня равнодушной. Машинально киваю, но мысли уже далеко, где-то там, за воротами, где рев мотора затихает в ночи.

Когда Глеб успел сказать, чтобы подготовили мотоцикл? — проносится в голове. Может, пока сидел за рулем и переписывался с кем-то? А я была уверена, что он общается с Викой. Хм. Может, он сейчас поехал к ней? Перестань об этом думать, — одергиваю себя. Мне нет до них дела. Пусть встречаются. Мне все равно.

Но почему-то сердце сжимается от неприятного предчувствия, от которого я не могу избавиться.

***Глеб***

Дождь прекратился, оставив после себя лишь тяжелую, влажную духоту ночного города. Я оставляю шлем на сиденье мотоцикла и оглядываюсь. Передо мной — здание, которое выглядит так, будто его бросили умирать лет двадцать назад. Кирпичная кладка осыпается, обнажая серые раны стен. Входная дверь освещена двумя унылыми желтыми лампочками, одна из которых мигает, создавая нервный, прерывистый ритм.

— Что это вообще такое? — бормочу себе под нос.

Даже вывески нет.

Адрес верный. Ошибки быть не может. Это то самое место, которое Орлов указал в сообщении.

Толкаю металлическую дверь и вхожу внутрь. Ситуация внутри ничуть не лучше: обшарпанные стены, бетонный пол, покрытый слоем пыли, и тусклый желтый свет от редких ламп под потолком, от которого рябит в глазах. Прохожу по длинному коридору, двигаясь вглубь здания, откуда доносятся глухие, ритмичные удары. Звук, который я ни с чем не перепутаю.

Понятно. Тренировочный зал.

Когда я вхожу в основной зал, догадка подтверждается. В центре стоит ринг, окруженный потертыми канатами. За ним развешаны груши, и на одной из них Орлов яростно отрабатывает удары. Мы здесь вдвоем.

Достаю пачку сигарет из кармана брюк. Закуриваю, делая глубокую затяжку. Дым заполняет легкие, притупляя напряжение.

Я знал, что он занимается боксом. Наше знакомство произошло восемь лет назад, в день аварии. Он был свидетелем. Пришлось собирать сведения не только о семье пострадавшей, но и о друге близняшек — Павле Орлове. Тогда он казался обычным парнем, немного хулиганистым, но не опасным. Сейчас от него исходит угроза.

Делаю еще одну затяжку и наблюдаю за ним. Удары у него поставлены почти как у профессионального боксера: жесткие, хлесткие, с правильным переносом веса. Но работать есть над чем. Техника страдает от излишней агрессии.

Орлов замечает меня. Резко оборачивается. Лицо искажено гримасой, глаза горят безумным огнем. Срывает боксерские перчатки и с такой силой швыряет их на пол, что они отскакивают в сторону.

— Я ждал тебя, мразь, — его голос хриплый, низкий, вибрирующий от сдерживаемой ярости.

Делаю еще одну затяжку, сохраняя спокойствие, глядя, как он надвигается на меня. Лицо искажено яростью, кулаки сжаты, он замахивается для удара правой с явным намерением разбить мне лицо. Я уклоняюсь в последний момент, делаю шаг в сторону — его кулак проносится мимо, рассекая воздух. Затягиваюсь снова и отступаю, оценивая его следующий шаг.

— Я не знал, что ты женился на Соне, — выплевывает он слова, как яд. — Хорошо, что ты приехал. Сегодня ты умрешь. Ты сдохнешь за то, что убил Аню! За то, что покалечил ее сестру!

— Послушай, я приехал сюда, потому что ты лезешь в мою семью, — отвечаю спокойно, насколько это возможно, хотя адреналин уже начинает пульсировать в висках. — Я мог убрать тебя из ее жизни одним звонком. Навсегда. Без шанса когда-либо увидеть ее снова — или кого-либо еще. Мне не нужен был этот цирк с личной встречей. Но ты сам его захотел, — говорю я, а затем делаю неторопливую затяжку. Дым медленно выходит из легких, пока я стряхиваю пепел на бетонный пол, не сводя с него глаз. — Давай покончим с этим. Назови цену. Сколько нужно, чтобы ты исчез из жизни моей жены? Навсегда. Я заплачу.

— Деньги, — выплевывает Орлов с коротким, злым смехом. — Конечно. Ты все решаешь деньгами, мразь, — он делает шаг вперед, и я вижу, как его кулаки сжимаются. — Замял аварию деньгами. Софу купил, да? Чтобы молчала. А Аня не согласилась играть по твоим правилам — она была помехой. И ты ее убрал. Не верю я в это гребаное самоубийство. Ты либо довел ее, либо нанял кого-то. Но сегодня, Сычев, ты за все ответишь.

Кидаю окурок на пол и придавливаю его ногой, выпуская последний клуб дыма.

Что за тупица. Лучше бы взял деньги и исчез. Но нет — ему нужна кровь.

— Ладно, — говорю я, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. — Хочешь драться? Давай. Но с условием. Если побеждаю я — ты исчезаешь. Никогда больше не напишешь, не позвонишь, не подойдешь к моей жене ближе чем на километр.

— А если побеждаю я? — Орлов щурится, и его глаза сужаются в ледяные щели, сквозь которые пробивается темный огонь предвкушения. Он не просто хочет победить, а хочет уничтожить меня.

— Если побеждаешь ты… я подаю на развод. И исчезаю из жизни Софии сам.

— Договорились! — голос срывается на хрип. — Поднимайся на ринг, мразь. Посмотрим, помогут ли тебе твои деньги, когда я размажу тебя по рингу.

Орлов поднимается на ринг, перешагивая через канаты, и сразу же начинает двигаться — переминается с ноги на ногу, разминая мышцы, затем выбрасывает несколько коротких, хлестких ударов в воздух, разогреваясь перед боем. Я остаюсь внизу, у канатов. Медленно, почти лениво, выкладываю на бетонный пол все, что может мне помешать: телефон, ключи, сигареты, зажигалку.

Он выглядит готовым — как боец: спортивные шорты, футболка, кроссовки с хорошим сцеплением. Я же — в дорогих итальянских туфлях, ценой в десяток таких зданий, в брюках и рубашке, которые сейчас станут помехой.

Но есть еще одна деталь. Когда он сжимает кулаки, я замечаю, что на его руках не просто бинты, а плотные, жесткие повязки, под которыми может быть что угодно. Кастет, металлические пластины… У него было время подготовиться к моему приезду.

Ну что ж, сейчас и проверим, — усмехаюсь про себя. Не торопясь, расстегиваю рубашку, снимаю ее и бросаю на пол. Следом — туфли, носки. Босые ноги лучше чувствуют покрытие, чем скользкая подошва.

Поднимаюсь на ринг. Перекидываю ногу через канат, и в этот момент Орлов замахивается. Резко, без предупреждения. Я пытаюсь уйти в сторону, но удар все равно скользит по виску, достаточно сильно, чтобы разорвать кожу над бровью. На мгновение резкая, обжигающая вспышка, и я уже чувствую, как кровь заливает глаз.

— Черт, — цежу сквозь зубы.

Провожу ладонью по виску, стирая теплую струйку. Пальцы мгновенно становятся влажными, липкими и алыми.

— Я тебя в кусок мяса превращу, — ухмыляется Орлов, и в его голосе звучит уверенность. — Родные не узнают.

Поднимаю руки в классическую стойку, встречая его взгляд. Кровь стекает по лицу и капает на ринг, но я не обращаю на это внимания. А затем медленно подзываю его пальцами: давай, покажи, на что способен.

— О, ты что, боксом занимался? Или фильмов пересмотрел?

Я молчу. Не трачу дыхание на слова.

— Да похеру. Я тебя сделаю.

Он приближается. Правый прямой летит в лицо. Туда, где уже пульсирует рассеченная бровь. Я ухожу корпусом влево и одновременно поднимаю правое плечо, закрывая голову от возможного продолжения. С разворота, вкладывая весь вес, бью левым крюком в ребра. Удар глухой, тяжелый. Орлова шатает в сторону, он пытается устоять, широко расставляя ноги, но баланс уже потерян. Я не даю ему опомниться — следом летит короткий апперкот в челюсть.

— Сука... — хрипит он, отступая на шаг и прикрывая лицо. Его рука дрожит, и я вижу, как сквозь пальцы сочится кровь, а в глазах разгорается новая ярость.

Стираю кровь тыльной стороной ладони, размазывая ее по лицу еще сильнее, и снова встаю в стойку.

— Ну же, смелее, — снова подзывая его рукой. — Я не кусаюсь.

Ярость затмевает его разум — Орлов бросается на меня с широким замахом. Приседаю, пропуская кулак над головой, и снова бью в ребра, туда же, куда попал ранее. Но он успевает прижать локоть к корпусу, и удар принимает на себя.

Орлов отвечает серией быстрых ударов. Я закрываюсь, принимая их на предплечья. Руки сразу начинают ныть. Его сила впечатляет, но я чувствую, как сбивается его дыхание. Он выдыхается.

Я жду. Ловлю момент, когда он делает вдох перед новым замахом, и проскальзываю внутрь — сокращаю дистанцию, вхожу в его зону. Правый хук в висок. Коротко, жестко, с весом.

Орлова качает, он пятится, натыкается спиной на канаты и повисает на них, теряя опору.

— Урод... — шипит он, тяжело дыша. — Не знал, что ты боксер.

— С пяти лет занимаюсь боксом, — разминаю плечи, стряхивая напряжение с мышц. — Почти каждый день. Плюс кикбоксинг двадцать лет. Тхэквондо одиннадцать. И последний год дзюдо. Может, сдашься? Я не собираюсь сдерживаться.

— Да пошел ты, — медленно поднимается, держась за канаты, — кусок дерьма!

Снова бросается на меня, пытаясь задавить массой. Я выставляю руки для блока, но в последний момент меняю стойку — резкий разворот корпуса, и нога уходит в голову. Пятка врезается ему в скулу. Голова дергается в сторону, и он теряет равновесие. Падает. Но сразу пытается встать. Координация потеряна. Трясет головой, словно стряхивая туман, и с трудом поднимается на ноги. Движения шаткие, неуверенные.

— Д.. давай по-честному, — хрипит он, сплевывая кровь. — Бокс против бокса. Без ног.

Его слова вызывают у меня сдавленный смешок.

— Давай, — соглашаюсь. — Тогда снимай бинты и показывай, чем ты мне распорол бровь.

Поднимаю руки, осматривая предплечья. Там, где я блокировал удары, кожа порвана, а из ран сочится кровь.

— А знаешь… — Орлов скалится, и я вижу, как его глаза сужаются, — я передумал. Мне хватит нескольких ударов сюда, — он касается пальцем своего виска, затем переводит палец на меня. — Чтобы тебя прикончить.

Идет на меня. Больше не пытается боксировать, не думает о защите, просто прет напролом, как бык. Я двигаюсь навстречу. Замахиваюсь, имитируя удар в голову. Он инстинктивно выставляет блок, закрывая лицо. Но мой удар идет ниже. Со всей силой, вложенной в корпус, я бью в солнечное сплетение.

Воздух с шумом вырывается из его легких. Он сгибается пополам, открываясь. Я уже заношу руку для удара, но его тело реагирует быстрее — слепой, рефлекторный, рожденный не сознанием, а инстинктом выживания, удар попадает мне в челюсть. Голова откидывается, в ушах — звон, на губах — металлический привкус.

Орлов выпрямляется, с трудом разгибаясь, и переводит дыхание. Взгляд падает на мои губы, и он скалится. На лице появляется хищная, звериная улыбка, как у бешеного животного, а глаза разгораются безумным, лихорадочным блеском.

— Лучше бы ты сел в тюрьму, — хрипит Орлов, вытирая кровь с губ тыльной стороной предплечья. — Тогда бы Анна была жива. Я уверен, что она до последних своих дней пыталась добиться правосудия. Просто признайся, что ты ее убил. Сделай это сейчас, пока я не размазал твою голову по рингу.

— Это София сказала, что я убил ее сестру? — боль пульсирует, адреналин смешивается с кровью, но я держу голос ровным.

— Она… — Орлов морщится, сглатывает, трет шею, — что-то говорила про твою невиновность. Вроде тебя в стране не было. Не знаю, что у тебя на нее есть, раз она прикрывает преступника. И не понимаю, как она могла выйти за такого урода. Но я исправлю это. Убив тебя.

