Читать онлайн Крымская война на окраинах Российской империи бесплатно

Серия «Военно-историческая библиотека»

© Шишов А.В., 2026

© ООО «Издательство «Вече», 2026

Слово от автора

Крымская (она же Восточная, Севастопольская) война 1853–1856 годов начиналась для России как очередная турецкая война. Она возникла, как говорится, не на пустом месте. Спор за святые места в Палестине стал только предлогом для того, чтобы две европейские державы – Франция и Великобритания, взяв себе в союзники Оттоманскую Порту и Сардинское королевство (больше никто не откликнулся на призывы Парижа и Лондона), открыли коалиционную войну против Российской империи династии Романовых.

В XIX столетии это была уже вторая коалиционная война против России. В «грозу 12-го года» на Россию уже ходила «Великая армия» императора французов Наполеона I Бонапарта, невиданная по числу войск и собранная с пол-Европы. Наполеоновский Русский поход закончился падением Парижа, и победительница Россия стала признанной евразийской державой. И уже одно это делало ее опасной для Франции и Англии. Прошло всего лишь сорок лет, и они создали военный союз против государства Российского.

В Восточной войне Париж преследовал разные цели. Французский император Наполеон III стремился возвыситься в Европе и утвердить в ней свою гегемонию, чтобы забылись и 1812, и 1815 годы. Британию, историческую «владычицу морей», откровенно и давно пугал рост морской мощи России – Андреевский флаг зрели на всех океанах, которые полнились колониальными владениями английской и французской короны. Россия, утвердившись на берегах Балтики и Черного моря, имея издревле берега Беломорья, в своем геополитическом устремлении вышла к великому Тихому океану.

Британцев страшил не только русский императорский флот, созданный по велению Петра Великого, но и выстроенные мощные морские крепости – Кронштадт и Севастополь. В России, вставшей на морские торговые пути, развивалось мореходство. Так в Мировом океане столкнулись интересы главных участников Восточной войны, которая, не прошло и года, превратилась для мировой и отечественной истории в войну Крымскую.

В ее историографии как российской, так и зарубежной главные события разворачивались в Крыму, что было вполне закономерно и объяснимо. Там героически сражался осажденный город-крепость Севастополь. Он стал главной целью экспедиционных армий и флотов англо-французов. Но для того чтобы нанести полное поражение России, военные действия охватили ее побережье на Черном, Азовском, Балтийском и Белом морях, Мурмана, Камчатки и Приамурья, Кавказ, а перед этим Дунай с его устьем. Иначе говоря, Российское государство оказалось во вражеском огненном кольце.

На второй год Крымской войны боевые действия охватили все окраины Российской империи. Вряд ли в Париже, Лондоне и Стамбуле ожидали, что их успехи в Крыму никак не отзовутся в Финском заливе и у Петропавловского порта на Камчатке, под стенами Соловецкого монастыря и в Одессе, на кавказской границе России. А перед этим была еще и Синопская виктория. Да, были захвачен недостроенный Бомарзунд, Кинбург и Керчь, сожжены города Кола и Кандалакша, бомбардировке подверглись Свеаборг, Новороссийск и Таганрог. Но почти всюду десанты англо-французов терпели поражения. Ни один вражеский сняряд не упал на морскую крепость Кронштадт и столичный Санкт-Петербург на берегу Финского залива.

Восточная (Крымская) война была проиграна Российской империей, но она не лишилась берегов Мирового океана и своей перспективы быть морской державой. О ее военном разгроме речь даже не шла. Русская армия не оставила разрушенный Севастополь – она только отступила в Северную часть города-крепости. В обмен на турецкую крепость Карс союзные экспедиционные войска оставили Крым. Балтийская крепость Бомарзунд изначально не нужна была России. Пройдет чуть более двух десятилетий, и она возродит свой Черноморский флот, а Севастополь снова станет морской крепостью.

Парижский мир не был столь тягостен для государства Российского, как то порой пишут. Оно выстояло перед коалицией европейских держав, дух ее армии и флота, патриотизм граждан сломлен не был. Конец войны вызвал к жизни военные реформы, которые «одарили» Россию современной военной силой. Более того, она получила значительное территориальное приращение на Дальнем Востоке.

Севастополь в отечественной истории был и остается городом русской воинской славы. Но, думается, что судьба Восточной войны во многом решалась не только в Крыму, но и на окраинах Российской империи. Этому и посвящено историческое повествование о войне, последние пушечные залпы которой отзвучали 170 лет назад в 1855 году.

Алексей Шишов,

военный историк и писатель

Глава первая

Восточный вопрос. Предыстория Крымской войны. Провальная миссия князя А.С. Меншикова. Верность Священному союзу и ее оборотная сторона. Крестовый поход против России

Каждая война, как и все прочие, имеет свою предысторию. Восточная война, или, как ее чаще называют отечественные историки, Крымская война, стала венцом длительного (более четверти века) царствования Николая I. В летописи Европы она была единственной на протяжении столетия (1815–1914) коалиционной войной, в которую оказались вовлечены крупнейшие государства континента – Россия, Великобритания и Франция, на пороге вступления «маячила» Австрийская империя. Прочие же европейские конфликты того времени возникали между двумя, максимум тремя участниками.

Для отечественной истории Восточная (или Крымская) война 1853–1856 годов стала поразительно схожей со знаковой для России Отечественной войной 1812 года. В том и другом случае Россия оказалась в одиночестве против коалиций враждебных европейских государств, вооруженные силы которых совершили вторжение на ее земли. В начале XIX столетия она оказалась перед нашествием наполеоновской Великой армии, собранной с пол-Европы, оставшись без своих последних союзников. В середине того же столетия держава династии Романовых не нашла себе ни одного союзника среди монархий Священного союза, идеям которого была так поразительно верна.

В истории Российской империи Крымская война имела огромное значение. С одной стороны, она сокрушила феодальные устои в экономике, общественной жизни и открыла эпоху реформ, с другой – продемонстрировала всю пагубность сосредоточения неограниченной самодержавной власти в руках одного человека, окруженного лестью и ослепленного верой в свое божественное предназначение. Именно таким монархом был Николай I Павлович Романов.

Вне всяких сомнений, к развязыванию Восточной (Крымской) войны привела недальновидная политика всероссийского императора. Николай I, уже давно называемый, как говорится, за глаза «жандармом Европы», откровенно переоценил свою значимость и силу Священного союза, который к тому времени реально изжил себя. На третьем десятилетии пребывания на престоле он потерял присущую ему в начале царствования осторожность во внешних делах, утратил сдержанность, чувство ответственности, привычку советоваться с опытными в государственных делах сановниками. Обстановка лести и угодничества, господствовавшая при дворе, могла вскружить голову и менее самонадеянному человеку, чем Николай I.

Накануне Восточной войны российский самодержец откровенно выразил свои намерения: «Турция – умирающий человек… Она должна умереть». Эта мысль современникам была вполне понятна. У растерявшей свою историческую силу Оттоманской империи имелось огромное территориальное наследство. Но… мысль о приобретении новых владений на «турецком» Востоке была не чужда и Англии с Францией.

Свое дело Лондон и Париж знали отменно. Их правительственные кабинеты, прежде всего, выступили с осуждением (!) непомерных амбиций императора из династии Романовых. В своей знаменитой речи в британском парламенте министр иностранных дел Г. Пальмерстон поставил проблему, актуальную и для настоящего времени:

«Вопрос, который мы рассматриваем, заключается в том, может ли одна держава вызывать на бой весь земной шар, распоряжаться Европой, как ей заблагорассудится, или же эта держава будет научена, что есть предел для честолюбия, что есть граница для завоеваний».

Еще в 1844 году, во время визита на Британские острова, Николай I попытался договориться с Лондоном о будущем разделе сфер влияния на обломках Османской державы. Это было явной дипломатической ошибкой. Англия давно рассматривала Турцию как хранительницу ключей от черноморских проливов, дружественного стража на путях по Средиземному морю, и всеми силами стремилась продлить существование Блистательной Порты, обеспечить целостность ее владений. Любое посягательство на нее Британия рассматривала как угрозу собственным, английским интересам.

Но главное было не в этом. В Лондоне смотрели на Оттоманскую Порту как на державу, которая сдерживала Российскую империю в ее геополитическом стремлении выйти на мировые морские торговые пути. В данном случае – в Средиземноморье. А то, что российский двуглавый орел взлетел над Кавказом, означало для Великой Британии угрозу для колониальной Индии, самой большой «жемчужине английской короны». На берегах Темзы считали, что от гор Кавказа до Индостана русским рукой подать.

Николай I наивно надеялся на свой личный авторитет в Европе после успешного подавления польской и венгерской революций. Более того, Лондон оказал огромную поддержку николаевской России в организации Венгерского похода русской армии. Банкирский дом «Бэрин и К» представил полупустой тогда российской казне, разумеется с разрешения своего правительства, громадный заем в 5 миллионов фунтов стерлингов – 15 миллионов рублей. Только после такого финансового вливания состоялась дорогостоящая военная экспедиция для спасения австрийской монархии Габсбургов.

Англию больше всего беспокоило появление военных кораблей России в Средиземноморье. Понимая это, Николай I попытался вбить клин в англо-французские отношения, но и в Париже с явным беспокойством смотрели на усиление в Европе Российской империи. Что же касается Вены, то там очень скоро забыли, что именно русская армия спасла Австрию от венгерской революции. В назревавшем конфликте с Османской державой России откровенно грозила опасность остаться в одиночестве.

В Санкт-Петербурге полагали, что раздираемая внутренними противоречиями Турция не сможет сопротивляться натиску России и та утратит свое влияние на Балканах и Ближнем Востоке. Кардинальная ошибка такого внешнеполитического курса заключалась в том, что в расчет бралась одна Оттоманская Порта и не принимались во внимание ее могущественные покровители и их кровные интересы.

Перед войной Великобритания, Франция и Австрия сделали многое для подъема экономики Турции, усиления боеспособности ее армии и флота. В стране проводились реформы, ее внешняя торговля все больше ориентировалась на Западную Европу. Там находился рынок сбыта турецкой сельскохозяйственной продукции и источники импорта промышленных изделий, вооружения и кредитов. Из Лондона, Парижа и Вены шли постоянные заверения в поддержке власти султана, а его армия и флот полнились иностранными советниками и инструкторами.

Историки до сих пор спорят об объективности и безусловной серьезности причин, которые толкнули Россию на войну с Турцией в крайне невыгодных для Николая I внешнеполитических условиях. Были ли у него основания вмешиваться в завязавшийся спор о святых местах в Палестине, о праве православного и католического духовенства служить в почитаемых храмах христианского первородства перед лицом несомненного натиска латинян, поощряемых и ведомых императором французов Наполеоном III, который неприкрыто жаждал укрепить свою власть с помощью крупного внешнеполитического успеха? С какого? Разумеется, успеха французского оружия где-либо, даже в маленькой, но «звучной» войне, чему примеров в мировой истории более чем достаточно.

Новоявленного императора Франции можно было понять в этих устремлениях. Племянник императора Наполеона I Бонапарта президент Второй Французской республики Луи-Наполеон Бонапарт, который не мог быть избран на второй срок подряд, 20 ноября 1851 года совершил государственный переворот. Затем он же провел конституционный референдум, и 9 ноября 1852 года Вторая Республика была ликвидирована, и во Франции объявился новый император с именем Наполеон III. Цивильный лист ему был определен в размере 25 миллионов франков.

Европейские державы немедленно признали новую империю, и лишь российский венценосец Николай I Романов отказал новоявленному императору в обычном титуле «государь, брат мой». Попытка брака с принцессой из царского дома не удалась, и 30 января 1853 года Наполеон III женился на Евгении Монтихо, графине Тоба, от которой в 1856 году у него родился сын Евгений Луи Жан Иосиф, которому не суждено было стать титулованным Наполеоном IV.

