Читать онлайн Синяк 1-го уровня бесплатно

Глава 1. Среда обитания

Проснулся я от «мелодичных» звуков перфоратора.

Сосед дядя Вова решил, что пятница — лучший день, чтобы вспомнить, где у него дрель. А заодно и то, зачем она нужна. Судя по звуку, он сверлил не стену, а само основание мироздания.

— Задницу себе просверли! — крикнул я, и слова мои утонули в адском вибрирующем жужжании.

Я накрыл подушкой голову. Ну и хрен с ним, все равно, наверное, надо уже вставать да ползти на работу. Я глянул на экран телефона. Половина одиннадцатого утра. Работа у меня с восьми. Опять Сан Саныч орать будет как потерпевший.

Десять пропущенных от Сан Саныча недвусмысленно намекали, что он не в восторге. Звонил он с восьми до девяти. Дальше забил, наверное. Понятия не имею, хорошо это или плохо, но скоро узнаю. Путем нехитрых размышлений пришел к выводу, что перезванивать не стоит. Приду на работу, а там уж видно будет.

Голова трещала по швам. Пора бы привыкнуть к этому «замечательному и ни с чем не сравнимому» ощущению похмелья, но разве к такому привыкнешь? Еще и похмеляться сегодня нельзя. На проходной проверить могут, и если заподозрят что-то неладное, то все, хана. А Сан Саныч и так злой.

С тяжелым вздохом я сел на диван. Под тяжестью моего веса он издал протяжный, скорбный звук. Его некогда насыщенный коричневый цвет выгорел со временем до грязно-серого, став символом вселенской усталости. Обнаженные пружины напоминали скелет, а проглядывающий сквозь прорехи поролон навевал тоску. Но все это было уже неважно. Я смирился с этим, как и с прочими реалиями своей жизни.

В моем крошечном городке Угрюмове — да, да, такая вот ирония, — солнце уже во всю светило. Собачий лай доносился с улицы через открытую форточку, дрель соседа продолжала омерзительно дребезжать, заставляя вибрировать стены и все мои внутренности заодно.

— Да твою-то мать! — пробурчал я, заставляя себя окончательно проснуться.

Еле нашел джинсы, которые валялись под диваном. На коленке там давно зияла дыра, в которую свободно палец мог пролезть. Для работы сойдет. Не на бал же идти.

Да где эти гребанные носки? Вечно они теряются где-то. Один говнюк спрятался под батареей, в то время как второй затаился в кроссовке. Приложив массу титанических усилий, я почти собрался на работу. Вот сейчас только натяну обувь и можно бежать. Нормальные кроссы, че Натаха вечно пилила меня? «Алек, купи новые, ходишь как бомж!» А я не зарабатываю, как миллионер, чтобы кроссы каждый год покупать! Подумаешь, посерели, подошва отклеивается, а правый протекает. Подклеил и как новые. Любил я свои «адики», и все тут.

Голова болела, но мысли не останавливались. Оккупировали мою голову и перетекали там вязко, медленно, как прошлогодний кетчуп. Как я докатился до этой унылой жизни?

Не то чтобы я был сильно нормальным раньше. Нормальных вообще не бывает, как я считаю. Такая у меня философия.

Но все же жизнь у меня была получше, чем сейчас. В какой-то момент я даже подумал, будто человеком стал, расслабиться можно, но не тут-то было. Посыпались проблемы, а я не железный. Запил, ясен красен. А кто б не запил на моем месте? Родился я здесь, в Угрюмове. Это мы его городом величаем, а так это поселок городского типа. Большая деревня, все друг друга знают. О моих запоях тоже.

Короче, батя у меня работал слесарем на лифтостроительном, а мать учительницей трудилась. Да обычная семья, миллион таких. Батя, правда, закладывал периодами за воротник, но так, маленько. Мать не в восторге была и орала периодами так, что в ушах звенело. Но это она по делу. Так матушка у меня женщина справедливая. Влетало мне не сильно-то часто. Могло прилететь за прогулы и плохие оценки. За хорошие хвалили.

Но с учебой как-то все равно не задалось, поэтому после девятого я решил сворачивать удочки и отправился в машиностроительное ПТУ. Там было неплохо, по крайней мере весело и моментами интересно. Учился я посредственно, но старался не прогуливать.

Потом забрали в армию. Служба в армейке запомнилась мне менее радужной, чем обучение в ПТУ, но все равно не сказать, что было как-то сложно. Зато заматерел и настоящей жизни нюхнул, вроде курения дешевых сигарет без фильтра и употребления разного рода спиртных напитков, которые в здравом уме пить не будешь. А еще я там отлично научился засыпать в любых условиях, хоть на ходу, и обзавелся железобетонным терпением.

После армии я поверил в себя и решил поступить в универ на менеджмент. Зачем поступил? Понятия не имею, потому что учиться я точно не собирался. Наверное, хотелось порадовать мать. Так она хоть могла похвастаться сыном перед подружками. Проучился я там всего пару лет, пока меня не отчислили после зимней сессии. Да я как-то и не расстроился, если честно. Надо было сразу после армии работать идти, а не в нудистике этой разбираться.

После неудавшейся учебы в универе я пошел работать. Устроился в местный магазинчик продавцом стройматериалов. И пошло все очень даже неплохо. Начальство меня уважало, покупатели тоже считали толковым. Работа мне нравилась.

В инструментах я с батиной руки всегда был дока, мог посоветовать покупателям, что действительно стоит брать, а что нет, честно говоря о качестве и долговечности. За это меня ценили, и я даже получал премии.

А в двадцать пять женился на Натахе. Отхватил так отхватил.

Красивая была, чертяга. Фигуристая такая, глаза с искрой, волосы каштановые до плеч, всегда пахла чем-то вкусным. Ела, зараза, за двоих и не толстела, смеялась в полный голос и долбануть могла кого угодно. При этом выглядела как ангелок, и голосок у нее такой же. Я пропал капитально, как увидел впервые. Все говорили: «Алек, она не для тебя». А я не слушал.

И все бы ничего, но характер у нее был… В общем, настоящая пила. И пилила за все. «Мало зарабатываешь. Много пьешь. Не амбициозный. Посмотри на мужа Ленки — он уже на своей "тойоте". А ты? Продавец — тьфу. Да и то, ты так много бухаешь, что дальше лучше не будет. Куда ты катишься?»

Я не спорил. Я мстил молча — бутылкой. Уходил в себя и закрывал дверь изнутри. Она орала — я пил. Она плакала — я пил.

Через три года брака меня уволили.

Тогда я еще думал, что только с работы, но в скором времени выяснилось, что из брака тоже. Помню, тогда я запил крепко после очередной ссоры, Натаха все кричала и кричала. Что-то вроде: «Ты мне всю жизнь испоганил!». Ну что обычно бабы орут в такие моменты. Я забухал и перестал выходить на работу. Три дня прогулов без предупреждения — и вот, нет у меня больше работы. Надо отдать им должное, в магазине меня терпели до последнего. Терпели, пока могли.

Натаха решила, что это последняя капля, будто мне мало было, и ушла через месяц. Забрала телек, хорошую микроволновку и кота. За кота, блин, обиднее всего. Он один друган у меня был. Такой большой пушистый рыжий кот, мурлыкал вечно и спал у меня под боком. А это стерва, еще и матери его своей сбагрила. Нет бы мне оставить! Нашла же как подгадить напоследок.

А я ж парень неплохой, просто пилить меня не надо!

Я пытался сопротивляться. И было время, повторял себе как мантру, что с очередного понедельника — стоп-кран. Хотел начать бегать по утрам, накачать себе пресс, иными словами — начать жизнь с чистого листа. В итоге держался я таким образом день, ну максимум два. Ну если уж совсем везло — то неделю. А потом слетал с катушек и срывался, да так сильно, что сознание возвращалось только через несколько суток. И вот я сижу в какой-то неизвестной хате и вообще не помню, как там оказался. С каждым таким кругом мои обещания самому себе звучали все глупее. Знал, что просираю жизнь, да только че ж она такая сложная?

Когда наливался — люто себя презирал. А потом и презирать перестал. Принял как данность. А кто не закладывает за воротник нынче?

Родители, кстати, разбежались, когда мне стукнуло двадцать.

Отец стал работать на вахтах. Укатил на север, к вечной мерзлоте, и поминай как звали. Мы с ним никогда не были особенно близки, а уж с тех пор и подавно. Звонит мне раз в полгода, пьяный в дугу, хрипит в трубку: «Ты же сын мой, Алек, давай там, не бухай». А я ему: «Так ты и сам же бухаешь, в чем логика, бать?» А он мне: «Ты с отцом уважительно разговаривай и старших слушай». В общем, забил я на его наставления. Чья бы корова мычала.

Мать вот осталась в их с батей квартире. Старенькая хрущевка-двушка. Я с ней не жил принципиально. Ну а как я к ней приду? С этими синяками под глазами, выхлопом за версту, без бабы и с работой так себе. Даже без плана на будущее. Как ни приду к ней — она все смотрит и молчит. А молчание матери похуже любого крика будет. Лучше уж слушать, как Сан Саныч матом кроет. Там хоть честность, прямая, как лом. Поэтому я снимал комнату у бабы Гали. Пять тысяч в месяц. Копейки. И можно никому не смотреть в глаза.

На работу я плелся вечность. Пришел на завод только к обеду. На проходной вахтерша Зинка сочувствующе покачала головой.

— Алек, Алек, опять ты за свое?

— Опять, Зин. Куда деваться? — кивнул я.

— Сан Саныч в бешенстве. Лучше не отсвечивай.

— Ага. Спасибо.

Прошел на склад, «наслаждаясь» запахами масла, металла и вечного перегара — и чужого, и своего. Сан Саныч стоял у входа в цех. Красный как свекла, с выпученными глазами и в засаленной спецовке, почему-то она на два размера меньше нужного. Пузо у него росло быстро, вещи, вон, менять не успевал.

Сан Саныч, как только меня увидел, так сразу завелся. Ждал, видимо, на кого можно всех собак спустить. Начал вопить, как резаный.

— Никитин, ты где шляешься? Если б не твой батя, который здесь отпахал тридцать лет, я б вышвырнул тебя еще вчера!

Я молча стоял, рассматривал пол. Так, а чего мне говорить-то? Говорить нечего. Он прав, я размазня и ничтожество, бесхребетный слизняк. Мы оба это знаем. Я опоздал и виноват в этом. Крыть здесь нечем.

Сан Саныч тяжело вздохнул и махнул на меня рукой. Оба знали, что это дохлый номер. А потом он ушел в свою каморку. Дверь за ним грохнула так, что штукатурка вокруг косяка посыпалась.

Смена поперла. Лифтовые двери — по восемьдесят кэгэ каждая, двадцать створок. Таскать с первого этажа на третий, потому что лифт сдох, а чинить некому. Руки ходили ходуном после вчерашнего. Спина выла так, что каждое движение отдавалось в позвонки молнией. В башке гудело. Но я терпел. А куда деваться?

В обед вышел в курилку. Мой одноклассник, Колян, такой же синяк, уже сидел на ящике, покуривал и цедил кофе из пластикового стакана. Увидел меня, ухмыльнулся.

— Надо пиваса тебе бахнуть, попустит.

Мысленно я уже представил себе банку. Холодная такая, капли соблазнительно выступают на жести. Рука аж дернулась к ней, пальцы почти сжались. На секунду закралась мысль: «А, может, ну его?».

— Ну тебя, Колян, не соблазняй. И без того тошно, — ответил я.

Колян хмыкнул. Затянулся, выпустил дым в потолок.

— Ты че, в секту записался?

— Ага. В секту трезвых грузчиков.

— Зануда ты, Алек. А день такой хороший. Могли бы в ларек сгонять, по баночке бы взяли, и как хорошо бы было. Ну, хозяин — барин.

Он ушел. Я остался в курилке один.

На душе скребли кошки. И за то, что отказался, — будто в чистенькие записался. Ну а если бы согласился — снова бы проблем себе нажил. И выхода нет. Классика, епта.

Вечером вернулся в свою конуру.

Баба Галя караулила в коридоре. Халат у нее был такой, цвета застиранной простыни. Интересно, она его вообще когда-то меняла? Зато бигуди на голове и тапки с помпонами. Смотрела на меня, как на врага народа. А я, между прочим, исправно деньги вношу за кров.

— Опять нализался? — спросила она с укором.

Хотя по мне видно — трезвее стекла. Обидно даже стало.

— Добрый вечер, Галь Ивановна.

— От тебя за версту несет. Чем ты там занимаешься на этом своем заводе?

— Двери таскаю.

— Двери! Как же! А лицо у тебя — краше в гроб кладут. И глаза — как у вареной рыбы. Квартплата когда будет? Двадцатое на дворе, а ты…

Ладно, почти всегда исправно. Я молча прошел мимо и закрыл дверь в свою нору. Обувь скинул у себя, не хочу снова с ней видеться.

Комната моя — десять квадратов. Окно во двор, стены крашеные голубой краской, которая облезла еще в прошлом веке. На столе — пустые бутылки, пепельница, битком набитая бычками, газета трехдневной давности, непонятно зачем приобретенная. На подоконнике — фикус. Живой. Как — загадка природы.

На столе — она. Любовь всей моей жизни.

Бутылка водки «Пшеничная».

Зеленая этикетка, на горлышке фольга содрана. Недопитая со вчерашнего вечера. Я посмотрел на нее с вожделением, аж слюна потекла. Потом подошел к окну.

Во дворе алкаши играли в домино. Их было четверо — Котлета, и еще трое каких-то неизвестных мне мужиков с ним. Котлету так прозвали за лицо — расплющенное, красное, с синюшным носом, вылитый пережаренный фарш. Он только что проиграл партию и теперь пытался встать с лавки. Не выходило.

Он рухнул на землю. Лежал себе на спине, смотрел в небо, а остальные ржали.

А я смотрел на него и подумал: «Еще пара лет в таком темпе, и я окажусь там, среди них». Да и пофиг, жизнь все равно ни к черту.

Я отошел от окна.

Бутылка все так же стояла на столе, манила. Я взял ее и, долго не думая, открыл. Горлышко привычно пахло спиртом. Родная моя.

В голове закрутилась привычная карусель.

«Выпей. Один глоток. Легче станет. Ты заслужил. День был дерьмо — Сан Саныч этот, двери, спина ноет. Выпей. Ну давай. Ты же тряпка. Ты всегда сдаешь. Выпей — и не надо будет мучиться».

И другая мысль, тоненькая, как нитка, которая вот-вот лопнет:

«Не пей. Ты же можешь. Хоть один денек не пей. Всего один день. А завтра видно будет».

Рука тряслась, бутылка дрожала в ладони. Во рту пересохло. Я почти поднес ее к губам — еще сантиметр, и все, поехали.

И вдруг атмосфера в комнате стремительно изменилась. Я заметил ощутимое напряжение, точно тучи сгустились перед грозой. Лампочка под потолком мигнула — раз, другой, третий. Потом загорелась ровно, но снова мигнула пару раз. Проводка новая, сам ее тянул, когда въехал. Такого вроде быть не должно.

По спине пополз холодок. Я интуитивно обернулся к двери.

В дверном проеме стоял мужик.

Ростом невысокий, плотного телосложения, коренастый. На нем была кепка-восьмиклинка, полосатая тельняшка, да треники с вытянутыми коленками. Руки в брюки, поза такая вальяжная. Лицо простое, «рязанское»: щетина, усы как у кота Матроскина. В зубах — папироса. Но не горела. Тлела — и ни струйки дыма. Чудеса да и только.

А вот взгляд такой, будто видит меня насквозь. Вместе с моей больной печенью, похмельными страхами и всем моим внутренним дерьмом.

Я хотел спросить «ты кто». Открыл рот — язык прилип к гортани. Только невнятное мычание и вышло.

Мужик молча смотрел то ли на меня, то ли на бутылку.

Усмехнулся, а у меня аж мураши по всему телу. И низким таким, тягучим голосом заговорил:

— Смотри, Алек, — подчеркнул он мое имя. — Выбирай. Светлая мысль возникла в твоей голове, но сделаешь сейчас глоток — больше не приду. Не сделаешь — будет тебе предложение, от которого не отказываются.

Бутылка выскользнула из руки, упала на пол. Я зажмурился — сейчас, думаю, будет звон стекла, все разлетится по линолеуму, баба Галя прилетит с орами. А самое обидное — за новой придется идти. Но звона не последовало. Бутылка целехонькая на полу лежала. Просто небольшая лужица растеклась по полу.

Я переводил взгляд с мужика на пол и обратно.

Он чего-то ждал. Никуда не торопился.

— Кто ты? — выдавил я наконец. Голос сел, хрипел, как старый движок.

— Посредник, — спокойно сказал он. — Называй как хочешь. Хоть феей крестной. Кто-то меня зовет судьбой, а кто-то — белочкой, кто-то — божественным провидением. Я — просто мужик, который пришел поговорить, пока ты себя в могилу не загнал.

— Поговорить? — Я осел на диван. — О чем?

— О жизни твоей. Вернее, о том, что от нее осталось.

Он вынул папиросу изо рта. Покрутил в пальцах. Та продолжала тлеть без дыма, только светлячок на конце виднелся.

— Я приду еще. Если сдержишься и бухать не будешь, тогда приду. И жизнь твоя поменяется.

Он шагнул назад, в темноту. Я моргнул, и след его простыл.

Я сидел на продавленном диване и смотрел в пустоту еще десяток минут.

Потом наклонился поднять бутылку. Поясницу прострелило, и я застонал. Бутылка исчезла целиком. Даже крышки не осталось. Я провел рукой по полу — сухо. Как будто ничего и не было.

Я встал. Прошелся по комнате. Заглянул под стол — пусто.

— Твою мать.

Голос в пустой комнате прозвучал глупо. Я даже сам себя услышал и поморщился.

Перекрестился на всякий пожарный, хотя давненько этого не делал, и щелкнул выключателем. Комната утонула в темноте. Только свет от фонаря во дворе падал на потолок желтыми полосами.

— Да уж, допился ты, Алек. Привидится же, — пробурчал себе под нос, укладываясь на диван.

Засыпая, услышал, как в соседней комнате баба Галя включила телевизор. Опять у старухи бессонница. Шел какой-то сериал. Оттуда донесся голос: «Завтра будет новый день. А это всегда шанс на новую жизнь». Я усмехнулся в темноте. Да уж, завязывать с этим делом надо.

Глава 2. Предложение

В общем, вырубился я моментально, да еще и заснул сном младенца. Казалось, только что пялился в потолок и на стену лез, потому что мысли всякие нехорошие наполняли голову, да еще и слушал, как за стеной у бабы Гали долбит телек на полную громкость. Она всегда так громко включает свои дурацкие программы и сериалы. Недавно я поймал себя на мысли, что уже начинаю различать, что и когда она смотрит и слушает. На этот раз, например, шел сериал про ментов, судя по звукам пальбы и матерщине. Короче, где-то между серией про расследование ограбления банка и попыткой посчитать овец я вдруг провалился в сон. По крайней мере, так мне показалось, я был в этом уверен. Хотелось бы еще сны какие-нибудь приятные, но тут — хрен там плавал.

Снилась ерунда какая-то. Типа сидел я на лавочке у своего падика. Ночь. Темень такая, что хоть глаз выколи. Но луна при этом светила неестественно ярко, прям как прожектор, выжигала все вокруг. Покрутил головой по сторонам, а двор совсем пустой. Не было никаких алкашей за домино, ни собачников, ни пацанов с пивом. Только я и тишина. Даже ветра никакого не было, и листья на деревьях замерли, как приклеенные. А потом я почувствовал, что откуда-то мятой потянуло.

Повернул голову, а рядом со мной на лавке уже сидел тот самый мужик из моей комнаты. На нем была все та же кепка-восьмиклинка и тельняшка. И сидел он в такой вальяжной позе, как кот, который только что сожрал канарейку и теперь сидел, переваривал. В зубах его тлела папироса. Длинная такая, явно скрученная вручную. Дым от нее тянулся тонкой струйкой, и пах он именно мятой. Не ментолом, как из дешевых сигарет, а настоящей мятой. Так пахло, когда бабушка с грядки срывала мяту и добавляла в чай в деревне.