Из горла вырывается сухой, сдавленный смех. Кровь на зубах, металлический привкус на языке, но я выдавливаю:

— Спасибо. Значит, она все-таки верила. А я думал — нет.

Кажется, мои слова взбесили его сильнее, чем любые удары. Рык вырывается из его груди, и он бросается вперед, теряя остатки контроля. Остается только выставить блок и принимать град яростных, хаотичных ударов на предплечья. Кости ноют, кожа горит под его кулаками. Один из ударов все же проскальзывает в ребра, и боль пронзает бок, перехватывает дыхание, но я удерживаюсь на ногах.

Ловлю момент, когда он открывается для следующего замаха. Короткий, хлесткий удар в челюсть, затем — без паузы — прямой в переносицу. Орлов падает назад, хватаясь за лицо, из носа уже хлещет кровь.

Можно навалиться, добить, размазать по рингу. Но я хочу вырубить его честно. На его же поле.

— Вставай, — голос срывается. — Живее. Меня жена дома ждет.

Последняя фраза действует как удар. Он вскакивает на ноги, лицо искажается от боли, когда пальцы касаются распухшего носа, и в глазах загорается новый, уже нечеловеческий огонь. Ярость, которая выжгла остатки разума.

Я наступаю. Левая рука идет вперед — ложный выпад в голову, чтобы заставить его поднять защиту. Срабатывает: он поднимает руки, закрывая лицо, и открывает корпус. Я сразу же переношу вес на переднюю ногу и бью правой в ребра.

Он охает, сгибаясь пополам, но не падает, только отступает на шаг, пытаясь поймать равновесие. Начинает беспорядочно размахивать кулаками, наугад, вслепую, но я легко ухожу от этих ударов, работая корпусом, смещаясь в сторону. Дыхание его сбивается, становится рваным, тяжелым, и я снова бью в ребра — туда же, в ту же точку. Еще раз. И еще.

Орлов кривится от невыносимой боли, сжимает зубы, но все равно пытается ответить. Замахивается в грудь. Блокирую удар предплечьем и в ту же секунду бью апперкотом в голову. Его координация сбивается, глаза теряют фокус, он шатается, пытаясь удержаться на ногах. Не даю ему ни секунды. Еще один удар снизу, в подбородок.

Глаза закатываются. Он заваливается назад, падает с глухим стуком, как срубленный ствол, — и сознание покидает его раньше, чем воздух успевает покинуть легкие.

Тишина опускается на ринг. Слышно только мое сбившееся дыхание и звон в ушах.

Подхожу к нему, приседаю на корточки.

— Эй, ты живой? — хлопаю по щеке.

В ответ получаю неразборчивый стон.

Встаю, разминаю плечи, и спрыгиваю с ринга. Достаю сигарету из пачки, нахожу зажигалку под брошенной рубашкой и прикуриваю. Дым обжигает горло, немного успокаивая нервы.

Здесь точно должна быть вода, — осматриваю зал.

В дальнем углу, у старых шкафов, замечаю упаковки с водой. Поднимаю рубашку с пола, стряхиваю пыль, затем, не торопясь, застегиваю пуговицы, зажав сигарету в зубах. Направляюсь к шкафам, беру две полуторалитровые бутылки и возвращаюсь на ринг.

Открываю первую и выливаю воду на лицо Орлова. Холодный поток бьет по коже. Он вздрагивает, давится кашлем, с трудом поднимает веки. Дышит прерывисто, со свистом через разбитый нос.

Открываю вторую и протягиваю ему. Рука дрожит, пальцы плохо слушаются, но он все-таки берет бутылку. Садится с трудом, одной рукой придерживая ребра. Пьет жадно. Вода стекает по подбородку, смывая кровь.

Отхожу к канатам, опираюсь на них спиной и достаю новую сигарету. Прикуриваю, делаю глубокую затяжку и закрываю глаза. Голова гудит тягучим гулом, висок пульсирует в такт сердцу там, где рассечена бровь.

— Я не перестану общаться с Соней, — доносится хриплый голос Орлова. — Можешь избавиться от меня, как от Ани.

— Я не причастен к ее смерти, — произношу спокойно, не открывая глаз, и делаю еще одну затяжку, чувствуя, как дым оседает в легких.

— Не ври… Я помню ее до всего этого. Улыбка… Смех, глаза… Она была очень жизнерадостной. А после аварии на ее месте осталась только одержимость тобой. Только желание докопаться до правды. Искала справедливость до самого конца.

— Мне дали условный срок, — выпускаю дым в потолок, — за то, что София выбежала на красный. Я выплатил компенсацию — больше, чем требовал суд. Намного больше. Я давно перестал считать себя виновным в той аварии. А Ане я не сделал ничего плохого.

Орлов сплевывает на пол кровавый сгусток, делает еще один глоток воды. Отводит бутылку в сторону и говорит, уставившись в пустоту перед собой:

— Ее сестра пострадала из-за тебя. Аня не могла жить спокойно, видя, как ее сестра молчит. Ты разрушил их обеих. Ты должен ответить за то, что сделал, — закашливается — надсадно, с низким, грудным хрипом — и снова тянется к бутылке. Глоток, еще один, вода стекает по подбородку. Затем поднимает на меня тяжелый, мутный взгляд. — Уверен, ты уже забыл о ней. О той девочке, которая тебя ненавидела.

Я не отвечаю. Делаю глубокую затяжку, закрываю глаза и мысленно проваливаюсь в тот день. День аварии…

***Восемь лет назад***

Вдавливаю педаль газа в пол. Двигатель «Порше» ревет, врываясь в шум вечерней Москвы. Левой рукой прижимаю телефон к уху, правой сжимаю руль.

— Я еду! — рявкаю в трубку, заглушая звук двигателя. — Следи за ним, понял? Не дай ему исчезнуть.

— Хорошо, — с другого конца доносится бесстрастный голос Алексея, частного детектива, которого я нанял пять дней назад. — Я сделал еще несколько снимков. Сейчас отправлю. Вы должны это увидеть.

Сбрасываю вызов. Жду, сжимая телефон в руке. Секунды тянутся, как часы. Сигналю машине впереди — старому «Жигуленку», который плетется, как черепаха.

— Давай, шевелись, или вали с дороги! — выкрикиваю, ударяя ладонью по рулю.

Четыре года. Четыре года я был с Викторией. Месяц назад она согласилась стать моей женой. Мы готовились к свадьбе. А теперь... Теперь я знаю, что она изменяла мне. Может, всегда изменяла? А я просто слепо любил ее, не замечая трещин в фасаде идеальной пары.

Неделю назад я случайно встретил их в торговом центре. Они смеялись. Она смотрела на него так, как не смотрела на меня уже давно. Вика тогда убедила меня, что это старый знакомый. Случайная встреча. Но интуиция, та самая звериная чуйка, которая помогала мне в бизнесе, кричала об обратном.

Телефон вибрирует.

Бросаю взгляд на светофор. Зеленый. Дорога впереди пустая. Краем глаза замечаю тротуар справа. По нему, пританцовывая, идет темноволосая девушка в больших белых наушниках. Она что-то напевает, совершенно оторвавшись от реальности. Чуть позади — пара, они о чем-то смеются.

Успею проскочить. У них красный, у меня зеленый. Я имею преимущество.

Вжимаю педаль в пол, машина рвется вперед. Смотрю на экран телефона: две фотографии.

На первой — они держатся за руки.

На второй — целуются в машине. В той самой, которую я подарил ей после того, как она согласилась стать моей женой.

— Стерва! — выкрикиваю, швыряя телефон на пассажирское сиденье. Бью ладонями по рулю. Ярость затмевает разум. — Я уничтожу их обоих…

И вдруг — девушка в наушниках сворачивает на пешеходный переход. Она все еще пританцовывает, и на долю секунды мне кажется, что она идет с закрытыми глазами, погруженная в свою музыку.

Я резко жму на тормоз.

Резина визжит, оставляя черные полосы на асфальте. Последнее, что я вижу, — испуганное лицо девушки, которая наконец замечает несущийся на нее металл.

Бах.

Удар глухой, тяжелый. Ее тело подбрасывает в воздух, как тряпичную куклу, и оно падает на асфальт.

Тишина. В один миг мне стало все равно, что моя невеста делает с любовником в моей квартире. А потом — гул в ушах. Сердце бешено стучит в груди, отдаваясь болью в висках. Пульс зашкаливает. Дыхание рваное, поверхностное. Руки, все еще сжимающие руль, трясутся мелкой дрожью.

Люди бегут к ней. Кто-то кричит. Сирена раздается почти мгновенно — скорая была поблизости. Они тормозят, врачи выпрыгивают из машины и бросаются к лежащей фигуре.

Опускаю голову на руль. В глазах мутнеет, мир плывет.

Что я наделал?

Заставляю себя открыть дверь, выйти. Ноги ватные. Подхожу к месту происшествия и вижу кровь. Много крови. Врачи крутятся вокруг девушки, проверяют пульс, делают искусственное дыхание.

Она мертва? Я убил ее?

— Черт, черт, черт… — шепчу я, проводя руками по лицу. Волосы мокрые от пота.

И вдруг я замечаю ее.

Та же одежда. Те же волосы. То же лицо. Только без наушников. Вместо них она прижимает к груди какую-то папку. Девушка стоит чуть поодаль, у края тротуара, и смотрит… на себя? На то, как врачи пытаются реанимировать ее тело…

Я спятил? Шок? Галлюцинации? — проносится в голове. Я же только что сбил ее. Почему она стоит там?

Голова в тумане, реальность трескается по швам. Я обхожу машину и двигаюсь к ней, к той, что стоит. Шаги неуверенные.

Вижу, как она дрожит, как глаза расширены от ужаса, как слезы катятся по щекам, оставляя блестящие дорожки на бледной коже. Она смотрит на тело с болью, которую невозможно описать словами. А затем — медленно, маленькими шагами, шаркая подошвой по плитке, — начинает отступать назад.

И вдруг ее глаза закатываются. Папка выскальзывает из рук. Она теряет сознание, падая на асфальт.

Инстинкт срабатывает быстрее мысли — я подбегаю и подхватываю ее, прежде чем она ударится головой. Девушка легкая, почти невесомая.

Следом резкий удар в челюсть. Боль вспышкой разносится по черепу, возвращая меня в реальность.

— Отпусти ее! — голос парня срывается на крик. Он вырывает бессознательную девушку из моих рук, прижимает к себе, будто защищает от угрозы. Глаза прожигают меня — в них ненависть, смешанная с ужасом, который не скрыть. — Я вызвал полицию. Не вздумай сбежать, урод. Я тебя запомнил.

Я не отвечаю.

Парень подходит к скорой, что-то быстро объясняет врачам, указывает на меня, на нее. Его голос тонет в шуме улицы. Через минуту где-то за поворотом разрастается вой полицейских сирен

Поднимаю с тротуара папку, которую обронила девушка, и направляюсь к остановившейся полицейской машине.

Моя жизнь только что раскололась надвое — на «до» и «после».

***

Сижу в полицейском участке уже третий час. Трое адвокатов дедушки примчались быстрее, чем следователь успел задать первый вопрос.

Все, что мне остается делать эти бесконечные часы, — это молча сидеть и листать альбом, который лежал в той самой папке, которую обронила девушка.

Она оказалась сестрой-близнецом пострадавшей. На одном из листов портрет одной из них. Я смотрю на него уже тридцать минут, не отрываясь. Девушка, видимо, художница. Рисунки перенесены на бумагу с невероятной точностью и пугающей красотой. Штрихи, линии, игра света и тени, будто она родилась с карандашом в руке.

Я тоже в детстве занимался в художественной школе, но такой живой, пронзительной красоты не могла создать даже моя учительница. У этой девушки — талант. Огромный, пугающий талант.

Боже, что я наделал… — мысль крутится в голове, как заевшая пластинка. Что сейчас с той девушкой?

Один из адвокатов мельком упомянул, что ее отвезли в больницу в тяжелом состоянии, срочно нужна операция.

Пожалуйста, пусть она выживет, — молюсь я про себя, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

За дверью кабинета раздаются приглушенные голоса. Замок щелкает, дверь открывается. Входит дедушка, а за ним адвокаты и полицейские. Он выглядит уставшим: лицо серое, под глазами залегли глубокие тени.