Провозглашенный императором племянник Наполеона I Бонапарта прекрасно понимал, что изменение в конституции страны еще не дает всей желанной полноты власти. Теперь ему, после волнующей процедуры коронации, предстояло утвердиться на престоле и, что не менее важно, стать почитаемым монархом в глазах верноподданных. Свое величие требовалось доказать делом.

Вскоре такое поприще нашлось – восточный вопрос с его святыми местами, бывшими в руках турок-османов. Но здесь интересно то, что предстоятели католической и православной церквей в лице папы римского Пия IX и митрополита Московского Филарета отказались от противостояния по поводу владения христианскими святынями в Палестине. Противостояние развернулось на дипломатическом поприще, вылившись в коалиционную войну против России.

Собственно говоря, палестинская проблема вспыхнула весной 1850 года, когда европейские газеты сообщили о новой ссоре на Святой земле между католическими и православными монахами. Спор разгорелся из-за храма Гроба Господня в Иерусалиме и храма в Вифлееме, связанного с легендой о рождении Христа. Спорили не о доступе к святыням (он был открыт на равных правах всем паломникам), а о том, кто будет блюстителем этих почитаемых религиозных памятников, – от этого зависели и престиж церкви, и ее влияние, и ее доходы. Спор являлся давно известным и застарелым.

Палестина входила в состав Османской империи. Султанским чиновникам был выгоден спор между двумя христианскими общинами. Те получали право контроля над святыми местами за богатые подарки местным влиятельным туркам. Споры между католиками и православными в Палестине, не первые и не последние, в 1850 году неожиданно получили серьезные дипломатические последствия.

Французский посол в Стамбуле потребовал от султана Абдул-Меджида передать преимущественное право распоряжаться святынями католическому духовенству. Российский посланник в турецкой столице незамедлительно встал на защиту интересов православной церкви. Повелитель мусульман, не без давления со стороны, решил уступить католикам.

Россия играла особую роль в Османской державе и подвластных ей землях христианских народов в условиях чужеродного и иноверческого гнета. Православие формировало духовный облик этих народов – болгар, греков, сербов, черногорцев, румын (валахов и молдаван), грузин, армян и других. Во всех русско-турецких договорах, начиная с Кючук-Кайнарджийского 1774 года, говорилось о покровительстве Русской православной церкви ее иерархам и мирянам. Российский монарх традиционно выступал как оплот православной веры.

Когда в Санкт-Петербурге стало известно, что султан и его министр иностранных дел пообещали французскому послу передать католикам святые места в Палестине, в окружении императора Николая I заговорили о возможности применения военной силы против Оттоманской Порты. Поражение в споре о правах на святыни в Иерусалиме и Вифлееме было для николаевского самодержавия серьезным моральным уроном, утратой части авторитета на Балканах и Ближнем Востоке.

В силу этого среди названий Восточной (или Крымской) войны можно встретить и такое ее название – война из-за ключей от Вифлеемского храма (или война Вифлеемской звезды). В ту эпоху такое название редким не слышалось.

Но сначала проблему попытались решить мирным путем. В Стамбул отправили чрезвычайное посольство во главе с близким к государю человеком генерал-адъютантом князем А.С. Меншиковым, которого напутствовал лично император Николай I. При дворе он славился природным остроумием, а в более серьезных кругах – дилетанством во всех делах, с которыми он сталкивался на вершине своей служебной карьеры. Удачливый царедворец не стал ни дипломатом, ни полководцем, хотя и получал высокие должности от благоволившего к нему самодержца. Его возвышало при дворе то, что он был потомком генералиссимуса А.Д. Меншикова, светлейшего князя Ижорского, фаворита Петра Великого.

На борту деревянного колесного пароходофрегата с внушительным даже для непосвященного человека названием «Громоносец» (вооружение – две 10-дюймовые бомбические пушки и восемь 24-фунтовых карронад), чрезвычайный посол князь А.С. Меншиков вез требования к султану. Суть их заключалась в следующем: не только восстановить все права и привилегии православной церкви в Палестине, но и признать императора России покровителем всех православных в Османской державе. Таких христиан в Турции того времени насчитывалось более 14 миллионов (по другим источникам – 12), и составляли они треть населения подданных правителя Оттоманской Порты.

Принимая такое решение, государь-самодержец Николай I исходил из в корне ошибочного понимания внешнеполитической ситуации вокруг России и прежде всего в Западной Европе. Император рассчитывал на дружественный нейтралитет Англии, которая, по его мнению, не выступит на стороне Турции, а преданные и благодарные ему прусский король и особенно австрийский император окажут России необходимую поддержку.

Всероссийский император, пожалуй, больше всего заблуждался в позиции английской короны в восточном вопросе, хотя она секретом для дипломатов не являлась. Премьер-министр Великобритании в 1855–1858 годах лидер вигов Генри Джон Темпл Пальмерстон писал, что его заветная цель в коалиционной войне против России сводилась к следующему:

Аландские острова и Финляндию возвратить Швеции;

часть провинций России у Балтийского моря передать Пруссии;

восстановить крупное королевство Польское как барьер между Германией и Россией;

Дунайские княжества Молдавию и Валахию (современная Румыния) и устье Дуная отдать Австрии;

Крым, Черкесию и Грузию оторвать от России, при этом Крым и Грузию отдать Турции, а ту часть Кавказа, которую Пальмерстон назвал Черкесией, либо сделать независимой, либо оставить под властью турецкого султана.

Не менее российский государь заблуждался в позиции спасенной им в еще недалеком 1848 году Вены. Тогда русская армия под командованием генерал-фельдмаршала И.Ф. Паскевича-Эриванского, светлейшего князя Варшавского совершила свой победный Венгерский поход. И спасла от реальной гибели имперскую династию Габсбургов. Но прошло менее пяти лет (!), и в Австрии забыли о деянии соседки России, поскольку у венского двора собственные интересы были превыше всего и о благодарности императору из Романовых речи даже не шло.

Николай I тогда даже пошел на то, чтобы потребовать от султана Абдул-Меджида выдачи венгерских «бунтовщиков», бежавших из австрийских владений после разгрома революции в Турцию, поскольку ни одна европейская страна принять их не пожелала. А османский султан взял их в немалом числе в свою армию, доверив даже высокие генеральские посты, поскольку он нуждался в европейски обученных командных кадрах.

Генерал-адъютант, генерал-адмирал князь А.С. Меншиков прибыл в Константинополь (Стамбул) на пароходофрегате «Громоносец» 28 февраля 1853 года в сопровождении большой свиты, в составе которой были начальник штаба Черноморского флота генерал-адъютант вице-адмирал В.А. Корнилов, начальник штаба 5-го армейского корпуса генерал-майор А.А. Непокойчицкий и другие высокопоставленные лица. При сходе на берег он был встречен всеми чинами российской миссии и множеством греков и других христиан, которые сопровождали его до дома русского посольства. Разумеется, что для султана и его окружения такая встреча говорила о многом: им было чего опасаться в день сегодняшний.

Находившийся в свите императорский флигель-адъютант князь М.П. Голицын в своем докладе Меншикову донес мнение великого князя Константина Николаевича: «…По всему вижу, что войны не будет». Прочтя эти строки, А.С. Меншиков уже мог окончательно не сомневаться, что он верно угадал мысль государя, не высказанную точными словами при его отправлении в Константинополь.

С 4 по 12 марта князь Меншиков нанес министру иностранных дел Оттоманской Порты Рифаат-паше три визита, последовательно вручив три документа императора Николая I, изложенных в «требовательной форме». Стиль написания документов и сами манеры поведения императорского генерал-адъютанта явно показывали, что российский монарх не потерпит возражений с турецкой стороны и что возможен силовой метод разрешения спорных вопросов между двумя соседними государствами.

В итоге своего провального дипломатического визита в Константинополь (Стамбул) князь Меншиков «привез» с берегов Босфора очередную войну с Турцией, войну легкую и чреватую успехом и добычей, пожалуй, даже и не настоящую войну, а нечто дающее выгоды войны без присущих всякой войне опасностей.

Миссия князя А.С. Меншикова вошла во все дипломатические хроники как образец развязности, бестактности и неумелости. Переговоры велись таким образом, что глава британской политики Г. Дж. Пальмерстон заявил: «Нашу позицию тактичного и покорного ожидания у задней двери в то время, как Россия с неистовыми и наглыми угрозами ломится в дом, я считаю глупой».

В истории возникновения Восточной (Крымской) войны роль нового британского посла в Константинополе Стрэтфорда-Редклифа (Стрэтфорда де Редклифа) достойна специального исследования. Здесь надо подчеркнуть одну определяющую страницу в его дипломатической биографии. В 1833 году он был назначен полномочным послом английской короны в Санкт-Петербург. Но император Николай I не согласился его принять в силу известной неприязни Стрэтфорда-Редклифа к России. Тот затаил злобу против русского государя до последних дней жизни, стараясь где только можно навредить его государству.

Стрэтфорд-Редклиф, появившись в Стамбуле в апреле 1853 года, вел хитрую беспроигрышную игру против миссии князя А.С. Меншикова. По пути на берега Босфора он посетил Париж и Вену, где встретил понимание и поддержку в противостоянии России. Тем временем в Восточное Средиземноморье вошел союзный англо-французский флот.

Ультимативные требования императора Николая I не могли способствовать мирному урегулированию возникшего конфликта. Правительства Англии и Франции делали все возможное, чтобы показать себя поборниками мира, николаевскую Россию назвать агрессором, а султанскую Турцию, веками угнетавшую миллионы православных людей, изобразить жертвой этой агрессии. В европейских столицах открылась настоящая дипломатическая война: речь шла об изоляции Российской империи в так называемом восточном вопросе.

Военный разведчик старой России полковник А.Е. Вандам (Едрихин), участник трех войн – Англо-бурской, Первой мировой и Гражданской, – оставил после себя ряд талантливых работ, которые сегодня можно смело отнести к области геополитики и геостратегии. Одна из них – «Наше положение», написанная в 1912 году. В ней Вандам показал роль «работы» Британии в сдерживании геополитических устремлений России, что стало одной из причин возникновения Восточной (или Крымской, или Севастопольской) войны:

«…После разгрома Франции они (англичане. – А.Ш.) начали переносить свое внимание на Россию, ибо, со вступлением на престол Императора Николая I, последняя снова обратилась к своим собственным делам и, начав наступление правым флангом к Средиземному морю и Персидскому заливу, могла прорвать здесь английскую блокаду и сделаться морской державой, т. е. дать выход наружу своим глохнущим взаперти силам и средствам.

Ввиду этого, сейчас же став за спиной Турции и Персии для удерживания первых наших натисков, англичане вместе с тем начали сосредотачивать к нашему правому флангу силы всей континентальной Европы.

Этот маневр, требовавший для своего выполнения многих лет, представляет собой лучшее доказательство того, с какою непрерывностью, последовательностью и искусством работает английский кабинет, независимо от смены стоящих во главе его лиц…»

Из вышесказанного геополитиком А.Е. Вандамом можно подчеркнуть следующее: прямым поводом к началу Восточной войны, которая вскоре после ее начала стала называться Крымской, стал спор о святых местах. В январе 1852 года был издан фирман султана Оттоманской Порты, в котором католики, наряду с православными греками и армянами, получили ключ от пещеры Рождества Христова в Вифлеемском храме и некоторые другие права в Святой земле.

Император Николай I поначалу согласился с этим решением, но вслед за ним Блистательная Порта пошла на новые уступки католической церкви. В начале 1853 года российское правительство попыталось добиться обнародования фирмана о привилегиях православной церкви, особом покровительстве России православному населению Турции, а также заключить с Оттоманской Портой оборонительный договор против Французской империи.