— Не ссы, — прохрипел мужик голосом старого шансонье. — Ты не бухал сегодня, и я пришел перетереть.

— Че перетереть? — просипел я спокойно. Я бы даже сказал, удивительно спокойно для человека, который разговаривает с галлюцинацией. Но я уже все решил для себя. Если это шиза — значит, шиза. Какая на хер разница, если это никому не вредит, а мне интересно, чем все закончится?

— О твоей жизни, о чем же еще. Точнее, о том, что от нее осталось. — Мужик затянулся и выдохнул в сторону колечко дыма. Оно, кстати, не распадалось, а зависло в воздухе, будто нарисованное циркулем. — Хочешь узнать, что будет через год, если ты не притормозишь со своими привычками?

Я пожал плечами. Да хрен его знает, хочу или не хочу.

— Ну валяй. Только если ты решил устроить мне пропаганду ЗОЖ и спортзала — я пас. Скукотища.

Он усмехнулся неопределенно, а потом щелкнул пальцами. Звук получился такой, будто костяшка домино стукнулась об асфальт. Пространство передо мной как-то странно задрожало, перед глазами поплыло, и развернулся самый настоящий экран. Изображение было мутноватым, конечно, подрагивало, как в старом кинотеатре «Октябрь», куда меня в детстве водила мать. Только там показывали «Неуловимых мстителей», а здесь шло другое кино.

Я увидел себя, но, как бы так сказать, немного другую свою версию. Не такого, как сегодня. Сейчас я хотя бы на ногах мог стоять, работал исправно и даже не всегда блевал по утрам. А тот, на экране, вообще был другой мужик. То есть вроде как внешне я, но как будто на этом сходства заканчивались. На мне был надет какой-то непонятный засаленный ватник, видавший виды, а лицо землистого оттенка вздулось и отекло. При этом щеки куда-то ввалились, что в целом создавало неестественную и даже жуткую картину. Мужик этот, который то ли я, то ли не я, улыбнулся и продемонстрировал кривые желтые и частично отсутствующие зубы. Я аж ахнул. На коленях лежал пакет семок, а из кармана торчало горлышко от бутылки водки. Сидело это чучело у вокзала на картонке, привалившись спиной к ларьку с шаурмой. Потом получше пригляделся и увидел, что рядом валялся Колян. Такой же синий, только еще страшнее. Хотя, казалось бы, куда там. Валялся себе без одного ботинка. Потом присел и начал что-то предъявлять той версии меня. И мы как давай спорить и хрипеть друг на друга: кто больше мелочи и сиг настрелял, кому за добавкой идти, и чья очередь сегодня побираться у церкви.

Зрелище, как говорится, не для слабонервных, и смотреть на это было противно до рвоты.

— Это че, мотивация такая? — выдавил я не слишком довольным тоном. Меня уже лихорадило от этой картины. Почему-то охотно верилось, что так я и кончу. Я слишком хорошо знал этого парня на экране, потому что видал его в зеркале много раз. Просто еще не настолько запущенного.

— Не. — Мужик спокойно потушил папиросу о край лавки. Искры упали на асфальт и погасли. — Просто реальность без прикрас. Траектория, по которой ты движешься. Ты можешь либо продолжить в том же духе, — он кивнул на экран, который погас и свернулся в точку, — либо дать мне шанс тебе подсобить.

Воцарилась тишина. Слышно было только, как где-то далеко, на трассе, фура гудела. Или это в башке у меня гудело? Не разобрать.

— Че за шанс? — спросил я наконец.

Мужик откинулся на спинку лавки. Потянулся, хрустнул позвонками. Абсолютно по-свойски, будто мы с ним уже лет десять как кореша.

— Я активирую тебе Систему кармы. Слышал про такое? В играх всяких бывает. У тебя же в детстве «Денди» была? Или «Сега»?

— «Денди», — сказал я. — Картриджи менял, дул в них, чтоб контакты заработали.

— Ну вот. Похожая тема, только без приставки. Будешь получать задания. Сделаешь полезное дело — получишь очки, повысишь уровень. Станешь быстрее, сильнее, здоровее. Башка перестанет болеть. Руки трястись перестанут. Даже магию какую-нибудь освоишь, если не сдохнешь по дороге.

Я хмыкнул.

— Магию? Типа фокусов?

— Типа. У тебя есть шанс увидеть, но до этого еще дожить нужно.

Я прикурил сигарету и сразу поймал себя на мысли, что сига была по вкусу как настоящая. Даже горчила, сука, как обычно. Удивительно, конечно, до чего реалистичные глюки.

— Ну и в чем здесь подстава? — спросил я. — В таких раскладах всегда есть подстава. Душу продать? Кровью расписаться? Девственницу в жертву принести?

— Короче, дело такое. Все и просто, и сложно одновременно, — сказал он, повернувшись ко мне. — Выпьешь — влепят тебе такой штраф, да такой, что мало не покажется. Очки слетят, еще и всякие бяки на тебя навесят. А если конкретно забухаешь, то вообще на самое дно скатишься, на тот уровень, который я тебе показывал. Ну, помнишь: вокзал, семечки, Колян без ботинка.

Я молчал, тупо пялясь на свои руки. Грязные ногти, въевшаяся копоть от масла, старая царапина на костяшке — привет от прошлой пьянки, когда я решил подраться с гаражной дверью. Дверь, кстати, победила. Ничего веселого, в общем.

— А если я откажусь? — мрачно буркнул я.

— Да ничего. Ну, то есть как? Утром на завод попрешься, Сан Саныч вставит тебе по первое число, ты смену отпахаешь, вечером опять накатишь. Через год, как в воду глядеть, ждет тебя вокзал. Через два — либо могила, либо дурка, тут уж как повезет. А вообще, я не Ванга тебе. Статистика — дело такое, непредсказуемое.

Он замолчал и уставился перед собой. Явно выжидал, собака. Думал, что же я отвечу. Ну, предложение его мне сразу показалось довольно сомнительным, но перспектива вокзала со всеми вытекающими не радовала от слова совсем. Да и, признаюсь, оставалась у меня надежда, что меня просто-напросто приглючило. Я снова настороженно покосился на мужика. Луна освещала его силуэт со спины, от чего он казался фигуркой, вырезанной из картона. Однако запах мяты, который я ощущал слишком реалистично для глюка, было объяснить трудно. Ну и голос его звучал натурально, вполне себе.

Пришлось включить голову и начать думать, а думать было тяжело. Извилины скрипели и сопротивлялись, будто старый мотор на морозе. В голову полезли разные воспоминания. Припомнил, как батя мне звонил пьяный в дугу и хрипел в трубку что-то вроде: «Ты ж сын мой, Алек». Мать еще вспомнил. Как она молчала и качала головой, когда я заявлялся к ней бухой и нес всякую чушь. Да что уж там, даже Натаху вспомнил. Как она собирала свои шмотки, кричала что-то ядовитое и кота в переноску посадила. А кот орал, не хотел он никуда ехать. А я ничего сделать не мог, потому что был в очко. Да я будто всегда был пьян.

А потом еще, будто мало мне было, вспомнил сегодняшний вечер. Как наблюдал в окно за алкашами во дворе. Как Котлета валялся себе на грязной земле и глядел в небо. И я ведь четко словил себя на мысли, что еще совсем немного, и буду я валяться рядом с Котлетой. Но, самое мерзкое, что при всем этом мне не было жутко или страшно. Я практически ничего не испытал.

Я сплюнул на асфальт.

— Да. Будь ты неладен. Мне и терять-то нечего особо, кроме цепей в виде алкашки.

Мужик встал с лавки, деловито кивнул и поправил кепку. Теперь экран загорелся прямо перед моими глазами. На этот раз там был только текст: белые буквы на черном фоне.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ИГРУ, АЛЕК.

МИР СПАСАТЬ НЕ НАДО.

СПАСИ СЕБЯ.

А ТАМ ПОСМОТРИМ.

Я и глазом не успел моргнуть, как мужик ушел. Ну как ушел. Растворился буквально, как и дым от его папиросы. Лишь легкий запах мяты остался висеть в воздухе, хотя потом и он исчез.

Проснулся я в своей комнате и в состоянии полного ахуя. Тело покрыл холодный пот, а простыня вымокла настолько, что можно было ее выжимать. Сердце колотилось как бешеное, и дышать нормально получалось через раз. Из открытого настежь окна задувал сильный ветер, занавеска ходила ходуном. Я не помнил, чтобы открывал окно, и это было странно. Хотя, наверное, я мог это сделать на автомате.

В голове моментально вспыхнула мысль: «Ну и приснится же херня. Допился, Алек. До зеленых человечков». Я решил, что мне срочно нужно выпить чай. Поэтому встал, пошел на кухню и поставил чайник. Руки тряслись, но только теперь уже от шока.

По привычке решил открыть холодильник и проверить, не завалялось ли там пива.

Но тут на периферии зрения, чуть справа, вспыхнула полупрозрачная панель. Прямо та самая панель из сна. Я замер, не понимая, как реагировать. В горле пересохло еще сильнее. Я постарался успокоиться и всмотреться в буквы. Они подрагивали немного, но читались четко:

ВНИМАНИЕ, ИГРОК АЛЕК.

СИСТЕМА КАРМЫ АКТИВИРОВАНА.

Уровень: 0.

Карма: 0.

Статус: «Кандидат на вылет».

Основное задание: Продержаться без алкоголя 7 дней.

Награда: +50 кармы, навык «Сила воли».

Штраф за нарушение: -50 кармы + дебафф «Трясучка» на 3 дня (характеристики -70%).

До завершения задания: 6 дней 23 часа 58 минут.

Я уставился на панель и потер глаза, но она не исчезла. Тогда я ткнул в нее пальцем. Она издала тихий, дурацкий «пилик». Звук был похож на сигнал дешевого будильника. Но панель все еще оставалась на месте и только лишь выкинула допинформацию:

«Добро пожаловать в игру, Алек. Мир спасать не надо. Спаси себя. А там посмотрим».

Прямо как во сне. Во дела.

Я осел на табуретку и сначала замер в шоке. Значит, не приснилось? Серьезно? Не, не! Это уже совсем бред. Я даже рассмеялся от неожиданности. Настолько все казалось нелепым.

— Я спятил, — сказал я в пустоту. — Окончательно и бесповоротно. Крыша съехала. Шизофрения, белая горячка, полный запойный набор.

Панель не отвечала. Просто висела и подмигивала таймером: 6 дней 23 часа 56 минут.

Я выдохнул и подумал: а почему нет? Какая разница — реальность это или шиза? Если это шиза, то это, получается, хорошая шиза? Она хочет, чтобы я бухал меньше. Почти как Натаха, только эта болтает меньше и денег на нее не надо тратить. В ней есть правила. Есть очки, уровни, задания. Какой-то смысл, наконец. В моей реальности смысла не было уже давно.

— Ну ладно, — сказал я вслух. — Хер с ним. Поиграем.

На завтрак у меня был стакан кефира и кусок хлеба с маслом. Масло то самое, просроченное, но вроде оно еще не прогоркло. А если и прогоркло — какая разница? Мой организм — не храм, а свалка токсичных отходов, он и гвозди переварит. Система пиликнула: «Поглощена условно-съедобная пища. Живучесть +0,5% временно». +0,5%. Я чуть не поперхнулся кефиром от смеха. Это выглядело как насмешка.

Вытащил из кучи вещей на полу джинсы и футболку, оделся, вышел на улицу. По дороге на завод заметил странное. Над мусорным баком у подъезда висела легкая черная дымка. Это не было похоже на дым от огня. Скорее походило на грязную марлю, которую кто-то зачем-то повесил на веревку, а потом забыл снять, и она теперь колыхалась на ветру. Я пригляделся — дымка колыхалась, точно живая.

«Обнаружен Негативный Нод. Концентрация: 2,1. Пока не опасен».

Я стоял в ахере и тупо пялился на эту штуку. Заметил, что соседский кот, рыжий пушистый засранец, тоже уставился на бак, а потом и перевел взгляд на меня. Он будто спрашивал меня глазами: «Мужик, ты че, тоже это видишь? Вот и я вижу. Но нам обоим никто не поверит». Кот лениво зевнул, показал мне язык, да и отправился по своим кошачьим делам. Я постоял, подумал, и тоже решил последовать его примеру. Потому что мало ли что может померещиться с недосыпа и на отходосах.

На заводе тем временем было все примерно как и всегда. Нет, не так на самом деле. Было куда хуже. Потому что я был полностью трезвый и чувствовал каждую, мать его, секунду этого вечного-бесконечного дня.

Тремор не думал прекращаться, так что руки ходили ходуном. Я едва ли мог удержать лифтовую дверь. Они же очень тяжелые, килограмм восемьдесят железа, не меньше, а мои пальцы больше похожи на студень. Еще и голова у меня гудела нескончаемо, как трансформаторная будка, так что каждый подъем на третий этаж по ощущениям был как маленькая смерть. Еще мне казалось, что я сорвал спину, потому что она довольно сильно ныла, а пот заливал глаза. Перед глазами периодически вспыхивало окно: «Выносливость -30% (эффект синдрома отмены)». Спасибо, блядь, я и без тебя знал.

В обед Колян, как всегда, сидел на своем любимом ящике. В одной руке держал кофе в пластиковом стаканчике, в другой — банку пива. Вот это гурман, епт. Увидел меня, ухмыльнулся. Протянул банку. Да у меня прям дежавю.

— Держи, — говорит, — хоть сегодня не отказывайся.

Банка в его руке обещала покой. Забытье. Один глоток — и руки перестанут трястись. Еще один — и голова пройдет. Один глоток — и эта дурацкая панель исчезнет. Всего один.

И тут в голове возник мой собственный голос: «Не бухай ты, Алек. Вспомни про Котлету и видео, которое тебе мужик из ночного глюка показывал».

— Не, Колян, — сказал я и локтем отодвинул банку.

Он аж поперхнулся дымом.

— Ты че, реально завязал, что ли? Совсем уже? — Мне показалось, что в его глазах даже появилась табличка «предатель». — Слабак.

Я молча поднялся на ноги и отправился работать, хотя изнутри меня буквально распирала злость. А злился я на все: на Коляна, на себя и на эту дурацкую систему в целом. Злился на то, что меня настигло понимание: я слабак и всегда им был. Но банку я все ж не взял, так что сегодня я мог собой гордиться.

Больше всего меня удивило и порадовало в этой ситуации, что мир не рухнул. Знаете, земля не сошла с орбиты, да и солнце не погасло. Я просто не взял банку пива, вернулся к работе и потащил очередную дверь. И это было вполне себе нормально, ничего криминального.

Смена оказалась особенно тяжелой преимущественно из-за отходов. Плелся я домой в состоянии выжатого лимона. Ноги гудели так, что хотелось, чтобы их уже тупо не было, спина отваливалась, а в башке была пустота. Но на самом деле это была какая-то приятная пустота. Меня заполняло ощущение легкости. Это сильно отличалось от того, что бывало после бутылки водки.

У подъезда встретил бабу Раю. Это старушка, соседка моя. Ей лет семьдесят, жила она на первом этаже. Муж у нее умер, как я помню, а сын уехал на север, не писал даже. Она пыталась дотащить пакет с продуктами, но задыхалась — останавливалась через каждые три шага, хваталась за сердце. Тяжелый пакет тянул ее к земле.

— Давайте помогу, баб Рая, — сказал я и быстро перехватил ее пакет. Он оказался реально тяжелый, зараза. Нес и все пытался понять, как старушка-то его тащила? И что она туда наложила, главное?

— Ой, Алек, спасибо тебе, сынок. — Она радостно улыбнулась. — Совсем старая стала, ничего не могу уже.

Мы поднялись к ней на первый этаж. Я бы сказал, что в квартире пахло старостью. Какая-то смесь запаха лекарств, сушеных трав, да пылюки. На стене висели фотографии, я умудрился разглядеть парочку. На одной был ее сын в военной форме, а на другой муж в старомодном пиджаке. Она рассыпалась в благодарностях и попыталась сунуть мне полтинник.

— Возьми, возьми, ты ж работаешь, устаешь…

— Не надо, баб Рая. Сочтемся.

Я отказался, неудобно как-то было принимать деньги от старушки, еще и за такую ерунду. И в этот момент система пиликнула: «Доброе дело: помощь старушке. +5 кармы». Пять баллов. Вот вроде и копейки, но на душе аж как-то потеплело. Самую малость. Как будто кто-то чиркнул спичкой.

Баба Рая посмотрела на меня внимательно, прищурилась.

— А ты, сынок, че такой бледный? Пил вчера?

— Не, уже пару дней не пью.

— И правильно. А то вон Генка с пятого подъезда на прошлой неделе в больницу загремел. Допился, что печень отказала. Говорят, не жилец.

Я кивнул и собрался уходить, но она вздохнула тяжело и громко. Сказала, на кухне кран течет. Капает и капает, спасу нет. А сантехника из ЖЭКа хрен дождешься. Я замер на пороге и подумал: а почему бы и нет?

— Давайте гляну.

Быстренько смотался к себе, порылся в телефоне. Интернет ловил через раз, но видос — «как заменить прокладку в кране» — загрузился. Посмотрел пару раз и вроде все понял. Сходил в хозтовары у рынка, купил прокладку за тридцать рублей и разводной ключ за сто пятьдесят. Продавщица, тетка с начесом а-ля восьмидесятые и по совместительству мамина знакомая, не помню, как ее звали, удивленно посмотрела на меня: «Ты че, Алек, сантехником заделался?» — «Типа того».

У бабы Раи кран был старый, советский, весь в известковом налете. Старая прокладка рассыпалась прямо у меня в руках, как мумия. Я возился минут сорок, матерясь и потея. Дважды ударился локтем о трубу. Один раз чуть не сорвал резьбу, но починил. Чтобы убедиться, открыл воду.

Отлично. Кран больше не тек.

Баба Рая смотрела на меня, и у нее глаза были на мокром месте.

— Алек… спасибо, родной. Дай Бог тебе здоровья.

Она сунула мне банку вишневого варенья собственного производства. Варенье я решил взять. Банка была тяжелая, теплая от ее рук. Вернулся к себе, открыл банку, понюхал. Пахло детством. Тем временем, когда батя еще жил с нами, а мать пекла пироги по выходным. Варенье было густым, ароматным, сладким. Никакой химии.

«Полезное дело: бытовой ремонт. Навык "Сантехника" (1 уровень). +10 кармы. Карма: 65».

Пятнадцать баллов. Неплохо для начала.

Я сидел на своем продавленном диване. В одной руке держал кусок хлеба с маслом, а в другой банку варенья. Макал хлеб в варенье и жевал, едва не причмокивая от удовольствия. Вот это я понимаю — варенье, а не то, что в магазинах втюхивают. Я уже забыл, когда в последний раз ел что-то настолько вкусное. Обычно жрал, что попало: дошираки, пельмени, дешевую колбасу. Да у меня праздник живота!

Панель висела перед глазами: «До завершения задания: 6 дней». Шесть дней. Еще шесть дней без бухла. Это целая вечность. Это как Эверест без кислорода. Может, зря я подписался на все это? Хотя если за каждое достижение меня будут угощать таким вареньем… Ладно, поживем — увидим, как сложится.

Глава 3. Подъем

Время шло. И вот, натикало уже трое суток. Это семьдесят два часа, если что. А это, охренеть как много.

Не то чтобы я прям высчитывал, но все равно в голове таймер работал на автомате. Да и гребаное окно с характеристиками не помогало забыть. Система висела перед глазами и бухтела, как старый бухгалтер: «Карма: 65. До завершения задания: 4 дня». Шестьдесят пять баллов. Уж не знаю, откуда у меня появился такой азарт, но баллы эти заработать хотелось. Все как в детстве. Помню, батя мне сунул рублей пятьдесят за то, что помог ему перебрать карбюратор в его старой тачке. О, я тогда столько всего себе накупил: и жвачку «Турбо», и лимонад, и чипсы, и даже парочку леденцов на палочке. В общем, счастья было — полные штаны. Сейчас эффект схожий, хоть я уже и не шкет.