Подходит и кладет руку мне на плечо.

— Я все улажу, не переживай, — говорит он твердо.

— В каком состоянии пострадавшая? — продолжаю смотреть на портрет в альбоме. — Она выживет?

Дедушка тяжело опускается на стул. Дышит с трудом — возраст и болезнь берут свое. Но он приехал. К своему единственному внуку, который этого не заслужил. Ослабляет галстук, кивает одному из адвокатов. Тот протягивает ему воду в маленький бутылке и таблетницу. Дедушка дрожащими руками открывает ее, высыпает капсулы в ладонь и запивает.

— Проинформируйте его, — говорит устало, закрывая глаза и откидываясь назад, затылок находит спинку стула и замирает на ней.

Адвокат откашливается:

— Девушку, которая выбежала на красный свет светофора, зовут София. Ей шестнадцать лет. Сейчас проводят экстренную операцию. Диагноз: переломы нескольких ребер, перелом левой руки и, что самое серьезное, перелом шейного отдела позвоночника. Также зафиксирован разрыв голосовых связок. С большой вероятностью, она не сможет говорить.

Мир сужается до одной точки. Она не сможет говорить. Из-за меня.

— К ней в операционную доставили лучших хирургов города, — продолжает адвокат.

— Я уже уладил с ее матерью, — дедушка медленно поднимает веки. Голос звучит глухо, с хрипотцой, будто каждое слово дается через силу. — В суде все пройдет гладко. Не переживай.

— Хирурги точно лучшие? Может, в других городах есть кто-то лучше?! Я оплачу перелет. Вертолет, частный самолет — что угодно. Чтобы ей помогли лучшие специалисты страны, — слова вырываются сами. Быстро, сбивчиво, будто я пытаюсь перекричать голос внутри, который твердит: это ты. Ты сделал это. Ты отвлекся на свою боль и покалечил чужую жизнь.

— Глеб, успокойся, — отрезает дедушка. — Врачи — лучшие из лучших. Они знают свою работу. Лучше переживай за себя.

Сжимаю альбом в руках так, что бумага начинает мяться под пальцами. И единственная мысль, которая пробивается сквозь его слова: если она умрет, я не смогу жить с этим.

— Девчонка выскочила на красный, — продолжает дедушка. — Камеры и твой регистратор это зафиксировали. Она даже не посмотрела по сторонам. Ты превысил скорость, но я сделаю все, чтобы смягчить приговор. У ее матери огромные долги, она одна воспитывает близняшек. Мы уже договорились с ней: я погашаю ее долги и оплачиваю лечение. За это она подпишет отказ от претензий. Условный срок, общественные работы — максимум. Тюрьмы не будет.

В ушах все тот же звук — визг шин, удар, глухой стук тела об асфальт. Я готов отдать любые деньги, лишь бы этот звук исчез. Лишь бы она открыла глаза и заговорила. Лишь бы я мог повернуть время назад.

— А вторая, — смотрю на альбом. На лицо девушки, которая, возможно, больше никогда не заговорит. — Та, что сестра… Софии. Что с ней?

— Ее зовут Анна, — отвечает адвокат, сверяясь с блокнотом. — Она в шоке, находится в больнице. Физически не пострадала.

Анна… София.

— Я хочу видеть их мать, — закрываю альбом.

— Зачем? — дедушка хмурится. — Все уже решено.

— Хочу убедиться, что деньги пойдут на лечение. И хочу извиниться перед Софией и ее семьей.

Дедушка вздыхает, понимая, что спорить бесполезно:

— Хорошо... Адвокаты пока займутся оформлением твоего освобождения под подписку о невыезде.

Затем кивает полицейским у двери. В его взгляде усталость, но за ней стальная воля человека, привыкшего держать все под контролем.

— Сопроводите его в больницу, — говорит он ровно, не терпящим возражений тоном. — Будет лучше, если Вы будете рядом. Контролируйте ситуацию.

Один из полицейских, высокий мужчина с каменным лицом, выступает вперед и опускает голову в коротком, но почтительном кивке:

— Будет сделано, Вячеслав Ильич. Мы проследим.

Поднимаюсь со стула. Адвокаты обмениваются короткими взглядами, но никто не произносит ни слова. Они слишком хорошо знают дедушку: если он принял решение, его не переубедить.

Выходим из участка. Ночь встречает холодным, колючим воздухом — ноябрьским, мокрым, он пробирает до костей. Меня усаживают на заднее сиденье патрульной машины. Полицейские занимают места спереди. Двигатель оживает с низким, ровным гулом, и машина медленно отъезжает от полицейского участка. Сирен нет, только мигалки, две пульсирующие точки красно-синего света, которые бесшумно отражаются в лужах и стеклах домов. Спешить некуда. Самое страшное — уже произошло.

Дорога до больницы кажется бесконечной. Я смотрю в окно, но не вижу огней города. Перед глазами тот момент: зеленый свет, вибрирующий телефон, фотография Виктории и ее любовника, и вдруг — темноволосая фигура на переходе.

Она даже не посмотрела по сторонам, — голос дедушки в голове.

Да, она не посмотрела. Но я тоже не затормозил. Я отвлекся. На измену. На свою боль.

***

Полицейские сопровождают меня по больничному коридору. Поворот направо, еще один — налево. Запах антисептиков становится острее с каждым шагом, въедается в легкие, смешиваясь с прохладным, стерильным воздухом, который сушит горло, оставляя во рту привкус больничной чистоты. Где-то вдалеке монотонно сигналит медицинский прибор, из открытых палат доносятся приглушенные голоса, покашливания, шорох простыней.

Еще один поворот и мы выходим в длинный полупустой коридор. Свет здесь тусклее, одна из ламп под потолком мерцает, отбрасывая на кафельный пол дрожащие тени. Белые стены кажутся бесконечными, а тишина между сигналами приборов становится все тяжелее.

И вдруг я вижу ее.

Анна сидит прямо на полу, прислонившись спиной к стене. Ноги поджаты к груди, руки обхватывают колени. Смотрит в одну точку — в пустую белую стену напротив. Лицо бледное, а глаза опухшие от слез.

Крепче сжимаю альбом в руке и подхожу. Она не реагирует, даже когда я опускаюсь на корточки рядом. Будто я призрак. Хотя, наверное, лучше бы я им и был. Призраки не причиняют боли, не сбивают людей на пешеходных переходах, не заставляют плакать в больничных коридорах. Я не знаю, что сказать. Слова кажутся дешевыми и бесполезными перед ее болью.

Она медленно переводит на меня взгляд. Сначала — пустота, бездонная и мертвая, будто внутри нее ничего не осталось. А затем эта пустота вспыхивает, превращаясь в ненависть, которая не знает пощады.

— Ты? — голос ее прерывается, становится почти беззвучным, и я вижу, как она сглатывает, пытаясь удержать слезы. — Почему ты не в тюрьме?

Переводит взгляд на полицейских за моей спиной — и снова на меня. В ее взгляде такая ненависть, какой я не видел никогда в жизни. Резко поднимается, и в этом движении чувствуется вся ее внутренняя дрожь.

— Отвечай?! — голос срывается на крик.

Я тоже поднимаюсь. Она ниже меня почти на две головы, и я чувствую эту пропасть каждой клеткой. Обычно я не замечаю разницы в росте, но сейчас она давит на меня, напоминая, кто из нас стоит на ногах, а чья сестра борется за жизнь в реанимации.

— Я приехал узнать, как София, — выдавливаю я, едва шевеля губами.

Анна резко вскидывает руки и обрушивает кулаки мне в грудь. Удары слабые, истеричные, но каждый отдается болью в моем сознании.

— Убирайся! — восклицает она, захлебываясь слезами. — Твое место за решеткой, — отступает от меня на шаг, потом еще один, будто хочет отделить себя от моего присутствия, и переводит полный отчаяния взгляд на полицейских. — Почему Вы стоите? Моя сестра пострадала из-за него!

— Послушай, — делаю шаг вперед.

— Не подходи! — отшатывается, вжимаясь в стену. — Не смей приближаться.

Замираю на месте и медленно поднимаю руки, разворачивая ладони вперед. Альбом зажат между большим и указательным пальцем левой руки — я держу его так, чтобы было видно: это единственное, что у меня есть. Она выглядит как испуганный зверек. Плечи дрожат, дыхание сбито, глаза широко распахнуты от страха и боли. Я боясь сделать лишнее движение, чтобы не спровоцировать ее новой вспышкой.

— Я только хочу сказать…

— Что ты хочешь сказать? — голос срывается, в нем слышно отчаяние. — Что ты сбил мою сестру и теперь пришел извиниться? Ты думаешь, это что-то изменит?

— Знаю… это ничего не изменит, — чувствуя, как слова вязнут в горле. — Но я не хочу, чтобы ты думала, будто мне все равно. Я виноват. И я сделаю все, чтобы она была здорова. Обещаю.

Она смотрит на меня так, будто я сказал самую чудовищную ложь на свете. Затем приближается, замахивается и со всей силы бьет меня по лицу. Звук пощечины разносится по коридору, ударяясь о стены, и мне кажется, что его слышно во всей больнице.

— Убирайся, — голос срывается на визг. — Ты будешь отвечать перед законом.

Снова бьет меня кулаками в грудь. Удары уже совсем слабые, становятся почти беспомощными, будто она выплескивает последнее, что у нее осталось. Дыхание сбивается, плечи вздрагивают от рыданий.

Полицейские делают шаг вперед, один из них тянется к ее плечу, чтобы остановить.

— Не трогай, — бросаю резко.

Полицейские мгновенно реагируют и отступают, замирая в ожидании приказов.

Анна переводит на них взгляд, затем медленно, будто не веря своим глазам, смотрит на меня.

— Понятно… — она смеется, но в этом смехе сплошная горечь. — Ты подкупил их, да?

Снова замахивается — и еще одна пощечина врезается в мое лицо, хлесткая, обжигающая, и я чувствую, как кровь приливает к месту удара.

В этот момент дверь палаты открывается, и на пороге появляется женщина, невысокая, с испуганными, растерянными глазами. Замирает на мгновение, глядя на полицейских, затем переводит взгляд на меня, потом на Анну, которая продолжает бить меня кулаками в грудь, выплескивая остатки ярости. Я стою неподвижно, даже не пытаясь защититься, и держу альбом за спиной, подальше от ее ударов, чтобы не помять рисунки.

— Дочка, что ты делаешь?! — женщина подбегает и хватает Анну за плечи. — Остановись.

— Это он! — вырывается из Анны с такой силой, будто эти слова рвут ей горло. Слезы градом катятся по щекам, размазываясь по бледной коже. — Он сбил мою сестру. Из-за него она в реанимации.

Мать близняшек медленно переводит на меня взгляд. В нем такая боль, что меня накрывает тошнотворное чувство вины, и я с трудом сглатываю, чувствуя, как горло сжимается от кома, который не дает дышать.

— Значит, это ты, — голос звучит так, будто она не говорит, а истекает кровью. Тихий, почти безжизненный, но в нем больше боли, чем в любом крике.

Открываю рот, но вместо слов вырывается лишь хрип. Сглатываю и все-таки выдавливаю:

— Простите меня.

Мать близняшек вдруг начинает смеяться. Страшный, истерический смех, полный горечи.

— Из-за тебя моя дочь может остаться инвалидом. Она не сможет говорить! А ты говоришь «простите меня»? — делает шаг ко мне, глаза горят лихорадочным огнем. — Твой дед приходил. Хотел отмазать тебя. Сказал, заплатит за лечение. А ты пришел просто извиниться? Тебя отмажут, и ты забудешь. Начнешь жить своей жизнью, строить семью, а моя девочка будет учиться жить заново. Она вряд ли уже замуж выйдет — кому нужен инвалид? Кто возьмет немую калеку?

Смотрю ей прямо в глаза. Внутри что-то щелкает. Чувство вины смешивается с холодным, странным решением.

— Я оплачу лечение, — говорю твердо. — Любые операции. Если она останется… — делаю паузу, чувствуя, как выдыхаю не просто воздух, а саму возможность верить в лучшее, — инвалидом, буду платить ей каждый месяц до конца жизни.