Турция, терпевшая сокрушительные поражения во всех последних Русско-турецких войнах, никак не могла рассчитывать на успех в новой войне. Султан Абдул-Меджид было согласился пойти на уступки. 5 мая 1853 года после более чем двухмесячных переговоров он заявил о готовности удовлетворить все требования относительно привилегий православной церкви в Палестине. Такое решение султан принял, не посчитавшись с мнением великого визиря Решид-паши и стоявшего за ним английского посла в Стамбуле лорда Редклифа, недоброжелателя России.

Здесь следует заметить, что не в верхах стамбульской власти пылали воинственным азартом, помня исходы войн с Россией. Недавно ставший главой султанского МИДа – реис-эфенди – Рифаат-паша убеждал своих собеседников из числа российских дипломатов:

«Во имя Господа будьте умеренны, не доводите нас до крайности: вы заставляете нас броситься в объятия других; предпримем усилия для достижения доброго согласия между двумя суверенами. Разве этого можно достичь с помощью насилия?»

В такой благоприятной ситуации князь А.С. Меншиков продолжал настаивать на заключении фирмана о покровительстве российского императора всеми православными подданными Турции. Тогда 15 мая министр иностранных дел султана Абдул-Меджида запросил шестидневную отсрочку для решения вопроса о заключении конвенции.

Но… 21 мая, не дожидаясь положительного ответа турецкого правительства, николаевский генерал-адъютант князь А.С. Меншиков, не известив о том реис-эфенди, вместе с сотрудниками российского посольства в Константинополе покинул столицу Оттоманской Порты. Пароходофрегат «Громоносец», разведя пары, прошел пролив Босфор и взял курс на Одессу. Такой шаг Меншикова, официального полномочного посла России, означал одно – разрыв дипломатических отношений двух соседних государств состоялся.

К тому времени по решению императора Наполеона III французская эскадра 23 марта оставила Тулон и уже находилась в водах Восточного Средиземноморья. А английская эскадра заблаговременно сосредоточилась на Мальте. Дальнейшие их действия были таковы: союзные эскадры вошли в Эгейское море, взяли курс на Дарданеллы и 13–14 июня бросили якоря в Безикской бухте, находившейся вблизи входа в черноморские проливы.

Против ожидавшегося заключения конвенции выступил официальный Лондон, считая все ожидаемое ущемлением интересов английской короны на Ближнем Востоке и в восточной части Средиземноморья. При активной поддержке и нажиме Великобритании султан Абдул-Меджид фактически отверг предложения российской стороны о покровительстве православным народам Османской державы, даже когда они были предъявлены в ультимативной форме.

Дальнейшие события развивались быстро. В том же мае месяце началась тяжелая боевая служба Черноморского флота, которая продолжалась до Синопского сражения. Вице-адмиралы П.С. Нахимов и В.А. Корнилов иллюзорностью в вызревшем противостоянии не «отмечались». Они понимали, что теперь надо «наблюдать» всю акваторию Черного моря, а не только зону проливов и кавказское побережье, западную окраину идущей Кавказской войны. Ожидались враждебные действия турок и их покровителей в лице двух европейских держав, эскадры которых «виделись» у черноморских проливов.

Но при несении боевой службы «наблюдения» прибегать к крайним мерам, то есть к применению оружия, разрешалось лишь при самых «неизбежных обстоятельствах». Черноморский флот был разделен на три части, каждая из них имела собственную, конкретную задачу в преддверии войны и зону крейсерских действий.

На севастопольском рейде в полной готовности находилась вторая практическая эскадра (командующий сперва вице-адмирал Ф.А. Юрьев, затем контр-адмирал Ф.М. Новосильский) в составе: линейные корабли «Три Святителя», «Париж»., «Храбрый», «Чесма», «Уриил» и «Ростислав», фрегаты: «Сизополь» и «Кагул», корвет «Пилад».

Первая практическая эскадра под командованием вице-адмирала П.С. Нахимова наблюдала за западной частью Черного моря, в том числе и за выходом из пролива Босфор. Ее состав: линейные корабли «Двенадцать апостолов», «Гавриил», «Ягудиил», «Святослав», «Варна» и «Селафаил», фрегаты: «Коварна» и «Кулевчи» и бриги: «Язон», «Эней» и «Птоломей».

Крейсерство эскадры Нахимова стало лучшей, практической школой морской выучки корабельных экипажей, о чем убедительно будет свидетельствовать будущий Синоп. Один из офицеров эскадры писал о том, в каких тяжелых погодных условиях проходило крейсирование эскадры у турецкого побережья:

«В это позднее время, несмотря на бурные погоды, он (Нахимов) крейсировал упорно 40 дней, выжидая неприятеля, и снял с себя теплую рубашку, чтобы иметь право требовать исполнения обязанностей от команды своей эскадры, которая почти не знала под конец, что значит сухая одежда, дрожала от холода, но не роптала, видя пример в начальнике, который писал в интендантство: «Я снял с себя теплую рубашку и не одену ее, пока вы не одените мою команду».

Другой офицер нахимовской практической эскадры писал о том, как шла боевая подготовка на кораблях во время крейсерства в штормовом море: «Частые тревоги приучили людей к быстроте. Орудие от прицела до прицела изготовлялось в 15–18 секунд; в три минуты после тревоги каждое орудие выбрасывало до 5 ядер прицельным выстрелом»; комендор целился в назначенный предмет от 10 до 15 секунд».

За кавказским побережьем наблюдал постоянно действовавший крейсерский отряд (сперва им командовал контр-адмирал Ф.М. Новосильский, затем – контр-адмирал П.А. Синицын). Отряд состоял из следующих судов: фрегат «Мидия», корвет «Орест», бриги «Тезей», «Меркурий», «Эндимион» и «Аргонавт», тендер «Поспешный».

Эти крейсерские суда постоянно выполняли задачи по контролю побережья в ходе идущей Кавказской войны. Они обеспечивали форты и крепости Черноморской береговой укрепленной линии, пресекали помощь «немирным» горцам со стороны Турции оружием, порохом и свинцом, оказывали огневую поддержку русским гарнизонам линии в случае нападения на них с гор.

Тем временем в Париже и Лондоне восприняли «прощальный жест» чрезвычайного посла России однозначно, и средиземноморские эскадры Франции и Англии получили приказ взять курс на Дарданеллы для демонстрации военной поддержки султанской Турции. Но даже это не остановило императора Николая I отказаться от ошибочной оценки позиций европейских держав, в том числе Австрии и Пруссии, которых он считал своими естественными союзниками по Священному союзу.

В ответ на это русские войска заняли Дунайские княжества – Валахию и Молдавию, которые пусть и формально, но на политической карте Европы они являлись частью Оттоманской Порты. Население их исповедовало православие, они имели свои правительства, законы и небольшие войска. Турецкие же войска гарнизонами в их крепостях уже не стояли. То есть речь шла только о левобережье Дуная и правобережье Прута.

Высочайший манифест «О движении русских войск в Дунайские княжества» был обнародован 14 июня 1853 года. В нем называлась причина таких действий российской стороны: «…Занятием княжеств Мы хотим иметь в руках Наших такой залог, который бы во всяком случае ручался Нам в восстановлении Наших прав…»

31 июля европейские державы Великобритания, Франция, Австрия и Пруссия приняли редакцию ноты, содержавшую компромиссное решение проблемы святых мест. Император Николай I согласился принять ее, но со стороны Турции последовало категорическое требование изменений в тексте документа, которые никак не устраивали российскую сторону.

Перед этим Николай I имел встречи с австрийским императором Францем Иосифом и прусским королем Фридрихом Вильгельмом IV, сумев убедить их не принимать участия в решении спорных вопросов с Оттоманской Портой. Здесь следует заметить, что французский монарх потратил немало усилий, чтобы привлечь на свою сторону и Вену, и Берлин. Но те в грядущей Восточной войне оказались нейтральными, хотя австрийская армия встала перед российской границей.

После отказа русского главнокомандующего генерал-адъютанта князя М.Д. Горчакова на требование османской державы очистить Дунайские княжества последовал разрыв официальных дипломатических отношений Стамбула с Санкт-Петербургом. Турция, объявив перед этим двухнедельный ультиматум о выводе русских войск, не дожидаясь окончания этого срока, официально объявила войну России. Очередная русско-турецкая война традиционно началась успешными действиями армии и флота России на Дунае, в Закавказье и на Черном море.

4 октября 1853 года султан Абдул-Меджид торжественно объявил России войну. Очередную. Священную против гяуров. Владыка Оттоманской Порты уже знал, что одиноким в этой войне он не останется, поскольку ему обещалось многое.

Высочайший манифест о войне с Оттоманской Портой ответно был подписан императором Николаем I не сразу, а только 20 октября 1853 года. Он был обнародован в Санкт-Петербурге через шестнадцать дней после такого же объявления в столице Оттоманской Порты.

На случай ожидаемой войны (не длительной) с Турцией императором Николаем I лично был составлен следующий план действий:

«…Первое. Какую цель назначить нашим военным действиям?

Второе. Какими способами вероятнее можем мы достичь нашей цели?

На первый вопрос отвечаю: чем разительнее, неожиданнее и решительнее нанести удар, тем скорее положим конец борьбе. Но всякая медленность, нерешительность даст туркам время опомниться, приготовиться к обороне, и, вероятно, французы успеют вмешаться в дело, или флотом, или даже войсками, а вернее всего присылкой офицеров, в каких турки нуждаются. Итак, быстрые приготовления, возможная тайна и решительность в действиях необходимы для успеха.

На второй вопрос, думаю, что сильная экспедиция, с помощью флота, прямо в Босфор и Царьград, может все решить весьма скоро».

Всероссийский государь, начиная войну из-за неразрешенного Восточного вопроса, откровенно трудно разрешимого в христианском мире, вряд ли предполагал, что Восточная война в самом скором времени станет войной не только за Крым, а и за Отечество. Это он осознает только через год после открытия боевых действий.

Доказательством тому может служить такой документ, который стал как бы «развитием» Высочайшего манифеста от 20 октября 1853 года. Высочайший манифест Николая I от 14 декабря 1854 года «О воззвании к России по случаю настоящей войны» гласил:

«…Мы не можем желать продолжения кровопролития и конечно не отклоним мирных предложений и условий, если они будут согласны с достоинством Державы нашей и пользами любезных наших подданных. Но другой, не менее священный долг велит нам быть готовыми на усилия и жертвы, соразмерные с устремленными против нас действиями…

Буде нужно, мы все, Царь и подданные… с железом в руках, с крестом в сердце станем перед рядами врагов, на защиту драгоценнейшего в мире блага: безопасности и чести Отечества».

Россия вступала в большую войну, будучи не готова к ней. Ситуация усугублялась еще тем, что турецкая война скоро превратилась в Восточную, Крымскую. Хотя император Николай I и правящие круги считали военно-экономические ресурсы страны неограниченными и готовыми к переходу на военные рельсы, кризис николаевской государственной системы сказывался на экономическом и военном потенциале России. В условиях крепостнического строя рекрутская система комплектования армии и флота давала серьезные сбои, иначе говоря – она устарела.

Требовались кардинальные военные реформы, но они будут проведены в Российском государстве уже наследником Николая I на престоле императором Александром II. После Парижского мира 1856 года станет ясно, что возврата к николаевскому «прошлому» быть уже не может и приходилось наверстывать упущенное за тридцать предыдущих лет.

Концовка кампании 1853 года турецкой войны заставила Россию озаботиться защитой собственных границ с учетом враждебности к ней европейских держав. Стало ясно, что военный конфликт расширяется и может охватить едва ли не все европейское пограничье империи Романовых, а ее столица Санкт-Петербург могла оказаться под ударом со стороны Балтики. Историк-белоэмигрант А.А. Керсновский в своем труде «История русской армии» констатировал следующее:

«К открытию кампании 1854 года вся пограничная полоса Российской Империи была разделена на участки, отведенные отдельным армиям. Балтийское побережье охраняла армия цесаревича Александра Николаевича – 125 000 человек, 384 орудия. В Царстве Польском находилась армия генерала Редигера – 105 000 при 308 орудиях. Армии эти предназначались на случай выступления западных держав. Дунайская армия Горчакова была доведена до 140 000 при 612 орудиях. На Кавказе находилось до 120 000 при 289 орудиях. Черноморское и Азовское побережья и Крым охраняло в общей сложности 45 000 человек со 102 орудиями.