На стене я начал рисовать полоски карандашом. Три полоски — три дня. Выглядело как тюремный календарь. Впрочем, моя жизнь и была тюрьмой, только без решеток и с выпивкой по вечерам.

А еще проходил мимо зеркала, что стояло в общем коридоре, и решил вдруг поглазеть на себя. Давненько со мной такого не было. А может быть, и никогда. Стоял себе и крутился, как девка. Баба Галя как раз выплыла из кухни с кастрюлей борща и посмотрела на меня внимательно и подозрительно.

— Че это ты на себя любуешься? Женихаться надумал?

— Да так, Галь Ивановна. Проверяю, не отвалилось ли чего.

Она поморщилась и уплыла обратно, а я все стоял и продолжал глазеть. Вот вроде и всего ничего прошло, только три дня, а лицо менялось даже за такой короткий срок. Конечно, я не превратился вдруг в голливудского красавчика, но выглядеть стал куда лучше, совершенно определенно. По крайней мере, уменьшились мешки под глазами, да и белки глаз из желтоватых стали почти белыми. Теперь еще и руки перестали так сильно трястись, что было огромным плюсом. Последние пару дней я даже ни разу не пролил кипяток из кружки на пол или штаны. А это для меня уже являлось неплохим достижением и прогрессом.

Еще на работу пришел вовремя, не задержался. Даже раньше пришел, минут на пять, а это уж прям совсем фантастика. Тетя Зина меня как увидела на проходной, аж чаем поперхнулась.

— Алек, ты че это, заболел что ли?

— С чего вы взяли?

— Так вовремя пришел. И не пахнет от тебя.

— А, это, — усмехнулся я, — завязал вроде как.

Она деловито покачала головой, аж бородавка на носу дрогнула.

— Ну-ну. Посмотрим.

Все говорили «посмотрим». Тетя Зина, Колян и даже баба Галя. И правильно делали. Я сам бы на себя не поставил.

В цеху Сан Саныч остановил меня. Выглядел он так важно, что с ума можно было сойти. Упер руки в бока и как давай оглядывать меня внимательно с ног до головы. На мгновение мне даже почудилось, что Сан Саныч — инспектор ОТК, а я какая-то бракованная деталь. Он прищурился и постарался вглядеться еще сильнее. Пузо его, как и всегда, нависало над ремнем, а спецовка трещала по швам. Интересно, он принципиально не брал размерчик побольше? Надеялся похудеть и вернуться в форму или просто отказывался признавать, что поправился?

— Никитин, ты че, реально завязал, что ли? — полюбопытствовал он подобно натуралисту, который обнаружил редкий вид таракана.

— Да а че бы и нет, Сан Саныч? Решил вот попробовать для разнообразия, — пробубнил я.

Нет, ну а что еще тут скажешь? Хотя, признаюсь, прозвучало это от меня довольно буднично, что удивляло даже меня самого. По сути, я тут решил объявить войну своему самому злейшему врагу, а говорил так, будто просто за хлебушком решил сходить.

— Ну ладно, ладно. Посмотрим тогда, — хмыкнул Саныч и поплелся в свою каморку.

Я посмотрел ему в спину и подумал, что все с ума посходили с этим «посмотрим». Слов что ли они других не помнят? Как заладили болтать одно и то же.

Смена длилась бесконечно долго. Таскал и таскал эти двери, обливаясь потом и матюкаясь себе под нос. Ну, то есть, все было как обычно. Еще и Колян на обеде снова пытался соблазнить меня холодным пивасом. Правда, пыла у него заметно поубавилось, и предлагал он теперь с меньшим энтузиазмом. Понял, наверное, что я не шутки шучу и всерьез решил завязать с прошлыми привычками. А может, просто ждал, когда я вернусь к нашим общим занятиям.

После обеда система напомнила о себе. Пиликнуло новое оповещение, и перед глазами развернулась очередная панель.

Побочный квест: «Мастер на все руки».

Цель: Повысить навык «Сантехника» до 2 уровня.

Награда: +10 кармы, +1 к Интеллекту.

Штраф за отказ: отсутствует. Это ж побочка, расслабься.

Было забавно наблюдать, как система переходит на манеру разговора, наиболее подходящую мне. Словечко «расслабься» явно не из ее лексикона.

Я вспомнил про дядю Вову из пятнадцатой квартиры, ему было хорошо за шестьдесят, раньше он был военным, а теперь стал простым пенсионером. Он тоже, бывало, бухал, как и многие в нашем городе, ибо что тут еще делать? Но пил тихо, в одного, никого не трогал, соседей не напрягал. Я слыхал, что он где-то месяц жаловался всему подъезду, что у него унитаз не работает нормально. Привычка — страшная сила. Человек ко всему привыкает. К алкоголизму, тюрьме и даже толчку, который не работает.

После смены я усталый плелся домой. Снова вспомнил про дядю Вову с его унитазом и, думаю, дай заскочу. Пришлось подождать, пока мне решат открыть дверь. Дядя Вова не отличался доверчивым отношением к этому миру, так что в какой-то момент мне показалось, что ничего из моей затеи не получится. Стоял я и долго слушал, как гремели замки, потом цокнула щеколда, и наконец звякнула цепочка. Дядя Вова выглянул в щель, зыркнув на меня одним прищуренным глазом — мутным, как утренний туман над болотом. Из приоткрытой двери пахнуло перегаром. Но вроде не агрессивно, а так — фоном, как шлейф от духов. Хотя обоняние у меня было ни к черту, может, не разнюхал толком.

— Че надо? — просипел старик.

— Унитаз, говорят, течет у тебя. Починить могу, помочь решил.

— За бабки?

— Да ладно тебе, бесплатно.

Дядя Вова даже завис немного от неожиданности. А может, и от того, что мозг слишком сильно был пропит. Но по глазам его сразу стало понятно, что слово «бесплатно» в его мире звучало примерно так же подозрительно, как «трезвость» или «счастье». Он поколебался еще какое-то время, стараясь принять взвешенное решение, но потом махнул рукой и решил рискнуть. Пустил все-таки.

Я переступил порог хаты и огляделся по сторонам. Квартира у дяди Вовы была настоящей холостяцкой берлогой. Повсюду мирно лежали пустые бутылки, которые уже превратились здесь в предмет интерьера, а на подоконнике расположилась пепельница, полная бычков. Запашок стоял знатный: смесь табака, нестираных носков и черт знает чего еще, не самого приятного. Унитаз был такой же старый, как и сам дядя Вова. Чугунный бачок держался на честном слове и ржавчине вместо крепления. Я покопался там с полчаса. Открутил, что-то подкрутил и разобрал. В итоге заменил древнюю прокладку, которую по-хорошему нужно было поменять лет пять назад. Руки были по локоть в ржавой воде, еще и поцарапался хорошенько пару раз. Пыхтел и потел страшно, но дело довел до конца. Потом собрал всю эту конструкцию обратно и решил проверить, работает ли.

В итоге остался полностью доволен своей работой даже больше, чем дядя Вова. Получилось аккуратно и даже почти красиво. По крайней мере, тишина и ни одной лишней капли.

Дядя Вова смотрел на работающий унитаз, как дикарь на зажигалку. Потом он в полных непонятках перевел взгляд на меня. Смотрел явно с благодарностью, но с неким недоверием. Не мог понять, в чем подвох.

— Ну, Алек, спасибо. — Он помялся, потер щетинистый подбородок в недоумении и выдал традиционное для наших краев: — Может, по сто грамм? За встречу. Ну, то есть ремонт обмыть.

Вот оно, буквально главное оружие пьющего человека. Попробуй только отказаться бахнуть с ним сто грамм — и он моментально считает, что ты его презираешь. Так устроен мозг алкоголика. Я знал это слишком хорошо, потому что сам был таким и сто раз сам предлагал, сто раз обижался, когда отказывались. Алкоголизм же работает по принципу секты: ты должен быть с нами, иначе ты чужак.

— Не, дядь Вов, я пас, — покачал головой я, уже ожидая шквал негодования и разочарования.

— Обижаешь? — Он даже выпрямился как-то неестественно для себя, и в голосе зазвенела сталь. Обида пьющего человека — страшная штука.

— Не обижаю. Просто не пью я больше. Ну, пока.

Он смотрел на меня секунд пять, будто я заговорил на иностранном языке. Потом просто кивнул. Наверное, решил не связываться, что меня, разумеется, удивило. С другой стороны, это и логично. Ему же больше и достанется. Он пошлепал в комнату, стал рыться в шкафу. Я думал уже домой отправиться, но он окликнул меня. Я обернулся и смотрю, старик протянул мне пачку печенья «Юбилейное».

— Держи, к чаю тебе будет. И спасибо большое, Алек. Реально.

Я принял пачку печенья и поблагодарил дядю Вову, а система сразу пиликнула:

«Квест выполнен. Навык "Сантехника" повышен до 2 уровня. +10 кармы. +1 к Интеллекту».

Итого: карма подросла до 75. До следующего уровня оставалось набрать 15 баллов. Я чувствовал себя чуть умнее, или это был самообман, хрен его знает. Но башка и правда стала соображать яснее. Словно там кто-то протер пыль впервые за много лет. Я даже заметил, что дяде Вове надо бы поменять прокладку в смесителе на кухне — тоже подтекает. Сказал ему, а он деловито кивнул.

Уходя от дяди Вовы, на душе ощущалось странное, но приятное тепло. Я даже гордился собой немного. Ведь подумать только, смог отказаться от выпивки и не сорвался на рюмку. А еще и дело полезное сделал. И дяде Вове я был очень благодарен, что он не стал настаивать. И снова, как и в прошлый раз, когда я отказался, мир не рухнул от того, что я не выпил. Все осталось на своих местах, только я, Алек Никитин, больше не был законченным алкашом и не напивался до зеленых соплей при каждом удобном случае.

Вечером я уселся на лавочку у подъезда. Решил просто покурить да поглазеть на людей. В Угрюмове, как я уже говорил, не так уж много вариантов развлечь себя, так что подобное занятие — обычная история для того, кому нечем заняться после работы. Солнце садилось, а во дворе было тихо. То самое время, когда алкаши еще не выползли, а мамаши с колясками уже разошлись. Я просто сидел, вытянув ноги, и ни о чем не думал. Разморило меня знатно, аж глаза слипались. Шел третий трезвый вечер — и мой организм, привыкший к ежедневной дозе алкашки, не знал, что делать с этой внезапно свалившейся на него чистотой.

Внезапно краем глаза я уловил нечто странное.

Мимо меня проходила тетка с собакой, хотя удивило меня не это. Тетка маленькая такая была, круглая, в растянутом трикотаже. Собака — толстая моська на поводке, которая смешно переваливалась с бока на бок. Я скользнул по ним взглядом и вдруг заметил, что над головой тетки висело что-то похожее на свечение. Беловатая, едва заметная дымка, напоминающая нимб, только совсем тусклый и неяркий. Похоже это было на свет от лампочки, которую прикрутили тетке на затылок и включили на минимум.

Я протер глаза, но свечение никуда не делось. Тетка тем временем прошла мимо, и свечение уплыло вместе с ней, как привязанный воздушный шарик. Я перевел взгляд на какого-то мужика у ларька. Тот пил пиво прямо из горла. Одной рукой он держал банку, а другой чесал пузо. Над ним тоже было свечение, но только в этот раз не белое, а серое. Мутное, как болотная вода.

— Что за херня? — изумленно пробормотал я вслух. Соседский кот, тот самый рыжий засранец, глянул на меня и зевнул. Ему было плевать. Он вообще жил свою лучшую жизнь.

Я решил поэкспериментировать. Выбрал случайного прохожего — мужика в кепке, который шел с пакетом из «Пятерочки», — и сфокусировал на нем взгляд. Все как положено: задержал дыхание, постарался не моргать. Через несколько секунд над мужиком тоже проявилось свечение. На этот раз бледно-голубое, почти прозрачное. Когда я отвел взгляд, свечение пропало. А потом снова сфокусировался — и оно опять тут как тут. Это было похоже на детскую игру или вроде того. Когда мелкий, в детстве смотришь в калейдоскоп и не понимаешь, как он работает, но оторваться не можешь. Только вместо цветных стеклышек теперь я наблюдал цвета человеческих душ. Или чего-то такого. Я ж не знал, как это назвать. Энергия? Аура? Карма? Хрен его разберет.

Сидел я так минут сорок, тупо глазел на людей вокруг. Рассмотреть успел человек десять, не меньше. Выяснил, что у бабки, которая кормила голубей, было теплое золотистое свечение. Оно казалось таким уютным и мягким, что напоминало растопленное сливочное масло. А вот у двух пацанов, которые пинали пустую банку, — мутно-желтое. У девушки с наушниками, которая бежала куда-то чуть ли не в припрыжку, — ярко-белое, почти искрящееся. А участковый, который проходил мимо с планшетом в руках, вообще был серым, как асфальт, — ни оттенка, ни проблеска. Интересно, у меня какое? Я вытянул руку, попытался рассмотреть что-то, но ничего не вышло. Видимо, сам себя не разглядишь. Или система не давала.

Система пиликнула, когда я уже почти забыл о ее существовании:

«Открыт навык "Видение энергий" (1 уровень). Вы научились видеть ауру живых существ. Дальнейшее развитие навыка позволит различать оттенки и получать информацию о состоянии объекта».

Я чуть с лавки не грохнулся. Получается, я все время до этого тренировался и даже сам не понял этого. Мне-то просто было интересно. Впервые за долгое время меня что-то так искренне увлекло, кроме бутылки, и я был этому несказанно рад. Вспомнилось, как в детстве, ковыряясь в песочнице у дома, я нашел какой-то особенно красивый камень и ходил весь день довольный и гордый, ведь был уверен, что это метеорит. Вот так и сейчас. Было давно забытое ощущение, что я особенный и горы свернуть могу.

Я закурил еще одну сигу, откинулся на спинку лавки и просто разглядывал людей. Теперь я видел их по-другому. Оказывается, у каждого были свои цвета, и это было… занятно. В какой-то момент я даже устроил себе своеобразную игру. Сидел и гадал: у этой тетки свечение розовое — наверное, влюблена. У того мужика темно-синее — устал как собака. У пацана с самокатом — ярко-оранжевое, аж глаза режет, — энергии через край. Интересно, хоть кто-то в этом мире еще видит подобное, или только у меня крыша едет с крейсерской скоростью?

Потом из подъезда вышел Гена. Тот самый мужик с пятого этажа, у которого печень отказала. Слышал, врачи развели руками, сказали: «Если не бросишь бухать — до Нового года не доживешь». Гена не бросил, потому что он вообще не верил врачам. Он верил только в две вещи: в то, что водка лечит все, и в то, что все соседи должны ему деньги.

Выглядел он так, будто умер в прошлом году. Щеки его ввалились капитально, как у покойника. Глаза не выражали никаких человеческих эмоций. И, что интересно, над его головой я не увидел свечения. Там была только черная дымка. Такая же, как над мусорным баком. Концентрацию я не знал, но выглядело паршиво. Очень паршиво. Потянуло на философствования, и подметил про себя, что так, должно быть, выглядит смерть, когда она уже стоит за плечом и выжидает подходящий момент.

Гена заметил меня и сразу свернул к моей лавке. Шел он шаркающей походкой, как старик, хотя ему было чуть за сорок. Алкашка старит быстрее времени.

— Алек, — голос у него был сиплый, как прокуренный паровоз. — Дай пятьдесят рублей на опохмел. Сдохну щас. Вот те крест.

Я посмотрел на него и на эту черную дымку у него над головой. В груди что-то сжалось. Смотрел я на этого Гену и видел себя через год. Не себя точнее, а того парня с экрана. Вокзал, семки, Колян без ботинка. Или еще хуже — больничная койка, капельницы, и мать стоит в коридоре и рыдает.

— Нет, Гена, — сказал я.

Он замер, и в его желтых глазах мелькнула смертельная обида вперемешку с искренним непониманием. И гадать не надо было, на этом моменте его система сломалась. Выдала огромную, мать его, ошибку, потому что уж кто-кто, а я точно должен был дать. По законам нашего алкашеского мира. Мне же явно лучше сейчас, чем ему.

— Ты че выеживаешься? — возмущенно взвизгнул Гена. — Вчера еще сам таким был. Совесть имей, мы ж с тобой одной крови. Вместе по подъездам бухали, за самогоном ходили. Сам же знаешь, что сегодня не пьешь, а завтра будешь пьяный валяться.

Он плюнул на асфальт и попал почти мне под ноги. Грязно-желтый сгусток плюхнулся на асфальт, и я непроизвольно посмотрел на эту гадость. Цвет показался таким неестественным, что меня передернуло. Печень, чтоб ее. Гену, конечно, жалко было по-человечески, но чем больше я смотрел на этот плевок, тем больше чувствовал, как внутри закипала злость. Прям бурлила во мне, как вулкан. Кулаки сжались сами собой. Я знал, что Гена не боец. Будет достаточно двинуть его разок — и он упадет. Будет лежать на бетоне, прижимать руки к лицу, хрипеть: «Ты че, Алек, ты че…».

Система загорелась тревожно красным.

«ИСКУШЕНИЕ: АГРЕССИЯ ПРОТИВ СЛАБОГО. ШТРАФ -10 КАРМЫ В СЛУЧАЕ СОВЕРШЕНИЯ НАСИЛИЯ. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: КАРМА НИЖЕ 0 ПРИВЕДЕТ К ДЕБАФФУ "ТРЯСУЧКА"».

Десять баллов. Я копил свои баллы так старательно. Собирал по крупицам, по капле, с каждой доброй мелочи. Неужели я готов так просто слить их за один бессмысленный удар? И ради чего? Ради того, чтобы доказать какому-то дохлому алкашу, что я теперь другой. Доказывать, что я другой, тому, кому на это плевать.

Я медленно выдохнул сквозь зубы и разжал кулаки, палец за пальцем. Почувствовал, как напряжение уходит и мне становится гораздо спокойнее. Гена стоял передо мной, покачиваясь, и смотрел с вызовом, будто ждал чего-то. Я же на секунду представил, как двину ему, и быстро понял, что просранные баллы того не стоят. Короткое удовольствие, а потом — минус десять очков, чувство вины и тошнота от самого себя. Не хочу.

— Извини, Гена, — сказал я. — Не сегодня. И вообще больше не проси у меня на эту отраву. Не дам.

Это оказалось гораздо проще, чем я мог себе представить. Я просто встал с лавки и поплелся домой. Спиной чувствовал, что Гена в негодовании еще раз плюнул мне вслед. Я даже оборачиваться не стал. Зачем? Там не на что было смотреть.

Дома я сел на диван в своей комнате и уставился в стену. Передо мной была привычная картина: обои с выцветшими цветочками, три полосочки карандашом, панель перед глазами. «Карма: 75. До следующего уровня: 15. До завершения задания: 4 дня». Я наконец-то вдохнул и выдохнул полной грудью, а потом мысленно похвалил себя, что сегодня не сорвался и не ударил Гену. И это чертовски хорошо.

Глава 4. Срыв первый

Прошло шесть сраных дней, а я все продолжал отчаянно держаться. Удивительно, ведь если бы мне сказали еще неделю назад, что я вдруг преисполнюсь и перестану бухать аж почти на неделю, то я бы… ну, не поверил, в общем. Но сейчас факт оставался фактом. Шесть сухих дней за спиной, а я вроде в полном порядке и даже на стену не лезу от жажды. Глянул еще раз на свои обои. Там, как очередной аргумент, красовались шесть карандашных полосок, которые я каждый день старательно чертил, как первоклашка. Система будто почувствовала мое настроение и отрапортовала бодрым зеленым шрифтом:

«Карма: 75. До завершения задания: 1 день 4 часа. Уровень: 1. Статус: "Начинающий праведник"».