— О, правда? — смотрит на меня в упор, и уголки ее губ приподнимаются в усмешке, которая больше похожа на оскал. В этой улыбке столько горечи и безумия одновременно, что у меня по спине пробегает холод. — А что насчет замужества? Она теперь никому не будет нужна. Одиночество — вот ее участь.

Сжимаю альбом за спиной так, что жесткий край обложки врезается в кожу ладоней.

— Тогда я сам женюсь на ней.

Тишина оседает в коридоре. Анна замирает, слезы на ее щеках блестят, но она не издает ни звука. Только смотрит на меня так, будто я только что произнес что-то чудовищное.

— Сдержи слово, — роняет мать близняшек безжалостно, и я чувствую, как эти два слова повисают в воздухе, как приговор.

— Мама, — восклицает Анна, — что ты такое говоришь?!

— Замолчи, — обрывает ее мать, даже не взглянув на дочь. Голос становится холодным, деловым, будто она переключается между ролями: мать, которая должна успокоить дочь, и женщина, которая выбивает компенсацию. — Составь договор. Пропиши: если моя дочь не выйдет замуж до девятнадцати, ты женишься на Софии. И до конца моих дней будешь платить мне за моральный ущерб. Я здоровье потратила, чтобы родить их. Работала, чтобы накормить, одеть, дать образование. А ты…

— Мои юристы все составят. Завтра документы будут у Вас.

Анна смотрит на мать так, будто перед ней чужой человек. Дыхание становится рваным, тело мелко трясет. Затем она резко разворачивается и убегает по коридору. Я слышу, как ее шаги гулко отдаются от стен, пока не затихают где-то в глубине больницы.

— Документы должны быть у меня до десяти утра, — говорит уже спокойно, по-деловому. — Доставь их лично. И деду — ни слова. Тогда подпишу все, что он хотел. Отказ от претензий.

— Хорошо, — выдыхаю я, и это слово вонзается в воздух, как гвоздь, который забивают с одного удара. Все… Договор заключен… Однако я не хочу этого — каждая клетка во мне сопротивляется, но чувство вины душит, как удавка, что отказаться просто не хватает воздуха. — Передайте Анне, — протягиваю ей альбом. — Выронила, когда потеряла сознание.

Резко вырывает альбом из моих рук, даже не взглянув на меня, и уходит. Полицейские переглядываются, но молчат. Они видели многое, но такое, наверное, впервые.

*** Наши дни***

— Я не забыл, — говорю тихо, и дым выходит из легких вместе со словами. — Но если продолжишь вскрывать старые раны, хуже будет не мне. Хуже будет моей жене. Она нашла покой в молчании и в своем искусстве. Не разрушай это ради мнимого правосудия, — бросаю окурок на пол. — Исчезни. Ради нее.

Орлов смотрит на меня, измученный, разбитый, но в глубине глаз все еще теплится ярость. Как уголек в пепелище, который не хочет догорать.

— Пошел ты, — шипит он, и в этом шипении столько яда, что воздух вокруг, кажется, становится тяжелее. Он с трудом, кряхтя от боли, поднимается на ноги, шатается, придерживая ребра рукой. — Я найду способ добраться до правды. И до тебя.

Сплевывает кровь, поворачивается и, хромая, идет к выходу. Дверь хлопает, оставляя меня одного в тишине, пропитанной запахом пота, крови и давно забытых воспоминаний.

Он не знает даже малой части того, что было после аварии. Не знает об ультиматуме матери близняшек. Не знает о договоре, который я подписал дрожащей рукой. Не знает, что мой брак… с Софией — не романтическая история, а пожизненное искупление, которое я выбрал сам. Чтобы хотя бы на миг забыть тот звук, который преследует меня каждую ночь: визг шин, удар, и глухой стук тела об асфальт, который я не могу вытравить из памяти.

Для Орлова я просто богатый ублюдок, откупившийся от ответственности. Для мира — успешный архитектор. Миллиардер. А для своей жены… тюремщик? Спаситель? Жертва? Я сам не знаю ответа.

Выхожу из здания. Голова гудит, ребра ноют, но физическая боль меркнет перед тяжестью на душе.

Мотоцикл стоит там же, где я оставил его несколько часов назад. Ночь уже полностью вступила в свои права. Нажимаю на старт, и он взрывается ревом, но даже он не заглушает того, что звучит внутри.

Нашла покой в своем молчании… Ложь. Красивая, необходимая ложь. Она не нашла покоя. Она научилась жить в аду, который мы построили вместе. И я — главный архитектор этого ада.

Глава 5

Яростно стучу в дверь комнаты Глеба. Ладонь правой руки уже горит от ударов, но я не останавливаюсь. А в левой судорожно сжимаю телефон. На часах пять утра, а адреналин уже разогнал кровь и выжег последние остатки сна.

Когда я проснулась попить воды, увидела сообщение от Паши. Оказывается, Глеб назначил ему встречу, а затем избил за то, что Паша написал мне. К сообщению приложены две фотографии: на них тело Паши покрыто синяками и ссадинами — не оставляя сомнений, что это не пустые слова. Теперь стало понятно, куда Глеб уехал на мотоцикле. Не к Виктории. На разборки.

Злость кипит внутри, требуя выхода. Со всей силы бью ногой по двери. Глеб должен быть дома. Я видела из окна, что его мотоцикл стоит на парковке. Замахиваюсь снова — но дверь неожиданно распахивается.

Передо мной — Глеб. Сонный, в одних черных плавках. Лениво опирается рукой о дверной косяк и зевает. Я впервые вижу его почти обнаженным, но смотрю не на мускулы, а на повреждения. Гематома на ребрах, багровая и болезненная на вид. Разбитая губа, запекшаяся кровь в уголке рта. Рассеченная бровь.

По сравнению с фотографиями Паши, Глеб выглядит почти невредимым.

— Пришла пожелать доброго утра?

Моя рука взлетает и с размаху обрушивается на его лицо. Хлесткий, громкий шлепок. И в ту же секунду ладонь пронзает острая боль, как будто ударила о камень.

Глеб морщится, проводит языком по внутренней стороне щеки.

— Очень бодрое утро, — говорит ледяным, неестественно спокойным тоном. — Продолжай, я весь внимание.

Выставляю телефон перед его лицом. На экране — заранее набранный текст:

— Я в курсе твоих ночных разборок. Но за что ты избил Пашу? Он не хочет подавать заявление, я считаю, что зря. Так что запомни: еще раз подойдешь к нему — и я сама напишу на тебя заявление.

Глеб пробегает глазами по тексту, и уголок его губ чуть заметно дергается. Скрещивает руки на груди, опирается плечом о дверной косяк и лишь после этого поднимает на меня взгляд.

— Как оперативно. Пожаловался, и ты уже здесь. Только вот ты моя жена, а не его адвокат, — издает короткий смешок. Но в глазах нет и намека на веселье. — Помни об этом. И всегда выбирай только мою сторону. Ошибки я не прощаю.

Нет времени печатать. Меня разрывает изнутри. От каждого его слова. От того, что он сделал с Пашей. От вчерашнего поцелуя. Фальшивого, расчетливого, которым он меня использовал как пешку в своей игре с бывшей. Это было унизительно. Я просто поднимаю руку и показываю ему средний палец. Языка жестов он не знает, но этот — поймет без перевода.

— Вот как, — на губах играет едва заметная ухмылка.

В ту же секунду Глеб хватает меня за запястье и рывком притягивает к себе. Я даже не успеваю вдохнуть — как он перекидывает меня через плечо, и мир переворачивается. Телефон выскальзывает из руки, ударяется о пол, отскакивает. Голова кружится, все плывет, теряет очертания. Беспомощно болтаюсь вниз головой.

Захлопывает дверь ногой и направляется вглубь комнаты, не обращая внимания на мои попытки вырваться. Я брыкаюсь, впиваюсь ногтями в его спину, царапаю кожу, но он даже не замедляется. Останавливается только когда доходит до кровати. Разжимает хватку — и я лечу на матрас. Удар выбивает из легких воздух. Пытаюсь вдохнуть, но не могу. Он уже нависает надо мной, придавливая своим весом к кровати.

— Кстати, — взгляд медленно скользит по мне. — Милая пижамка.

Только сейчас до меня доходит: я даже халат не накинула. Проснулась попить воды, увидела сообщение от Паши, и кровь закипела. Я думала только о справедливости, а не о том, как выгляжу. На мне любимая пижама — шорты и топ с котятами. Детская, нелепая, зато удобная.

Замахиваюсь, чтобы влепить еще одну пощечину, но он быстрее. Пальцы смыкаются на моем запястье, сильно и безжалостно, до легкой боли. Дергаюсь, чтобы вырваться, но он держит крепко, тянет мою руку вверх и прижимает над головой. Я замахиваюсь другой, но Глеб перехватывает и ее, и теперь обе руки придавлены к постели. Выгибаюсь, пытаюсь высвободиться, но он держит меня так крепко, что не могу ни оттолкнуться, ни сдвинуться с места. В его теле нет напряжения, только спокойная сила, и я понимаю, что он просто играет со мной.

— А я ведь никогда не видел тебя… такой, — голос становится глубже, мягче. Медленно скользит взглядом по телу, задерживаясь на ключицах, на линии груди, едва прикрытой тонкой тканью топа. — Может, тебе стоит переехать ко мне? В мою комнату. Пять лет брака, а у нас так и не было брачной ночи. Забавно, правда? А я все ее жду.

Мотаю головой, отказываясь верить собственным ушам.

Ты сошел с ума? — бьется в голове мысль. Я и так боюсь находиться с тобой под одной крышей, а делить одну комнату — это за гранью моего здравомыслия.

— Я понял, — произносит Глеб с усмешкой, в которой нет ни тепла, ни искренности. — Ты выбрала сторону того слабака, который решил спрятаться за спиной хрупкой, беззащитной девушки, надеясь, что она его защитит, — издает тихий смешок, от которого по коже бегут мурашки. — Вот только на какое преимущество он рассчитывал? Да, я никогда не подниму на тебя руку, но я способен на нечто куда более интересное, милая, — наклоняется ближе, и его дыхание касается моего лица. — Попробуй позвать на помощь. Только твой крик сможет меня остановить.

Холод разливается по телу, мышцы каменеют, и я чувствую, как каждый нерв натягивается до предела.

Он блефует? Или действительно ждет, что я закричу?

Начинаю извиваться, пытаясь вырваться, но каждое мое движение только сильнее прижимает к его груди. Сквозь тонкую ткань пижамы я чувствую его мышцы и его тяжелое, прерывистое дыхание, которое обжигает мою кожу с каждым бесполезным рывком.

— Давай, милая, — шепчет он, и его губы почти касаются моих. — Кричи!

Грудь тяжело вздымается, дыхание сбивается. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно в каждой точке этой комнаты. Я хочу закричать — разорвать эту давящую тишину, — но горло перехватывает спазм. Я не могу. Нельзя. Вместо крика зажмуриваюсь, отворачиваю лицо, сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

— Ты даже себя защитить не можешь, — голос звучит у самого уха, скользит по коже, как лезвие. — Запомни, милая: в этом мире побеждает не тот, кто прав, а тот, кто сильнее. Кто влиятельнее, богаче, у кого в руках реальная власть. И я — тот, у кого все это есть. Ты выбрала не ту сторону.

Открываю глаза и сразу натыкаюсь на тяжелый взгляд с неприкрытой злостью. По телу пробегает дрожь.

— Уходи, — разжимает пальцы, отпуская мои запястья, и поднимается с кровати. Фигура нависает надо мной, а взгляд тяжело ложится на мое тело. — Быстро! Пока я не передумал.

Делает шаг назад, давая мне пространство, но его тень все еще лежит на мне. Я выдыхаю, пытаясь прогнать дрожь, однако она не уходит, а сознание медленно плывет в тумане.

— Ну же, милая, — он кивает вниз, и его взгляд приказывает смотреть. — Я, конечно, могу терпеть, но не вечно.

Я не хочу смотреть, но рефлекс оказывается сильнее воли. Взгляд скользит вниз, и в ту же секунду кровь приливает к лицу, обжигая щеки огнем стыда и шока. Сквозь тонкую ткань плавок отчетливо видна его эрекция — твердая, напряженная, не оставляющая сомнений в том, что только что крутилось у него в голове.

