Читать онлайн Объединённые огнями бесплатно

Огни

Ветер, ледяной, порывистый, сносит в сторону, пока я иду вперёд через тёмные переулки, минуя серые панельные дома, высокие тополя и моргающие уличные фонари.

Знаю маршрут. Ходила этой дорогой сотни раз. Мне не хочется туда, однако ноги сами несут. Небо, чёрное и низкое, разрывается вспышками молний. Ледяной дождь заставляет тело дрожать, а сердце биться сильнее. Но я продолжаю путь, пока передо мной не возникает она – ива.

Дерево склоняется над прудом, как старая горбатая старуха. Опускает часть кос над чёрной водой, а ещё часть над небольшим мемориалом. Красные свечи, выставленные у корней, горят, как сигнальные огни.

Я знаю, что здесь случилось что-то страшное, непоправимое. Нечто, что изменило меня, мою судьбу. Память выдаёт лишь куски воспоминаний, которые принадлежат не мне, а какой-то другой девушке: светловолосый юноша с обворожительной улыбкой и камерой в руках, звёздное небо, крик кого-то из очень близких людей.

Отталкиваюсь от пугающих образов и подхожу ближе. Ветки тянутся ко мне, ложатся на плечи, как руки сказочного существа. Они подталкивают меня ближе, чтобы я увидела рану. Трещину, что убивает дерево. Из неё к корням капает золотисто-алая смола. Я тяну руку прикасаюсь.

Что-то тёмное, ледяное, обжигающее ползёт по мне. Я пугаюсь, пытаюсь отдёрнуться, но вязкое нечто держит, не даёт сбежать. Ледяные, мокрые, склизкие руки ложатся мне на плечи, и я слышу шёпот:

– Без огня сюда нельзя! Скоро! Уже скоро!

***

Образы: смола, чёрное нечто, голос за спиной, не отпустили меня, даже когда я уже проснулась и заставила себя сесть. Меня трясло, как заводную игрушку, словно я и правда попала под дождь. Но на деле всё проще – забыла закрыть окно на ночь, вот и замёрзла.

Кошмарные сны преследовали меня уже давно, со дня, как огонёк в груди потух. Я встала, закрыла глаза, прислушалась к себе – тишина, ни алого пламени, ни согревающих лучей солнца. Всё исчезло бесследно. Я стала простой девочкой: без способностей, без огней и магии, без шанса вернуть погибшего

От последней мысли в том месте, где когда-то жило крошечное пламя, кольнуло. Игнис Лёши стал для меня вторым сердцем. А потом его вырвали наживую, в тот день, когда он прыгнул в междумирье и не вернулся из него.

Вспомнилась боль. Сначала внутри что-то оборвалось, лопнуло, как перетянутая струна. Потом потухло пламя, а на его месте образовались пустота и холод. А следом даже вспоминать об этом было страшно. Что-то обжигающе-ледяное, мерзкое заставило каждую клеточку моего тела взвыть.

Саша была рядом. Наложила на мою комнату заклятье, которое заперло нас всех в звукоизолирующий кокон. Не дала Алине с Кириллом выбежать, чтобы позвать на помощь родителей, и помогла мне пережить этот ад, встать с пола, забыть самую жуткую часть.

Ведьма прекрасно владела навыками по стиранию памяти. Полезно, если вы только что пережили агонию и не хотите, чтобы она стала причиной ПТСР.

Худшего дня рождения и не придумаешь. Когда я уже могла соображать, видела, как сестра Лёши теряла над собой контроль. Из-за неё вещи в моей комнате начали жить своей жизнью: покрывало и одеяло решили, что они парочка влюбленных скатов, и отправились к потолку, тетрадки с книжками возомнили себя птичками, а стулья – живыми скакунами.

Алина завизжала, забралась в шкаф, посчитав, что это единственное безопасное место. Кирилл поправил очки, чтобы не улетели следом за ручками и карандашами, и попытался убедить свою девушку не прятаться там, где слишком много острых предметов: вешалок.

Пострадать никто не успел. Саша пришла в себя, хлопнула в ладоши, и все вещи вернулись на свои места. Только Алина ещё какое-то время как-то чересчур подозрительно смотрела на стул.

– Что это значит? Что случилось? – спросила она, повысив голос.

– Драконы Драконы Драконы Я я не знаю. Это плохо.

– Мы же уже ре-решили, что Лёше может пона-понадобиться время, пре-прежде, чем он смо-сможет с нами свя-свя-свя

– Кирилл, заткнись! Все поняли, что ты хотел сказать, – проговорила Алина, а после легонько ударила себя по губам. – Ой, прости Это было слишком грубо, да?

Видела, что подруга была не в себе. Слишком много событий за десять минут. Даже для неё это перебор.

– Лёша попал в беду. Эта боль не могла взяться на пустом месте. Что-то случилось. Что-то точно случилось, – расхаживая из стороны в сторону, проговорила Саша. – Но он точно жив, я уверена. Может, ранен, может, не в себе, но жив.