Я усмехнулся сам себе. «Начинающий праведник». Подумай только, как звучит. Будто это не мой уровень, а, скорее, название какого-то второсортного дешевого фильма про священника, который борется с демонами или вроде того. Хотя я вполне подходил под этот сюжет, только демон у меня был один, и имя ему — бухло. Ну и продавался он в ближайшем ларьке за триста рублей, что, к слову, только усложняло задачу.

Я выполз к зеркалу в коридоре, чтобы в очередной раз полюбоваться на себя любимого, и словил себя на мысли, что теперь окончательно не узнаю мужика в отражении. Если в первые дни без алкашки я просто замечал, что спал отек и в целом я немного посвежел, то теперь разница становилась все более ощутимой день ото дня. Вот и думай: прошло только шесть дней, а лицо мое преобразилось так, будто я смотался в санаторий на недельку-другую. Алкогольные отеки спали полностью, белки глаз побелели, да даже румянец какой-то появился. Может быть, конечно, частично секрет моего преображения заключался в самовнушении, хрен его знает. Тремор в руках впервые за долгое время пропал совсем. Я подумал, что сейчас спокойно смог бы держать иголку, если мне вдруг приспичит шить. Кроме того, теперь я мог спокойно смотреть людям в глаза и не отводить взгляд от стыда за себя.

Баба Галя снова материализовалась в коридоре из ниоткуда — суперспособность у нее такая — и глянула на меня внимательно поверх очков, конструкция которых держалась буквально на честном слове и немного на изоленте.

— Никитин, а че это ты последнее время все любуешься собой? И выглядеть вдруг стал как человек. Бабу, что ли, нашел?

— Галь Ивановна, ну спасибо. Сочту за комплимент.

— Вот ты все шутишь, а я серьезно. Ты че там, не вступил в какую секту часом? Это плохо, конечно, но, с другой стороны, может, и ничего в твоем случае. Не бухаешь, и кормят, поди, бесплатно.

Я закатил глаза и хмыкнул.

— Ага, ну очень остроумно. Друган мой примерно так же сказал.

Баба Галя пожала плечами и ушла греметь кастрюлями. Я так и остался стоять перед зеркалом и продолжал разглядывать себя. Так странно было наблюдать свое отражение таким. Я вроде когда-то как раз и выглядел как нормальный мужик, просто за время алкогольных приключений успел забыть, каково это.

На заводе мне показалось, что вокруг царила непривычная тишина и спокойствие. В целом, станки ревели как обычно, двери тоже не стали вдруг весить меньше. Да и Саныч не изменял своей главной привычке — орать как потерпевший. Однако сегодня почему-то вся работа давалась мне невероятно легко. Вот будто порхал я от одной задачи к другой, и было меня не остановить. На лестнице я не задыхался, не нужен был отдых через каждые пять ступенек. А еще, что уже совсем необычно, я успевал подумать о чем-то полезном. Например, вспомнил, что обещал починить кран на кухне у дяди Вовы. Да, определенно надо к нему дойти, обещал же.

А потом случилось совсем странное. В обед ко мне подошел Сан Саныч. Причем подошел сам, да еще и где? В курилке! А он в курилку вообще не любил ходить, потому что брезговал общества простых работяг. Говорил, воняет от нас как от бомжатины. А тут пришел весь такой важный, встал рядом со мной и закурил свои дорогие сигареты. Я уставился на него как баран на новые ворота, да и все остальные притихли. А Сан Саныч подумал малость и выдал:

— Никитин, а ты это… ну, молодец. Бухать, смотрю, перестал. Если и дальше не забухаешь, того и гляди, скоро поговорим о переводе. Скажем, в слесари. Там и бабки другие, и работа чище. Ты же парень с руками, это видно. Нефиг двери тебе таскать до пенсии.

Тут-то я чуть и не выронил сигарету. Слесари у нас, можно сказать, были элитой цеха. Они работали в отличных условиях: свои инструменты, чайник и собственный теплый уголок. Ну и зарплата, что говорить, выше на треть. Я много раз думал, как круто бы было попасть в их «кружок», но на самом деле и мечтать о таком не мог. Потому что в слесарей кого попало не брали. Там были надежные и проверенные ребята. А я к таким уж точно не отношусь, я ж с похмелья каждый день.

— Спасибо, Сан Саныч, — сказал я довольно буднично, даже сам удивился. — Я уж постараюсь не подвести.

— Ну, это мы посмотрим, — хмыкнул он, хотя, надо сказать, мне показалось, будто на этот раз в его «посмотрим» было куда меньше яда и даже немного надежды.

В общем, он ушел по своим делам, а я так и остался стоять в курилке и улыбался как дурак.

Колян, который все время нашего разговора с Санычем сидел на своем любимом ящике, глянул на меня искоса:

— Че ты лыбишься как дебил? Сегодня же пятница, кстати. Может, все-таки бахнем по пивку? За такие новости.

Я посмотрел на него удивленно, потому что в голове мелькнула мысль: ну ты чего, не слышал, что ли, что меня похвалили за трезвость и сказали, что повысят меня за это? Какое «бахнуть»? Но я быстро вспомнил свою же алкашескую логику и понял, что никакой логики там нет, так что спорить совсем бесполезно.

— Не, Колян, — говорю, — пятница — это просто день недели, а не повод заложить за воротник.

— Ну-ну. — Он затянулся, выпустил дым в потолок. — Много вас таких было. А потом — бац, и в понедельник снова с бодуна. Знаем, плавали.

В общем, не стал я спорить и доказывать что-то. Докурил свою сигарету и отправился обратно работать. Но мысль о том, что мои старания дают плоды, однозначно грела. Неужели жизнь и правда начала налаживаться? После смены я шел домой и ловил себя на мысли, что чувствую себя не выжатым лимоном, как это бывало раньше, а почти нормальным человеком.

Наступил вечер пятницы, а я спокойно сидел в своей комнате, подумать только. Уплетал печенье с вареньем и запивал горячим чаем. Между тем поглядывал на шесть полосочек, начерченных на стене, и думал о том, что завтра там появится заветная седьмая. И вот тогда радости будут полные штаны, потому что задание будет выполнено. А следовательно, прилетит нехилый плюс к карме и навык «Сила воли». А еще, может быть, Саныч переведет меня все-таки в слесари. И вот где начнется нормальная жизнь. Может, я и к матери наконец зайду без стыда и шлейфа перегара. Вот приду к ней и скажу: «Привет, мам. А я завязал». Представляю, как она обрадуется.

Сидел я и лыбился во все тридцать два, как дурак. Наверное, это было слишком самонадеянно, но тогда я об этом не думал, а «беда» пришла, откуда не ждали.

Телефон затрещал где-то к девяти вечера. Глянул на экран, а там высветился неизвестный номер. Обычно я игнорировал такие звонки, потому что нафиг на них отвечать? Скорее всего, реклама или мошенники какие. Ну или, на крайняк, что сейчас еще хуже, чем все вышеперечисленное, — собутыльники бывшие, которые ищут, кого бы зацепить, чтобы скинуться на пузырь. Но вот именно сегодня я был в таком хорошем и расслабленном настроении, что взял да и ответил, не раздумывая.

— Алло.

— Алек? Это ж ты? Правильный номер? — Голос на том конце провода показался смутно знакомым.

— Ну, допустим. А кто звонит?

— Да Серега это. Малышев который. Помнишь такого?

Серега почему-то жалостливо всхлипывал, и мне сразу стало понятно, что он плакал. Вспомнил я его моментально, потому что он был моим другом детства. Мы с ним знакомы еще с того момента, как оба пешком под стол ходили. Играли в одной песочнице, потом учились в одной школе, а потом и в шарагу вместе пошли. Ну, в ПТУ. После выпуска он свинтил куда-то в другой город. То ли в Челябинск, то ли в Нижний, я уже точно не помнил таких подробностей. Мы с ним лет пять не общались, а может, и больше. Алкашка не щадит мозг и память.

— Да ты че, помню, конечно. А ты чего вдруг звонишь? Ты там плачешь, что ли?

— Алек, у меня ужас что случилось. — Он снова всхлипнул в трубку, да так сильно, что аж динамик захрипел вместе с ним. — Жена от меня уходит, хату отжимает. А на мне три кредита, и я без работы остался. Я… я вообще не знаю, что делать. Вот вернулся в Угрюмов перекантоваться к родне. Нам встретиться с тобой надо, поговорить. Я один не вывезу, Алек. Ты ж мой друг. Единственный друг.

И тут я понял, что в ход пошла тяжелая артиллерия. Потому что слово «друг» — бескомпромиссный аргумент в любых ситуациях. Типа: ты же мой друг, помоги собрать шкаф. Ты же мой друг, подбрось меня в другой город, даже если тебе туда не надо. Ты же мой друг, бухни со мной, когда мне плохо…

Вообще Серега никогда меня другом-то и не называл. В детстве мы считались вроде как корешами. Вместе устраивали всякие дворовые войнушки, бегали от местных хулиганов, а иногда и за ними. Ну и прочие пацанские приколы. Но потом нас жизнь развела капитально, и я даже не вспоминал про Серегу, если честно. С учетом, что он не звонил, не то чтобы он обо мне часто думал. А теперь вот решил свалиться мне как снег на голову, звонить, плакаться и называть меня «единственным другом». Конечно, у меня в груди моментально что-то екнуло и защемило. Очень неприятное чувство возникло, будто я ему что-то был должен. Знаете, будто во всех годах нашего молчания был виноват именно я.

— Серега, ты где сейчас? — спросил я, мысленно проклиная свою внезапную сентиментальность.

Я понимал, что соглашусь с ним встретиться. И еще понимал, что делать этого категорически не стоило. Но как человек, который не понаслышке знал, что это такое — быть на дне, я чувствовал на себе некий груз ответственности. Сколько раз такое случалось, что мне было смертельно погано, а позвонить некому?

— Да в рюмочной «Аншлаг» я, что у вокзала. Алек, ты приди, пожалуйста, не бросай меня. Так хреново, что хоть волком вой.

Конечно же, рюмочную «Аншлаг» я знал прекрасно, потому что провел в ней много «незабываемых» вечеров. Вспоминать ее можно было разве что с содроганием даже такому алкашу, как мне. Это место создано для тех, кто дошел до ручки и обратно больше никогда не собирался. Там торговали дешевым коньяком, разбавленным водой, и еще более дешевым пивом, по вкусу больше напоминающим мочу. Там даже еды нормальной не было, только сухарики и отсыревшие чипсы. Казалось, даже стены там намертво пропитались тоской и безнадегой. Но сейчас там сидел Серега, мой друг детства. Который сейчас плакал и нуждался в моей, мать его, поддержке.

— Ладно. Буду через сорок минут.

В очередной раз я выругался себе под нос, а затем надел куртку и вышел.

В «Аншлаге» воняло страшно. Устоявшийся запах перегара смешивался здесь с запахом хлорки и вонью от какого-то пережаренного сто раз масла. Все это сочетание создавало такой духман, от которого хотелось блевануть буквально в первую секунду нахождения в помещении. Кстати, понятия не имею, откуда несло маслом, ведь здесь никогда и ничего не готовили. Наверное, из чебуречной, что находилась почти дверь в дверь. Я оглядел помещение и брезгливо сморщился. За стойкой скучал бармен — жирный мужик с потными подмышками и таким лицом, будто ему сто лет все это сдалось. Ну, скорее всего, так оно и было. В углу прикорнул какой-то тип совсем бомжатского вида. Уложил голову на стол и дрых спокойно. За столиком у окна я обнаружил Серегу.

Если честно, я даже растерялся сначала, потому что узнать его было не так-то просто. Я же его запомнил со школы, а тогда он был довольно крепким пацаном с широкими плечами и нагловатой улыбкой. Он один из тех популярных ребят, которые всегда находятся в центре внимания. Но сейчас передо мной сидел какой-то обрюзгший мужик с одутловатым лицом и краснющими глазами. На столике рядом с Серегой я обнаружил, скорее всего, початую бутылку коньяка. Притом самого дешевого. Рядом стояло блюдце с сухариками. Серега курил сигарету, стряхивая пепел прямо на пол и периодически жалостливо всхлипывал.

— Але-е-ек! — Он вскочил, как только меня увидел, при этом чуть не опрокинув стол, и полез обниматься. От него разило так, что у меня глаза заслезились. — Братан! Пришел! Я знал, что ты меня не бросишь!

— Да ладно, Серега. Садись. Рассказывай.

Я подумал, что стоит, наверное, чего-то пойти, заказать себе. Не алкашку, конечно, что-то безалкогольное, если в этом месте возможно вообще подобное найти.

— Ща я приду, Серег, возьму попить себе.

— Да, добро. Возьми себе светлое нефильтрованное, такое хорошее, новое завезли…

Я уже лишь частично слышал Серегину реплику про светлое нефильтрованное, пока отходил от столика и шагал в сторону кассы. В голове образовался вакуум. Одна моя часть жужжала мне на ухо, что, может, я могу позволить себе пропустить хоть один стаканчик с другом по старой памяти, а другая часть строго-настрого запретила мне даже нюхать алкоголь. Я шел и думал, что главная миссия на этот вечер: «не сорваться».

Бармен лениво подошел, вытер руки о грязный фартук:

— Че брать будете?

— Мне… сок. Яблочный. Если есть.

Бармен посмотрел на меня как на инопланетянина. В рюмочной «Аншлаг», уверен, сок не заказывали никогда. Это было буквально написано на его лице. Но он кивнул, плеснул в стакан сок из пакета и молча протянул мне. Я расплатился, вернулся обратно к Сереге и сел за стол напротив него.

— Сок? — Серега уставился на меня. — Ты че, завязал, что ли? Ты?! Алек Никитин?!

— Ага. Шестой день.

— Ну ни хрена себе! — Он хлопнул ладонью по столу. — А я думал, ты до гроба бухать будешь. Как я.

Серега налил себе еще коньяка. Рука тряслась, коньяк проливался на стол. Он выпил залпом, не закусывая. Поморщился. Закурил новую сигарету. И начал рассказывать.

Он говорил долго, сбивчиво и путано. Про жену, которая нашла себе какого-то бизнесмена. Про квартиру, которую она хочет отсудить. Про три кредита и проценты, которые капают каждый день. Про работу, с которой его выгнали за прогулы. Про то, что жить не хочется. Про то, что он думал повеситься, но не нашел веревки.

Я слушал. Попутно пил кислый и дешевый сок. Смотрел на Серегу и вспоминал себя в тот период, когда ушла Натаха.

— Алек, ты ж мой друг закадычный. — Серега налил себе пятую рюмку. — Единственный, без понтов. Ну, выпей со мной. За встречу. Я ж тебя не бросал, когда тебя чуть из ПТУ не выперли, когда экзамены завалил на втором курсе. Помнишь? Я тебе тогда сотку занял, ты еще не отдал, кстати. Выпей. По-братски.

— Серега, я не пью. Я серьезно. Шесть дней держусь. Меня в слесари переводят.

— В слесари? — Он посмотрел на меня мутным взглядом. — Ты? Слесарь? Слушай, Алек, да ты всего-то шесть дней не пьешь. Мы же оба понимаем, что это самообман. Сколько у меня таких дней было, сколько у тебя. Каждый раз нет-нет, а сорвешься. Все это бестолковое занятие, уж не мне тебе рассказывать. Мы же оба с тобой те еще тюфяки, че выпендриваться?

Я сжал стакан с соком слишком сильно. Резко захотелось встать и свалить к чертовой матери. Но я снова глянул на Серегу и подумал, что надо проявить сочувствие. Наверное, зря. Серега тем временем продолжал, не стесняясь:

— А я еще слыхал, Натаха ушла от тебя? — Он хмыкнул, и лицо его исказилось в пьяной усмешке. — Должен же понимать мое горе. Так давай хоть заглушим это. Бахнем за то, что мы такие тюфяки.

Казалось бы, одна фраза — и такой молниеносный эффект. Никогда не знаешь, откуда прилетит. Что-то во мне сломалось, и я даже не помню, как схватился за рюмку. Первая залетела в абсолютном беспамятстве. В голове пробежало что-то вроде: «Надо было уходить», но что теперь толку, если я остался. Коньяк обжег горло — после шести дней трезвости он показался мне огнем. Чистым, ядовитым, убийственным огнем. Но я выпил. И вторую. И третью.

Система, разумеется, моментально засветилась красным. Да таким ярким, что мне чуть не поплохело. Перед глазами поплыли строчки:

«ВНИМАНИЕ! СРЫВ! ШТРАФ -85 КАРМЫ! УРОВЕНЬ 0 (КАНДИДАТ НА ВЫЛЕТ)! ДЕБАФФ "ТРЯСУЧКА" НА 3 ДНЯ! ХАРАКТЕРИСТИКИ -70%! ШАНС ВЫЛЕТА ИЗ СИСТЕМЫ: 30%! ПОВТОРНОЕ НАРУШЕНИЕ ПРИВЕДЕТ К ОТКЛЮЧЕНИЮ!»

Но я даже читать это не хотел, потому что сейчас было плевать. Я чувствовал, как бешеная ярость застилает глаза. А злился я на все подряд: на себя, на Серегу, на Натаху и этот несправедливый мир. И чем больше я заливался, тем больше во мне укреплялись слова Сереги. Да, я тюфяк. Каким был всегда, таким и остался. И все эти шесть дней трезвости — просто пыль в глаза самому себе. Зачем? Непонятно. Просто организовал себе небольшую паузу перед следующим запоем. Так что да. Прав был Серега про «тюфяка». И правы были все эти «посмотрим».

— Вот так-то лучше. — Серега ухмыльнулся и разлил остатки коньяка. — С возвращением в наш клуб, братан.

Я заливал в себя рюмку за рюмкой и быстро сбился со счету. Когда коньяк кончился, то Серега заказал водку, мы прикончили и ее. Потом еще заказали. Сквозь пелену алкогольного угара я все еще замечал, как брезгливо на нас смотрел бармен, но вот бутылки выдавал исправно. В какой-то момент Серега снова начал плакать, только теперь так громко, почти навзрыд. Ну и я начал плакать, а что еще делать? Мы орали друг другу через стол, перекрикивая музыку из колонок. Мы обнимались. Мы материли жизнь, баб, начальников, кредиты — все на свете.

Не помню даже, как вышел из рюмочной и куда делся Серега. Кажется, мы поссорились, а может, и нет. Воспоминания были смутными и обрывочными. Помню, что брел по ночному городу и орал какую-то песню во всю глотку. Что-то из алкашеского классического репертуара нулевых. А потом все, провал.

Проснулся я от холода. Жесткого, пронизывающего до костей. Открыл глаза и не понял, где я. Небо было серое, низкое, как крышка гроба. Пахло мочой, мусором и жареными пирожками. Я лежал на лавочке, кажется.

Я сел. голова взорвалась болью — такой, что я чуть не выблевал все, что выпил вчера. Или сегодня? Я не знал, сколько времени и какой день.

Рядом со мной, на соседней лавке, почему-то спал Колян. В том же виде, что и всегда, — красный нос, грязная куртка, ботинки стоптаны. Он прижимал к груди пустую бутылку, как плюшевого мишку, и храпел так, что голуби разлетались. Похоже, я спутался где-то с Коляном ночью, в пьяном угаре. Вот так фортель.

Я огляделся. Вокзал. Тот самый вокзал с экрана Посредника. Лавки, ларьки с шаурмой и семечками, грязный бетон, заплеванный шелухой. Бомжи у входа, таксисты, которые курят и ждут клиентов. Все как тогда, во сне. Только теперь это был не сон.

Я посмотрел на свои трясущиеся руки. Грязные. Ногти в какой-то грязи по колено. На костяшке свежая ссадина — видимо, вчера с кем-то подрался. Или упал. Или и то, и другое.