Нет. Нет. Нет, — вскакиваю с кровати, ноги подкашиваются. Зачем я посмотрела?

Выбегаю из комнаты и с такой силой захлопываю дверь, что звук ударяется о стены и разносится по всему этажу.

Ненормальный. Долбаный извращенец…

На ходу хватаю телефон с пола влажными ладонями, ощущая, как тело горит изнутри, а каждый вдох только разжигает огонь. Бросаюсь к лестнице. Перепрыгивая через ступеньки, я лечу вверх, будто Глеб уже дышит мне в спину. Вот-вот схватит за плечо.

Господи, ну зачем я посмотрела? Идиотка. Я не смогу это развидеть — ни сейчас, ни завтра, никогда. Будет стоять передо мной в таком виде каждый раз, как только закрою глаза.

Врываюсь в комнату, захлопываю дверь и поворачиваю ключ в замке. Щелчок — и я выдыхаю, позволяя себе почувствовать, что я в безопасности. Сползаю по двери на пол, прижимаю телефон к груди, и слушаю, как сердце колотится, отдаваясь в висках, в кончиках пальцев, в каждой клетке тела, которая еще помнит его прикосновения.

***

В правой руке сжимаю кисть, кончик которой обмакнут в густую черную краску. Передо мной — мое полугодовое мучение и отражение моей души. На холсте проступает силуэт девушки: она кричит, беззвучно раздирая горло, а руки судорожно сжимают голову, словно пытаясь удержать распадающийся разум. Картина мрачная, давящая, выполненная в оттенках пепла и ночи. Я рисую ее каждое воскресенье, в свой единственный выходной, чтобы хоть как-то убить время в этом доме. Но сегодня краска не ложится.

Мысли не дают покоя, терзая душу и сердце с той самой секунды, как я захлопнула дверь комнаты Глеба. Не могу перестать думать о нем. О его запахе, о тяжести его тела, о том странном, пугающем блеске в глазах. Я даже не спустилась на завтрак, боясь столкнуться с ним взглядом. Сижу здесь, в своей комнате, потому что знаю: у Глеба тоже выходной. Он где-то внизу, и эта мысль действует как невидимая рука, которая каждый раз, когда я приближаюсь к двери, толкает меня обратно.

Кладу кисть на стол рядом с палитрой и встаю. Ноги кажутся ватными, голова идет кругом, а пустой желудок напоминает о себе легкой тошнотой. Медленно подхожу к панорамному окну во всю стену, открываю стеклянную дверь и выхожу на балкон. Мне нужен воздух, нужна свобода, но утреннее солнце уже безжалостно палит в глаза, слепя их.

Обычно по воскресеньям я никуда не хожу. Мне не с кем встречаться, не с кем делить время. Друзья остались в другой жизни — до замужества. Но сегодня этот дом душит меня. Мне хочется не просто прогуляться, а сбежать. Навсегда.

Паша, — имя всплывает в голове, как спасательный круг. Может, написать ему? Встретиться? Судя по фотографиям, ему досталось несладко. До сих пор не верится, что Глеб так жестоко отделал его из-за каких-то сообщений. Твою мать, он ведь теперь знает, что я замужем за Глебом, — эта мысль заставляет меня поморщиться. Теперь я точно не хочу показываться ему на глаза. Слишком много стыда.

Внезапно взгляд цепляется за движение внизу. Ворота медленно разъезжаются, и на аллею въезжает красный Мерседес. Я щурюсь, пытаясь разглядеть салон сквозь блики на лобовом стекле. Машина мне не знакома. Да и гости у нас бывают редко — только дедушка Глеба и моя мама.

Сердце делает неприятный кувырок, когда я узнаю силуэт за рулем.

Точно, Глеб купил ей машину. Но зачем она приехала? Снова клянчить деньги? Или пожаловаться на жизнь, чтобы дали еще? Деньги, деньги, деньги — все, что ее волнует.

Дыхание перехватывает, внутри все сжимается в холодный ком, и я чувствую, как он растет, заполняя грудную клетку. Разворачиваюсь, забегаю в комнату, хватаю телефон с кровати. Экран пуст. От мамы ни одного сообщения. А она всегда предупреждает перед приездом. Всегда. Если только не случилось что-то серьезное, или она не хочет, чтобы я успела подготовиться. Например, чтобы не успела покинуть дом до ее приезда.

Выбегаю из комнаты и бросаюсь к лестнице. Она приехала не просто так.

Я успеваю спуститься лишь до второго этажа, но голос мамы — резкий, пронзительный — уже разносится по всему холлу и долетает до меня:

— Где Глеб? Я должна его видеть, сейчас же!

Сколько еще ты будешь меня позорить, мама?

Спускаясь ниже, я вижу, как мама уверенной, властной походкой направляется в гостиную, а следом, чуть отставая, идет растерянная Валентина. Я сбегаю по лестнице и устремляюсь за ними.

— Как я должна это понимать? А? Отвечай! — резкий голос мамы снова режет слух.

Врываюсь в гостиную. Валентина бросает на меня испуганный, полный сочувствия взгляд. Я коротко указываю ей на дверь жестом — она понимает без слов и выходит, бесшумно прикрывая дверь.

— Почему ты молчишь?!

Глеб поднимает на нее взгляд, и его голос звучит спокойно, почти лениво:

— Мои люди занимаются этим вопросом. Не стоило тратить время на дорогу из-за такой ерунды.

Мама сжимает челюсть, глаза превращаются в узкие щели, ноздри раздуваются, а по лицу пробегает волна гнева, которая делает ее черты неузнаваемыми.

— Ерунды? — машет экраном телефона прямо перед лицом Глеба, но он даже не смотрит, продолжая спокойно потягивать виски из стакана с толстым дном. — Мою дочь из-за тебя поливают грязью!

В смысле — грязью? Что происходит? Я не понимаю, о чем она говорит, но тон не оставляет сомнений: случилось что-то серьезное.

Подхожу ближе и решительно выхватываю телефон из рук мамы. Взгляд падает на экран, и желудок сводит от тошноты.

— Смотри, дочка, смотри, что про тебя пишут! Люди вообще совесть потеряли, — причитает мама.

Первое, что бросается в глаза, — две фотографии со вчерашнего вечера. На одной Глеб держит меня за талию, его поза собственническая, властная. На второй — мы целуемся, точнее, Глеб целует меня. Снимки качественные, лица видны отчетливо. Под ними небольшая статья с заголовком: «Глеб Сычев, один из главных холостяков страны, замечен с девушкой. Кто она? Немая художница?»

Листаю ниже, и с каждым новым прочитанным словом внутри разрастается холод. Дыхание становится поверхностным, а грудь сдавливает так, будто я проглатываю камни. Тысячи комментариев. Большинство из них направлены в мой адрес:

«Она недостойна его…».

«Расстанься с ним или умри…».

«Что он в ней нашел? С ней же даже поговорить не о чем…».

«Фу, она совсем ему не подходит…».

«Сдохни, этот красавчик будет моим!».

Каждый новый комментарий — как удар под дых. К горлу подступает ком, глаза наполняются влагой, но я изо всех сил сдерживаю слезы, чтобы не разрыдаться прямо здесь. Сжимаю челюсть и заставляю себя читать дальше, не показывая, как мне больно.

«Скоро он ее бросит, вот увидите. Она ему не нужна…».

«Она его позорит…».

«Сычев мог бы выбрать кого угодно, а выбрал это недоразумение…».

«Ты ему не пара, не мечтай…».

— Если бы ты не скрывал, что женат, мою дочь сейчас не оскорбляли бы, — голос мамы, запыхавшийся от крика, вырывает меня из цифрового ада. — Это ты во всем виноват!

Она поворачивается ко мне и выхватывает телефон из моих рук.

— А тебе давно пора было показать всем, что у тебя есть муж. А не прятаться по углам.

Мама опускается на диван, раскрасневшаяся, с трудом переводит дыхание и нервно начинает махать рукой перед лицом, будто ей не хватает воздуха. Затем, чуть успокоившись, она снова поворачивается к Глебу, который сидит в кресле во главе гостиной, лениво покачивая стаканом и не выказывая ни малейшего интереса к ее истерике.

— Чего ты молчишь? Над твоей женой смеется вся страна!

Пока мои пальцы лихорадочно набирают текст на экране, Глеб наконец поднимает на маму взгляд. В нем нет ни капли растерянности или раздражения. Только ледяная, непоколебимая уверенность.

— Уже подготавливают стать. О том, что мы женаты. О том, что я люблю свою жену, не представляю жизни без нее и что мне никто не нужен, кроме нее. И что любые оскорбления в ее адрес будут иметь юридические последствия. Достаточно? Или есть предложения, что добавить? Говорите быстрее, чтобы потом не исправлять.

Внутри все кипит. Ярость на маму, на ситуацию, на себя саму. Я быстро поворачиваю экран телефона к маме, и слова на нем вылетают без сожаления:

— Уходи. И перестань сюда приходить. Ты меня только позоришь.

Мама читает, и ее лицо застывает, превращаясь в каменную маску.

— Ты мне еще указывать будешь? — цедит сквозь зубы. — Я одна на твоей стороне, между прочим. А твой муж и с места не сдвинется, пока тебя в грязь не втопчут.

Сжимаю телефон так, что пальцы белеют. Дыхание поверхностное. Злость медленно застилает здравый рассудок, и я чувствую: еще одно слово — и я не сдержусь. Вылью ей в лицо, что копилось годами. Все, что я так долго носила в себе. Каждую обиду. Каждую слезу, которую я проглотила, чтобы не дать ей увидеть мою слабость. И это будет концом. Для нее. Для меня.

Поэтому я резко разворачиваюсь и выхожу из гостиной, чтобы не совершить ошибку, которая может обернуться серьезными последствиями.

Иногда я ловлю себя на мысли, что должна была умереть вместо сестры. Тогда бы мама не использовала меня, не превратила в ту, кем я стала. А может, я просто не должна была позволить ей втянуть меня во все это — в жизнь, где я оказалась из-за ее обмана… И все, что происходит сейчас, никогда бы не случилось.

Выбегаю из дома, с силой захлопывая за собой дверь. Сердце колотится так, что отдается тупой пульсацией в висках, заглушая все остальные звуки. Слезы срываются с глаз, и все вокруг тонет в мутной пелене.

Мне нужно уехать.

Прямо сейчас.

Подальше от этого хаоса, от их голосов, от самой себя — хотя бы на время.

***Глеб***

Череп ноет от невыносимой, пульсирующей боли — напоминание о пропущенном ударе Орлова. Я промыл рану, заклеил глубокое рассечение лейкопластырем, но боль никуда не уходит. Она только усиливается от каждого звука, от каждого движения. А звук сейчас один — пронзительный, визгливый голос моей «любимой» тещи, Ирины Юрьевны.

Делаю медленный глоток виски. Жидкость обжигает горло, но не приносит облегчения, лишь на секунду притупляет остроту ощущений. Откидываю голову на спинку кожаного кресла, закрываю глаза, пытаясь сосредоточиться на чем угодно, кроме ее голоса. Но он проникает сквозь веки, сквозь боль, прямо в мозг.

— Бедная моя девочка, — снова разносится ее голос, полный приторного, лицемерного сочувствия, от которого боль в голове становится еще острее. — Представить страшно, что у нее в голове творится. Как она вообще справляется с этим одна…

— Можете сходить к ней и узнать, — бросаю безразлично, не открывая глаз. Нет сил даже повысить голос. Вся энергия уходит на то, чтобы просто сидеть неподвижно. Хотя хочется встать и вышвырнуть эту женщину за дверь.

— А чем ей это поможет? — голос взлетает до визга. Я морщусь — громкий звук пробивает защиту алкоголя, вызывая новую волну боли, разливающуюся по черепу. — Ты снова и снова заставляешь мою дочь страдать! Обещал заботиться — а сам сидишь, пьешь и даже не пытаешься ее успокоить! Почему ты молчишь?

Каждое ее слово вгрызается в мозг, и я сжимаю челюсть, чтобы не застонать. Выпрямляюсь, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи. Делаю еще один глоток, позволяя огню разлиться внутри, и смотрю на Ирину Юрьевну тяжелым взглядом.

— Интересно, кто больше страданий ей принес? — произношу тихо, но так, чтобы каждое слово достигло цели. — Может, я даже не на первом месте в ее списке тех, кого она ненавидит.