– Почему ты так уверена? – удивилась я.

– Солнце, ты почувствовала боль, но осталась жива. Связь оборвалась не сразу. Если бы он снова умер, это случилось бы и с тобой. Надо его искать. Срочно.

– Если если он жив, то это же ведь хорошо, так? Мы сможем ему помочь! Мы сможем ведь? – спросила Алина. – Конечно сможем! А ну-ка собрались все. Мы же знали, что не будет легко!

– Линочка, есть места, где оказаться гораздо хуже, чем просто умереть.

– Говоришь как бёртоновский персонаж. Давайте тогда ручки сложим и будем горевать?! Хватит! Я уже наплакалась на похоронах. Он жив?

– Скорее всего да.

– Значит, подруга, сопли подотри. Будем вытаскивать его из ада. Пусть только потерпит, продержится там. Письмо. Мы же можем отправить письмо!

– Нет, не стоит, – резко сказала Саша. – Магия перестала работать. Шарф потерял свои свойства, а бумага теперь просто бумага. Если мы напишем письмо и отправим его старым методом, оно просто окажется у моей матери. А ей и так очень больно. Она только начала учиться жить дальше.

– Я напишу в тетрадку. Если магия ещё работает, то мы получим ответ.

– Попытка не пытка. Только не отправляй через дверь, хорошо? Родителям очень нелегко.

– Кстати, ты помирилась с ними? – спросила я.

– Да. Я от них к тебе пришла. Мать часто остаётся дома одна, пока отец в ночную выходит на работу. Они держатся, но по-своему. Я решила, что нужно приходить к ним почаще, иногда ночевать, чтобы мама не оставалась одна на долгое время. Да и кототерапия никому не повредит.

– Кототерапия? – оживилась Алина. – У тебя есть кот?

– Фамильяр Чур.

– Офигеть! Я хочу с ним познакомиться, – улыбнувшись, проговорила девушка.

Но я видела, что улыбка вымученная. Лина была напугана не меньше, чем я или Саша. Просто свою боль всегда переживала по-своему: молча, за закрытыми дверями, в минуты, когда никто не мог видеть её слёз. Даже меня в своё сердце подруга пропускала только тогда, когда я сама долго и настойчиво стучалась.

Из воспоминаний меня вырвал звонок, а точнее будильник. Пора было собираться в школу. Я подошла к календарю, отметила «5 мая» крестиком.

«Ещё один день без тебя. Где же ты?»

Внутри всё сжалось. Уже четырнадцатого числа был очередной пробник по русскому языку. Конечно, я переживала, хотя и была уверена, что готова к экзаменам. Учёба в последние два месяца стала для меня спасательным кругом. Пока решаешь тесты и пишешь сочинения, просто нет времени на личную жизнь и размышления о травмах. Но вот Лёша запросто мог отстать от программы, а значит, не сдать ЕГЭ и, возможно, даже остаться на второй год.

А ведь он так старался исправить свои оценки.

«Всё, хватит об этом думать. Это мелочи», – убеждала я себя.

Мама готовила завтрак: блины с творогом и мясом. Почувствовала ещё из своей комнаты. Желудок сжался от голода, но я не хотела есть за общим столом – убежала в коридор ещё до того, как родители могли бы меня заметить.

– Милая, а завтрак?

– Нет, мам. Я не голодна.

– Вернись! Завтрак – главный приём пищи. Пожалуйста, съешь хоть что-нибудь?

Не было желания снова молча смотреть на маму и думать: смогу ли я когда-нибудь спросить её о магии или нет. Не могла я просто взять и родиться ведьмой. Силы – наследственная черта, как цвет волос или родимые пятна. А это означало, что кто-то из родителей точно должен был знать о тонком мире. Но почему тогда меня никто не предупредил? Да и не похожи отец с матерью на людей, знающих о магии. Либо они хотели, чтобы я никогда не переняла эту черту, либо я была, как и Лёша, приёмной, но не знала об этом. В духе нашего «розового домика»: не говори, чтобы не расстроить.

И чему я удивлялась? Даже когда мой хомячок Бублик ушёл на облака, я об этом не узнала. Они просто подменили его на другого, но я быстро распознала самозванца. Утрату перенесла в одиночестве, закрывшись в своей комнате. А нового хомячка подарила Лине: не потому, что он плохой, просто я больше не хотела переживать смерть того, о ком заботилась. С тех пор домашних питомцев у меня не было.

Кстати, о питомцах. Стоило мне выйти из квартиры, как ко мне тут же подбежал огромный белый пушистый кот и начал нагло тереться об ноги, оставляя на тёмных брюках светлую шерсть.

– Чур, иди домой! – сказала я, отряхиваясь. – Что ты вообще тут делаешь? Где твоя хозяйка?

Кот слегка склонил голову и мяукнул. Потом, гордо задрав хвост, медленно отправился на выход из подъезда. У самой двери обернулся, посмотрев на меня изумрудными глазами.