Встал. Меня шатнуло так, что я чуть не рухнул обратно на лавку. Под ложечкой мерзко тянуло, к горлу так и подступал рвотный рефлекс. Я отошел к урне, и меня вывернуло наизнанку — долго, мучительно, до желчи. Какая-то бабка, проходившая мимо, покачала головой и ускорила шаг. Привычное зрелище. Никого этим не удивишь.

Перед глазами вспыхнула панель. Тусклая, почти прозрачная, как умирающий монитор:

«УРОВЕНЬ: 0. КАРМА: -10. ШАНС ВЫЛЕТА ИЗ СИСТЕМЫ: 30%. ДЛЯ ВОССТАНОВЛЕНИЯ ТРЕБУЕТСЯ: 7 ДНЕЙ БЕЗ АЛКОГОЛЯ, +50 КАРМЫ. ТЕКУЩИЙ СТАТУС: "КАНДИДАТ НА ВЫЛЕТ". ДЕБАФФ "ТРЯСУЧКА" АКТИВЕН: 2 ДНЯ 14 ЧАСОВ».

Я не просто обнулился — я ушел в минус. Я проебал все, что накопил за шесть дней. Все эти варенья, унитазы, помощь старушкам. Все коту под хвост. Из-за одной фразы. Из-за одного пьяного урода, который назвал меня тюфяком.

Но дело было не в Сереге. Я знал это. Дело было во мне. В том, что я поверил ему. В том, что я сам считал себя тюфяком и считал, что не заслуживаю ничего хорошего. И как только мне предложили подтверждение — я схватился за него, как за спасательный круг. Только круг этот был из бетона.

Я сел на лавку, закрыл лицо руками, плакал и матерился сквозь зубы. Люди проходили мимо. Никто не останавливался. Никого не удивлял плачущий мужик на лавке у вокзала. Обычное дело. Очередной алкаш, который допился до ручки.

Колян проснулся от моего рева, сел на лавке, потер глаза, посмотрел на меня мутным взглядом.

— Алек? Ты че тут? Ниче не помню со вчера. Ты ж вроде завязал?

— Завязал, — выдавил я. — Держался до вчерашнего дня.

— А-а. — Он зевнул и почесал пузо. — Ну, бывает. Я ж говорил. Ладно, пойду опохмелюсь. Ты как, со мной?

— Нет.

— Ну, как знаешь.

Он ушел, шаркая стоптанными ботинками. А я остался сидеть на лавке. Смотрел на панель. Минус десять. Тридцать процентов шанса на вылет. Семь дней на восстановление.

Семь дней. Снова семь дней. Вся моя жизнь — бег по кругу.

Я брел домой пешком. Денег на маршрутку не было — то ли пропил, то ли потерял. По дороге меня шатало, как пьяного матроса во время шторма. Прохожие обходили меня стороной — еще бы, от меня несло за версту. Система иногда пиликала, но я игнорировал. Мне было все равно.

У подъезда встретил бабу Галю. Она как раз выносила мусор — в старом халате, в тапках на босу ногу, с бигуди на голове. Увидела меня и замерла. Секунду смотрела. Потом перекрестилась суетливо, как будто отгоняла нечистого.

— Господи Иисусе, — прошептала она. — Что ж ты с собой делаешь, окаянный? Держался же, не пил. Похорошел даже. Ведь человеком стал почти. И что теперь? Опять в хлам?

Я ничего не ответил. Да и что тут скажешь? Она была права. Абсолютно права. Я все проебал. Снова.

Прошел мимо нее в подъезд. Поднялся на свой этаж — каждая ступенька давалась с трудом. Открыл дверь. Зашел в комнату, окинул ее взглядом. Посмотрел на эти дурацкие карандашные полоски на стене. Ну зачеркнул бы я седьмую, а потом не Серега, так другая оказия — снова бы сорвался. Потому что ничего путного из меня уже не выйдет.

Я лег на диван, не раздеваясь, укрылся одеялом с головой, как в детстве, когда прятался от грозы. Закрыл глаза.

Панель мигала красным перед глазами: «Шанс вылета: 30%».

Глава 5. Восстановление

Через несколько дней после срыва я предался сомнительным философствованиям. Три дня — это много или мало? Скорее всего, многое в этом вопросе зависит от вводных. Например, сейчас для меня эти три дня казались настоящей вечностью, потому что единственное, что я мог делать, — это валяться на своем продавленном диване и плевать в потолок. Семьдесят два часа настоящей, ничем не разбавленной пытки, честное слово. Кроме того, на этот раз отходос был хуже, чем все, что когда-либо у меня бывали раньше. Система меня наказывала, я понимал это. Она добавляла свои извращенные штрафы за то, что я дал слабину. Да и правильно делала, на самом деле, так мне и надо.

Плохо было не только морально, но и физически. Тело ломило, как при сильнейшем гриппе, чувствовалась каждая косточка, и каждый сустав давал о себе знать. Я ощущал себя каким-то несмазанным древним комбайном, который пытался заставить себя функционировать, но чисто технически не был на это способен, даже если очень хотел. Еще и мышцы то и дело сводило судорогой. То я сворачивался калачиком, то вытягивался, как струна. Про головную боль и говорить нечего — мигрень на фоне этой долбежки в виски показалась бы детской шуткой. Дополнением ко всему, как вишенка на торте, была дьявольски режущая боль в глазах. Из окна долбил свет, и я проклинал его за такое издевательство.

Тремор, естественно, вернулся, да еще и как. С удвоенной силой, если не с утроенной. Дошло до того, что я уже не мог нормально поднести стакан ко рту, чтобы не расплескать воду или чай. До рта получалось донести лишь пару капель, все остальное проливалось либо на пол, либо мне на грудь. А сушило, разумеется, сильно и постоянно. Еще же надо было жрать, чтобы не сдохнуть, а жрать я не мог. От одного намека на запах еды желудок сводило чуть ли не судорогами, и хотелось вывернуть наизнанку все содержимое, хотя там и так ничего, кроме желчи, не было. За все время смог запихнуть в себя лишь сухари, что нашел в тумбочке, да выпить пару раз кефир.

Система работала в урезанном режиме. Панель вроде оставалась висеть перед глазами, но свечение ее было настолько жалким и тусклым, будто вот-вот отрубится к чертовой матери. Я мог видеть только базовые показатели, а именно: уровень ноль, карма минус десять, таймер отходняка. Да и все. Не было больше никаких подсказок и заданий. Еще и этот шанс на вылет висел передо мной, как грозовая туча.

Сан Саныч тем временем обрывал телефон. Я сбрасывал его звонки, но он набирал снова и снова. Будто непонятно, что не настроен я разговаривать. Решил отключить телефон в конце концов. Через пару часов, правда, все равно включил, потому что совесть заела. От Саныча пришло гневное сообщение: «Никитин, ты уволен к херам собачьим». Я не удивился. Через час он прислал еще одну эсэмэску: «В понедельник жду. Поговорим. Последний шанс». Я аж усмехнулся, хотя боль в голове тут же накрыла с новой силой. У меня было до задницы этих последних шансов. Хватило бы на роту солдат.

Через пару дней ко мне постучалась баба Галя. Я не хотел отвечать и уж тем более открывать, и тогда она открыла дверь своим ключом. Я тогда лежал лицом к стене и, видимо, притворялся мертвым. Она постояла в дверях какое-то время. Тяжело вздыхала и причитала что-то себе под нос, а потом ушла. Вернулась через минут пять с пакетом кефира, батоном хлеба и банкой кильки в томате.

— На, пожри хоть что-нибудь. А то ведь умрешь еще здесь голодной смертью, а мне грех на душу брать, — недовольно буркнула баба Галя и поставила на тумбочку принесенную ею гуманитарную помощь. — Совесть у тебя есть вообще? Почти неделю человеком был, я уж думала, в себя пришел. А ты вон чего учудил. Тьфу! Смотреть противно.

— Спасибо вам за заботу, Галь Ивановна. Дурак я, — просипел я, выдавливая из себя слова из последних сил.

— Да не за что, что ж с тобой делать будешь. Квартплату смотри не забудь без задержек отдать.

Она еще постояла и поворчала пару секунд, а потом вышла из комнаты, оставив меня в гордом одиночестве. Я ничком лежал на кровати и смотрел на еду. И как накатил на меня очередной приступ самобичевания. Потому что баба Галя и себя-то особо едой не баловала, а мне все равно принесла, чтобы я не загнулся окончательно. Все вокруг меня жалеют, заботиться пытаются, а я вон как поступаю. Я махнул рукой, открыл пакет с кефиром и сделал пару больших глотков прямо из пакета.

Нормально сесть я смог только день на третий. Тут уже было без вариантов, не проваляешься же вечность на кровати. Заставил себя подняться и устроился на диване, свесив ноги. Потом встал на ноги, прошелся по комнате туда-сюда, размялся малость. Сходил умылся даже. Вода прохладой обдала кожу лица, и на секунду мне показалось, что жить можно. Но потом я поднял голову, и глаза уперлись в собственное отражение в зеркале. Лучше б я голову не поднимал, честное слово.

Потому что из зеркала на меня глядел покойник. Снова вылезли все прелести алкашеской натуры. Сероватый оттенок лица прекрасно сочетался с ввалившимися щеками и краснющими глазами, капилляры в которых безнадежно полопались. Видок был такой, будто я только что подрался с профессиональным боксером и, как в воду глядеть, с треском проиграл. Еще и щетина торчала клочьями, а грязные волосы слиплись в сосульки. Смотрел на себя такого и не мог понять: узнаю я себя или не узнаю? Что здесь ближе к истине? Тот Алек, который не бухал шесть дней и выглядел как нормальный мужик, или вот это убожество, больше похожее на пьяное тело с экрана Посредника, что валялось на вокзале. Уж не знаю наверняка, но именно сейчас я больше был похож на Котлету, который постоянно бухой «отдыхал» в дворовых кустах.

Наверное, я бы еще долго вот так простоял с молчаливым осуждением, разглядывая итоги своих «побед», но внимание отвлекла панель, которая появилась перед глазами и слабенько мигнула: «Дебафф "Трясучка" завершен. Текущее состояние: физическое истощение 80%, психологическое истощение 90%. Рекомендовано: покой, питание, отказ от алкоголя». Я усмехнулся про себя. Отказ от алкоголя. Как будто это было так просто. Как будто я не пробовал уже раз сто.

Хотя, признаюсь, в этот раз мне показалось, что все было совершенно по-другому. Теперь я настолько реально увидел то дно, к которому качусь так стремительно, что сам перед собой хотел поставить выбор: либо я беру себя в руки, прекращаю жалеть себя и завязываю окончательно, либо смиряюсь с судьбой, складываю лапки, и тогда все.

Я не был готов принимать такой исход, так что на четвертый день, когда лежать надоело окончательно, я подскочил в шесть утра с мыслью: «Все, хорош, Алек. Каждая секунда на этом диване приближает тебя к состоянию овоща».

Рожа в зеркале была все такая же непривлекательная, но вот глаза казались более осмысленными. Не было больше в них той пустоты и потерянности, что была еще вчера. Зато там появилась злость. И я прекрасно знал, что эта злость — на самого себя.

— Слушай сюда, Никитин, — процедил я своему отражению. — Либо ты прямо сейчас встаешь, приводишь себя в порядок и начинаешь налаживать жизнь, либо ты бомжара. Закончишь на сраной вокзальной лавке. Выбирай прямо сейчас. И нет у тебя других вариантов.

Отражение, конечно, ничего не ответило, но я и без него знал, что решение принято. Окончательно и бесповоротно. Хватит с меня этих последних шансов, нужно расправиться с этим дерьмом раз и навсегда. Я просто перестану бухать, и все тут.

После мотивационного монолога я отправился в ванную и встал под прохладный душ. Вода отрезвляла во всех смыслах. Натер себя как следует хозяйственным мылом, да и смыл эти чертовы три дня кошмара. С меня стекала серая грязная вода, а я смотрел на нее и думал: вот так же и душа. Ее тоже иногда надо мыть. Оттирать до скрипа.

Затем я побрился старым станком, который давно просился на мусорку. Из-за хренового качества лезвия умудрился порезаться в нескольких местах, так что пришлось заклеить порезы кусочками туалетной бумаги. Но в целом стал выглядеть немного получше. Вышел из ванной и переоделся в чистую одежду. В шкафу, благо, нашлась старая, но не изношенная вусмерть футболка и джинсы, которые я не надевал примерно год. Джинсы висели на мне мешком, потому что я сильно исхудал за последнее время. Но это было лучше, чем нестираные шмотки с пятничной пьянки.

А потом я вообще взял и вышел на улицу, даже сам от себя такого не ожидал. Яркое ослепляющее солнце ударило в глаза, и я непроизвольно зажмурился. Стоял так пару минут, а то и все пять. Просто вдыхал полной грудью свежий воздух. Пусть он и был с привкусом выхлопных газов, но, честное слово, это самый вкусный воздух в моей жизни.

Система пиликнула и впервые за три дня засветилась нормальным зеленым светом:

«Игрок принял решение. Получен бафф "Воля к жизни" (+10% к силе воли, длительность: 24 часа). Условия восстановления: 6 дней без алкоголя, +50 кармы. Текущая карма: -10. До минимального уровня: 50 баллов».

Интересное название для баффа. «Воля к жизни» — будто это кликбейтный заголовок дешевого мотивационного ролика на ютубе. Но я был готов поклясться, что что-то почувствовал в этот момент. Внутри зажегся маленький теплый уголек, и пока он тлел, я мог идти.

В тот день я пришел на завод ровно к началу смены. Даже на пару минут пораньше, если быть точнее. Тетя Зина, увидев меня, чуть не свалилась со стула от удивления.

— Никитин! Живой! А я уж думала — все, преставился.

— Рано меня хороните, Зинаида Петровна. Я еще хочу поесть ваших пирожков с абрикосовым джемом.

Она заулыбалась, и на душе у меня стало теплее.

А вот кто не улыбался, так это Сан Саныч. Он ждал меня в цеху у самого входа, скрестив руки на груди. Лицо у него, как обычно, было неестественно красным. Он, кажется, так разозлился на меня, что аж давление поднялось.

— Никитин! Явился, не запылился! Три дня прогулов! Без звонка! Без предупреждения! Я тебя, алкаша драного, уволить должен к чертям собачьим! У меня план горит, люди пашут без выходных, а ты где?! Опять нажрался, да?! Отвечай!

Я посмотрел на него виновато, а потом спрятал взгляд в пол. Но потом снова посмотрел.

— Да, нажрался я нехило, виноват. И никаких оправданий на этот счет у меня нет. Если хотите уволить, то увольняйте. Но если сможете дать еще шанс, то я отработаю. За себя и еще закого-нибудь.

Он стоял, грозно сопел и прожигал во мне дыру взглядом, но молчал. А взгляд у него был как рентген. На секунду даже казалось, будто он мог видеть все: и три дня кошмара, и зеркало с жутким отражением, и прохладный душ. Может, он и сам когда-то проходил через подобное, так что понимал, о чем я молчу.

— Ладно, Никитин, — сказал он наконец. — Иди, работай. Но учти, что это последний раз тебе такое с рук сходит. Еще один срыв — и можешь даже не приходить. Просто сдашь пропуск на проходной, и свободен.

— Спасибо, Сан Саныч.

— Ты давай не благодари, а иди отрабатывай.

Ну, я и пошел. Отработал смену от звонка до звонка, выкладывался по полной. Хотя состояние было совсем ни к черту, потому что после пьянок всегда так. За шесть дней я успел привыкнуть немного, что работа дается мне проще. А теперь снова руки тряслись, спина ныла, и время тянулось просто бесконечно. Но я таскал эти двери, как проклятый, не позволял себе никаких передышек. Колян смотрел на меня так, будто я двинулся окончательно. Полагаю, он думал, что после срыва я с радостью вернусь к нашему общему «хобби», но я не вернулся. Напротив, старался работать исправно, в два раза больше, и вообще считал, что тот мой срыв был огромной ошибкой. К концу смены я так упахался, что у меня появилось ощущение, будто я что-то искупил. Хотя бы частично.

После работы я плелся домой уставший и на совершенно ватных ногах. Проходя мимо подъезда, меня перехватила баба Рая. Она стояла, кутаясь в старенький пуховый платок, и явно кого-то ждала. Как меня увидела, так сразу бросилась навстречу.

— Алек! Живой! А я уж думала — все, пропал парень. Мне Галька сказала, что ты три дня из комнаты не выходил. Я волновалась.

— Живой, баб Рая.

— Ты уж береги себя. Слушай, у меня розетка перегорела на кухне. Чайник не включить, ничего. Может, глянешь? Я заплачу. У меня пирожки есть. С капустой.

Если честно, я так задолбался за день, что хотел отказаться. Хотелось простого человеческого — дойти до дивана и рухнуть на него. Но следом вспыхнула мысль про баллы. А мне их нужно аж сорок, чтобы восстановиться до минимального уровня.

— Да, баб Рая, пойдемте.

Починка розетки не потребовала много времени. Штуковина была настолько старая, что там просто проводок отошел от контакта. Я поковырялся минут двадцать, все сделал и проверил. Чайник заработал, все в порядке.

Баба Рая так радовалась, что ее чуть не пробило на слезу. Она сунула мне три пирожка с капустой. Те были только с пылу с жару. Красивые такие, румяные и ароматные. У меня чуть желудок не свело от голода. И еще она мне сунула банку компота из сухофруктов.

— Ты главное кушай, Алек, а то исхудал совсем, — причитала она.

Довольный собой, я взял пирожки с компотом, и тогда сразу пришло уведомление от системы.

«Доброе дело: бытовой ремонт. +5 кармы. Текущая карма: -5».

Ну что же, это приятная новость. Мне практически удалось выбраться из минуса. Еще совсем немного — и я снова окажусь на нуле. А уж потом смогу уйти в плюс по пути к восстановлению. Как говорится, шаг за шагом и балл за баллом.

Шел домой и уплетал пирожки за обе щеки прямо на ходу. Как же давно мне не было так вкусно! Наверное, это самый вкусный пирожок в моей жизни.

Вечером, когда солнце уже спряталось за дома, я сидел в комнате и пялился на панель.

Система вдруг издала какой-то незнакомый мне ранее звук. Высветилось уведомление:

«Подсказка: в радиусе 500 метров обнаружен потенциальный союзник. Рекомендуется поиск в локации "Городской парк"».

Союзник? Это еще что такое? Раньше я мог считать союзниками только собутыльников, но система явно имела в виду что-то другое. Так что я накинул куртку и вышел на улицу.

Городской парк был примерно в десяти минутах ходьбы от моего дома. За ним особо никто не следил уже очень давно, так что выглядел он запущенно. Дорожки были разбиты, качели все в ржавчине. И какой, к черту, союзник здесь может быть? Я сделал пару шагов по одной из тропинок и вдруг услышал голос.

— Эй, кандидат на вылет! Че, решил все-таки не подыхать пока?

Я замер. Голос показался мне довольно странным. Он был слишком высокий, с каким-то странным присвистом, будто со мной говорила какая-то мультяшка. Я огляделся по сторонам, но никого не увидел. Лишь фонарь грустно мигал над головой, да ветер гонял по асфальту пустую пачку из-под чипсов.

— Сюда смотри, алкаш. Внизу я.

Я опустил взгляд на спинку ближайшей скамейки, откуда и доносился голос. Сначала мне показалось, что это крыса. Но крысы же не сидят на задних лапах, скрестив передние на груди. А еще крысы не носят кепки-восьмиклинки и уж точно не курят папиросы, которые светятся в темноте тусклым огоньком.

Существо это было размером с кошку или с очень крупную крысу. При этом больше оно походило на призрака. Полупрозрачное, как голограмма из дешевого фантастического фильма. Сквозь него можно было рассмотреть и лавку, и асфальт, и остальной пейзаж. Шерсть — или что там у него было — отливала серым с серебристым оттенком. Глаза у зверька были маленькие и черные, как две бусины, но довольно живые, как две искорки. Дымок, который струился из сигареты, имел интересный, сладковатый аромат. Я бы сказал, что пахло карамелькой или вроде того.