Глаза Ирины Юрьевны сужаются, лицо наливается краской. Впивается пальцами в край дивана, и ногти с силой вдавливаются в кожаную обивку так глубоко, что я слышу, как она скрипит под их натиском.

— Что ты несешь?! — цедит сквозь зубы, а подбородок дрожит от напряжения. — Ты сбил мою дочь! Она потеряла из-за тебя голос! Ты виноват в ее страданиях. Только ты! — делает паузу, наслаждаясь моментом, смотря на меня с ледяной усмешкой. — И знаешь, Глеб… я молчала… Не хотела говорить. Но, наверное, ты должен знать: не только я, но и София винит тебя в смерти Анны.

Ее слова вырывают из меня короткий, сухой смешок. Я сам не понимаю: это алкоголь уже начал свое дело, или боль просто стерла все границы? Валентина уговаривала поехать в больницу, предлагала обезболивающее, но я решил, что лучше позволю янтарному огню сжечь все внутри — и боль, и мысли.

Делаю еще один глоток, и мир вокруг теряет резкость, становясь мягче и размытее.

— Я иногда скучаю по Анне, — смотрю в пустоту перед собой. Гостиная замирает вместе с Ириной Юрьевной. — Той Анне, которая не давала мне спокойно жить, — делаю еще один глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу, притупляя острые углы памяти. — Я даже в какой-то момент поймал себя на мысли, что влюбляюсь, — продолжаю, и голос становится жестче, холоднее. — В Анну. Близнецы. Идеальная копия. Но характер Анны выдавал ее сразу. Она была живой, злой, настоящей. И еще одна вещь…

Я замолкаю, глядя на пустой стакан. Ирина Юрьевна ждет, затаив дыхание, но я не собираюсь продолжать. Мне не нужно говорить больше, достаточно этой паузы, чтобы увидеть страх в ее глазах. Пусть гадает. Пусть мучается догадками.

— Принесите бутылку виски! — бросаю я, чуть повышая голос, чтобы он долетел до каждого угла. Стены имеют уши, и персонал обучен реагировать на мой голос мгновенно.

— К чему ты клонишь? — ее голос звучит ровно, но я вижу, как страх просачивается сквозь растерянность, оставляя след в глазах, которые она так старательно отводит в сторону. А я продолжаю смотреть, заставляя ее чувствовать каждую секунду тишины.

Дверь бесшумно приоткрывается, и в гостиную входит Валентина. В руках бутылка виски, а взгляд, полный боли и сочувствия, задерживается на моем лице.

— Не берите в голову. Я уже пьян. И Вам пора уходить.

Ирина Юрьевна морщится, и я вижу, как ей хочется выплеснуть на меня все свое недовольство, обвинить в неуважении.

— Надеюсь, — медленно поднимается с дивана, расправляя платье, — к вечеру все статьи удалят, где…

— К обеду ничего не будет, — перебиваю ледяным тоном. — А теперь покиньте мой дом. И больше без предупреждения не появляйтесь. Ненавижу незваных гостей.

Задерживает на мне тяжелый взгляд, но спорить не решается. Разворачивается и выходит из гостиной, и дверь закрывается за ней с таким усилием, будто не может позволить себе просто уйти, не оставив после себя хотя бы этот звук, и я чувствую, как новая волна боли разливается в висках.

Наконец-то тишина.

Валентина уже успела наполнить мой стакан, но вместо того чтобы исчезнуть, продолжает стоять рядом, будто ждет чего-то. Поднимаю на нее взгляд, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Может… все-таки вызвать врача? — в голосе звучит неподдельная тревога. — Я волнуюсь. Рана выглядит серьезно.

— Не надо, — бросаю устало и делаю еще один глоток. Виски обжигает горло, но я не чувствую ничего, кроме желания исчезнуть в темноте за закрытыми веками. Закрываю глаза, откидываю голову на спинку кресла и пытаюсь найти покой.

Но Валентина не уходит. Слышу, как топчется на месте, будто решаясь на что-то, и по едва уловимому шороху ткани понимаю: она мнется, не зная, стоит ли продолжать.

— Ну? — срывается с моих губ, и в этом коротком слове слышится все мое терпение, которое уже на пределе.

— Я… когда училась в институте, подрабатывала в одном месте… в тайском салоне. Я могу… могу сделать Вам массаж. Это может помочь… снять боль и расслабиться.

— Ты здесь работаешь только из-за моей жены. Знай свое место.

Валентине двадцать шесть — она самая молодая из всего персонала. Симпатичное личико, выразительный взгляд, а фигура такова, что охрана провожает взглядами всякий раз, когда она проходит мимо.

Никогда не нанимал на работу людей моложе себя. Но когда поручил жене подобрать домработницу, она действовала по странной логике: анкеты женщин старше тридцати без сожаления откладывала в сторону, а те, что были моложе, изучала с особым вниманием, вглядываясь в фотографии, даже не удосуживаясь открыть резюме. Итог? Выбрала самую сексуальную незамужнюю девушку. Не помощницу по дому — соблазн для меня. Думала, я клюну? Что я влюблюсь? Что решу развестись и уйти к ее «идеальной» подставной фигуре? Жалкая стратегия.

— Исчезни. И передай всем: сегодня работать тихо, насколько возможно. Я не хочу никого слышать. Каждого, кого услышу, уволю.

— Хорошо, — в голосе дрожит обида, которую она пытается скрыть за послушанием.

Шаги Валентины затихают, и дверь закрывается с тихим щелчком.

Наконец-то один.

Делаю еще один глоток, позволяя алкоголю размыть сознание, стереть лица, которые не должны появляться перед глазами. Но прошлое не уходит — чем отчаяннее пытаюсь сбежать, тем сильнее сжимает горло, напоминая, что оно всегда будет здесь…

***Шесть лет назад***

Подъезжаю к зданию своей компании. На часах — восемь утра, и серый, безжизненный рассвет только начинает пробиваться сквозь тучи. А она уже там. Анна стоит напротив главного входа, как статуя, которую я сам воздвиг своей виной. В руках у нее самодельный плакат, на котором красной, кричащей краской выведено: «ЗДЕСЬ РАБОТАЕТ ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СБИЛ МОЮ СЕСТРУ И ОСТАЛСЯ БЕЗНАКАЗАННЫМ. ОТВЕТЬ ПЕРЕД ЗАКОНОМ!»

Полторы недели ее не было. Лежала в больнице с тяжелой пневмонией. Но стоило выписаться, и она снова заняла свой пост. Я глушу двигатель и смотрю на ее фигуру через лобовое стекло. Снег падает мелкой, колючей крупой, ледяной ветер пронизывает даже стекла машины.

Сколько это будет продолжаться? — думаю я, чувствуя, как внутри закипает раздражение, смешанное с чем-то более темным и непонятным. На улице минус двадцать, а она только из больницы. Почему не жалеет себя? Почему ей плевать на собственное здоровье ради этой бессмысленной войны?

Прошло чуть больше двух лет с того дня. Но все это время она приходит сюда, устраивает спектакли, требуя, чтобы я «ответил перед законом». Хотя она прекрасно знает: суд был. Суд признал мою вину в превышении скорости, но также установил,что София нарушила правила, перейдя дорогу на красный свет. Мне дали условный срок на год, я выплатил огромную компенсацию — ее мать приняла деньги без лишних вопросов. Дело закрыто. Анна в курсе договора с ее матерью. Знает и о предстоящей свадьбе с Софией. Но она не согласна. Она ненавидит мать за жадность и меня — за то, что я на свободе.

Выхожу из машины. Мороз мгновенно обжигает лицо. Анна переминается с ноги на ногу, закутанная в длинный, нелепо огромный пуховик, шапку, варежки и шарф, который закрывает нижнюю часть лица до самых глаз. Из кармана торчит термос. Приготовилась стоять здесь весь день, несмотря на мороз.

Подхожу ближе. Анна замечает меня, и ее глаза — единственная открытая часть лица — вспыхивают ненавистью.

— Езжай домой, — говорю я, останавливаясь в шаге от нее. Плакат в дрожащих руках уже не тот, что был в первый день. Бумага выцвела, края обтрепались от ветра и снега, надписи кое-где размазались от дождя и стали почти нечитаемыми. — Ты только что выздоровела. Весь день будет мороз… Опять заболеешь.

— И что с того? — отвечает резко, сквозь ткань шарфа. — Я не собираюсь оставлять это так. Сдайся полиции, признайся, что подкупил всех, и сядь за решетку. Тогда я успокоюсь.

Вздыхаю и чувствую, как грудь сдавливает усталость, которую невозможно выдохнуть.

— Сколько можно повторять, Ань? Моя вина в том, что я превысил скорость и не успел затормозить. Но София тоже виновата. Она вышла на красный, даже не посмотрев по сторонам. Есть записи с камер. Мы виноваты оба… Трагическая случайность, а не преступление.

— Моя сестра не может говорить! — выкрикивает, и голос срывается на визг, который тут же поглощает ветер. — А ты живешь, как будто ничего не случилось. Ты должен сидеть в тюрьме. Если не понимаешь — уходи. Иди работай, а я останусь стоять здесь.

Анна дрожит — от злости и от холода, и я не могу понять, что сильнее: ее ненависть или мороз, который пробирает до костей. Тело выдает слабость, но глаза горят по-прежнему. Она переминается, пытаясь согреться, но не делает ни шага назад. Стоит передо мной с такой уверенностью, будто она здесь главная, а не я.

— Может, в здании постоишь? Там тепло.

— Нет! — сжимает плакат так, что бумага трещит. — Правда должна быть у всех на глазах. Чтобы люди видели, кто ты гнилой на самом деле, Сычев! Лицемерный ублюдок! Мразь, которая купила себе свободу.

Ее ругательства скользят мимо моих ушей, — за два года они стали просто фоном. Молчу секунду, затем вытаскиваю из карманов сигареты, телефон и ключи. Снимаю пальто и накидываю на плечи, поверх ее пуховика.

— Что ты делаешь?! — отступает на шаг. Резко встряхивает плечами, пытаясь сбросить пальто.

— Принципиальность не согреет тебя, — перехватываю ее запястья, плотно, но без жестокости, только чтобы остановить. — И заходи внутрь погреться. Пожалуйста… Хотя бы на пять минут.

Анна дергается, глаза ее расширяются — в них смесь возмущения и страха, будто мое прикосновение обжигает.

— Пусти! — в голосе звенит истерика. — Мне ничего от тебя не надо! Ничего!

— Оставь, пожалуйста. Иначе ты замерзнешь здесь раньше, чем добьешься справедливости, — осторожно отпускаю запястья.

Пальто остается висеть на ее хрупких плечах. Слишком большое, свисает ниже колен, как тяжелый плащ. Разворачиваюсь и иду к входной двери компании. Снег скрипит под ботинками, ледяной ветер бьет в лицо. А за спиной ее крик:

— Эй! Забери!

Я не оборачиваюсь. Не останавливаюсь.

— Забери эту грязную тряпку, урод! И пошел ты со своей жалостью! Я не нуждаюсь в твоем гребаном милосердии! — голос срывается на хриплый, отчаянный крик, искаженный ветром, но я слышу каждое слово. — Эй, ты слышишь меня?

Захожу в теплое здание, и ее голос постепенно исчезает за стеклянными дверями. Я готов весь день просидеть в своем кабинете и слушать ее ненависть, ее крики, все обвинения, которые она может выплеснуть, — лишь бы она не стояла на морозе, ради того, чего уже не изменить. Но этой непослушной девчонке нужны не мои уши — ей нужны свидетели ее ненависти.

— Может, вызвать полицию? — интересуется охранник, пожилой мужчина, глядя на Анну через стекло, и его лицо выражает угрюмое неодобрение. — Сколько еще Вы будете терпеть это, Глеб Викторович? Она портит имидж компании. Клиенты жалуются. Прохожие снимают на телефоны.

— Не трогайте ее, — бросаю на ходу, направляясь к лифту. — Пусть стоит.

Двери лифта закрываются, и улица исчезает. Но образ Анны, стоящей под снегопадом, остается перед глазами. Я знаю: она не зайдет внутрь. Будет стоять там, пока не заболеет снова.

***

Раздается тихий, но настойчивый стук в дубовую дверь кабинета.