– Так и сказал бы, что гулять хочешь, – проговорила я, выпуская его на улицу.

Фамильяр неторопливо встал, поднял морду и посмотрел на меня, как на свою верную слугу.

– Ваше величество, может быть, соизволите уже решиться?

Царской походкой Чур вышел на улицу, не забыв ещё раз напоследок пройтись по моим тёмным брюкам своим белым хвостом, напоминающим пипидастр.

– Я пожалуюсь на тебя Саше! – проворчала я, ладонью стряхивая следы нежности кота. – Ты ведь специально это сделал, да?

– Кто такой Саша? – поинтересовался Никита, слегка напугав меня.

Последнее время он частенько встречал меня утром у подъезда. Долгое время я противилась этому ритуалу, но нам нужно было время, чтобы обсуждать общую борьбу с Артёмом. Утренний совместный поход в школу оказался отличным решением. Эта маленькая война против травли в классе сдружила нас.

Обычно Никита был очень тихим: самый незаметный в классе, не отличник, но хорошо учился. Ничего примечательного. А когда мы начали общаться, парень раскрылся для меня совершенно с другой стороны: он оказался очень лёгким в общении, с удивительным складом ума и бурной фантазией, что в кубе делало из него пока ещё несостоявшегося писателя.

Если у меня не было настроения, одноклассник просто шёл молча. Эта тишина нас не напрягала, не создавала неловкости. Нам обоим было комфортно. В другие дни он же мог оживлённо рассказывать о летающих на собственных ушах собаках.

Мой новый друг стоял рядом, смотря на меня сверху вниз, пока я отряхивалась. Его рыжие непослушные волосы на майском солнце казались ярче, чем обычно. Синяки уже почти полностью сошли, но до сих пор уродовали веснушчатое лицо, озарённое лёгкой улыбкой: не обворожительной, но милой. Дождавшись, пока я разогнусь, протянул мне один из двух бумажных стаканчиков. Запах горячего шоколада и ванили напомнил мне, что я пропустила завтрак.

– Не «такой», а «такая», – поправила я, приняв стаканчик. – Сестра Лёши. А это существо – её наглый кот.

Чур, поняв, что речь о нём, громко мяукнул. А после этого как-то странно, с осуждением посмотрел на Никиту.

– Не знал, что у него была сестра, – тихо проговорил парень. – Столько раз был у него в гостях Никогда её не видел и не слышал о ней. Странно, да?

– Не знала, что вы так близко общались.

– Не близко и до того, как вы начали встречаться. Нас Артём познакомил. Я удивился, потому что обычно его дружки не отличались умом.

– Зачем ты сам дружил с Артёмом так долго? – спросила я, когда мы пошли в сторону школы.

Чур увязался с нами.

– Трудно поверить, но он не всегда был таким. Я просто надеялся, что мой друг станет прежним.

– О чём ты?

Никита вцепился в стаканчик обеими руками. Некоторое время изучал его, не поднимая взгляда. В этом мы были похожи: не любили смотреть в глаза, не всегда отвечали на неудобные вопросы, замыкались на простых вещах. Наверное, так происходит со всеми, кто переживал травлю от сверстников.

– Я не хочу его оправдывать. Но мы ведь дружили с первого класса. Там нас обоих задирали. Меня за дружбу с ним, а его Он был из неблагополучной семьи: отчим и мать пили, ругались, бывали драки. Пару раз ночью Артём сбегал и ночевал у меня. Дурацкое было время. А потом всё изменилось. Вообще всё: отчим умер от горячки, а мать открыла своё дело и разбогатела. Мы вместе перевелись в другую школу и всё. Он просто перестал быть собой. Мистика какая-то

На этой фразе Никита споткнулся и улетел вперёд. Я резко ухватила его за локоть. Часть шоколада из его стаканчика пролилась на асфальт.

Послышалось яростное шипение. Наглый кот вцепился в штанину друга и начал безжалостно драть её когтями.

– Отпусти! За что?! – крикнул Никита, пытаясь стряхнуть с себя обезумевшее животное.

Я схватила кота, подняла на руки. Меня он не тронул, лишь громко зарычал в сторону одноклассника.

– Чем я тебя обидел?

Чур оскалился, сложив уши и продемонстрировав пять острых когтей на правой лапе. Шерсть встала дыбом.

– Хватит. Нападёшь ещё раз – хвост оборву, – проговорила я шёпотом.

Кот один раз укоризненно рыкнул, но больше агрессии не проявлял. Я отпустила его на землю. Фамильяр так и шёл за нами хвостиком до самой школы, не переставая смотреть на Никиту, как на человека, который лично посягнул на его территорию и съел его еду.

– Странный кот, – проговорил мой друг перед тем, как мы зашли в школу.

– Ты иди, а я тебя догоню, хорошо?

– Окей.

– Иди сюда, – сказала я пушистому преследователю, сев на корточки. Некоторое время фамильяр просто меня игнорировал, потом подошёл, но не позволил себя погладить. Вместо этого прошагал чуть в сторону и посмотрел на меня, как на предательницу.