— Ты кто? — полюбопытствовал я, оторопев от неожиданности.

— Да Шнырь я, расслабься. — Существо затянулось хорошенько и выпустило колечко дыма. Колечко повисло в воздухе и затем растаяло так же быстро, как и появилось. — Я местный дух. Территориальный, типа, сечешь? В этом парке прописан, в подвале твоего дома бываю по делам. Помогаю таким, как ты. За плату.

— Дух? — Я хмыкнул. — Прикол. После Посредника и Системы кармы я уже ничему не удивляюсь. Какая плата?

— Да ерунда, не ссы. Конфеты к оплате принимаются. — Шнырь оскалился, показав свои мелкие острые зубки. — «Мишка на Севере». Две штуки. Или «Кара-Кум». Но «Мишка» лучше.

Я машинально похлопал по карманам. Конфет у меня, разумеется, не было. Откуда у алкаша конфеты? Последний раз я ел сладкое, когда баба Рая дала варенье, и то оно уже почти кончилось.

— Ладно, — сказал я. — Допустим, я тебе принесу конфеты. Что взамен?

— А взамен я тебе кое-какое дельце подгоню, которое сможет подправить твою ситуацию с кармой и вообще. Тебе ж, поди, надоело быть кандидатом на вылет? Вот дельце выполнишь — и повеселее станет. В подвале твоего дома завелся Нод с приличной концентрацией. Если у тебя получится его разорить, то получишь за это карму. А я тебе помогу с этим. Поясню, что и как делать. И вот за это надо заплатить пару конфет.

Мне сразу вспомнилась черная дымка над мусорным баком, что я заметил, когда шел на работу. Система назвала эту дымку Нодом, но не объяснила, что это такое.

— Погоди, — сказал я. — Нод? Что это вообще за херня? Я видел черную дымку над баком и над одним мужиком. Система говорила «Негативный Нод, концентрация такая-то». Но я так и не понял — это что, сгустки зла? Или просто энергия, которую все вокруг выделяют, типа выхлопных газов души? Откуда они берутся?

Шнырь хитро прищурился и затянулся папиросой, выпуская две черные струйки дыма носом.

— Ну, смотри. Ноды — это такая штука противная. Что-то вроде сгустков негативной энергии. Как ты уже мог заметить, люди вокруг постоянно что-то излучают. Иногда что-то положительное, но чаще — не очень. Злость, страх, зависть, боль. Особенно в таких дырах, как ваш Угрюмов. Ты ж сам знаешь — тут каждый второй озлобленный, каждый третий бухает, каждый четвертый жену бьет. Энергии до хрена, а деваться ей некуда. Вот она и скапливается в узлах. Типа как пыль по углам, только живая. Если Нод не трогать — он растет, заражает все вокруг. У людей головы болят, настроение падает, скандалы на ровном месте. У таких, как ты, — срывы случаются. Понимаешь?

Я кивнул. В целом такое объяснение казалось даже логичным в некотором смысле.

— А при чем тут бак и Гена? Их тоже эти Ноды оккупировали?

— Ну, бак — просто место само по себе такое грязное. — Шнырь почесал лапкой за ухом и поправил кепку. — Я как раз по ним специализируюсь. Чую их, как собака. Но сам, видишь, — он показал на свое полупрозрачное тело, — не очень-то повоюешь. Поэтому мне нужны такие, как ты. Живые, да с руками. Зайдешь в подвал, найдешь Нод, разломаешь его — и все, дело сделано. Карма твоя.

— А как я его разломаю? Он же типа энергия.

— А это, — хитро ухмыльнулся Шнырь, — за дополнительные конфеты. Давай сначала первых двух «Мишек», потом инструктаж.

Я невольно усмехнулся. Не то чтобы в своей жизни ты ожидаешь встретить духа. А уж духа-вымогателя и подавно. Но каким бы безумием это ни казалось со стороны, Шнырь хотел мне помочь. По крайней мере, он давал информацию и четко обозначил цель, а это было как раз то, чего мне не хватало.

— Ладно, Шнырь. Завтра принесу тебе «Мишек». А пока скажи хоть: где Нод и как к нему подойти?

— Подвал твоего дома. В дальнем углу, за трубами. Там темно, воняет, и крысы бегают, но ты ж не из пугливых? Приходи завтра вечером. С конфетами. И я тебе все расскажу. Дам артефакт даже. Временный.

— Артефакт?

— Завтра, алкаш. Все завтра.

Он спрыгнул со скамейки и исчез. Только запах карамели остался висеть над пустой скамейкой, да колечко дыма медленно таяло в свете фонаря.

Я постоял еще минуту. Потом развернулся и пошел домой. В голове крутились мысли — сумбурные, обрывочные, но уже не мрачные. Впервые за долгое время я думал не о том, как бы выпить, а о том, где взять конфеты «Мишка на Севере». Ну что же, разнообразие — дело хорошее.

Дома я сел на диван и открыл тумбочку. Деньги были — немного, но на конфеты хватит. Завтра утром зайду в магазин. Потом отработаю смену, встречу Шныря и пойду в подвал.

Да, я сорвался и упал на самое дно. Валялся в собственной блевотине и хотел сдохнуть. Но я встал. И теперь у меня был план.

Я лег на диван и вытянул ноги. Руки уже не тряслись. Голова не болела. Тело все еще ныло после трех дней кошмара, но это была уже не боль отравления, а боль восстановления. Так мышцы болят после хорошей тренировки.

— Я справлюсь, — сказал я вслух в темноту. — Хрен ли мне еще остается?

Глава 6. Ночная эпопея

Наступила ночь. А вместе с ней все вокруг окутало такая темень, что хоть глаз выколи. Как раз отличное время, чтобы шариться по падикам и охотиться на сгустки негативной энергии, мать его. Чувствовал себя я, конечно, полным дебилом. Договорился с призрачной крысой валить плохую энергию за конфеты. Охренеть, конечно. Но, справедливости ради, в моей жизни в последнее время сложнее отыскать какие-то простые и понятные моменты, чем вот такие долбанутые наглухо. А что, интересно, сейчас делают нормальные люди? Типа смотрят телек или тусуются с друзьями? Если так подумать, то у меня и друзей-то нормальных нет. Колян если только. Но он все ж скорее собутыльник, а не друг. Про Серегу вообще говорить нечего. Он буквально упрашивал меня бухнуть с ним в прошлую встречу, а потом бросил, по сути. Настоящее кидалово. Друзья так не поступают. Я даже когда на лавке очнулся с Коляном, от Сереги не было ни одного пропущенного.

Поэтому нафиг всю эту обычную жизнь. Я стоял перед входом в подвал и оглядывал недоверчиво тяжелую железную дверь, крашенную коричневой краской, которая облупилась наверняка еще где-то при Брежневе. Мне это показалось странным, но я отчетливо ощутил, как прямо из щелей этой двери потянуло холодом и сыростью. И запах еще был такой, очень неприятный. Тошнотворно сладковатый, я бы сказал, подозрительно похожий на тухлятину. Система тоже подозрительно помалкивала, но я и без нее уже чувствовал, что внизу что-то затаилось. И это что-то явно не то, чему там следовало быть.

Вооружение у меня было скудное, но тут уж не до жиру, как говорится. В кладовке у бабы Гали я нашел какой-то старенький фонарик, его и притащил с собой. А еще прихватил арматурину. Тяжелую такую, ржавую, с хорошей зазубриной на конце. Шнырь мне намекнул, что без оружия соваться в такие места с Нодами не стоит, потому что там может быть негатив. Мелкий или покрупнее. Что такое негативы разных размеров, я представлял смутно, но решил, что арматурина — аргумент универсальный и железобетонный. Подойдет для любых переговоров.

Я настроился, вздохнул и дернул дверь, а она заскрипела так, что у меня почти свело зубы. С детства ненавидел до смерти мерзкий скрип несмазанных дверей. Я постарался осветить кромешную темноту внутри помещения и сделал шаг вглубь. Фонарик выхватил во мраке бетонные ступени, которые вели вниз. По сторонам старался не смотреть. Стены здесь были покрыты знатным налетом из плесени, а с потолка свисала паутина, в которой сто лет в обед были замурованы дохлые мухи. Стремно ли мне было? Да жесть просто, чуть в штаны не наделал, пока шел. Но надо было держаться. А еще эта жуткая вонища постоянно била в нос, вызывая блевотные позывы. Старался дышать ртом, потому что носом ну совсем невозможно. Не уверен, правда, что ртом намного лучше. Гадость, одним словом.

Зато внизу, у основания лестницы, на каком-то перевернутом ящике неизвестного происхождения меня ждал Шнырь. Полупрозрачный зверек в своей дурацкой восьмиклинке, сдвинутой набекрень, сидел себе спокойно, постукивая хвостом по ящику. В зубах его тлела неизменная папироса, и дым от нее наполнял пространство хоть сколько-то сносным запахом.

— Опаздываешь, алкаш, — пропищал он вместо приветствия. — Я тут, знаешь ли, чуть не околел. Ну, точнее, чуть не истощился энергетически. Здесь сыро, как в могиле, и Нод все силы тянет.

— Ну, зато не запарился, тоже хорошо. — Я подошел к своему новому другу и встал напротив него. — Ну че, конфеты принес, как и договаривались. Нашел твоего «Мишку».

— О, давай сюда. — Шнырь оживился и потянул свои призрачные лапки.

Он выхватил одну конфету из моей руки, быстро развернул ее и пихнул в пасть целиком, а затем довольно зачавкал. Глаза его тут же зажмурились от удовольствия, и зверек теперь больше напоминал кошака, который кайфует от полной миски сметаны.

— Чудо чудесное, — промычал он с набитым ртом. — Лады, уговор дороже денег. Слушай сюда, алкаш.

Он дожевал, проглотил конфету и довольно улыбнулся. А затем сделался крайне серьезным и сосредоточенным, насколько это вообще возможно для крысы в кепке.

— Значит так. Как мы уже прояснили, Нод — это сгусток негативной энергии. Я тебе в прошлый раз говорил, но повторю для тупых. Люди постоянно что-то излучают. Энергия копится, копится, а деваться ей некуда. Вот она и сгущается в узлы. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул я. — У меня над головой, наверное, тоже такой висел. Или висит.

— Висит, висит, даже не сомневайся. Но сейчас мы не о тебе. — Шнырь многозначительно хмыкнул. — Сейчас надо обсудить самое важное. А именно, что Нод просто так не уничтожить. Он будет защищаться, когда ты по нему ударишь. Это не сто процентов, но наверняка. Он может выкинуть тебе мелкого негатива, а это та еще тварь. Такая штука, которая из него вылупляется как защитный механизм. Что конкретно там за защита, никто тебе не скажет. Может быть огромный паук, а может, что-то еще. Они разные бывают.

— И как же убить эту тварь?

— Так арматуриной. Не зря же ты ее тащил. — Шнырь пожал плечами. — Или чем еще. Ты ж мужик, руки у тебя на месте. Гаси и все. Ну, можешь фонариком постучать. Но, естественно, как и всегда, есть нюанс. Арматурины и кулаков может не хватить, поэтому я дам тебе кое-что. Такой специальный артефакт.

Зверек порылся где-то в складках своей полупрозрачной шкуры — я, кстати, так и не понял, где он хранит вещи, — и достал маленький медальон на цепочке. Штуковина была зеленоватого оттенка, с каким-то символом в виде молнии прямо на лицевой стороне.

— Это называется амулет Разряда, — деловито пояснил Шнырь. — Штука одноразовая, так что бить ей нужно не по тварям, а по самому Ноду. Потому что Нод может натравить на тебя сколько угодно тварей, пока он жив. Валить их по одной — дохлый номер. А вот если запулить Разряд прямо в сферу, то на пару секунд дрянь потеряет стабильность, и ты вполне успеешь запустить Очистку. А дальше уже дело техники. Гаси и гаси себе.

Я взял амулет в руку и сразу ощутил тепло и легкую вибрацию, исходящие от него. Ощущение складывалось, что внутри него сидело какое-то маленькое живое существо, которое давало такой эффект.

— Спасибо, — растерянно пробормотал я, все еще не до конца представляя, как справлюсь. — Я и не надеялся на такую щедрую помощь. Думал, ты просто расскажешь, а ты вон как.

— Это почему это ты так думал? Я ж не сволочь какая-то. — Шнырь выхватил у меня еще одну конфетку и пихнул ее в рот. — Я дух, а у духов, между прочим, бизнес на доверии. Ты мне по-честному конфеты принес, так чего бы мне не помочь тебе? И все довольны. Ну, почти. Тварь будет недовольна, но это ее проблемы.

Шнырь дожевал конфету и спрыгнул с ящика.

— Пойдем, провожу уж тебя до Нода, а дальше сам. В драку я точно не полезу, у меня лапки.

Я кивнул и последовал за призрачной крысой.

Мы спустились еще ниже. До того уровня, где закончились ступени и где начался бетонный пол. Я чувствовал, как под ногами хлюпают лужи воды, в которых время от времени отражался свет моего фонарика. Вдоль стен ползли старые трубы, местами обмотанные какой-то ветошью. Мерно капала вода. Кап-кап. Кап-кап. В углах шуршали крысы. Только уже настоящие крысы, а не такие милашки, как мой новый друг. Где-то далеко гудел трансформатор или что-то вроде того.

В какой-то момент Шнырь притормозил и указал лапкой в темноту.

— Там, — спокойно сообщил он. — Затаился, собака, в дальнем углу за трубами. Я его чую, ни с чем не спутаешь. И концентрация подросла у него до пяти. Когда я тебе про него рассказывал, там меньше было. Так что надо поторопиться, алкаш, а то при таком раскладе здесь скоро все зацветет негативом, как помойка плесенью. Я здесь тебя подожду.

— То есть ты не подстрахуешь даже?

— Ну что началось? Я ж сказал, лапки у меня. И вообще, я дух, а не терминатор. В боевики не нанимался. Мое дело простое — найти да пояснить, че делать. Так что все, давай, удачи.

Зверек ловко вспрыгнул на ящик и прикурил очередную папиросу. А мне лишь оставалось обреченно вздохнуть и отправиться в темнущую и зловонную неизвестность. Хорошо хоть фонарик догадался взять, так бы вообще ничего не увидел. А теперь вон как хорошо, мог рассмотреть ржавые трубы, паутину и какие-то лужи на полу. Но и не только.

В дальнем углу подвала, прямо за переплетением труб, я обнаружил нечто необычное. Там пульсировала некая черная сфера, зависшая прямо в воздухе. Она была размером примерно с футбольный мяч и парила, не касаясь ни пола, ни стен, что выглядело очень странно. Она была покрыта какой-то мерцающей текучей ерундой и казалась буквально нефтяным пятном на воде. А еще от нее исходил звук. Низкий гул, на грани слышимости. Зато от него заметно вибрировали внутренности. Как будто прямо рядом со мной кто-то включил огромный басовый динамик.

Перед глазами вспыхнула панель:

«Обнаружен Негативный Нод. Концентрация: 5,6. Статус: активный. Эффект: повышенная раздражительность, головные боли, кошмары у жильцов дома (радиус поражения: 50 метров). Рекомендовано: очистить. Награда: +15 кармы, случайный навык, 1 ОК».

Хм, что такое ОК, я пока не знал, такое появилось на панели впервые. Интересно, может, это какая карма особая или очки какие-то? Или просто такой бонус хитрый для особо одаренных? Ладно, черт с ним, потом разбираться буду с этим. Сейчас мне важнее всего уничтожить эту черную хреновину, которая пульсировала прямо перед моим носом, похожая на сердце какого-то чудовища.

Левой рукой я сжал амулет, а правой перехватил арматурину покрепче. Затем вдохнул и выдохнул. Ну ладно, что уж, приступим.

И ка-ак долбанул я арматуриной.

Звук получился очень неприятный, будто я врезал по колоколу или огромному пустому тазу. Сфера задрожала, как холодец, и пошла какой-то странной рябью, а я стоял и думал: это вообще норм или можно начинать молиться?

Но долго размышлять не пришлось, вместо полного разрушения, как мне бы очень хотелось, эта штука начала вытягиваться и деформироваться. А потом из нее вообще полезло что-то черное, блестящее, да еще и с острыми углами. В общем, жуть полнейшая, я вам доложу.

Разумеется, я моментально отскочил назад, как ошпаренный. Арматурину выставил перед собой, будто она и не арматурина вовсе, а средневековое копье. Сердце мое долбило что есть силы, а фонарик в левой руке дрожал, и луч метался по стенам, выхватывая то гнилые трубы, то плесень, то Шныря, который сидел на ящике в отдалении и курил с видом заправского зрителя.

— Не ссы! — крикнул он издалека. — Это мелкий Негатив. Из Нода вылупился. Бей в голову! Или что у него там вместо головы! Амулет не забудь!

М-да, легко ему было сидеть на ящике и раздавать указания. Жуткая тварь выползла из сферы и показалась мне полностью. Я глянул на нее более внимательно и, если честно, быстро пожалел об этом. Это был паук. Причем огромный такой, размером с крупную собаку и того больше. Одни лапы у него были метра полтора в длину. Длинные, тонкие и блестящие, с вывернутыми наизнанку суставами и покрытые острыми шипами. Его брюхо больше напоминало мешок с гнилью и было покрыто какой-то чешуей или коркой. Но даже не это пугало больше всего. Прямо на его спине, между лап, было лицо. Настоящее человеческое лицо, искаженное жуткой гримасой, как отражение в кривом зеркале. Глаз толком не было. Точнее, глаза, может, и были, но они больше напоминали две черные пластиковые пуговицы без зрачков, а рот растянулся в безумной зловещей улыбке. И это существо смотрело на меня и улыбалось.

— Бля-я-я… — многозначительно выдохнул я.

И не успел толком сориентироваться, как паук молниеносно дернулся в мою сторону и сразу же попытался достать меня своей отвратительной лапищей. Не ожидал, что эта тварь окажется настолько быстрой, так что едва ли успел пригнуться. Ему все-таки удалось по касательной задеть мое плечо шипами. Хорошо, что я был в куртке. Шипы распороли ткань и явно оставили царапину на коже, но сильного урона не нанесли. Несмотря на относительную легкость травмы, жгучая боль пронзила пораненное место. Я отшатнулся и вписался спиной в какую-то трубу. От всех этих ощущений из глаз посыпались искры.

— Ну ты че там, алкаш, соберись! — завопил Шнырь. — Амулет!

Дальше приходилось действовать по наитию. Я сжал амулет в левой руке и мысленно произнес «Разряд». Медальон у меня в руке сразу вспыхнул синим цветом и стал горячим, как уголек. С моих пальцев сорвалась небольшая молния и пульнула пауку прямо в страшную морду. Тварь заверещала, задергалась, и лапы ее подломились. Кажется, я сам не ожидал, что смогу настолько эффективно действовать. Паук сначала замер на секунду, а потом начал дергаться в конвульсиях.

Я решил, что ждать мне нечего, так что быстро подскочил к монстру и со всей дури долбанул арматуриной по той части, которая считалась с наибольшей вероятностью головой. Я не останавливался. Продолжал совершать удар за ударом. После раза пятого хитин твари треснул, и из трещины этой потекла черная вонючая жижа. Так воняет испорченное мясо, как мне показалось.

А тварь все равно не хотела подыхать. Она даже попыталась встать, но я не дал ей этого сделать. Треснул еще пару раз для закрепления эффекта, и паук завалился на бок. Я чувствовал, что выматываюсь, но понимал, что нужно добить. Вдруг из темноты выскочил Шнырь.

— А черт с ними, с лапками! — заорал он и вцепился зубами в заднюю ногу твари. — Бей, алкаш! Бей!