Из армии почти в миллион смогла быть мобилизована лишь половина. Из этой мобилизованной половины непосредственно к ведению операций предназначалось немногим более трети. Все остальное шло на «заслоны»…»

Содержание регулярной армии численностью более миллиона человек при 200 тысяч лошадей ложилось тяжелым бременем на государственную казну. Армейские корпуса и дивизии были разбросаны на огромной территории. Их стягивание на театры военных действий чрезвычайно затруднялось отсутствием развитой системы железных дорог и провинциальным бездорожьем. Военная промышленность могла обеспечить армию и флот всем необходимым в мирное, но не в военное время. Страна не имела стратегических запасов для резко увеличившейся численно армии.

Вооружение русской армии заметно отставало от европейских стандартов. Солдаты пехотных полков имели устаревшие гладкоствольные ружья, поражавшие цель всего на 120–150 метров. Более дальнобойные нарезные ружья – штуцеры, поражавшие цель на 800 метров, – стали поступать в действующую армию только в начале боевых действий, в то время как в английской и французской армиях уже давно приняли на вооружение штуцеры. При обороне Севастополя на каждый русский пехотный корпус в Крыму, штатной численностью в 42 тысячи человек, штуцеров приходилось только около 180 единиц. Рост их числа в войну шел прежде всего за счет трофеев.

Русская артиллерия как полевая, так и крепостная заметно уступала неприятельской. Или, говоря иначе, – Европе. При императоре Николае I традиционное историческое преимущество отечественного артиллерийского дела (о чем свидетельствовали предшествующие войны) перед европейским было утрачено. Такая «потеря» не могла не сказаться на ходе войны и в битвах в поле, и в море, и при защите морской крепости Севастополь.

Еще больше николаевская Россия отставала от Европы в лице Великобритании и Франции в развитии военно-морских сил. Там уже преобладал винтовой, паровой флот, в державе династии Романовых только начинали о нем всерьез задумываться. И к началу Крымской войны время на реализацию современных кораблестроительных программ Россией было опасно упущено.

Первый российский парусно-винтовой фрегат «Архимед», построенный в 1848 году, разбился о камни острова Бронхольм. После его гибели было решено приступить к строительству двух новых винтовых фрегатов и переоборудовать в парусно-винтовые три линейных корабля Балтийского флота – два 74-пушечных и 84-пушечных. Ввести их в боевой состав до начала Крымской войны не удалось, они вступили в строй в 1854 году.

В 1855 году в состав Балтийского флота вошел четвертый винтовой корабль – 84-пушечный. Он был построен в рекордные сроки – от закладки до спуска прошел ровно один год. Эти корабли имели полное водоизмещение от 3500 до 3800 тонн, а установленные на них паровые машины – мощностью 450–500 лошадиных сил.

Что же касается вооруженных пароходов, которые с натяжкой назывались пароходофрегатами, то проблему осовременения российского флота они решить не могли. Да, они были маневренными, не зависящими от силы ветра, быстроходными, мобильными, но их артиллерийское вооружение должной мощью не отличалось.

Зимой 1854/55 года в Санкт-Петербургском районе, Прибалтике и Финляндии было построено 38 паровых канонерских лодок. После сдачи их флоту было заложено еще 35 паровых лодок и, кроме того, развернуто строительство 14 винтовых корветов. Но все это был флот шхерный, прибрежного действия, годный для части Финского и Ботнического заливов, но никак не для открытых вод Балтийского моря.

Между тем во время Крымской войны в военных операциях были задействованы первые броненосцы, против которых деревянные корабли и гладкоствольная дульнозарядная артиллерия оказались бессильными. Потому и встал российский флот под защиту и на защиту крепостей, составив с ними единое целое. Лучший пример тому – Кронштадт, Свеаборг, Севастополь. На Балтике все сложилось удачно, на Черном море же Россия потеряла свой флот в осажденном Севастополе.

Объявление войны застало в Средиземном море отрезанными от России три корабля Черноморского флота – 16-пушечный корвет «Ариадна», 12-пушечный бриг «Орфей» и 16-пушечный бриг «Персей». Их пришлось продать создававшей собственный военный флот независимой Греции (первоначальная сделка с австрийцами не состоялась). В противном случае все они, лишенные в Средиземноморье баз и в крайнем случае возможности уйти на Балтику, могли оказаться под ударом англо-французов и, что самое худшее, стать трофеями неприятеля.

Корабельные экипажи окольными путями возвратились в Россию, прибыв туда с ружьями, упакованными в ящики, и со спущенными флагами кораблей. Офицерам предоставили право сохранить при себе холодное оружие. Вместе с кораблями была продана их артиллерия, провизия и вообще все судовое имущество. Путь экипажей от побережья Адриатики до Варшавы по австрийским дорогам составил 13 дней, а по бездорожью от Варшавы до Николаева на берегу Черного моря – 71 день.

…Боевые действия в очередной Русско-турецкой войне с октября 1853 года по апрель 1854 года, которые традиционно велись в Закавказье, на Дунае и в Черном море, были успешны для русского оружия. Оттоманская Порта оказалась на грани военного поражения. Казалось было, что судьба войны предрешена. Но…

Разгром турецкого флота в Синопской бухте 18 ноября 1853 года подтолкнул к вмешательству в Восточную войну Великобританию и Францию, чья внешняя политика отличалась недоброжелательностью к России. Так была создана антироссийская коалиция: Турция, Великобритания и Франция, к которой позднее примкнуло еще и итальянское Сардинское королевство. Больше желающих повоевать с Россией в Европе не нашлось, несмотря на все старания дипломатов Лондона и Парижа.

Почему случилось именно так: после истребления турецкого флота в морском сражении при Синопе Франции и особенно Англии не пришлось «отсиживаться за спиной» воюющей Оттоманской Порты: им самим пришлось, не откладывая на завтра, вступить в Восточную войну. Причины, прежде всего для Лондона, были действительно веские и побудительные. Ныне редко цитируемый Ф. Энгельс, изучавший причины и ход Восточной войны, еще в апреле (!) 1853 года высказался так:

«Англия не может согласиться, чтобы Россия завладела Дарданеллами и Босфором, это событие нанесло бы и в торговом, и в политическом отношении тяжелый, если не смертельный удар британской мощи».

Война же России Великобританией и Францией была объявлена 15 и 16 марта 1854 года. Но перед этим огромный союзный флот с многотысячным десантом на борту уже, постояв в Дарданеллах, прошел через Босфор в Черное море: Турцию приходилось спасать от неминуемого полного разгрома и на суше. Иначе говоря, Лондон и Париж заранее подготовились к схватке с Россией, и официальное объявление войны стало лишь фиксацией уже состоявшегося факта.

Этот действительно исторический шаг Лондона и Парижа вылился на страницах их столичных газет преждевременным торжеством от предстоящей победы над имперской Россией. Так, парижская газета «Конститюсьонель» писала:

«…Россия в течение немногих недель потеряет плоды денежных затрат, гигантских трудов, огромных жертв не одного поколения. Крепости, что она воздвигла на берегах Балтики и Черного моря, не жалея ни терпения, ни времени, ни денег, будут сровнены с землей, взорваны и уничтожены огнем объединенных эскадр Франции и Англии…»

Объявление ведущими державами Европы войны России повлекло за собой шумную пропагандистскую кампанию, чтобы «узаконить» в глазах и умах соотечественников необходимость такого решения. В более затруднительном положении здесь оказался новоиспеченный император Наполеон III. Чтобы объяснить верноподданным, а таковыми во Франции были далеко не все, для чего начинается большая война с Россией, он прибег к помощи католического духовенства и к истории.

Парижский архиепископ Сибур объявил, что в Восточной войне христианская, то есть католическая, Франция должна покончить не более и не менее как с «православной ересью русского народа». Иными словами говоря, архиепископ Парижа объяснял французам такой шаг своего монарха, что «это не политическая, а священная война, исключительно религиозная». Ставший вдруг популярным Сибур озвучил цель объявленной католической Францией и уже много столетий не католической Англией войны России такими словами:

«Причина святая, угодная Богу, состоит в том, чтобы изгнать, обуздать, подавить ересь (древневизантийского патриарха) Фотия. Это – цель нынешнего крестового похода».

Так в середине XIX столетия с опозданием в тысячу лет (!) христианская, точнее – католическая Франция, не смущаясь союзом с протестантской Англией и магометанской Турцией, решила отомстить византийскому патриарху Фотию, столпу православия той древней эпохи. И ее флот с десантом из колониальных войск отправился в крестовый поход на Восток.

Такое заявление парижского архиепископа получило довольно «странный» резонанс: римский папа Пий IX был в недоумении от идеи и цели такой «священной войны», и потому на «крестовый поход» союзных Франции, Англии и Турции с ватиканской кафедры не откликнулся. Он остался только «современником» начавшегося (без преувеличения) в Евразии нешуточного «пожара».

Разумеется, в российском обществе не могли не откликнуться и на объявление войны Отечеству, и на ее «обоснования», тем более, что «гроза 12-го года» была всем памятна и ее участники еще оставались в строю. Говоря современным языком, в «идеологическую борьбу» с новоявленным врагом включилась даже русская поэзия. Поэтесса графиня Растопчина откликнулась историческим предупреждением племяннику Наполеона I Бонапарта – императору французов Наполеону III такими строками:

Одно из подобных стихотворений, написанное В.П. Алферьевым, автора было переложено на музыку и стало популярной в те годы песней. В ней досталось вдохновителям «крестового похода» на святую Русь и наполеоновскому племяннику Луи, и британскому министру иностранных дел виконту Генри Джону Темплу Пальмерстону

Лидеры союзных держав – Французской империи и Великой Британии главным в войне с Россией видели совсем не в том, чтобы спасти «доживающую свой исторический век» Оттоманскую Порту, которая в очередной раз терпела на полях брани сокрушительное поражение от своей северной соседки. Главным, прежде всего для «владычицы морей» Англии, было сокрушить империю династии Романовых и лишить ее нарастающей морской мощи, опоры на берегах Мирового океана.

То есть лишить государство Российское его исторического права иметь на Черном море военно-морской флот и морские крепости, не дать закрепиться в устье Дуная. В Балтийском море – укреплений на Аландских островах, стороживших вход в Финский залив, и морских крепостей в этом заливе. На Беломорье, в Белом и Баренцевом морях – судоходства вообще. А на берегах Великого (Тихого) океана – самих берегов, прежде всего Камчатки и подступов к устью Амура. Планы были глобальными и, как показали последующие события, далекими от реальности. Если, разумеется, не считать Крыма и Севастополя.

Французский исследователь Виктор Жоли в своей работе «Ложь и правда о войне на Востоке» (переведена на русский язык и опубликована в 1855 году) дал такую характеристику Крымской войне:

«Если история займется когда-нибудь этой туманной и кровавой интригой, называемой Восточною войною, то, без сомнения, удивится ослеплению государственных людей, управлявших в 1854 г. делами Европы».

Неслучайно русский военный разведчик и ученый, успешно окончивший Николаевскую академию Генерального штаба и имевший большой боевой опыт, генерал-майор А.Е. Едрихин (Вандам) в одной из своих работ «Геополитика и геостратегия» так описал желаемое и достигнутое союзниками в Крымской войне:

«…Людовик Бонапарт повернул Францию от республики к империи; 2 декабря 1852 г. он взошел на престол под именем Наполеона III, а 10 апреля 1854 г. оформил свои тайные соглашения с английским кабинетом союзом против России…

Вслед за этим англо-французские эскадры двинулись к Петропавловску-на-Камчатке, в Белое и Балтийское моря, а главные силы союзного флота и десантная армия направились в Черное море и на Крымский полуостров.