– Думаешь, что я забыла о Лёше?

Чур громко мяукнул.

– Нет, не забыла. И никогда не забуду. И вытащу его из любого мира. Никита мне просто друг. Я никого не собираюсь предавать. Скажи мне только, чудище ты маленькое, откуда ты о Лёше знаешь? Сестра сказала? Или ты видишь гораздо больше, чем мы все?

Фамильяр не ответил, но подошёл ко мне, громко замурчал, упёрся лбом в ладонь, вынудив себя погладить, а после этого упал на спину и начал играться с моими руками, мягко касаясь их лапками. Теперь он казался обычным домашним питомцем. Ничего магического – кот как кот.

– С радостью с тобой поиграла бы, но мне надо учиться. Иди домой.

Я встала, зашла в школу, выглянув через окно в двери, но уже никого не увидела. Кот исчез.

Не знаю точно, когда это стало нормой, но после школы до дома я шла с Никитой. Нам было по пути, к тому же это ещё одна прекрасная возможность обсудить Артёма. Я ещё не замечала, насколько странно это могло выглядеть со стороны.

Впереди суд и нам обоим просто необходимо было выговориться. За прошедшее время мы проделали большую работу: нашли свидетелей – бывших участников «подписки на дружбу», уговорили их дать показания, переступили через себя и рассказали свои истории, чем вдохновили учеников, которые раньше молчали. Вокруг нас собрались другие пострадавшие от травли, стремившиеся дать отпор обидчикам. Подробности того, что творили Артём и его дружки, всплывали одна за другой, как снежный ком.

Такая откровенность среди школьников вызвала общественный резонанс, а за ним и серьёзные кадровые перемены: первой по своему желанию уволилась Тётя-Бульдог, а за ней наш классный руководитель – её заменила учительница по физике, которая тут же начала грузить меня и Никиту дополнительными заданиями. Якобы мы отставали от программы из-за нашей «бессмысленной войны», но нас это не остановило. Артёма всё–равно увезли за решётку, а нам осталось ждать только дня суда и выпускного.

Мы уже практически дошли до моего подъезда, когда Никита замедлил шаг, и его теплая липкая ладонь легла в мою руку. Это было так неестественно, неправильно, что я резко прервала этот жест, посмотрев в карие глаза своего друга. Он замялся, снял очки, которые обычно редко носил вне учёбы, и сказал:

– Аврора, надо поговорить. Я знаю, что эта тема тебе может быть неприятна, но тебе нужно жить дальше.

– О чём ты?

– О Лёше.

– Не хочу

– Я знаю, что ты не хочешь это обсуждать, - перебив, сказал он. – Но ты его не отпустила, а он умер. Понимаешь?

От злости, вскипающей внутри, жар ударил в щёки. Ненадолго, всего на секунду, внутри меня что-то вспыхнуло, обожгло. Прислушалась – ничего, показалось. Сжала кулаки, впившись ногтями в кожу, чтобы не сорваться, не ударить. Парень и так нервничал: тёр ладони, смотрел на асфальт под нашими ногами.

– Я знаю, что он мёртв! Не надо мне напоминать, – отрезала я.

– Солнышко, привет!

Голос заставил меня обернуться. У подъезда в сером полукожаном пальто стояла Саша. Её рыжие локоны горели, как пламя, и даже светились в лучах слабого весеннего солнца. Так бывает только у существ тонкого мира. Она мило улыбалась, но за этой приветливостью скрывалось явное намерение поговорить со мной о чём-то малоприятном. Рядом с ведьмой с царственным видом сидел Чур, посматривая то на хозяйку, то на меня.

«Разболтал, значит, шпион хвостатый».

– Привет, сейчас подойду, – с улыбкой крикнула соседке.

– Это и есть Саша? – спросил Никита громче, чем требовалось.

– Ага, до завтра. Мне правда пора.

– До скорого, – тяжело вздохнув, сказал парень.

Не стала оглядываться. Я знаю, что несправедливо обвинять Никиту в попытке помочь мне жить дальше. Он ведь не знал всей правды: про другую реальность, междумирье, огни. Одноклассник просто человек, но мне всё равно невыносимо слышать от него о своём парне. Он говорил про смерть Лёши так, будто это просто факт, который нужно принять и идти дальше.

– Новые друзья, Аврора? – спросила Саша.

– Специально меня караулила? И кота шпионить подослала?

– Чур тебя оберегал.

– И напал на Никиту.

– Не будь к нему строга. Он всего-навсего кот.

– Не кот, а машина для убийства, – съязвила я. – Так зачем тебе я? Из-за Никиты? Мы просто друзья.

– Я не Лёша, чтобы ты передо мной оправдывалась. Он, конечно, мой брат, но его отношения – не моё дело. Да и Никита частично прав.

Хотела возразить, но Саша не дала.