— Войдите, — роняю в тишину, не поднимая глаз. Рука продолжает вести грифель по бумаге, где линии складываются в видение будущего отеля — то, что я пытаюсь удержать, пока оно не исчезло.

Сейчас это лишь черновые наброски — грубые штрихи, пятна цвета, попытки уловить игру света и тени на фасаде. Идея пришла сегодня ночью, во время очередной бессонницы. Такие ночи преследуют меня уже больше двух лет — с тех пор, как одна ошибка разделила жизнь на «до» и «после». Я обращался к специалистам, перепробовал все, но сон не приходит. Он оставляет меня наедине с гулом мыслей и призраками прошлого, которые отказываются оставаться в темноте.

Дверь открывается, и я слышу шаги — мягкие, но уверенные: цок, цок, цок — каблуки Нади легко отбивают ритм по паркету. Приближается к столу, и воздух наполняется запахом свежесваренного кофе, в котором растворен сладковатый, цветочный, чуть приторный шлейф ее духов.

— Глеб Викторович, я принесла Вам кофе, — говорит она мягко, ставя фарфоровую чашку на край стола, стараясь не задеть чертежи. — Все документы по проекту подготовлены, как Вы и просили. Подписаны, готовы к отправке.

— Спасибо, — продолжаю сосредоточенно штриховать линию фасада.

Надя не уходит. Вместо этого она обходит стол и нависает надо мной, заглядывая через плечо. Ее длинные темные волосы падают вперед, и она заправляет прядь за ухо, чтобы лучше разглядеть набросок.

— Красиво, — выдыхает с искренним, или хорошо сыгранным, восхищением. — Я и не знала, что Вы еще и рисуете. Вы не только успешный, но и талантливый. Редкое сочетание для человека вашего возраста.

Я понимаю, к чему она клонит. Мне двадцать пять, я владею архитектурной компанией, чья прибыль бьет рекорды. За спиной — наследство, которого хватило бы на остров, личный флот, самолеты и целую вечность беззаботной жизни для нескольких десятков поколений, которые никогда не узнают, что такое работа. Но талант здесь ни при чем. Просто я никогда не умел сидеть без дела, особенно когда в голове рождается что-то новое. Кроме того, работа — это единственное средство, которое помогает мне отвлечься от шума в голове. Единственное место, где я контролирую реальность.

Наде двадцать восемь. Она устроилась в компанию всего две недели назад. Молодая. Амбициозная. Красивая. И явно стремится к большему, чем просто карьерный рост.

— Кстати, — продолжает, не обращая внимания на мою отстраненность, — сегодня звонил представитель из Дубая. Благодарил за работу. И просил передать, что в будущем хочет сотрудничать исключительно с Вами лично.

— Хорошо, — меняю карандаш на более мягкий и возвращаюсь к наброску, добавляя глубину теням.

— Вы всегда такой немногословный? — в голосе угадывается легкая улыбка. — Или… только со мной?

Я наконец отрываюсь от наброска и медленно поднимаю на нее взгляд.

— Не люблю, когда меня отвлекают, — говорю чеканно, каждым словом очерчивая границу.

Надя улыбается, не смутившись. Она и правда красивая. Длинные распущенные волосы, фигура песочные часы, четкие скулы, уверенный взгляд. В ней есть все, что обычно привлекает внимание. Но я смотрю на нее, как на часть интерьера — без интереса, без отклика, без единой мысли, которая задержалась бы на ней дольше одного удара пульса.

— Рабочее время уже закончилось, Глеб… Викторович. Все сотрудники разошлись по домам.

Мельком бросаю взгляд на настенные часы и вижу, что уже 15:10.

— Сегодня сокращенный день, — напоминает. — Вы забыли?

Откидываюсь на спинку кресла и разминаю затекшие плечи. Шея хрустит, дает о себе знать долгое напряжение, проведенное над набросками будущего отеля. Только сейчас замечаю, как сильно устал. Бессонная ночь тоже напоминает о себе.

— Почему не пошла с остальными?

Надя садится на край стола. Без разрешения, будто это само собой разумеется. Короткое черное платье чуть задирается, открывая стройные бедра, и она закидывает ногу на ногу, демонстрируя ажурную резинку чулок.

— Ну… мне некуда спешить, — накручивает прядь волос на указательный палец, улыбается мне кокетливо и смотрит прямо в глаза с таким блеском, что я безошибочно читаю ее намерения. Понимаю, к чему ведет. Даже если она сейчас встанет и снимет с себя все до последней нитки — она не вызовет во мне ни интереса, ни желания. Слишком предсказуема. Слишком очевидна. — Я живу одна. Вечера бывают такими… долгими. Скучными, — делает театральную паузу или ждет, что я отвечу. — У Вас есть девушка, Глеб… Викторович?

— Нет.

Встаю из-за стола, беру кружку с кофе и подхожу к панорамному окну. Отсюда, с высоты моего кабинета, открывается вид на главный вход. Внутри мгновенно закипает злость — я вижу внизу знакомую фигуру. Анна. Она все еще стоит там, под снегом и ветром, прижимая к груди свой плакат. Текст неразборчив с такого расстояния, но суть ясна. Она мерзнет. Она ждет. Она требует невозможного.

Надя встает со стола и подходит ближе, глядя на тот же вид, что и я.

— Тогда, может быть, поужинаем вместе? — ее плечо прижимается к моему, голос становится тихим и вкрадчивым. — Как два одиноких человека.

Делаю глоток кофе, чувствуя горечь на языке, и не свожу глаз с маленькой, хрупкой фигурки внизу. Анна переминается с ноги на ногу, дышит в ладони, смотрит куда-то вверх, хотя меня ей не разглядеть. Стекло тонированное.

— Я скоро женюсь.

Слова звучат странно, почти кощунственно, учитывая обстоятельства. В голове мгновенно всплывает тот разговор в больнице. Мать близнецов, Ирина Юрьевна, поставила ультиматум: если София не выйдет замуж до девятнадцати, я должен жениться на ней сам. Уже тогда я понял: ее цель — не счастье дочери, а надежная привязка меня к семье. Финансовая безопасность через брак. За эти годы я только убедился в этом.

Ирина Юрьевна опекает только Софию. Материнская забота, граничащая с тюремным заключением. София даже на улицу просто так не выходит — мать боится, что та встретит кого-то, влюбится и разрушит хрупкий, выгодный план. В договоре даже прописано: свадьба без брачного контракта.

Я смирился со своей участью. Стал спонсором их семьи. Но мне больно, до физической боли, видеть, как Ирине Юрьевне плевать на Анну. Плевать, что приходит сюда и мерзнет на морозе. Плевать, что дочь только выписалась из больницы. Мать даже не пришла навестить ее. Я был в больнице, говорил с врачами, оплачивал лучшие процедуры, но к самой Анне не заходил — она хочет видеть меня только за решеткой. Она ненавидит меня. И я ее не виню.

Ирина Юрьевна обделила Анну вниманием. Все лучшее — Софии. А Анна стала жертвой обстоятельств и материнского эгоизма. Инструментом давления, который успешно используют против меня, чтобы напомнить о моей вине.

— Я не знала, что у вас есть невеста, — в голосе проскальзывает нотка разочарования.

— Все настолько запутано, что я и сам до конца не понимаю, есть ли у меня невеста, — горько усмехаюсь, глядя в окно.

— Вы поссорились?

— Нет.

— Тогда в чем проблема? Вы ее разлюбили?

Смотрю, как ветер треплет шарф Анны, как она пытается согреть руки, как ее силуэт кажется крошечным и ненужным на фоне огромного здания.

— Я ненавижу ее, — произношу наконец, и в этом слове — вся горечь, вся усталость, вся злость, которую я так долго держал в себе. — И еще больше ненавижу ее мать.

— Тогда зачем жениться? — хмурится, пытаясь уловить логику. — Просто не женитесь.

— Не могу… В какой-то момент мне стало интересно, как далеко они готовы зайти. В любом случае, они сами вырыли себе яму. А я просто засыплю ее землей, когда мне наскучит играть в их игры.

— Я ничего не понимаю, — смотрит на меня с явной растерянностью, пытаясь сложить мои слова в логичную картину. — Честно. Может, расскажете? Сегодня вечером. В хорошем ресторане. Я с удовольствием выслушаю вашу историю… непонятной любви.

Делаю еще один глоток остывшего кофе и, не сводя глаз с Анны, отвечаю:

— У меня другие планы.

Надя смотрит на меня секунду, другую, третью, затем медленно кивает. Поправляет платье, одергивает его, будто возвращая себе контроль.

— Хорошо. Не буду настаивать, — маска обольщения исчезает с ее лица.

Разворачивается и идет к двери. Я слышу ее шаги, уже не такие уверенные, как раньше. Дверь за ней закрывается с тихим щелчком.

Я остаюсь один.

Тишина давит.

Внизу, у входа, Анна все еще стоит.

Почему она такая упертая?

Достаю телефон, нахожу в списке контактов номер охраны. Нажимаю вызов.

— Глеб Викторович? Что-то случилось? — голос охранника звучит напряженно.

— Приведите девушку с плакатом в мой кабинет, — говорю ровно, без эмоций. — Ту, что стоит у входа.

— Хорошо, Глеб Викторович…

***

Дверь моего кабинета с грохотом распахивается, ударяясь о стену.

— Зачем ты хотел меня видеть? Что тебе надо? — резкий голос Анны бьет по ушам.

За ее спиной появляется растерянный охранник. Явно не понимает, что делать: то ли вывести ее обратно, то ли позволить остаться. Я бросаю на него короткий кивок — уходи. Он понимает, бесшумно прикрывает дверь, оставляя нас наедине.

Анна выглядит как разъяренный зверь, готовый крушить все на своем пути. Щеки горят румянцем от мороза и гнева, а глаза блестят лихорадочным огнем. Сбрасывает мое пальто на пол, будто оно обжигает ее кожу, и останавливается посреди кабинета в своем дешевом пуховике.

— Присаживайся, — говорю спокойно, откладывая карандаш в сторону. — Давай поговорим.

Анна издает короткий, нервный смешок. Срывает с головы шапку, проводит рукой по взъерошенным волосам и сжимает их у корней. Затем разматывает шарф и делает глубокий, судорожный вдох.

— Эй, — подходит столу, нависает над ним, упираясь ладонями в поверхность, и смотрит мне прямо в глаза с такой ненавистью, что воздух между нами, кажется, начинает искрить. — Мне не о чем с тобой говорить, придурок. Зато полиция с удовольствием тебя выслушает. Хочешь, прямо сейчас прогуляемся до участка?

Ее слова задевают, но не так, как она надеется. Скорее забавляют, чем ранят. Откидываюсь на спинку кресла, скрещиваю руки на груди и холодно скольжу по ней взглядом.

— Ты никуда не поступила после школы. И даже стала прогуливать занятия в художке. Может, пересмотришь свое отношение к учебе?

— Что? — хмурится, и в глазах мелькает растерянность.

— Я могу помочь тебе поступить в университет. В любой, который выберешь. Оплата, стипендия, расходы — все беру на себя.

— Да пошел ты! — выкрикивает. — Какое тебе дело до меня и моей учебы? Я не хочу учиться.

— Тогда давай устрою к себе в компанию. Есть вакансии, подходящие тебе. Хорошая зарплата, соцпакет. И, поверь, не каждый в восемнадцать лет может получить такое место без диплома и опыта. Подумай.

Анна смотрит на меня так, будто я только что предложил ей сделку с дьяволом.

Дьявол, который дает тебе шанс, лучше ангелов, которые сделали из тебя жертву, — думаю я, глядя в ее глаза, полные ненависти.

— Если ты думаешь, что сможешь заткнуть мне рот своими подачками, то сильно ошибаешься, Сычев! Единственное, что я хочу от тебя, это чтобы ты ответил перед законом за то, что сделал мою сестру… несчастной, — в голосе дрожь, и слезы уже блестят в глазах, готовые сорваться в любую секунду.

Тяжело вздыхаю, чувствуя, как усталость снова оседает в груди.

— Ань, послушай. Ты тратишь свою жизнь впустую, пытаясь добиться невозможного. Суд уже был. Приговор вынесен… Я просто хочу помочь тебе…

— Тогда помоги моей сестре! — слезы срываются с ресниц, оставляя мокрые дорожки на покрасневших щеках. — Верни ей голос, который ты забрал. Верни ее прежнюю жизнь. Чтобы она смеялась, пела, общалась с друзьями! Ты знаешь, как она любила петь? Она мечтала стать певицей. А ты отнял у нее эту мечту. Моя жизнь улучшится только тогда, когда София будет счастлива.