Ну я и давай ее лупить дальше. Как второе дыхание открылось. Теперь арматурина мелькала в воздухе, как пропеллер, а черная жижа разлеталась во все стороны. Теперь она не только залила пол, но еще стекала по стенам и даже кое-где попала на потолок. Лицо на спине паука больше не улыбалось — оно кричало. Настоящим человеческим криком, от которого у меня кровь застыла в жилах. Оно кричало, выло, захлебывалось, а потом затихло.

Наступила долгожданная тишина.

Паук еще немного подергал лапками и застыл окончательно, а черная сфера стала стремительно уменьшаться в размере, сдуваясь, как воздушный шар, пока не исчезла совсем. От нее шел пар, будто от кружки с горячим чаем. Я стоял над тварью, тяжело дыша, и смотрел, как она растворяется. Ее лапы просто растаяли, как сахар в воде. Потом то же самое произошло с телом, а потом и с лицом. На бетоне осталось только темное пятно, которое вскоре впиталось в пол. И все. Как будто ничего и не было.

Только после этого я наконец смог успокоиться и опустить арматурину с чувством выполненного долга. Мои руки все еще ходили ходуном, а плечо саднило от царапины, что оставила тварь. А еще я только сейчас заметил, что паук успел плюнуть в меня какой-то ядовитой дрянью, пока я его гасил. Теперь у меня были прожжены джинсы, и куртка порвалась в нескольких местах.

Зато система вспыхнула перед глазами ярко, торжественно, как салют:

«НЕГАТИВНЫЙ НОД УНИЧТОЖЕН! НАГРАДА: +15 КАРМЫ. ПОЛУЧЕН НАВЫК "РАЗРЯД" (1 УРОВЕНЬ) — ВОЗМОЖНОСТЬ НАНОСИТЬ ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ УДАР НА КОРОТКОЙ ДИСТАНЦИИ (РАДИУС: 0,5 М, УРОН: МАЛЫЙ). ДЛЯ АКТИВАЦИИ СКОНЦЕНТРИРУЙТЕСЬ НА ЦЕЛИ И МЫСЛЕННО ПРОИЗНЕСИТЕ КОМАНДУ. ПОЛУЧЕНА МОНЕТА: 1 ОК. ТЕКУЩАЯ КАРМА: 10. ДО ВОССТАНОВЛЕНИЯ: 40 БАЛЛОВ».

Я посмотрел на свои руки, с которых все еще стекала черная липкая жижа, как напоминание о бойне. В пальцах и ладонях появилось легкое покалывание, сравнимое с эффектом от статического электричества. Амулет, может, и рассыпался в пыль, но вот навык остался со мной. Я поднял ладонь и произнес про себя команду: «Разряд». И действительно, я сразу увидел, как между пальцев пробежала крошечная синяя искорка. Это что за нахрен такое было? Это магия? Теперь я мог творить магию самостоятельно, без помощи всяких волшебных штуковин? Я чуть не рассмеялся в полный голос от неожиданности.

— Слушай, алкаш, ты молодец для первого раза. — Шнырь подошел ко мне, потирая ушибленную лапку и поправляя кепку, которая съехала во время драки. — Но если бы не я, ты бы, конечно, не справился.

Я глянул на него и хотел было возмутиться, но потом подумал, что без амулета я бы правда не справился.

— Спасибо, — сказал я. — Серьезно. Без тебя я бы не справился. И без амулета тоже.

— Знаю. — Он гордо выпрямился. — Ладно, давай сюда монету. Договор есть договор.

— Какую монету?

— ОК. Очко Кармы особое. Оно тебе сейчас без надобности, а мне пригодится. Я ж говорил — я помогаю за плату. Так что гони.

Я посмотрел на панель. В инвентаре и правда появилась монета — маленькая иконка с золотистым кружочком. Я мысленно нажал на нее — и в моей ладони материализовалась монета. Теплая, увесистая, с каким-то символом на одной стороне и надписью на непонятном языке — на другой. Шнырь протянул лапку. Я поколебался секунду и отдал. В конце концов, уговор дороже денег. Или кармы.

— Вот и ладненько. — Шнырь спрятал монету куда-то в складки своей полупрозрачной шкуры. — Ты, алкаш, не пропадешь. Рука у тебя тяжелая, голова пока еще варит. Если не запьешь снова — может, и выкарабкаешься.

— Постараюсь.

— Ну-ну. Бывай. Если что — я в парке. Но только с конфетами приходи. Расценки ты знаешь. И, Алек… — Он обернулся на полпути. — Если опять сорвешься — я ж тебя не спасу. Учти. У меня лапки.

Он подмигнул, взмахнул хвостом и исчез.

Я остался один в темноте, с фонариком, арматуриной и ноющим плечом. Но я был не один. У меня был навык «Разряд». У меня был союзник — пусть и хитрый вымогатель. Но он дрался рядом со мной. Он дал мне амулет. Он верил в меня настолько, насколько вообще может верить полупрозрачная крыса-дух. И это было больше, чем у меня было за последние десять лет.

Я поднялся по ступенькам, вышел из подвала. Ночь встретила меня прохладой и тишиной. Во дворе горел одинокий фонарь, и под ним, на лавочке, никого не было — даже алкаши разошлись спать. Я сел на ступеньки у подъезда, положил арматурину рядом, достал сигарету. Закурил. Руки все еще тряслись, но это была не трясучка похмелья. Это был адреналин.

Я смотрел на свои грязные, исцарапанные руки, на разорванную куртку и прожженные джинсы. И улыбался. Устало. Криво. Но улыбался.

Глава 7. Звонок бывшей

Наступил вечер очередной моей трезвой пятницы. Надо сказать, что это было все еще непривычно, хоть и довольно приятно.

Я сидел в своей комнате и размышлял о том, что стоило бы себе подыскать какое-нибудь занятие по душе. Ну там, может, стоит спортом заняться или вроде того? Когда ты перестаешь бухать, у тебя освобождается масса свободного времени, и вот на этом многие и скатываются обратно. Потому что от алкашки личность деградирует, интересы скатываются к бутылке да пьяным разговорам. А тут раз, алкашки больше нет, а ты теперь с ума сходишь от безделья.

Конечно, я нашел некоторые способы развлечения. Когда мне было совсем скучно, я разгадывал кроссворды и старался решать всякие головоломки, которые накачал себе на телефон. За этим занятием и время проходило быстрее, и с пользой вроде как. Ну и помогал много соседям. Но сегодня я был смертельно уставшим, так что просто лежать на диване казалось очень даже неплохой идеей.

За окном тем временем стремительно темнело, и из открытой форточки до меня доносились споры алкашей, что уже собирались на вечерние мероприятия во дворе. Голос Котлеты я, кажется, мог бы узнать из тысячи, и вот сейчас он громко спорил с каким-то другим алкашом непонятно о чем. После той бойни в подвале прошло пару дней, и карма у меня потихоньку росла, что не могло не радовать. Я починил розетку бабе Рае, помог дяде Вове с проводкой, даже мусор за бабой Галей как-то вынес. Плюс пять баллов, плюс три, плюс два. Там чуть-чуть, здесь немного. Но к вечеру пятницы на панели горело: «Карма: 17. До восстановления: 23 балла». Пусть и очень медленно, но я шел к восстановлению.

В общем, можно сказать, что я почти привык к трезвости. Бывало, конечно, что вечерами накатывало и хотелось забухать. Но оно и понятно, ничего бесследно не проходит, увы. Особенно годы алкоголизма. Но я держался, и вроде как с каждым разом становилось чуточку проще. Каждый раз при малейшей мысли про алкашку я просто начинал перебирать в голове все достижения, которые я смог достичь, будучи трезвым. И это помогало больше всего.

Мои спокойные и размеренные размышления прервал внезапный телефонный звонок. Я настороженно покосился на телефон, там на экране высветился незнакомый номер. Но код был наш, угрюмовский. И кому это я мог понадобиться вдруг? Всем нутром я чувствовал, что трубку брать не стоит. Тут и к гадалке ходить не надо, все это может кончиться паршиво, если вспомнить прошлый разговор с Серегой и то, к чему это привело. В секунду в голове пролетело вихрем несколько мыслей: а что, если это Сан Саныч хочет вызвать на работу срочно в выходной, ведь такое бывало? Или Колян с другого телефона звонит, а ему нужна помощь и он попал в беду? А что, если мама…

Я решил ответить. В конце концов, если это что-то важное, то я буду в курсе. А если кто-то из собутыльников хочет вытащить пить — я просто откажусь, и делов.

— Алло.

— Алло, Гош? — В трубке послышался знакомый женский голос. Слишком знакомый, я бы сказал. Такой знакомый, что лучше бы звонил очередной собутыльник. — Гош, это ты? На этот телефон номера не перенеслись, вот и тыкаю наугад. Ты где?

— Натаха? — просипел я кое-как, почти лишившись голоса от волнения и неожиданности.

— Алек? — Она умолкла на секунду, и в трубке лишь слышалось ее взволнованное дыхание. — Алек, блин… Я номер перепутала. Думала, Гошу набираю. Он просто телефон мне новый подарил, а номера с моего перенеслись по-дурацки. Не все подписаны, непонятно, кто где. У него цифры на твои похожие. Ты извини.

— Да ничего, Наташ, бывает.

В трубке повисла долгая пауза. Такая неловкая и неуютная, что я услышал, как баба Галя за стеной щелкнула чайник и высморкалась. Я задрал голову к потолку и почесал затылок, а секунды тянулись, как жвачка, приклеенная к подошве.

— Ну… как ты? — спросила она наконец суперосторожно, будто шагая по тонкому льду.

— Да нормально, — ответил я. — Работа — дом, в основном. Бухать вот бросил.

— Да? — удивленно спросила она. — А я слышала от Коляна… ну, неважно. Я думала, ты совсем уже.

— Совсем что?

— Ну, как что. Как это и бывает обычно. Притоны, подвалы, вытрезвители и всякое такое. Так все обычно и заканчивают.

Меня аж передернуло. Как ей удавалось так четко описывать картину, которую нарисовал мне Посредник? Наверное, она права. Просто на этой дорожке все всегда кончается одинаково.

— Нет. Пока держусь. Как твои дела?

— Мои? Да у меня все хорошо. Я вот замуж скоро выхожу за Гошу, у нас свадьба через месяц. Он хороший мужик. Любит меня, пылинки сдувает, телефон новый купил. Авторынком, кстати, владеет. Хороший, в общем, — затараторила она, будто пытаясь уместить в пару коротких предложений как можно больше достоинств своего этого нового Гоши.

Не буду говорить, что испытал в тот момент, потому что я вообще не эксперт в определении и выражении своих чувств, тем более через слова. Бабское это дело. Паршиво, конечно, стало. Гадость захотелось какую-нибудь сказать. Типа: «Ну ты хоть Гошу своего не запили до бутылки, Натаха». Но я героически стиснул зубы и промолчал.

— Поздравляю, — сказал я, и сам удивился, насколько спокойно у меня получилось.

— Ой, спасибо, Алек. — Она вздохнула. — Слушай, я это… не хотела тебя тревожить. Ты уж не подумай там ничего. Я правда номер перепутала.

— Да я и ничего не думаю, расслабься.

— Ну и хорошо тогда. Ладно, пойду я, Гоше звоню. Он там, наверное, уже весь испереживался. У него сегодня сделка важная, он просил еще час назад набрать, а я…

— Давай. Счастливо, Наташ.

— Пока, Алек. Береги себя.

Я положил телефон на тумбочку и уставился в стену перед собой. На обоях проглядывались шесть старых карандашных полосочек, перечеркнутых крест-накрест, а рядом с ними три новых. Я отвоевал у бухла три жалких дня, а тут этот чертов телефонный звонок — и меня буквально отфутболило на три года назад.

Перед глазами вспыхнула панель, подсвеченная тревожно-желтым:

«ВНИМАНИЕ! ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ТРИГГЕР! РИСК СРЫВА: 45%. РЕКОМЕНДОВАНО: ДЫХАТЕЛЬНЫЕ УПРАЖНЕНИЯ, ПЕРЕКЛЮЧЕНИЕ ВНИМАНИЯ, ИЗБЕГАНИЕ МЕСТ, СВЯЗАННЫХ С ПРОШЛЫМ ОПЫТОМ».

Я знал, что надо делать, поэтому закрыл глаза и попытался восстановить ровное дыхание. Глубокий вдох, полный выдох, и так несколько раз. Едва ли это помогало. Перед самим собой плыли картинки, да такие реалистичные, что хоть на стену лезь.

Я вспомнил наш первый год с Натахой, когда мы только поженились. У нас была скромная свадьба в столовой при заводе. Дешевое шампанское лилось рекой, а тамада шутил дурацкие шутки из прошлого века. Но все это было неважно, потому что Натаха была счастлива. Она так звонко и заливисто хохотала, что я не мог не смеяться тоже. Потом танцевала босиком, потому что натерла туфлями ноги. Я носил ее на руках через весь зал, и все орали «Горько!», а она шептала мне на ухо: «Алек, я тебя люблю. Мы всегда будем вместе». Я верил. И, если честно, тоже хотел, чтобы это было так.

На второй год нашей жизни даже не помню, что конкретно случилось и случилось ли в принципе что-то, но я начал выпивать. Да это просто было как само собой разумеющееся. Сначала выпивал по пятницам и выходным, потом еще и по средам. И как-то так получилось, что стал выпивать каждый день. Потом частота не менялась, потому что чаще некуда, но я добирал количеством. Она сначала шутила, мол: «Алек, ты что это у меня в алкаша заделался?». Потом перестала шутить и начала тревожиться. Спрашивала: «Что не так, Алек? Ты что, не можешь прекратить?». Я тогда злился на нее, потому что не видел той проблемы, о которой она мне постоянно парила мозг. Меня-то все устраивало. Потом она и тревожиться перестала, на смену этому пришло ее раздражение и бесконечный режим пилки. Каждый вечер у нас было одно и то же: «Ты опять нажрался? Где зарплата? Да почему от тебя постоянно несет, как от бочки с брагой?». Я пытался огрызаться, хотя мне было и это лень. Но кончалось все тем, что мы просто орали друг на друга, а соседи стучали по батареям и кот прятался под диван.

На третий год она не выдержала и решила уйти. Помню, как она собирала чемоданы, а я стоял в дверях комнаты пьяный и смотрел, как она распихивает шмотки по отделениям сумки. Аккуратненько все так, стопочками. Отдельно кофточки, юбки и белье. А кот сидел в переноске и орал так, что уши закладывало. Она сказала: «Ты мне всю жизнь сломал. Я хотела с тобой семью, детей, нормальный дом. А ты… ты просто алкаш. Ты даже не попытался завязать, хотя я сто раз говорила, что так все закончится». Я толком не помню, пытался ли ее остановить, но вроде какие-то вялые попытки предпринимал. Хватал ее за руки, бормотал, что обязательно исправлюсь и вот теперь-то я точно все понял и изменюсь. Она больше ничего не хотела слушать. Вырвалась из моей хватки, хлопнула дверью и ушла.

Три года мы с ней прожили в браке, и столько уже прошло с тех пор, как мы развелись. Удивительно, я мог не помнить, что делал вчера, но нашу жизнь с Натахой помнил досконально, почти каждую минуту. И помню все ее слезы, все слова. И самое поганое, сейчас я понимал, что она была права. Да, я был конченым алкашом и не видел в этом никакой проблемы. Я сломал ей жизнь. И себе тоже.

Я открыл глаза и вернулся в реальность. В комнате было темно, только свет от уличных фонарей падал на пол желтыми полосами. На тумбочке лежал телефон, а перед глазами, как и всегда, светилась панель. Только сейчас она все еще горела тревожным желтым: «Риск срыва: 45%».

Я понимал, что мог бы сейчас встать, одеться и пойти в лавку, чтобы купить бутылку, а может, и две сразу. И потом я бы вернулся, залился до зеленых соплей и смог бы забыться. Выкинул бы без труда из головы все эти картинки из нашей прошлой жизни и Натахин голос заодно. Вообще-то соблазн был большой.

А мог не пойти.

Я сжал кулаки так сильно, что почувствовал, как ногти впиваются в ладони. Интересное наблюдение: боль немного отрезвляла. Так что я не стал поддаваться своему внутреннему алкашу, но решил сходить в магазин за продуктами. Элементарно надо было взять что-то похавать на вечер и, может быть, выходные. Вот тебе и повод проветриться, и дело полезное. Нужен был хлеб и кефир, как минимум. А там, может, еще что-нибудь к чаю возьму. Я накинул куртку и вышел.

Продуктовый магазин сиял неоновой вывеской через дорогу от моего дома. Чтобы дойти до него, мне пришлось петлять по двору, обходя лужи и грязь, но это все равно не заняло много времени. У входа нос к носу я столкнулся с двумя знакомыми рожами. Это были одни из моих старых-добрых собутыльников: Саня Кривой и Леня Ржавый. Тоже те еще алкаши со стажем. Саню прозвали Кривым не только потому, что у него левый глаз косил, но еще от того, что тот вечно ходил в каком-то перекошенном виде — то куртка на одно плечо сползла, то ботинок без шнурка, то рубаха наизнанку. Леня Ржавый — потому что вечно ржал. Даже когда не было повода. Даже когда его били. И смех у него еще был такой, как звук скрежета заржавевших шестеренок.

Они стояли у входа в магазин, переминались с ноги на ногу и явно кого-то ждали. Как меня увидели, так сразу их опухшие лица расплылись в счастливых беззубых улыбках.

— О, Алек! — заржал Ржавый. — Какие люди! А ты куда это пропал? Мы тебя так давно не видели, подумали, что ты или того… ну, отъехал, или закодировался.

— Да не, живой я, — ответил я сдержанно. — За хлебом вышел.

— За хлебом? Гонишь? — Кривой сощурил свой единственный нормальный глаз. — А че не за водкой? Пятница же сегодня, святое дело. Мы тут с Леней как раз закусь хотели взять, а на пузырь уже есть, скидывались всем двором. Давай с нами, Алек. Посидим, старые времена вспомним. Помнишь, как ты на спор через забор в гаражном полез и штаны порвал?

О да, помнил я много чего, не только это. Особенно запомнилось одно утро, когда я проснулся в луже собственной блевотины после одной из таких вот «посиделок». Помнил дрожащие руки, провалы в памяти и ощущение, что жизнь кончена. Нахрен мне эти воспоминания не сдались.

— Не, пацаны. Спасибо, конечно, но я не пью теперь. Вот прям совсем не пью. Даже по пятницам.

Они переглянулись. Ржавый даже ржать перестал, что было признаком крайнего изумления.

— Совсем? — уточнил Кривой. — Вообще-вообще? Ты че, заболел? Или преисполнился? Переобуться решил?

— Типа того. Так что без меня.

— Во даешь. — Ржавый почесал затылок, и по всему его виду было понятно, что он озадачен не на шутку. — Странно это, но дело твое, конечно. Слышь, Алек… — он замялся, переглядываясь с Кривым, и тот подтолкнул его локтем. — А у тебя сотки не найдется случайно? Ну, нам тоже на хлебушек. У нас так-то бабки были, но все на пузырь ушло. Жрать нечего, а хочется. Так, скромно, хоть буханку какую. Ну и пару сосисок, может. Ну и майонез, если уж совсем шиковать.

Я оглядел их с ног до головы без тени осуждения. Уж чья бы корова мычала. Они выглядели такими жалкими. Два побитых жизнью мужика, из которых десятилетиями не выветривался этиловый спирт. Одеты черт-те как, носы красные, глаза пустые. Но они не были мне чужими людьми, пусть мы и только бухали вместе. Ничего плохого они мне точно не делали.

— Денег не дам, — сказал я. — Пропьете же. А хлеб, сосиски и майонез возьму. Пошли.

Они снова переглянулись. На секунду я подумал, что от продуктов откажутся, потому что хотели выпросить на бутылку. Но в их глазах мелькнуло недоверие пополам с надеждой.

— Че, не гонишь? — спросил Кривой.

— Не гоню. Пошли, пока я добрый.