– Частично! Лёша погиб. Мы не знаем, куда его забросило, возможно ли вернуть моего брата в нашу реальность и насколько сильно он к этому времени изменится. Пройти может много времени: месяц, год, десятилетия. Любовь прекрасна, но она не должна разрушать.

– Я даже обсуждать это с тобой не буду. Ты пессимистка.

– Хорошо, если это так, – вздохнув, сказала ведьма. – У меня к тебе только одна просьба, солнышко! Если всё-таки не выдержишь, если вдруг придёт время расстаться, пусть это будет по-человечески, хорошо? Лёшка и так настрадался. Хватит с него.

– Я не собираюсь его бросать! – крикнула я девушке в лицо. – Я его люблю!

– Только мы не знаем, где он. Но не об этом я хотела с тобой поговорить. Аврора, ты же знаешь, что Чур не просто кот?

– Да, фамильяр. И ты его отправила шпионить за мной.

– Нет, не отправляла. Он сам увязался.

– Зачем ему это?

– Назовём всё своими именами, хорошо? Мы с тобой волшебные создания, и внутри нас живут игнисы. Они дают нам силу. А фамильяры – это игнисы без тела. Они обретают форму, сознание, свой характер, превращаются в животных, но не могут жить долго вдали от источника магии. Рядом с ведьмой они получают энергию и чувствуют себя в безопасности.

– Я не понимаю, к чему эти уроки? Решила опять нагрузить меня?

– Чур пристал к тебе, потому что огонь внутри тебя готов проснуться. Он это почувствовал, был голоден, вот и увязался за тобой. И я переживаю, что твоя сила может быть нестабильна. Это не очень хорошо.

– Огонь потух, он мёртв. Может, я и была когда-то ведьмой, но очень недолго.

– Игнис не может просто взять и потухнуть без причины. Ты отдала слишком много, надорвалась. То, что ты сделала, это как пробежать марафон без подготовки. Не каждая ведьма может открыть дверь между реальностями. Тебе нужно было время, чтобы восстановиться. Оно прошло.

Скоро сила снова вернётся.

– Я не чувствую ничего. Чур ошибся.

Услышав это, кот показательно встал и сел ко мне спиной, осторожно уложив свой хвост.

– Так бывает. Хочешь повторения истории с отбором?

– Я просто упала в обморок от волнения, – проговорила я.

В груди где-то около сердца кольнуло. Нет, не огонь, что-то другое. Саша ударила по больному.

Отбор проходил через неделю после моего дня рождения. Переживания об утрате связи с Лёшей были острыми, мучительными. Я никак не могла сосредоточиться на музыке. Но это ведь моё будущее, так ведь?

Несмотря на своё состояние, я вышла на сцену, взяла флейту, ту самую, которую он мне подарил перед тем, как умереть, и заиграла. Всё было нормально, я сосредоточилась на музыке, а потом вспомнила, как Лёша дурачился, когда мы вместе играли «Балладу о влюблённых драконах» для Лины и Кирилла, и в горле встал ком. Играла через силу, через слёзы, которые душили, рвались наружу.

Я поняла, что могу никогда больше не увидеть лицо с его обворожительной улыбкой, не услышать дурацких шуток, не почувствовать терпкий запах кофе с корицей, который он покупал каждое утро в автомате. Ненавидела Лёшу за этот кофе. Запах корицы всегда меня раздражал, а теперь я была готова отдать всё, чтобы просто увидеть его утром у подъезда, с той же камерой, которую он не выпускал из рук, с тем же отвратительным напитком.

Эмоции переполняли меня, не находили выхода. Я просто продолжала играть, не обращая внимания на боль, на отчаяние, на тоску. Золотые полосы скользнули с рук к потолку, но увидела их только я. В груди на секунду, всего на секунду вновь зажёгся огонёк, не Лёшин, мой, напоминающий маленькое солнце.

В глазах заплясали тёмные пятна. Искры, которые видела только я, посыпались в разные стороны, разбиваясь друг о друга, превращаясь в ряды тонких посеребрённых нитей. Они заполонили собой всё. И я не поняла, как оказалась во тьме. Впереди стояла девушка с фонарём. Мне не удалось разглядеть её лица, оно было скрыто за ярким белым огнём, спрятанным в кованой клетке. Незнакомка что-то хотела сказать, но я её не слышала.

– Аврора! Аврора, ты меня слышишь? Драконы, да где ты летаешь? – теряя терпение, спросила Саша.

– А?

– Ты меня не слушала, да? Тебе нельзя сегодня оставаться дома одной. Отпросись с ночёвкой к Алине, а сама приходи ко мне. Если игнис очнётся, то

– Саш, я очень устала. У меня ещё уроки, репетиции, к экзаменам надо готовиться. Нет, я не могу, – проговорила, обойдя ведьму стороной.

– Почему ты такая упрямая? Держи телефон поблизости! И звони мне, если почувствуешь что-то.

– Хорошо.

– Я буду у родителей. Можешь прийти к нам вечером. У меня дурное предчувствие.

– Пожалуй, откажусь. Пока, Саш!