С безошибочностью хорошего хронометра подготовив таким образом удар и направив его одновременно на все наши побережья, Англия утопила наш Черноморский флот, начинавший уже выдвигать из себя нахимовых и корниловых, дотла разорила его базу, сделала Черное море нейтральным и запретила нам строить на нем новые военные суда».

Восточная война, ставшая на второй ее год называться Крымской (а у ряда исследователей – Севастопольской) войной, охватила три океана, исключая Индийский. Ее эпицентром стал Севастополь. Боевые действия на других театрах Восточной войны имели важное, но все же лишь второстепенное значение. Важнейшим же театром боевых действий был и оставался Крым с главной военно-морской базой России на Черном море городом-крепостью Севастополем.

На других театрах союзники – Великобритания, имперская Франция и отчасти Оттоманская Порта – преследовали цель заставить императора Николая I и высшее русское командование рассредоточить свои силы и ресурсы. Иначе говоря, отвлечь внимание от Крыма, сразу же превратившегося в главный театр Восточной войны, которая стала с сентября 1854 года называться еще и как Крымская. В деталях это выглядело следующим образом.

На Балтике неприятель стремился разрушить отлаженную еще с Петровской эпохи систему обороны российского побережья (прежде всего в Финском заливе), создать реальную угрозу столице Российской империи Санкт-Петербургу и морской крепости Кронштадт с его фортами и нанести максимальный урон флоту Балтийского моря, равно как военному, так и гражданскому.

На Русском Севере главной целью неприятеля в лице англичан стало сокрушение портового Архангельска и Соловецкого монастыря, подлинной старинной крепости на Беломорье, максимальное разорение любых поселений на побережье Белого моря и Мурмана, истребление там российского судоходства как торгового, так и промыслового.

На Черноморском побережье Кавказа задача союзного флота состояла в разрушении и по возможности захвате любых укреплений на побережье Северного Кавказа, Абхазии и Гурии, изгнании оттуда российских войск, установлении «союзных» связей с имаматом Шамиля (Кавказская война была в разгаре). Речь шла о возвращении султанской Турции ее былых обширных кавказских владений, прежде всего Грузии и Абхазии. Эти земли были потеряны османами в целой серии русско-турецких войн XVIII – начала XIX столетия, о чем не уставали помышлять в Стамбуле.

Подобные намерения касались и берегов моря Азовского и юга Новороссии с ее крупнейшим на водах Черного моря городом и преуспевающим коммерческим портом Одессой. Надлежало изгнать Россию из устья Дуная и лишить ее крепостей на берегах великой реки Европы. Союзники не скрывали своих намерений ликвидировать российское мореплавание на Черноморье, не дать ему «выплеснуться» в Средиземноморье, на его оживленные торговые пути.

Враги России отчасти добились своего: по итогам проигранной Крымской войны России было запрещено иметь здесь военный флот, а город-крепость Севастополь перестал на немалое время являться военно-морской базой. Россия временно лишилась северной части дунайского устья с крепостью Измаил.

На Тихом океане всерьез озабоченные Великая Британия и Французская империя стремились отбросить Россию от его берегов. Эти две великие колониальные державы страшило то, что она расширяла свои владения на Дальнем Востоке и закреплялась на тихоокеанском побережье северо-запада. И в случае успеха Лондон и Париж были не прочь осуществить новые территориальные захваты, прежде всего за счет территорий, освоенных и осваиваемых Российско-американской компанией – Аляски, Камчатки, Курильских островов, Сахалина, берегов Охотского моря и амурского прибрежья.

Такие устремления стали своеобразным продолжением колонизации Англией и Францией большинства островов Океании. Совсем не случайно эти две великие европейские державы перед началом Восточной войны уже имели сильные экспедиционные эскадры на Тихом океане севернее экватора. Причем эти морские силы постоянно наращивались, действуя совместно с Соединенными Штатами против материкового Китая и островной Японии. А с 1854 года – и против России.

Но для этого их экспедиционным эскадрам требовалось уничтожить Петропавловский порт на Камчатке и русские морские силы в Приамурье, закрыв для России устье Амура, еще почти безвестной для Европы великой реки. В союзных столицах, прежде всего в Лондоне, с тревогой воспринимали информацию о том, что Россия твердо встала на истоках Амура и помышляет о продвижении на восток по Амуру. Более того, Циньская империя уже не служила для россиян препятствием на пути по «Амуру-батюшке» к Великому (Тихому) океану.

Российская империя выйдет из Восточной войны иной державой, с исторического образа которой исчезли многие черты николаевского самодержавия. В царствование же императора Александра II будут проведены милютинские военные реформы, названные так по имени военного министра Д.А. Милютина. Эти реформы вернут государству соответствующую ему военную силу, радикально обновят армию и флот.

Крымская война изменила состояние, само лицо росийского общества. Об этом свидетельствуют ежегодные отчеты III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, составляемые в единственном экземпляре для представления государю-самодержцу. Так, в отчете за 1854 год, подписанном графом А.Ф. Орловым, писалось:

«Русские же все воодушевились чувством любви к Отечеству; повсюду разгорелась истинная преданность к Царю, и общее воодушевление объяло все сословия. Оно обнаруживается в благочестивом усердии народа при церковных молебствиях о ниспослании успехов нашему оружию; в живом сочувствии к известиям о победах наших, в рассказах об этих победах и во всех рассуждениях о настоящих событиях…

В то же время со всех сторон посыпались жертвы на алтарь Отечества и в помощь раненым воинам, сражающимся за общее дело. Кроме важных пожертвований, сделанных дворянствами целых губерний и обывателями городов, люди всех сословий: духовные, служащие и отставные, купцы и крестьяне, даже нижние воинские чины и женщины – все жертвовали, чем могли; иной приносил последнее.

При рекрутских наборах не было прежнего, обыкновенного уныния рекрут и плача родственников: при составлении Московского ополчения явилось столько охотников, что должно было многим отказывать, и все отправлялись на места войны не столько для дарованных преимуществ, сколько из усердия. Дворянства нескольких губерний в совещаниях своих выражали готовность на поголовное вооружение. Студенты Московского университета, а за ними воспитанники и других учебных заведений сами вызывались стать в ряды воинов…

Словом, народ преисполнен желанием ополчиться на врага, за Веру, за Царя, за честь и неприкосновенность государства. Старые защитники наши в Отечественную войну, переносясь воспоминаниями к славному минувшему времени, сознаются, что и ныне русские преисполнены теми же заветными чувствами, которыми они пламенели в двенадцатом году…»

Восточная война, превратившись в Крымскую, показала военно-техническую отсталость России. В первую очередь это касалось военно-морского флота. В период правления императора Николая I парусный деревянный флот России вновь обрел свою былую мощь и значение, «являясь внушительной боевой силой там, где интересам ее грозила какая-нибудь опасность». Но… эпоха парусного флота для истории завершалась.

Исследователь начала XX столетия С.Ф. Огородников в своем труде «Исторический обзор развития и деятельности Морского министерства за сто лет его существования» утвердительно пишет:

«Это-то могущественное значение нашего флота и служило главной причиной тому, что правительство мало тревожилось совершавшимися на Западе нововведениями (применением паровых машин и металлических бронированных корпусов), выжидая положительных от них результатов. При этом, опираясь на всеподданнейшие ежегодные отчеты начальника Главного морского штаба, оно видело в них полнейшее благополучие всего того, что относилось до организации наших морских сил и всего морского ведомства.

Пассивный взгляд князя А.С. Меншикова (морского министра) на западные нововведения объясняется усвоением не только им, но и некоторыми из его современников, старыми моряками, ложного предрассудка относительно пригодности винтовых судов в боевом отношении, пока Крымская война воочию не обнаружила ошибки, но было уже поздно: наш славный парусный флот, составлявший тридцатилетнюю неустанную заботу и гордость моряка-государя, стоивший государству громадных трат, обрекся на гниение в своих гаванях и на потопление в Севастопольской бухте, как сооружение бесполезное».

Можно согласиться с тем, что ограниченный технический кругозор самодержца Николая I и, прежде всего, руководства морского ведомства, несмотря на пример, прежде всего, Великобритании и Франции, не позволили видеть эту главную тенденцию развития военного кораблестроения задолго до начала Восточной (Крымской) войны. Когда же тенденцию «узрели», то наверстывать ее было уже по времени поздно.

Но было и другое. Второй причиной слабого развития парового флота в России была неготовность ее казенных заводов и верфей строить винтовые суда с металлическими корпусами. Частные же судостроительные и механические заводы ввиду их маломощности не могли оказать серьезную помощь государству в создании современного военного флота – парового, а в перспективе – еще и броненосного.

Поворот к этому произойдет только в 1855 году, на безрадостном финише Крымской войны, когда по воле новоиспеченного всероссийского императора Александра II Николаевича во главе Морского министерства встанет генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич из Романовых. Но ради справедливости следует заметить, что до 1855 года в России на Балтийском и Черном морях было построено 16 пароходофрегатов и 43 других парохода. Они были, но в очень малом числе.

…После падения Севастополя, когда англо-французам достался полностью разрушенный город-крепость (кроме его Северной стороны), отношения в стане союзников изменились. Иначе говоря, продолжение Крымской войны для Французской империи потеряло прежний смысл, да и к тому же союзная Турция на Кавказе терпела только одни тяжелые поражения, а примеру Сардинского королевства в Европе так никто и не последовал. Академик Е.В. Тарле по этому поводу высказался так:

«Наполеон III после занятия Севастополя не счел для себя полезным продолжать войну и этим усиливать Англию, проливая французскую кровь. Он, несмотря на сопротивление англичан, решительно повел намеченную им линию».

Иначе говоря, антироссийская коалиция «приказала долго жить» еще до окончания Крымской войны и подписания Парижского мира 1856 года. Могла ли эта война, начинавшаяся как очередная Русско-турецкая, изменить свое лицо в самом ее начале? Думается, что да, если учесть такой возможный вариант ее развития.

Император Николай I, составивший «проект действий» на случай новой турецкой войны, познакомил с ним генерал-адъютанта князя А.С. Меншикова, которому предстояло стать главным исполнителем предположений государя в ранге главнокомандующего. И потомок фаворита Петра Великого светлейшего князя Ижорского «донес» до самодержца, что «морское предприятие на Царьград» весьма трудно и даже «невозможно». И вопрос о переносе военных действий на собственно турецкую территорию отпал сам собой. А такой вариант предварительно рассматривался на самом высоком уровне.

Готова ли была Российская империя, ее армия и флот к новой, масштабной войне с Оттоманской Портой? Ответ на этот вопрос в трудах историка старой России генерал-лейтенанта М.И. Богдановича звучит так:

«…Не желая войны, мы начали войну кровавую.

В 1853 году Россия не была готова к войне, несмотря на громадные цифры воинских чинов, числившихся по спискам нашей армии…

При тогдашнем несовершенстве наших военных сил и способов, и вообще всей нашей военной системы, нам были необходимы военные люди, которые могли бы вознаградить эти невыгоды своими способностями и боевою опытностью. Военные способности высказываются, а равно и боевая опытность приобретается, только при ведении больших войн, где военачальник силою своего гения устремляет сотни тысяч воинов к предначертанной им общей цели.

В Отечественную войну против Наполеона образовались знаменитые вожди: Воронцов, Паскевич, Ермолов; но все они, при открытии Восточной войны, уже были на закате своей жизни».

По М.И. Богдановичу, авторитетному исследователю не только Крымской войны, видится следующее: русская армия и флот своих боевых качеств после Отечественной войны 1812 года не растеряла, ее боевой дух был по-прежнему высок. Было кому поднимать в атаки батальоны и полки. Но подлинные военные вожди из среды николаевского высшего генералитета отсутствовали. А вот великие флотоводцы в лице П.А. Нахимова и В.А. Корнилова нашлись в первые же дни войны, иначе история не знала бы Синопа и героической эпопеи Севастополя.