Мы зашли в магазин. Внутри приятно пахло выпечкой, а за кассой стояла толстая тетка в синем фартуке. Она глянула на нас с привычной брезгливостью. Еще бы, продавцы всех местных магазинов и ларьков нас прекрасно знали чуть ли не по именам. Надеюсь, смогу когда-нибудь отмыться от этой «славы».

Я взял корзину для покупок и сразу отправился в хлебный отдел. Там взял две буханки черного. Одну себе, а другую — Кривому и Ржавому. Потом зашел в молочный отдел и там закинул в корзину кефир. Им взял майонез и палку дешевой вареной колбасы — той, что пахнет чесночищем на полмагазина и стоит копейки. Эти двое топали за мной молча, как два хвостика. Ржавый лишь отреагировал, когда я положил в корзину колбасу. Он присвистнул, выражая одобрение.

— Слышь, Алек, а колбасу-то зачем? Целую палку? Мы ж просили только хлеб и пару сосисок.

— Не возникай, а?

Когда я выложил все набранное добро на ленту, тетка посмотрела на меня с немым удивлением, застывшим в глазах. Я прям читал вопрос, который больше всего сейчас волновал ее: «А где водка?». Ну, это было и понятно, потому что мы же всегда только водку и берем, а тут — раз, и продукты. Хлеб, майонез да колбаса.

— Оплачивайте, — сказала она.

Я расплатился и сразу отдал пакет с продуктами, которые купил знакомым, Кривому. Тот взял его дрожащими руками, заглянул внутрь, и на его перекошенном лице появилось что-то, отдаленно напоминающее улыбку.

— Алек… — начал он. — Ну ты это… спасибо тебе по-человечески. Мы ж не ожидали.

— Да хорош тебе. Просто поешьте хоть сначала, прежде чем бухать.

— Ты сам-то как? — спросил Ржавый каким-то нетипично серьезным и даже уважительным тоном. — Реально завязал? Или так, перерыв?

— Хотелось бы с концами, но оно же по-всякому бывает. Пока держусь.

— Ну давай, держись. — Он хлопнул меня по плечу. — Мы уж думали, ты с нами навсегда. А ты — смотри, как нормальный.

Я усмехнулся от этой формулировки. «Как нормальный». Интересно, это можно считать за комплимент? Боюсь, что в моем случае вполне можно, потому что очень долго я не был нормальным, с какой стороны ни посмотри.

В общем, вышли мы из магазина, и на том наши пути разошлись. Они побрели в сторону гаражей, где на большом старом бревне было их излюбленное место для пятничных посиделок. Я же отправился домой. У подъезда обернулся, так как услышал голос Кривого. Он зачем-то кричал чуть ли не через весь двор: «Алек, ты приходи к нам, если че. Мы тебя уважаем». Я махнул им рукой и вошел в подъезд.

Дома хотел было присесть и попить кефир, как система отвлекла:

«Доброе дело: помощь нуждающимся (продукты вместо денег). +4 кармы. Текущая карма: 21».

Ого, а так можно было? Вот это подгон от системы. Настроение заметно улучшилось после звонка Натахи, но послевкусие никуда не делось, как бы я ни старался вытравить мысли из головы.

И тут снова зазвонил телефон. Я глянул на экран. Тот же номер. Натаха. Да чтоб тебя.

— Алло.

— Алек, это я опять. Извини. Просто… — Она замолчала, подбирая слова. — Я хотела спросить. Ты правда не пьешь? Или это так, очередное «я завязал до завтра»?

— Правда. Стараюсь не пить. Уже почти неделю.

— Правда? — Она хмыкнула. — Рекорд. Раньше ты больше трех не держался.

— Ну вот.

Держусь.

Повисла пауза. Я слышал, как она дышит. И мне казалось, я слышу ее мысли. Она думала: «Врет. Как всегда врет». Или: «Может, правда? Может, изменился?» Не знаю. Я не умел читать мысли. Теперь я умел читать ауры, но по телефону аура не передавалась.

— Ладно, Алек. Я рада, если ты правда завязал. Это… ну, это хорошо. Может, у тебя жизнь наконец наладится.

— Уже налаживается. В слесари переводят. В понедельник обещали.

— В слесари? — удивилась она. — Ты? Слесарем? Сан Саныч, наверное, в шоке от такого поворота.

— Так он и переводит, кому же еще.

— Ну, молодец. Правда. Ладно, я пойду. Гоша звонит, наверное, с ума сходит. Говорю, сделка у него сегодня, а я его номер потеряла. Представляешь?

— Представляю.

— Бывай, Алек. Береги себя. И это… не пей больше.

— Постараюсь.

Я положил телефон и уставился в потолок. Внутри была пустота. Не та пустота, которая бывала после бутылки — мутная, тяжелая. Другая. Звенящая. Как будто из меня вынули что-то важное и оставили дыру. И эта дыра ныла. Просила наполнения. Просила привычного лекарства.

Система снова пискнула, чтоб ее:

«ТРИГГЕР ПРЕОДОЛЕН. РИСК СРЫВА СНИЖЕН ДО 15%. ПОЛУЧЕН БАФФ "ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ СТОЙКОСТЬ" (+5% К СОПРОТИВЛЕНИЮ СТРЕССУ, ДЛИТЕЛЬНОСТЬ: 24 ЧАСА). ХОРОШАЯ РАБОТА».

Я усмехнулся. Система уже называла меня алкашом. Как Шнырь. Как Сан Саныч. Как все вокруг. Но теперь это звучало не как оскорбление. Скорее как констатация факта. Да, я алкаш. Но я алкаш, который держится. Я прошел через срыв и восстановление, убил человека-паука в подвале и получил магический разряд. А только что поговорил с бывшей женой и не побежал в лавку за бутылкой.

Глава 8. "Награда" за труды

Время шло. После звонка Натахи в пятницу прошла суббота, а за ней и воскресенье. Я честно держался, но внутри что-то надломилось. Вот знаете, как говорят, на душе кошки скреблись. Вот так и у меня было. Скреблись еще как, и этот надлом постоянно увеличивали. Я все равно сопротивлялся, как мог. Работал, соседям помогал и даже сходил в парк покормить голубей. Не то чтобы я как-то особенно относился к голубям, просто система свистнула, что можно получить баллы за помощь природе. Ну я и подумал, чем кормление голубей не помощь? Я насыпал им хлебных крошек, и система выдала: «Доброе дело: забота о фауне. +2 кармы». Два балла. Это вроде и мелочь, но я радовался, как ребенок.

Таким образом, маленькими шажочками мне удалось добиться неплохого результата. К вечеру воскресенья панель показывала: «Карма: 35. До восстановления: 5 баллов». Это уже совсем ерунда, особенно если учесть, какой путь я уже проделал к этому моменту. Мне осталось сделать парочку условных ремонтов — и я снова буду в игре. Уйдет этот дурацкий статус кандидата на вылет. Я уже предвкушал, как в понедельник пойду на завод, отработаю смену, помогу кому-нибудь и наконец закрою этот дурацкий долг перед системой.

Но в понедельник меня ждали новые испытания.

Утром я открыл глаза не потому, что прозвенел будильник, как предполагалось, а потому, что на мою дверь обрушился шквал ударов. Да таких громких и настойчивых, что спросонья я даже подумал, будто кто-то петарды взрывает или вроде того. Я кое-как продрал глаза и сел на кровати, а потом посмотрел на часы. Циферблат выдал неутешительную новость: половина восьмого. Я проспал. Я, мать его, проспал. Не услышал будильник или проигнорировал его сигнал. Сейчас это уже имело мало значения. Это что, шутка какая-то? За дверью стояла баба Галя и орала:

— Никитин! К тебе этот пришел! С завода! Сан Саныч! Стоит в коридоре, матом кроет! Ты че, опять нажрался?!

Я вскочил с дивана, натянул джинсы, открыл дверь. В коридоре действительно стоял Сан Саныч — красный, как перезрелый помидор, в засаленной спецовке. Он держал в руке какую-то бумажку и размахивал ею, как флагом на демонстрации.

— Никитин! — заорал он, увидев меня. — Ты охренел?! Понедельник, восемь утра, смена уже час как идет! Я тебя в слесари перевожу с сегодняшнего дня, приказ подписан, люди ждут, а ты дрыхнешь! Ты че, бухаешь опять?!

— Я не бухаю, Сан Саныч, — сказал я сиплым со сна голосом. — Я проспал просто. Будильник сломался. Дайте мне десять минут, я…

— Проспал?!

— Он побагровел еще больше. Казалось, его сейчас удар хватит. — Ты проспал?! Ты знаешь, сколько я за тебя просил перед начальством? Да я поручился за тебя! «Никитин исправился, Никитин хороший работник, дайте ему шанс». А ты проспал?! В первый же день перевода?!

— Сан Саныч, я сейчас соберусь.

— Все! — Он швырнул бумажку на пол. — Забудь про приказ. Считай, что его и не было никогда! Не хочешь нормально работать — оставайся грузчиком и таскай двери. А если еще раз опоздаешь, то точно уволю.

Саныч развернулся на пятках и пошел прочь, грохоча ботинками по лестнице. Баба Галя стояла в коридоре, скрестив руки на груди, и недовольно смотрела на меня. Ее явно так и подмывало отпустить какой-то комментарий, но держалась из последних сил. Я молча поднял бумажку с пола и развернул ее. Там действительно был приказ о переводе в слесари с сегодняшнего числа. С повышением зарплаты, все как полагается. Только вот теперь этой бумажкой можно разве что подтереться.

Я зашел обратно в свою комнату, захлопнул дверь и уселся на диван. И вдруг так тошно мне на душе стало, будто кошки уже там не скребли, а нагадили. Или даже не так. Будто они сначала там скребли, а потом сверху нагадили. Это было куда хуже, чем звонок Натахи. Такая тоска брала черная и беспросветная, как подвал, в котором я убил паука. Только на этот раз паук был внутри меня. Моментами он спал, но сейчас шевелил лапами и нашептывал: «Ты никто. Всегда был никем. Ты в очередной раз облажался. Но в этом нет ничего удивительного, потому что ты всегда все обламываешь. Будильник проспал, жизнь просрал, бабу просрал, кота просрал. А теперь и повышение просрал. У тебя талант все портить».

Я сидел, гипнотизировал стену и почти не мог пошевелиться. Впал в какое-то оцепенение. Мысли парализовывали, а взгляд еще и зацепился за эти чертовы карандашные отметины на обоях. Я же полз к этому, как червяк по асфальту, превозмогая боль, стыд, звонки бывших, встречи с бывшими друзьями. Я杀了 Нода в подвале и получил магический разряд. Я отказался от пива с Коляном и от ста грамм с дядей Вовой. Я честно очень старался все наладить, но сейчас казалось, будто все эти старания снова коту под хвост. Потому что вон оно как: один просранный будильник — и все, что ты делал до этого, кажется сущим пустяком.

Система тревожно заверещала:

«ВНИМАНИЕ! ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ТРИГГЕР! ПОТЕРЯ ПОВЫШЕНИЯ. УРОВЕНЬ СТРЕССА: КРИТИЧЕСКИЙ. РИСК СРЫВА: 67%. РЕКОМЕНДОВАНО: ДЫХАТЕЛЬНЫЕ УПРАЖНЕНИЯ, ОБРАЩЕНИЕ К БЛИЗКОМУ ЗА ПОМОЩЬЮ, МЕДИТАЦИЯ».

Ну супер, даже система в меня не верила, о чем вообще можно говорить? Какой огромный процент срыва она мне дает, а я ведь даже и не подумал еще о бутылке. Но теперь-то однозначно подумаю. Злость и отчаяние захлестнули меня с такой силой, что невыносимо было держать это в себе, а куда девать — я понятия не имел. Я думал, что, может, стоит заорать во всю глотку или хотя бы ударить кулаком в стену, но почему-то не мог. Просто сидел, молчал и продолжал прожигать карандашные полоски на стене. А потом встал, оделся и вышел из дома.

Добрел до ближайшего ларька и там купил бутылку виски. Не было ни малейшего желания глотать дешевый коньяк, пиво или водку. Решил так: коль уж срываться и просерать свою жизнь окончательно, то такое дело надо делать с размахом и триумфом. И вот совсем скоро заветная бутылка оказалась у меня в руках. Тяжелая такая, увесистая, с ровно наклеенной этикеткой. Она приятно холодила пальцы и обещала расслабление и покой.

Я шел домой довольно медленно, будто надеясь в глубине души, что смогу передумать. Но в голове одни и те же мысли гоняли по кругу: «Я заслужил. Я, блядь, заслужил. Семь дней держался и был хорошим мальчиком. Чинил розетки, унитазы, краны. Мусор, мать вашу, выносил. Голубей кормил нахер. Помогал бабе Рае, дяде Вове, бабе Гале. От Нода дом избавил. Я заслужил одну бутылку. Всего одну, не больше. Мне просто необходимо выпить и подлечить нервы. А завтра я снова пойду на работу и буду держаться. Это даже срывом не назовешь. Это просто отдых, как бывает у всех обычных людей. Я же могу устроить себе маленькую передышку, дать немного отдыха. Наградить себя как-то за труды».

Если честно, я прекрасно осознавал, что бессовестно вру себе, но мне было плевать.

Дома я обнаружил, что квартира полностью в моем распоряжении. Баба Галя куда-то ушла, тем и лучше, не будет жужжать на ухо. Я спокойно устроился на кухне, откупорил крышку и вдохнул аромат. А это и правда был даже не запах, а аромат. Такой пряный, с дымком, специями и древесными нотками. Я не разбирался в виски, но тут и разбираться не надо было. Хорошее пойло. Я налил в стакан примерно на три пальца и поднес к губам.

Система взвыла красным. Буквы расплывались из-за яркости:

«ВНИМАНИЕ! КРИТИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ РИСКА! СРЫВ НЕИЗБЕЖЕН! ПОЖАЛУЙСТА, ОСТАНОВИТЕСЬ! ВСПОМНИТЕ ПРОШЛЫЙ СРЫВ! ВСПОМНИТЕ ВОКЗАЛ! ВСПОМНИТЕ…»

Я отмахнулся и отключил уведомления. Просто взял и нажал на крестик в углу панели. И все, наступила долгожданная тишина и покой. Никаких тебе уведомлений и ярких цветов прямо в глаза. Никаких тревожных гудков и процентов риска от каждого неверного шага. Только я, стакан и бутылка виски. Что может быть прекраснее?

Первый бокал пошел не так легко, как я рассчитывал. Виски обжег горло, но с учетом того, насколько я соскучился по алкоголю, мне это даже понравилось. Второй бокал разлился приятными теплыми волнами по груди. На третий бокал я почувствовал заметное расслабление мышц и то, как уходит напряжение, как растворяется в алкогольном тумане боль от разорванного приказа. Я пил и тупо смотрел в стену. Мне ничего не хотелось делать.

В общем, уговорил я таким образом где-то полбутылки за достаточно короткий срок. В голове бесконечно крутились обрывки мыслей. Они, очевидно, не были приятными. Какие-то оборванные и очень злые. «Правильно Натаха ушла. Серега сказал правду — ты тюфяк. Сан Саныч зря в тебя верил — ты его подвел. Ты всех подводишь. Всех. Всегда. Потому что ты — слабак. Конченый слабак». И я вроде пытался спорить сам с собой, но получалось довольно плохо. Особенно с учетом, что сейчас я опять сидел и бухал. Я смутно помню все подробности, но помню, что в какой-то момент швырнул с размаху стакан в стену, и тот разбился вдребезги. А я покачал головой и подумал: «Вот так же и моя жизнь. Вдребезги».

Проснулся я на полу от сильнейшей головной боли. Глаза тупо не хотели разлепляться, а каждое движение вызывало боль. Так еще и сраный телефон разрывался. Наверное, Сан Саныч звонил, или кто там еще. Я не отвечал. Отключил звук. Просирать жизнь так на полную катушку. Пошел в магазин, купил еще виски. На этот раз подешевле — деньги кончались. Пил прямо из горла, не закусывая. Вспоминал Натаху. Как у меня все внутри ухало от ее задорного смеха, а вот слезы ее я помнил смутно: уже частенько бывал пьяным. Вспоминал кота — большого, пушистого, рыжего. Как он мурлыкал. Как спал у меня под боком. А она его забрала. «Зачем забрала? Он же мой был. Он меня любил. Еще и матери его отдала, а он меня любил».

На следующий день бутылка была почти пуста. Я лежал на диване, укрывшись одеялом с головой. В дверь стучали — баба Галя. Кричала что-то про квартплату, что я «совсем охамел» и что она вызовет участкового. Я не открывал. Мне было все равно. Пусть вызывает. Пусть выселяет. Пусть увольняют. Пусть все катится к чертям. Я пил и плакал. Плакал и пил. Иногда проваливался в сон — тяжелый, мутный, без сновидений. Иногда просыпался и снова пил.

На четвертый день я проснулся снова на полу. Пустая бутылка валялась рядом. Мне пришлось очень постараться, чтобы принять сидячее положение, но я это сделал. Голова кружилась, и комната буквально плыла перед глазами. Мне было тяжело фокусировать внимание хоть на чем-то, а в голове была абсолютная каша. Еще и тело ломило так, будто я не бухал, а меня колотили каждый день чем-то тяжелым. Я даже попытался встать, но быстро понял, что это вообще не вариант. Ноги совершенно отказывались функционировать по назначению. Но тем не менее я пополз в ванную, цепляясь за стены. С трудом мне удалось подтянуться к раковине, чтобы просто умыться прохладной водой. А потом я глянул в зеркало.

На этот раз оттуда на меня смотрел натуральный покойник. Даже хуже, покойники хотя бы выглядят умиротворенно. На меня смотрело лицо, которое три дня подряд травили алкоголем. Опухшее, серое, с красными прожилками на щеках. Глаза — щелочки, заплывшие, мутные, как у дохлой рыбы. Белки — не белые, а желто-красные, в лопнувших сосудах. Под глазами — мешки, синие, как баклажаны. Щетина — недельная, клочьями, как у бомжа. Губы потрескавшиеся, с запекшейся кровью. На лбу — ссадина, видимо, я вчера ударился об угол стола, когда падал.

Я смотрел на себя и не узнавал. Хотя нет — узнавал. Это был я. Настоящий я. Он всегда вылезал наружу, сколько бы я ни держался. Три дня, неделя, месяц — неважно. Финал всегда был один: зеркало, опухшая рожа, красные глаза, пустая бутылка на полу.

Я включил систему. Она висела перед глазами тусклая, едва заметная, как экран телефона с почти сдохшей батареей. Буквы дрожали, но читались:

«УРОВЕНЬ: 0. КАРМА: -15. ШАНС ВЫЛЕТА ИЗ СИСТЕМЫ: 70%. ДЕБАФФ "ТРЯСУЧКА" АКТИВЕН: 3 ДНЯ. ХАРАКТЕРИСТИКИ: -70%. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ПРИ ПОВТОРНОМ СРЫВЕ ВЕРОЯТНОСТЬ ВЫЛЕТА СОСТАВИТ 100%».

Я сполз по стене на пол. Сидел на холодном кафеле, обхватив голову руками. Я ненавидел себя так сильно, как только можно ненавидеть человека. Я ненавидел свою слабость, свою никчемность, свою неспособность держаться больше недели. Ненавидел будильник, который не сработал, ненавидел Сан Саныча, который разорвал приказ, ненавидел Натаху, которая выходила замуж за Гошу, и Гошу этого тоже ненавидел. Ненавидел весь мир. Но больше всего — себя.

Прошло, наверное, полчаса. Или час. Я не знал. Я поднялся на ноги — шатаясь, держась за стену. Подошел к окну. Во дворе горел фонарь. Под ним сидели алкаши и играли в домино. На телефоне были пропущенные звонки. Я не перезванивал. Мне было стыдно. Так стыдно, что я не мог заставить себя даже взять телефон в руки.

Я лег на диван и укрылся с головой. Закрыл глаза.

Хотелось умереть.

Просто исчезнуть.

Раствориться.

Чтобы не было ни этого дивана, ни этой комнаты, ни этого города, ни этой жизни.

Г