– Упрямая. До вечера, солнышко!

– Не называй меня так! – крикнула уже из подъезда, но ответа не услышала.

Ужинала в тишине, у себя в комнате, читая заданную на следующую неделю литературу. Голова раскалывалась то ли от перенасыщенности дня, то ли уже просто от усталости. Хотелось выкинуть учебники в помойку, притвориться психбольной и отправиться в домик с жёлтыми стенами, чтобы не чувствовать этого напряжения.

Учителя, к слову, очень поддерживали. Каждый день от классного руководителя я слышала одно и то же: «Вся ваша жизнь зависит от баллов, которые вы получите на ЕГЭ», «Если не сдадите, сломаете себе жизнь», «Школа – только начало. Это ваше самое лучшее время в жизни».

«Самое лучшее время, чтобы пережить утрату, стресс и получить пожизненный нервный тик. Треснуть бы ей учебником по обществознанию по лбу и стереть память, чтобы потом снова треснуть».

Усмехнулась, потому что шутка явно была не в моём стиле. Так скорее мог сказать Лёша. Невольно коснулась груди, пытаясь снова нащупать его яркий огонь, не поддающийся никаким приказам, но нет. Только холод и пустота.

Учитель была не виновата в своей жестокости. Ей нужно, чтобы мы справились, поступили и заняли хорошее место в жизни.

Решив, что размышлений на сегодня с меня хватит, подошла к окну и распахнула его, впустив в комнату прохладный влажный воздух, от которого тут же побежали мурашки по коже. Днём было тепло, даже местами жарко. Можно было ходить в рубашке с пиджаком, а сейчас хотелось только спрятаться от той тьмы, что собиралась на улице, от ледяного дождя, бьющего по стеклу, собирающегося каплями на подоконнике.

– Ну и мерзость, – сделала я вывод, оставив лишь небольшую щель, чтобы свежий воздух разогнал духоту.

Легла, надев наушники, и включила музыку. Отключилась от этого мира.

Рок – почти классика, если, конечно, исключить некоторые его особенности. Он сводит в себе голоса разных инструментов: от высоких напевов скрипок до брутальных басов гитары. Точно такой же контраст создают солисты: от нежных и звонких сопрано, которые в кульминации могут сорваться в экстрим, до грубых баритонов, затихающих до бархатного шёпота. К этому сочетанию я всегда была неравнодушна. Мой маленький музыкальный бунт, о котором знали лишь самые близкие: Алина, Кирилл и Лёша.

«Когда-нибудь научусь играть на гитаре Хотя родители не позволят. Якобы не для девочки».

Мышцы расслабились, мысли начали ускользать. Всплыли воспоминания с летнего фестиваля с прошлого года, где я была счастлива, рядом с друзьями и своим парнем, даже не подозревая о скорой гибели Лёши, магии и других реальностях.

Сон наступил быстро, вернув меня к иве, к всполохам зарниц, к ране на коре дерева, к руке мертвеца, тронувшей меня за плечо. Кто-то громко крикнул моё имя, и я вскочила, не сразу поняв, что нахожусь в своей комнате.

Быстрый пульс в шее отдавался стуком в голове. Рёбра сдавило, будто грудь перетянули железной цепью. Пламя, яростное, поселилось в области сердца, распространяясь с кровью по всему телу, заполняя каждую клеточку жаром. Чудом не закричала.

Первая волна прошла быстро, но это было только началом.

В прежде тёмной комнате словно включили ночник. Тёплый свет пополз по стенам, книжной полке, рабочему столу, удлиняя тени. Не могла понять, откуда был его источник, пока не взглянула на свои руки. От ладоней до плеч под кожей золотисто-зелёным подсвечивались вены и сосуды, как будто кровь уступила место жидкому солнцу.

Следом ещё одна волна, в этот раз сильнее, жарче, яростнее. Всё тело разом вспыхнуло, как спичка. Я сжалась, прикусив губу. Думала, отпустит, но нет. Энергия пронизывала каждую клеточку, перекраивая меня изнутри, переписывая, как программный код.

С пальцев сорвались ярко-алые язычки пламени. Я попыталась их сдуть, но они не слушались – перетекли по коже, не обжигая, а обволакивая, становясь второй кожей.

Испугалась, что сгорю заживо в своей постели, но огонь, покрывающий меня, на удивление был лишь слегка тёплым и приятным. В местах, где возникали язычки, свет тускнел. Постепенно боль полностью пропала, но я всё ещё светилась, как звёздочка на ёлке.

В ужасе стащив с себя наушники, которые каким-то чудом не загорелись, взяла телефон и написала Саше. Я не хотела связываться с ведьмой – ведь она до жути меня пугала, – но сейчас только она могла мне помочь.

«У меня руки светятся и горят. Что делать?»

Ответила быстро, будто ждала, что я напишу:

«Выходи в подъезд. Сможешь?»