Глава вторая

Валахия и Молдавия. Открытие военных действий на берегах Дуная. Осада Силистрии. Союзный десант в Варне. Защита дунайского устья. Восточная война становится Крымской

Предвоенная ситуация позволяла понять, что главные события будут развиваться в Придунавье и на берегах Дуная, как то было в предшествовавшие русско-турецкие войны, начиная с «екатерининских» войн. Военные действия на Черном море и на Кавказе главными быть не могли по многим причинам: еще ни одна турецкая война здесь не решалась. Да и полноценной армии Россия на кавказском театре до начала Первой мировой войны не держала. Как то было, к примеру, в Новороссии, Бессарабии и Крыму.

Исследователи войны сходятся на том, что Россия являлась самодержавной монархией. Поэтому позиция государя смотрится неоспоримой в любых вопросах. Особенно это касается начала войны, а затем и ее хода, каким бы он ни был для державы Романовых, которая оказалась в огненном кольце на все четыре стороны света.

Император Николай I в принимаемых стратегических решениях опирался на талант и суждения своего прославленного полководца в лице генерал-фельдмаршала Ивана Федоровича Паскевича-Эриванского, светлейшего князя Варшавского. Тот в силу своих истинных заслуг большого государственника пользовался полным доверием всероссийского самодержца до конца своих дней. Поэтому предвоенные распоряжения Николая I исходили из советов И.Ф. Паскевича. Так были определены первые действия русской армии на Дунае. Те высочайшие решения военный историк А.А. Керсновский описал так:

«Дунайская и польская армия были объединены под общим начальством фельдмаршала Паскевича (хотя и преследовали совершенно разные задачи). Император Николай хотел сосредоточить главные силы в Западной Валахии, чтобы оттуда двинуться на Виддин и побудить к восстанию Сербию (абсурдная «метафизика» Священного союза была, наконец, брошена – к сожалению, слишком поздно).

Но Паскевич предложил переправиться на Нижнем Дунае и сперва овладеть крепостями болгарского берега, а затем идти к Виддину. Румянцев, открывая бессмертную ларго-кагульскую кампанию, поставил себе в первую очередь разгром живой силы врага и лишь во вторую «взятие городов», однако заветы графа Задунайского игнорировались светлейшим князем Варшавским. Государь согласился на доводы «отца-командира» – переправа была назначена в Браилове, Галаце и Измаиле. Паскевич руководил операциями из Фокшан…»

Для занятия Дунайских княжеств – Молдавии и Валахии, а также южной границы Бессарабии, по Нижнему Дунаю, первоначально выделялись следующие силы: 4-й пехотный корпус (10-я и 11-я пехотные дивизии) генерала от инфантерии Данненберга, 15-я пехотная дивизия и 5-я легкая кавалерийская дивизия (2 уланских и 2 гусарских полка) с их артиллерией и три Донских казачьих полка. Всего: около 80 тысяч человек, 196 орудий.

Командующим войсками 4-го и 5-го пехотных корпусов с частями их усиления был назначен 64-летний генерал от артиллерии генерал-адъютант князь Михаил Дмитриевич Горчаков, ранее не отличавшийся на полях брани, но лично хорошо известный государю.

В его подчинение отдавалась Дунайская военная флотилия, которой начальствовал контр-адмирал П.Ф. Мессер, он же командир дунайских портов. Она состояла из двух примерно равных по силе батальонов канонерских лодок (27 единиц), каждая из которых имела на вооружении три 24-фунтовые пушки, вооруженных пароходов «Ординарец» и «Прут» (на каждом по четыре 24-фунтовых карронады), лоц-шхуны «Рымник» и небольшой железной баржи. Для усиления флотилии были приготовлены: пароход «Инкерман», шхуна «Ингул» и еще одна железная баржа. Дунайская флотилия имела на вооружении 89 орудий и 116 фальконетов.

Дунайские княжества были беспрепятственно заняты русскими войсками в июне. Военные же действия в Придунавье начались только во второй половине октября 1853 года, то есть уже поздней осенью.

Генерал от артиллерии князь М.Д. Горчаков был уже опытным военачальником, начавшим службу в 1807 году в рядах гвардейской артиллерии. Боевое крещение получил в войне против Турции 1806–1812 годов, тогда же «познакомился» с дунайским театром. Участник войн против наполеоновской Франции 1812, 1813 и 1814 годов. За Бородинское сражение был награжден орденом Святого Владимира с бантом. Полковником стал в 26 лет.

Будучи в первом генеральском чине, полученном в 29 лет, отличился в Русско-турецкой войне 1828–1829 годов: за отличие при переправе через Дунай при Сатунове был пожалован орденом Святого Георгия 3-й степени. В той войне из генерал-майора был переименован в контр-адмиралы. В Польскую кампанию 1831 года начальствовал над артиллерией действующей армии. До 1853 года М.Д. Горчаков 22 года занимал должность начальника штаба действующей армии под командованием прославленного полководца генерал-фельдмаршала И.Ф. Паскевича-Эриванского, князя Варшавского. Пользовался его доверием. Был близок к императору Николаю I, являясь около сорока лет его генерал-адъютантом.

…Отсчетной точкой военных событий стал высочайший манифест императора Николая I от 14 июня 1853 года «О движении российских войск в Придунайские Княжества». В манифесте обосновывалась необходимость ввода войск в Валахию и Молдавию с целью защиты прав и преимуществ православной церкви, нарушаемых в Турции.

В июне 1853 года на южной европейской границе России располагалась полевая армия в 125 тысяч человек при 304 артиллерийских орудиях. Для действий на Дунайском театре предполагалось выделить около 90 тысяч человек и 208 орудий.

21 июня русские войска из числа тех, которые находились в Бессарабии, в приграничье пришли в наступательное движение. Переправа через пограничную реку Прут проходила у Скулян и Леово. Авангарды, форсируя движение, стремились скорейше занять валахскую столицу Бухарест, в который вошли 3 июля 1853 года. Движение русской армии на город Бухарест больше походило на торжественное шествие: местные жители встречали войска приветливо и радостно, памятуя долгую жизнь в Туретчине.

Встреча в самом Бухаресте была более чем торжественна: при входе в город русские войска приветствовал митрополит с православным духовенством и «почти все жители». Такое случайностью быть не могло, поскольку русские войска в приДунайских княжествах и в самом Бухаресте были приняты как избавители от векового османского ига. Сегодня же это подзабытый исторический факт.

Численность русских войск, вступивших в Валахию (на дунайское левобережье) под командованием генерал-адъютанта князя М.Д. Горчакова, составляла 81 541 человек. После этого она имела склонность только к некоторому увеличению своей численности и полевой артиллерии.

Войска двух Дунайских княжеств (общей численностью около 20 тысяч человек) формально были включены в состав русских войск, но в последующих военных действиях, в боях они, разумеется, не участвовали.

Занятие Дунайских Княжеств русскими войсками было воспринято в европейских столицах в виде «обычного посягательства России на целость владений Оттоманской Порты». Впрочем, подобная реакция в прежнее время уже неоднократно выражалась европейскими державами: история богата подобными примерами. Подобные события традиционно затрагивали огромный кусок Европы – преимущественно христианские Балканы с окружающими их морскими водами.

До середины сентября 1853 года каких-либо военных событий в Придунавье не происходило, хотя все шло для России к новой турецкой войне. Пока «дипломатическая борьба», уже давно ведомая английским и французским посольствами в Стамбуле, еще не вылилась в ответные действия военного характера султана Абдул-Меджида.

В начале сентября Россия и Оттоманская Порта обменялись нотами: ни та, ни другая сторона своих позиций в восточном вопросе не меняли. Однако «тишина» на Дунае долго продолжать не могла. 14 сентября султан Абдул-Меджид потребовал от Российской империи очистить Дунайские княжества, которые номинально на политической карте Европы находились под протекторатом Блистательной Порты, хотя те имели свои правительства и турецкие гарнизоны на их территории уже не стояли.

Султан Абдул-Меджид назначил главнокомандующим турецкой армией на Дунайской линии своего учителя по рисованию и черчению, когда он был еще шах-заде (наследником престола), мушира (маршала) Омер-пашу (Омер Лютфи-пашу). Военачальника, который станет в истории Блистательной Порты великим полководцем в чине сардарэкрема (генералиссимуса).

Судьба этого человека для Оттоманской Порты необычна. Настоящее его имя Михаил Латас (Латош). Родился в 1806 году в местечке Янья Гора на военной границе, тогда являвшемся территорией Австрийской империи. По национальности серб, сын младшего офицера австрийской армии. После окончания в 1827 году кадетской школы в Задаре эмигрировал в Боснию. Там он принял ислам и взял имя Омар (Омер). Стал учителем рисования детей начальника турецкой крепости в Виддине (Видине) на берегу Дуная. По его рекомендации был назначен первым преподавателем черчения в Османском военном колледже. Затем оказался учителем рисования у шах-заде Абдул-Меджида, став у него «мастером письма».

Когда начались преобразования в турецкой армии, в 36 лет получил чин полковника. Был пожалован им за заслуги адъютанта у великого турецкого военного реформатора польско-османского генерала Войцеха Хшановского. Рисовал карты Болгарии и дунайских областей. Последним шагом к взлету стала женитьба на богатой наследнице, дочери прославленного Хафиза Мехмед-паши. Этот брак открыл ему в Стамбуле (Константинополе) все нужные двери. Только после этого вероотступник-серб, бывший Михаил Латас, начал стремительно делать карьеру, сумев доказать, что его будущее – судьба большого военачальника.

В следующем году за отличия в войне против мятежного Мухаммеда Али Египетского жалуется своим бывшим учеником в чин генерал-майора. В новом, 1840 году подавляет восстание в Сирии. Затем подавляет восстания в Албании, снова в Сирии и в Курдистане. Показал себя успешным военачальником, став в достаточно молодом возрасте муширом, то есть по-европейски маршалом, фельдмаршалом, генерал-фельдмаршалом.

В 1848–1849 годах принимал участие в совместной с Россией оккупации Дунайских княжеств, отличившись при занятии Валахии. Был награжден императором Николаем I двумя российскими орденами высшей, 1-й степени – Святого Станислава и Святой Анны. Но уже через четыре года будет воевать против России на Дунае, в Крыму и на Кавказе. Российские же ордена все так же будут украшать его парадный мундир.

В 1850 году султан Абдул-Меджид послал мушира Омер-пашу на подавление восстания в Боснии, которое было потоплено в крови. В 1852 году воевал в Черногории, но без конечного успеха. В следующем году стал во главе турецкой армии на Дунае. В Крымскую войну отразил штурм русской армией захваченной союзниками Евпатории, во главе турецкого десанта высаживался в Батуме и Сухум-Кале, но оказать помощь осажденной крепости Карс не сумел, равно как и соединиться с имамом Шамилем.

После Крымской войны Омер-паша, не потерявший места на вершине военной власти в турецкой державе, подавлял восстания в Месопотамии (Ираке), воевал с Черногорией. Последней строчкой в его полководческой биографии стало участие в подавлении восстания греков острова Крит.

Иначе говоря, полководец Омер-паша обладал большим послужным списком с большим числом успехов турецкого оружия. И то, что был поставлен султаном во главе экспедиционных войск в Крыму и в Абхазии, случайностью не смотрится. Достойных соперников на этих высших военных постах в Оттоманской Порте ему в то время не имелось.

События же разворачивались следующим образом. 27 сентября генерал-адъютант князь М.Д. Горчаков получил от мушира Омер-паши письмо, в котором султанский главнокомандующий «приглашал его очистить Дунайские княжества», предупреждая, что если через 15 дней не будет дано удовлетворительного ответа, то со стороны султанской Турции последует открытие военных действий.