Кулаки сжимаются сами собой, мышцы плеч и шеи напрягаются до предела. Чувствую, как воздух становится тяжелее, как злость просится наружу — ударить кулаком по столу, разнести все к черту. Но я сдерживаю себя, с усилием разжимаю кулаки и делаю медленный, глубокий вдох, возвращая себе контроль. Ярость не на Анну. На ситуацию. На бессилие, которое нельзя купить никакими деньгами.

— По медицинским показаниям ей невозможно вернуть голос. Я бессилен в этом. Но…

— Вот именно! — взрывается Анна, вытирая слезы рукавом пуховика. — Ты бессилен. Поэтому не лезь в нашу жизнь. Ответь перед законом, сядь в тюрьму, и наши дороги разойдутся навсегда.

Поднимаюсь, медленно обхожу стол, сокращая расстояние между нами. Анна не шевелится, следит за мной взглядом, но я вижу, как ее дыхание учащается, как она вся сжимается в ожидании.

— Не разойдутся. Мы скоро станем… семьей, — едва выговариваю это слово, и меня внутри передергивает от одного его звучания. — Забыла? Твоя сестра выйдет за меня. Так решила ваша мать.

— Никогда! — голос звенит от напряжения. Нижняя губа дрожит, пальцы сжимаютсяв кулаки. — Ты слышишь? Никогда моя сестра не выйдет за тебя замуж! Я не позволю этому случиться. И плевать я хотела на Ваш договор.

Останавливаюсь в шаге от нее. Смотрю сверху вниз на хрупкую, дрожащую фигуру. И вдруг приходит идея — циничная, жестокая, но, возможно, единственная, способная остановить этот поток ненависти.

— Может, тогда ты выйдешь за меня замуж?

— Что? — в этом одном слове столько шока, что ее глаза расширяются, будто увидела перед собой не меня, а какое-то чудовище.

— Уверен, твоей матери не принципиально, какая из дочерей станет моей женой, — на губах появляется едва заметная ухмылка. — Главное, чтобы деньги вовремя поступали. Чтобы долги были закрыты. Чтобы София была обеспечена. Если ты согласишься, ей не придется жить рядом с человеком, который лишил ее голоса.

Кулаки Анна сжаты так сильно, что начинают мелко дрожать от напряжения. Затем резко вцепляется мне в воротник и притягивая к себе. Наши лица почти соприкасаются — я смотрю на нее сверху вниз, скольжу взглядом по ее губам, затем возвращаюсь к глазам. Чувствую запах дешевого мыла и уличного мороза.

— А знаешь... — губы искривляются в странной, пугающей улыбке, — я, кажется, нашла способ посадить тебя за решетку, — в глазах — не просто ненависть. Расчет. Холодный, безжалостный расчет. — Способ, от которого твои дорогие адвокаты не смогут отмазать.

— Правда? Какой? — сохраняю на лице ледяное спокойствие. Хотя внутри уже разгорается любопытство, и сердце, вопреки моей воле, начинает биться чуть быстрее.

Анна усмехается, и в этой усмешке — столько злости, что ее пальцы с новой силой сжимают воротник, будто она хочет задушить меня одним этим жестом.

— За домогательство…

Делает резкий выпад вперед, и ее губы грубо врезаются в мои. Я чувствую их сухость, их напряжение, и ощущаю, как ее дыхание, горячее и сбитое, обжигает кожу. Это не поцелуй — это атака, лишенная нежности. Жесткая. Полная яда. На долю секунды замираю в шоке, чувствуя, как ее пальцы сильнее впиваются в воротник, как ее тело прижимается ко мне, напряженное и враждебное. А затем инстинкт берет верх — я отвечаю ей, поддаваясь этому странному, извращенному давлению, ощущая, как мои собственные губы начинают двигаться в ответ, будто я теряю контроль над собой.

Но вдруг Анна со всей силы кусает меня за нижнюю губу. Боль вспыхивает острой, пронзительной вспышкой, и я рефлекторно отстраняюсь. В тот же миг раздается звонкий шлепок — Анна бьет меня ладонью по щеке. Удар хлесткий, сильный, и моя голова дергается в сторону.

— Дождался, когда все сотрудники разойдутся, — выплевывает она, тяжело дыша. Глаза горят безумным огнем, но в голосе — торжество. — Приказал охраннику привести меня в кабинет. А я, между прочим, не хотела идти, но пришлось. Мне пригрозили полицией. Дальше… Я в твоем кабинете. Ты начинаешь домогаться. Я сопротивляюсь. И… кусаю тебя за губу. Кому поверят? Мне… или мужчине, который заставил девушку прийти в свой кабинет?

Глаза, все еще горящие безумным огнем, медленно скользят по моему лицу, и я вижу, как она смакует свою победу.

— Ах да, совсем забыла… у тебя же условный срок. Не повезло! Я не такая как мама. Меня не купить деньгами. Я пойду до конца. Слышишь? Я добьюсь, чтобы ты сел. И никто — ни твои адвокаты, ни твои деньги — не сможет тебя спасти.

Провожу языком по нижней губе и ощущаю металлический привкус крови. Вкус поражения? Нет. Вкус ее ошибки.

— Понятно, — тяну с ленивой усмешкой. — Значит, это твой план. А я-то думал, что ты просто целоваться не умеешь. Слишком много злости, Аня. И ни капли страсти, — провожу большим пальцем по губе, стирая выступившую кровь. Кожа печет, но я не подаю виду.

Щеки Анны вспыхивают ярким румянцем, в глазах мелькает растерянность, но ее тут же сменяет ярость. Резко хватает набросок, над которым я работал, и рвет его на части. Бумага трещит под ее пальцами.

— А ты рисуешь дерьмово! — швыряет клочки мне в лицо. — Но ничего, у тебя будет куча времени на практику. За решеткой!

Я с трудом сдерживаю смех — мои губы растягиваются в широкой улыбке. Не сводя с нее глаз, медленно поднимаю руку и указываю пальцем вверх, ей за спину, в угол кабинета.

Анна колеблется, но все же поворачивает голову. Там, в углу под потолком, висит маленькая черная камера видеонаблюдения. Красный огонек индикатора мигает, фиксируя каждое ее движение, каждое слово.

— Твою мать, — еле слышно срывается с ее губ.

Медленно двигаюсь к ней, с наслаждением растягивая момент. Анна отступает шаг за шагом, пока не упирается бедрами в край стола.

— Ч.. что ты делаешь? — пальцы нащупывают край столешницы и с силой впиваются в него. Дыхание становится рваным, плечи вздрагивают, но все еще смотрит мне в глаза. Пытается держать удар, хотя я вижу, что она уже на пределе.

Интересно наблюдать, как та, кто всегда казалась сильной, сейчас выглядит загнанной в угол. Приближаюсь вплотную, и Анна инстинктивно подается назад, но я перехватываю ее за пуховик, приподнимая, не давая опуститься на столешницу.

— Отпусти, — впивается ногтями в мое предплечье, царапая кожу сквозь ткань рубашки, но я не отпускаю — держу ее так, чтобы чувствовала, что полностью в моей власти.

— Как же теперь быть? — упираюсь свободной рукой в столешницу, продолжая удерживать ее на весу, наклоняюсь к самому уху. — Камера записала все, — произношу с легкой, ледяной усмешкой, давая ей ощутить весь вес этих слов. — И твои слова, и то, как ты порвала мой будущий отель. Что же мне делать? Позвонить в полицию? Написать заявление за ложное обвинение, за домогательство, за телесные повреждения? Или за мелкое хулиганство и порчу имущества?

Делаю паузу, давая ей время осознать, в какую ловушку она себя загнала. Ее ногти сильнее впиваются в мое предплечье, а дыхание дрожит.

— Я рисовал этот набросок с ночи. А ты уничтожила его за секунду.

— Пятилетка рисует лучше, чем ты, — шипит, как загнанная кошка.

Рывком притягиваю ее за пуховик, сжимая ткань в кулаке. Анна оказывается так близко, что чувствую ее дыхание на своих губах.

— Может, тебя засунуть в тюрьму? — говорю задумчиво. — Я слышал, что в исправительных учреждениях осужденные могут получить профессию. Шить, вязать… А главное — ты перестанешь надоедать мне. Одни плюсы, не так ли?

Сжимает челюсть, смотрит мне в глаза, но молчит. Та ненависть, что вспыхивала при каждом моем появлении со дня нашей второй встречи, с новой силой затмевает страх, который еще секунду назад был в ее глазах.

— Что, не смешно? Не нравится?

Медленно опускаю, и Анна ложится спиной на стол, прямо на разбросанные цветные карандаши. Нависаю над ней. Губа все еще сочится кровью, и я чувствую металлический привкус на языке.

— Тогда, может, научить тебя целоваться? — наклоняясь так, что мои губы почти касаются ее. — Чтобы ты будущих своих парней не искусала. Вряд ли они окажутся такими терпеливыми, как я.

Ответ не заставляет себя ждать — она замахивается и бьет меня по лицу. Вторая рука продолжает впиваться в предплечье, пальцы дрожат от напряжения. Ее ногти уже прорвали кожу, и сквозь белую ткань рубашки проступают алые пятна крови. Провожу языком по внутренней стороне щеки.

Сегодня мне досталось сильнее, чем после вчерашней тренировки… Надо будет внести Анну в график — как новый вид спарринга. Только вот в этом спарринге у меня, кажется, нет шансов на победу, как только она окажется в поле зрения.

— Я придумал, что с тобой сделать.

— Что?

— Тебе понравится. Раздевайся.

В глазах Анны вспыхивает настоящий, животный страх. Отстраняюсь, и она медленно разжимает пальцы, отпуская мою руку. Осторожно приподнимается. Взгляд лихорадочно мечется между мной и дверью. Просчитывает расстояние, оценивает шансы, ищет путь к бегству. Мгновение — и она срывается с места, бросаясь к выходу. Как будто вся ее жизнь зависит от этих нескольких метров.

Но я успеваю поймать ее за плечо.

— Отпусти! Отпусти меня! — выкрикивает, начиная бить меня в грудь, размахивать руками, пытаясь вырваться. — Я ни за что не буду с тобой спать!

Резко прижимаю ее спиной к себе, обхватив руки за запястья, чтобы не могла ударить. Дергается, пытается освободиться, но я держу крепко.

— Что ты там себе нафантазировала, извращенка? — усмехаюсь, осознавая, как абсурдна сама мысль о том, что секс между нами вообще возможен. В этой ситуации, с этим договором, с этой историей — это просто невозможно.

— Это ты извращенец, — голос срывается на визг. —Отпусти! — извивается в моих руках, бьет ногами, пытаясь вырваться, и я чувствую, как она дрожит, но продолжает бороться.

Обхватываю Анну за плечи, приподнимаю и несу к столу, пока она продолжает кричать на весь этаж:

— Помогите! Кто-нибудь, помогите мне!

Брыкается, но мне с трудом удается усадить ее в кресло перед моим рабочим местом. Быстро открываю ящик, достаю чистый лист и кладу на стол, одной рукой продолжая удерживать за плечо, чтобы она не вскочила.

— Вот, — кладу карандаш на лист и дважды стучу по бумаге указательным пальцем, привлекая ее внимание. — Перерисуй мой набросок. Так, как ты его видишь. Исправь мои ошибки. И ты свободна.

У меня нет сомнений, что она запомнила его до того, как разорвала на части. И в том, что нарисует в разы лучше меня. Для нее это не станет наказанием. Но для меня этого будет достаточно.

— И все? — смотрит на бумагу, затем медленно поднимает взгляд на меня, и я вижу, как в глубине ее глаз зажигается надежда.

— А ты еще на что-то надеялась? — поднимаю бровь, и на моих губах появляется улыбка. Ее слова забавляют меня больше, чем она могла бы предположить. Мне хочется рассмеяться в голос, но я сдерживаюсь.

Делает судорожный вдох. Пальцы дрожат, когда берет карандаш, и взгляд застывает на чистом листе.

— Н… нет… Я нарисую.

Гл