Не переодеваясь, как есть, в пижаме с котиками, вышла в коридор, где тут же упала на колени. Третья волна оказалась сильнее. Грудь разрывало от силы двух огней, бушевавших внутри, кожа пылала, я едва могла дышать от духоты. Не помню, как, но заставила себя выйти, повалившись на серый пол.

– Вот дура упрямая! – проговорила Саша, кинув на меня тяжёлый мокрый плед.

От смены температуры перехватило дыхание. Не закричала только потому, что голос пропал полностью. Мышцы стянулись в узел, я замерла от шока.

– Сгореть хотела?! Пойдём! Я помогу.

Ведьма была не по-человечески сильной. Она рывком подняла меня с пола, перехватила и помогла зайти в квартиру к её родителям. Сначала пыталась сопротивляться. Мне очень не хотелось к ней, но Саша только сильнее подтолкнула меня в спину, не желая даже слушать.

– Тихо! Мать спит.

Мы пересекли коридор, свернув в до боли знакомую мне комнату. Сердце сжалось, свет внутри меня отреагировал на новую эмоцию очередной волной, от которой ноги подкосились. Ведьма удержала меня, без церемоний затолкав в комнату, бросила на кровать Лёши. Села рядом со мной и начала водить рукой надо мной, как в дешёвых фэнтези-фильмах.

Некоторое время ничего не происходило, а потом от меня к ней поползли тонкие, как леска, нити, сияющие так ярко, что стало видно каждую деталь тёмной комнаты: книжные полки, фигурки, плакаты с рок-музыкантами и игровыми персонажами, фотографию в рамке, стоявшую недалеко от закрытого ноутбука.

Радужки ведьмы вспыхнули алым светом, как угольки от ветра. Рыжие волосы потемнели до кроваво-алых, покрывшись едва заметными язычками пламени. Руки засияли, но не так ярко, как у меня, скорее просто покрылись едва заметной алой аурой, поглощающей мои золотисто-зелёные ленты света.

Когда она закончила, мне стало значительно легче. Кожа перестала светиться, а жар начал сходить. Но меня всё ещё ломало, как при высокой температуре.

– Это только уберёт симптомы. Тебе надо было попасть ко мне раньше, когда обращение ещё можно было остановить. Теперь придётся потерпеть.

– Обращение? Я я буду как ты?

– Не знаю. Не думай сейчас об этом. От эмоций огни становятся ярче и сильнее.

– Почему Почему их два?

– Один не твой. Ты же знаешь, – с улыбкой проговорила Саша, прикладывая мне ко лбу холодную мокрую примочку, пахнущую травами. Только тогда я заметила, что рядом с ней было блюдце, в которое она опускала марлю.

– Но но связь оборвалась.

– Пока Лёша был в междумирье, но всё закончилось. Всё хорошо. Алое пламя — это хорошо, – успокаивала она меня, накладывая холодные компрессы на руки, а следом и на ноги, прямо поверх пижамы. – Если бы не они, тебя бы мог уничтожить собственный свет.

– Почему? Что со мной не так?

– Всё с тобой нормально. Ты думаешь, почему я из дома сбежала в шестнадцать лет? Со мной случилось то же самое. Я совершенно себя не контролировала. Поджигала всё, до чего касалась, да и сама с ожогами ходила. Они, конечно, потом зажили. Даже шрамов не осталось, но я не могла оставаться дома. Родители не знали обо мне ничего. Они бы не смогли помочь.

– Где ты была?

– Долгая история: сначала у родной матери, потом обучалась, а дальше устроилась инспектором. Теперь слежу, чтобы магические создания не вредили людям и не пытались раскрывать тайну о тонком мире. Всё, тебе надо спать. Я помогу уснуть, но постарайся ни о чём не думать.

Хотела спросить, что значит «поможет уснуть», но она посмотрела на меня своими изменёнными глазами, в которых бушевало пламя, и мои веки сами опустились. Я провалилась в приятную тьму, где не было снов или тяжёлых размышлений.

Наблюдай, исследуй, запоминай

А вы когда-нибудь просыпались в незнакомом месте, не имея понятия, как это получилось? Спойлер. Это неприятно, а особенно, если это произошло с вами в новом неизведанном мире.

Первое, что я увидел, когда открыл глаза, – потолок: обычный потолок с серой плиткой, а следом выключенную люминесцентную лампу, стены, выкрашенные наполовину в голубой цвет и наполовину побелкой. Ряд розеток над кроватью и гнездо для подачи кислорода, видимо, на случай, если я действительно решу внезапно перестать дышать. С левой стороны от меня над головой окно без штор, из которого в палату поступал тусклый серый свет, а ещё обычная тумбочка. И всё… Больше здесь не было ничего. Даже соседа не подселили.

Мозг категорически отказывался нормально работать. Последние воспоминания были неразборчивые, хаотичные: дом и сестра, скорая помощь, белый кабинет без окон и с большим количеством аппаратуры и… бабочки. Пожалуй, это единственный обрывок, который я помнил достаточно хорошо: несколько ярких огоньков, круживших надо мной. Никак не мог оторвать от них взгляд. Так и смотрел, пока глаза сами не закрылись и я не погрузился в забытьё.