Князь Горчаков отвечал муширу Омер-паше, что он не уполномочен вести переговоры ни о мире, ни о войне, ни о выводе из Валахии и Молдавии русских войск. То есть Омер-паша, чьи войска уже стояли в Придунавье, удовлетворительного ответа на свою открытую угрозу от русского главнокомандующего не получил. Вне всякого сомнения, он лично влиял на дальнейшее развитие событий: мушир Омер Лютфи-паша такой многотысячной турецкой армии под свое командование еще не получал и больше уже не получит.

Еще не истек срок ультиматума, как 4 октября 1853 года султан Абдул-Меджид объявил России «священную» войну, уже зная о поддержке в том у Лондона и Парижа. 20 октября император Николай I подписал манифест «О войне с Оттоманскою Портою». Так официально началась Восточная война, которая со следующего года стала называться войной Крымской, войной коалиционной против России. То и другое в столицах Британии и Франции было ожидаемо и мало кого удивило.

К началу октября русская Дунайская армия в Валахии занимала следующее положение. Ее главные силы находились в столичном Бухаресте и его окрестностях, то есть в центре Дунайской линии. Со стороны Дуная они прикрывались авангардом под командованием генерала П.А. Данненберга, занимавшим позиции на реке Арджис. В Обилешти стоял особый отряд генерала В.Д. Богушевского. Армейский правый фланг (отряд генерала Фишбаха) находился возле Каракула. Левый фланг (генерал А.Н. Лидерс) находился близ устья Дуная, занимая укрепленные города Измаил, Рени и Килию. Западнее его, в Галаце и Браилове, располагался особый отряд генерала Н.Ф. Энгельгардта. Все отдельные отряды по своему составу были сводные и различной численности.

Первые выстрелы со стороны турок раздались еще до истечения срока назначенного Омер-пашой ультиматума. Турки вели стрельбу по русским сторожевым (казачьим) пикетам, которые показывались то там, то здесь на противоположном речном берегу.

Озабоченный князь М.Д. Горчаков решил усилить оборону Браилова и Галаца в низовьях Дуная частью судов Дунайской военной флотилии (вооруженные пароходы «Прут» и «Ординарец», 8 канонерских лодок), стоявшей у Измаила и защищавшей речное устье. По приказу генерала А.Н. Лидерса был составлен караван, в котором пароходы шли вверх по Дунаю (против течения), ведя на буксире канонерские лодки.

Когда этот судовой караван в 8 часов утра 11 октября проходил мимо турецкой крепости Исакча, оттуда неожиданно был открыт огонь из 27 орудий крупного калибра. Флотилия удачно повела ответный огонь, который был поддержан 4 пешими батарейными орудиями, скрытно выдвинутыми в прибрежные камыши левого берега Дуная. Неожиданный огонь из камышей стал для турок неприятным сюрпризом, поскольку их тяжелые крепостные пушки были нацелены на речной фарватер.

В ходе этого боевого столкновения, под Исакчей «открывавшего» Восточную (с 1854 года – Крымскую) войне, артиллерия турецкой крепости была вынуждена замолчать, местный гарнизон частью разбежался, а русская флотилия в 10.15 уже беспрепятственно проследовала мимо Исакчи к недалекому Галацу. В начале огневого боя погиб командир авангардного отряда капитан 2-го ранга А.Ф. Варпаховский, а также 14 нижних чинов, ранеными оказались 5 офицеров и 55 нижних чинов. Варпаховский стал в Крымской войне первым убитым русским офицером. Потери неприятеля неизвестны, но они могли быть только гораздо большими, особенно среди артиллерийской прислуги.

Такое развитие событий на Дунае обеспокоило султанское командование. Мушир Омер-паша собрал у Туртукая 14 тысяч войск и перешел на левый, валахский берег. Переправа осуществлялась 21 октября беспрепятственно, с использованием большого числа судов. Перед этим турки ночью тайно переправились на остров перед устьем реки Арджеш, чтобы оттуда перейти на левобережье. На острове была поставлена батарея.

Переправа турецких войск к Ольтенице прошла удачно. Их артиллерия, открывшая огонь через реку с позиций в Туртукае, заставила казачьи пикеты донцов отступить подальше от береговой черты, но при этом они не переставали нести дозорную службу. Поэтому переправе османов через Дунай никто не помешал.

И там, на земле Валахии, не отходя в целях безопасности от речного берега, неприятель укрепился у Ольтеницы (Ольтеницкого каменного карантина). Турки сразу же приступили к устройству ретраншамента и батарей (20 орудий), используя достаточно хорошо сохранившиеся укрепления прошлых войн. То есть они их подновляли силами «пригнанных болгар». Расчеты же 6 орудий крупных калибров заняли позиции на высотах правого берега Дуная, обеспечивая оттуда при хорошем обзоре левобережья огневую поддержку турецкому отряду.

Считается, что в деле при Ольтеницах участвовало от 8 до 10 тысяч турок. Сам мушир Омер-паша в официальном отчете указывал, что в обороне Ольтеницкого каменного карантина участвовало всего 3 роты пехоты, 2 роты стрелков и 150 кавалеристов при 6 (!) орудиях.

Самого командующего турецкой армией Омер-паши на левом берегу Дуная не было. Он, не расставаясь с подзорной трубой, наблюдал за ходом сражения с одной из высот правого, болгарского берега в окружении свиты, иностранных военных советников и наблюдателей. Таких англо-французских «специалистов» в султанской армии становилось все больше и больше. Местом своей ставки Омер-паши избрал селение Тутракан, стоящее напротив Ольтиниц. Туда и доставлялись муширу на лодках донесения с места событий, поэтому ситуацией он вполне владел.

К утру 23 октября у селений Старые и Новые Ольтеницы сосредоточился сводный русский отряд. Он состоял из пехотной бригады, (Селенгинский и Якутский пехотные полки, по 4 батальона в каждом), 6 эскадронов Ольвиопольского уланского полка, 3 сотен 34-го Донского казачьего полка, роты 5-го саперного батальона. Всего не более 6 тысяч человек.

По одним источникам в отряде было18 (или 16) орудий полевой артиллерии, по другим – 12 орудий батарейной № 3 и 12 орудий легкой № 5 батарей 11-й артиллерийской бригады, а также два орудия донской казачьей № 9 батареи. Такое разночтение в числе орудий, возможно, объясняется тем, что не все орудийные расчеты по разным причинам участвовали в деле у Ольтеницы.

Командовавший операцией командир 4-го корпуса генерал от инфантерии П.А. Данненберг с саперной ротой и жандармской командой находился в Ново-Ольтенице. Пехотой в сражении командовал генерал-лейтенант П.Я. Павлов, артиллерией – генерал-майор В.Х. Сюкстель, кавалерией (уланским полком) – полковник Н.Ф. Козлянинов. Общее командование атакующим корпусным отрядом было возложено на генерал-лейтенанта Федора Ивановича Соймонова, начальника 10-й пехотной дивизии, погибшего в следующем году на земле Крыма, в сражении при Инкермане.

Мушир Омер-паша в своем официальном отчете о проведенном сражении писал, что несколько турецких батальонов при Ольтеницах стойко и доблестно сражались против 20 пехотных батальонов и 4 кавалерийских полков (!) русских. По его словам, противник имел многократное превосходство в людях, в пехоте и кавалерии. Такое боевое донесение вызвало восторг в Стамбуле и облетело европейские столицы.

Перед сражением командир 4-го корпуса П.А. Данненберг приказал провести разведку боем с участием 2 эскадронов улан, 3 сотен казаков и двух конных (казачьих) орудий. Рекогносцировка вражеских позиций состоялась в день 22 октября. Командовавший конным отрядом Генштаба полковник Эрнрот доложил корпусному командиру, что Ольтеницкий каменный карантин слабо укреплен, занят малыми силами и что для его занятия и изгнания турок с острова вполне хватит двух батальонов пехоты. То есть доклад был самый обнадеживающий. Но на деле все оказалось совсем не так: сил турок у Ольтениц оказалось гораздо больше.

23 октября в первом часу пополудни русские батальонные колонны начали наступление на Ольтеницкий каменный карантин. Русские орудия (их расчеты находились в наступающем строю) с расстояния в 450 саженей начали артиллерийскую подготовку атаки. Ближе всех к карантину подступили два орудийных расчета под командованием подпоручика М.А. Врончевского, которые вели огонь с расстояния всего в 120 саженей.

Турки начали ответный интенсивный огонь из укреплений у карантина, с пяти военных судов на Дунае, острова и противоположного болгарского берега. Во многих случаях их огонь по наступающим колоннам русской пехоты оказался губителен. Турецкая артиллерия повела огонь тогда, когда русский отряд стал выдвигаться на южную окраину селения Ольтеницы и оказался на открытой местности, будучи хорошо просматриваемым.

Днем началась атака турецких укреплений с ведением артиллерийской дуэли. Вперед выдвинулась цепь стрелков-штуцерников Селенгинского полка, которая стала обстреливать расчеты турецких орудий в укреплениях карантина. Уланы заняли рощу в 500 саженях от берега Дуная, и два орудия казачьей артиллерии начали оттуда обстрел вражеских судов на реке, стоявших между берегом и островом, что сразу же возымело желанное действие.

Османы оказывали атакующим серьезный отпор. Но здесь они допустили серьезную оплошность: видя перед собой такие цели, как батальонные колонны русской пехоты, совсем «забыли» об идущей перед ними стрелковой цепи штуцерников. И только когда их пули стали роиться на батарейных позициях, турки изменили прицел своих пушек.

В ходе 3-часовой артиллерийской дуэли на турецкой позиции было взорвано два зарядных ящика и сожжено двухмачтовое судно на Дунае. Турки понесли большие потери в людях от картечи русских из-за своей большой скученности на довольно узком месте. Русская пехота тоже понесла немалый урон: Якутский пехотный полк, когда вышел на открытое, хорошо обозреваемое с карантина место, и два батальона селенгинцев, оказавшихся в низком кустарнике, который временным укрытием для них не стал.

Но все же главной причиной таких больших потерь стало то, что русская пехота все также бесстрашно атаковала сомкнутыми колоннами, что было вчерашним днем в тактическом искусстве после появления нарезного оружия. От излишних потерь при таком шаблонном построении не спасала даже быстрота атаки и редкая цепь стрелков, развернутая впереди атакующих колонн.

Такие застрельщики в своем большинстве были вооружены все теми же гладкоствольными ружьями, позволявшими поражать цель всего на 120–150 шагов. Штуцеров, из которых поражалась цель на расстояние до 800 метров, на роту по штату полагалось лишь шесть.

Не считаясь с потерями, атакующие батальоны приблизились к вражеским укреплениям у затона. Русская артиллерия (две 8-орудийные батареи), которая тоже продвигалась вперед, в ряде мест вела огонь уже с дистанции всего 250 саженей. К этому времени большая часть штаб-офицеров и все офицеры знаменных рот Якутского и Селенгинского полков были убиты или ранены. Командование за них принимали младшие офицеры. При этом раненые и контуженые солдаты и офицеры продолжали оставаться в строю. Первыми оказались у рва селенгинцы поручика Зинченко и якутцы прапорщика Раздеришина. Казалось, что наступают решительные минуты сражения.

Под угрозой генерального штурма турки стали свозить свои орудия с укреплений к берегу, чтобы те не стали трофеями противника. Туда же частью устремилась пехота и конница османов. Их суда стали подходить к берегу, чтобы взять на борт беглецов. Казалось, что идущая атака должна была завершиться успехом: русские «охотники» пробились сквозь огонь ко рву, и им оставалось сделать последний бросок вперед, на вражеские артиллерийские позиции сразу за рвом.

К тому часу русские легкие батареи, выдвинутые вперед, уже взяли верх в артиллерийской дуэли с неприятелем: его орудия замолкали один за другим. Участник тех событий офицер Алабин в своих воспоминаниях рассказывал о том победном часе, который таковым так и не стал:

«Батареи, обе введенные в дело, понеслись снова, и через несколько мгновений живее загорелась канонада, действительнее стали ее следствия…

Наконец взлетел на воздух неприятельский зарядный ящик, за ним другой; замолчало орудие, жерло которого заткнулось нашим ядром, замолчало орудие на острове, подбитое нашей гранатой…

Еще мгновение и артиллерия несется марш-марш, а офицеры как свечки горят впереди! На сто двадцать сажен поднесся этот смертоносный фронт к неприятельскому укреплению и стал засыпать его картечью…»

Все было так… Но генерал от инфантерии П.А. Данненберг, командовавший русским отрядом, не видя возможности удержать Ольтеницкий каменный карантин, находившийся под пушечным обстрелом с противоположного берега и острова и осознавая малочисленность имеемой артиллерии, приказал войскам выйти из боя и отойти на исходные позиции у Старых и Новых Ольтениц. Такое приказание было отдано генерал-лейтенанту Павлову.

Русская пехота отступала в полном порядке, «подбирая своих убитых и раненых». Артиллерийские расчеты вели огонь картечью по турецкой кавалерии, которая повернула было от дунайского берега назад, но на большее не отважилась. Боевое охранение отступавшему отряду составила казачья конница. Сотни донцов находились в готовности пойти в контратаку, если турецкая конница все же отважится на преследование, но этого не случилось. Так была упущена реальная победа в бою у Ольтениц.

Немало удивленным туркам пришлось завозить свою артиллерию обратно на покинутые было ими укрепления. Однако мушир Омер-паша тоже не решился воспользоваться успехом (русские отступили перед оборонявшимися турками). Он приказал сжечь Ольтеницкий карантин, деревянный мост через реку Арджис и 31 октября отойти на правый берег Дуная, что и было беспрепятственно исполнено. Так закончилась первая «диверсия» турок на дунайское левобережье.

Потери русского отряда в завершившемся ничем бою составили 970 человек: в том числе 236 убитых (из них 5 офицеров) и 734 раненых (из них 39 офицеров, в том числе 9 старших). То есть они оказались серьезными. Урон турок неизвестен даже приблизительно, но они потеряли двух генералов-пашей (один убит, другой ранен). Мушир Омер-паша официально заявил, что потерял всего лишь около 180 человек (!), чему не поверили даже его иностранные советники.

После боя отмечалось, что «нижние чины отличались обычными русскому солдату хладнокровием и смелостью». Было совершено немало подвигов. Так, командовавший стрелками из штуцеров Селенгинского полка подпоручик Федоров до последних минут боя находился в первом ряду атакующих, был контужен, а его шинель пробита пулями в восьми местах.

Первое столкновение двух армий в Крымской войне под Ольтеницами привело к тактическому успеху турок, поскольку русские отступили перед ними, не доведя дела до победного конца. Но затем и турки ушли на противоположный, болгарский берег. «Битва была преувеличена в европейской прессе как великий триумф османской военной силы». Какого-то стратегического значения сражение у Ольтениц, разумеется, не имело, но факт остается фактом: оно воодушевило османов, а «гордость русских была уязвлена».

Отход от Ольтеницы русских войск на исходные рубежи, не ввод в бой имеемых значительных резервов свидетельствовали, прежде всего, о бездарности армейского командования. Первая победа в войне была им упущена, да еще при больших людских потерях. Неслучайно же академик Е.В. Тарле остроумно писал в своем труде «Крымская война» и такое:

«…Данненберг по своей полной военной бездарности украл у русского солдата его победу под Ольтеницей, как интенданты крали армейский паек».

В конце 1853 года на берегах Дуная состоялось еще несколько боев «местного значения», которые не затягивались и ситуацию на Дунайской линии фронта изменить не могли. Турки предприняли безуспешные попытки переправиться через Дунай у Рущука немалыми силами. Казачья конница провела несколько рейдов, продемонстрировав свои прекрасные боевые качества в боях под Турно и Расту, что отбило на целый месяц охоту к активным действиям у командира Калафатского отряда Ахмет-паши.

В тех событиях Омер-паша стремился в противостоянии с князем Горчаковым взять инициативу в свои руки, действуя активно, пусть и не так удачно. В придунайском Виддине были собраны значительные силы турецкой армии (около 40 тысяч человек). Часть их была переправлена на валахский берег у местечка Калафат. Омер-паша вознамерился атаковать правое крыло позиции русской армии (7 тысяч человек), которое отдельными отрядами было разбросано на фронте в 30 верст. Правым крылом командовал генерал-адъютант граф И.Р. Анреп.

Турки в числе 18 тысяч человек (преимущественно пехота, кавалерии было всего три тысячи) при 24 орудиях сильно атаковали 2,5-тысячный отряд полковника А.К. Баумгартена. Соотношение сил позволяло османам одержать здесь викторию и закрепиться в Калафате. Так в историю Дунайской кампании Восточной войны вошло дело при западновалахском селении Четати 25 декабря 1853 года.

Близ Четати был расположен отряд полковника А.К. Баумгартена в следующем составе: Тобольский пехотный полк, эскадрон гусар, сотня казаков при 6 орудиях. Первое нападение на отряд было сделано 19 декабря, но в том случае турецкая конница силой до 2 тысяч всадников была отражена ударом в штыки 3-го батальона тобольцев. Конные османы упорствовать не стали, будучи отброшены на исходные позиции. Скорее всего, это была разведка боем.

Ранним утром 25 декабря турки под начальством Ахмед-паши во всей своей силе вновь атаковали у Четати русский отряд, перерезав дорогу к Моцецее, где стоял более сильный отряд генерал-майора К.А. Бельгарда. Тобольский пехотный полк, гусары и казаки при поддержке своих пушек до 10 часов утра успешно отбивали вражеские атаки, которые велись в «превосходных силах». К этому часу на линии огня находилось десять рот, а в резерве оставалось всего три роты. Тогда Баумгартен решил отступить от Четати и занять для продолжения боя более удобную позицию, которая действительно имелась в его ближнем тылу.

На такое решение повлияло то, что против шести орудий русских турки развернули две батареи по десять пушек каждая. Они картечным огнем поддерживали атаки османской конницы. Когда бой переместился в само селение Четати, то два русских орудия были поставлены на его главной улице, а остальные четыре заняли позицию на западной окраине.

Турки обошли Четати с севера и оказались против этой его окраины и при поддержке огня 6 орудий стали атаковать русские пехотные роты на выходе из селения. Бой шел с переменным успехом. Отступавшие из Четати пехотинцы несколько раз ходили в успешные контратаки, в ходе одной из них захватили у турок два орудия и зарядный ящик.

Когда русские орудия расстреляли весь свой боезапас, пополнить его удалось сразу. В захваченном турецком зарядном ящике нашлось несколько десятков картечей, и это было всем, чем орудийные расчеты могли отвечать атакующему неприятелю.

В бою 25 декабря на дунайском берегу отмечалось, что русские артиллеристы проявили исключительную стойкость и отвагу. Когда у одного из орудий 1-й легкой батареи была выведена из строя вся прислуга, то оставшийся у пушки поручик Липарский сумел отбиться банником от наседавших турецких всадников до прибытия помощи. Орудие вражеским трофеем не стало.

Заметно поредевший русский отряд отступил за Четати, но при этом потерял часть полкового обоза, которая стало добычей турецкой конницы. На новой позиции бой продолжился. Теперь ружейная пальба велась в упор, с расстояния всего в 50 шагов; турки с храбростью снова шли в атаку, навязывая русским рукопашные схватки, чтобы реализовать свое видимое превосходство в людях. Ахмед-паша был вне себя, видя стойкость русских. Бесстрашные тобольцы ударами в штыки раз за разом отбрасывали атакующих османов от своей новой позиции.

Подоспевший на выручку из Моцецеи отряд генерал-майора К.А. Бельгарда помог Баумгартену удержаться на занимаемой позиции. Помощь пришла в критическую минуту: в отряде полковника А.К. Баумгартена из строя выбыла уже половина людей, а пушки расстреляли последние заряды. Теперь вся надежда была на удары в штыки. Турки, видя и слыша, как угасает огонь русской артиллерии, начали было уже торжествовать в предчувствии мига победы. Но на поле боя случилось иное.

Подоспевший Одесский пехотный полк генерал-майора С.О. Жигмонта, проделавший 30-километровый марш-бросок, с ходу, атакуя, вошел в бой и стал выбивать османов из умело вырытых ими окопов. Турки в войнах постоянно демонстрировали отлаженное искусство возведения полевых укреплений на поле брани; этим в свое время отличалась янычарская пехота.

О серьезности дела под Четати свидетельствует сам командир Тобольского полка полковник А.К. Баумгартен, который в одном из писем с откровением высказался так: «…Если бы одесцы пришли к бою получасом позже, то не существовало бы Тобольского полка». Здесь уместно вспомнить, что в отечественной литературе по военному искусству бой при Четати долгое время рассматривался как классический образец обороны селения небольшими силами.

После полудня 25 декабря турки узнали о подходе к месту боя основных сил правофлангового отряда русской армии, которым командовал граф И.Р. Анреп. И они, прекратив атаки, отступили к Калафату. Некоторое время их преследовали, но без особых результатов. Эта помощь должна прийти к Четати намного раньше. По этому поводу генерал-лейтенант П.К. Меньков (после войны главный редактор журнала «Военный сборник», а затем газеты «Русский инвалид») высказался так:

«Немецкий граф затеял справлять русский праздник Рождества Христова. Для этого он нарядил церковный парад. В 8 часов утра в Быйлешти услышали первый выстрел, раздавшийся в Четати. Праздничный граф Анреп забыл данную им накануне диспозицию и, приняв поздравление от валахской сволочи, пошел творить церковный парад. Несмотря на все представления идти навстречу неприятелю, на выручку своих, – Анреп пошел в церковь!..

«Наших бьют, а мы молимся, как старые бабы, вместо того чтобы выручать своих! Нехорошо, братцы, – говорили между собою солдаты, – Бог не простит нам этого!» Солдат возмутило в этот день не только то, что, имея полную возможность, Анреп часами медлил и не подавал помощи погибающему полку, но и другое очевиднейшее обстоятельство: выступив к полю битвы лишь около двух часов дня.

Анреп со свежими силами ровно ничего не сделал, чтобы превратить это Четатское дело в блестящую победу, которая имела бы огромные последствия…»

В деле (ряд историков его называют сражением) у Четати османы потеряли до 3 тысяч человек, 6 орудий и два знамени. У русских, отразивших наступательное движение противника, из строя выбыло немногим более 2 тысяч человек (835 убитых и 1213 или 1194 раненых). В основном это были потери отряда полковника А.К. Баумгартена, который командовал боем, будучи сам ранен.

За проявленную отвагу и мужество командир Тобольского пехотного полка А.К. Баумгартен получил производство в чин генерал-майора и ему был пожалован Военный орден Святого великомученика и победоносца Георгия 3-й степени.

Главнокомандующий Дунайской армией генерал-адъютант князь М.Д. Горчаков отправил в Санкт-Петербург государю такое «успокаивающее» донесение о деле при Четати, что оно вызвало гнев императора Николая I. Государь понимал, что ему «с войны» докладывается не все, что-то тяжелое для восприятия утаивается и он не знает действительного положения дел на Дунае. 7 января он направил Горчакову письмо, в котором среди прочего писалось и такое:

«…Реляция писана так неясно, так противоречиво, так неполно, что я ничего понять не могу. Я уже обращал твое внимание на эти донесения, писанные столь небрежно и дурно, что выходят из всякой меры. В последний раз требую, чтобы в рапортах ко мне писана была одна правда, как есть без романов и пропусков, вводящих меня в совершенное недоумение о происходящем…