«Интересно, это мне приснилось, что ли? Или глюки?»

Подумав об этом, потянулся. Самочувствие, на удивление, было хорошим. Впервые за долгое время совершенно ничего не болело: ни рёбра, ни шея, ни горло. Тело казалось лёгким и обновлённым, если, конечно, не считать ломоту из-за длительного лежания на неудобной поверхности. А ещё я наконец-то как следует выспался.

Планировал встать и немного размяться, но дверь в мою скромную обитель открылась. Я успел только сесть на край кровати, ощутив лёгкое, почти незаметное головокружение.

– Нет! Лежите, лежите! Вам нельзя вставать, – проговорила медсестра, вбежав в палату.

Это была слегка пышная женщина с сеткой на голове, из-под которой выглядывали белые кудри. Она тут же сунула мне градусник и заставила лечь обратно.

– Я себя замечательно чувствую, – проговорил я. – Только есть жутко хочется. И встать с этой пыточной.

– Завтрак через полчаса, а вставать вам категорически запрещено. Вас в больницу доставили в ужасном состоянии. Повезло, что вы выжили и обошлось без серьёзных осложнений.

– Сколько времени я тут лежу?

– У нас с ночи, а до этого ещё сутки были в реанимации. Вы не помните?

Нет, не помнил, но выдавать этого не было желания. Дезориентация могла быть следствием моего неудачного перемещения. Я всё ещё помнил боль, что испытал в междумирье. Разочарование, которое накрыло меня, когда понял, где нахожусь. Делиться со всем этим с врачами не собирался.

– Помню, просто как будто во сне.

– Ничего страшного. Такое бывает. Вы у нас тут главная звезда в больнице.

– Это чем это я заслужил такую честь? – удивился я.

– Поступили с температурой, почти как у покойника, тридцать два и два, а восстановились всего за одну ночь без последствий. Сейчас уже ходить собрались, хотя такие тяжёлые, как вы, обычно лежат у нас не меньше недели и чувствуют себя значительно хуже.

– Я просто сам по себе крепкий, — с улыбкой проговорил я. – Так, значит, если всё хорошо, то меня выпишут?

– Этот вопрос зададите врачу. Придёт к вам во время обхода сразу после завтрака.

Про завтрак услышал не только я, но и киты в животе, радостно запевшие. Никогда в жизни не был настолько голоден. От одной мысли о еде дрожали руки, но, к счастью, медсестра этого не заметила. Она подождала ещё несколько минут, забрала градусник, воскликнула: «Удивительно!» и вышла.

«Поступил в тяжёлом состоянии и за ночь восстановился. Вот чёрт! Как бы меня на органы не разобрали, чтобы изучить».

Вытянул левую руку, отметив, что пять чёрных полос на запястье никуда не исчезли. Провёл по ним пальцами – ни боли, ни выпуклости. Просто рисунок, почти татуировка. Напоминание о том, что ждёт меня во тьме в междумирье.

«А я ведь снова туда чуть не отправился. Родители, наверное, сильно испугались. Если бы я не заставил себя пойти домой, и тут им пришлось бы… пришлось бы хоронить меня».

В груди поселился противный холодок. Вспомнил родителей: не из параллельной реальности, а своих. Мама вечно лезла в мою жизнь: открывала дверь в мою комнату, если в гости приходила Аврора; запихивала в сумку еду, потому что школьную считала отравой; спрашивала о том, где и с кем я гулял.

Однажды застукал её за тем, как она шарилась по карманам моей куртки, потому что подруга с работы нашла у своего сына сигареты. К слову, в моих ей удалось найти настоящий клад: пачку мятных конфет, мелочь и два билета в кино с оторванными корешками, скреплённые фиолетовой заколкой. И знаете, вместо того, чтобы извиниться, мамочка устроила мне лекцию о вреде курения и необходимости контрацепции.

Зато она всегда оказывалась рядом в мои худшие дни. Когда я пришёл домой после ссоры с Алиной и Кириллом из-за неуместного поцелуя, несмотря на мою фирменную улыбку, мама поняла, что что-то случилось.

Я бы ей не рассказал, ни за что на свете! И… она об этом знала. Просто позвала на кухню пить чай: не ту гадость, что обычно покупал отец, а свой зелёный с мятой, что прятала за упаковкой макарон на верхней полке. Это был наш с ней тайный ритуал. Мама ни о чём не спрашивала, не грузила разговорами про школу и экзамены, не пыталась обсудить со мной книги или что-то ещё, а просто молчала. Только сказала в какой-то момент: «Вся боль проходит. Будет день и лучше». Я не поверил.

Отец был другим: никогда даже не пытался держать меня на цепи, не лез в мою жизнь, осаждал мать, если она перегибала палку с контролем. Правда, часами мог вдалбливать мне идею о возможности получить безупречную работу, если я пойду по его стопам и обучусь на инженера. Даже обещал договориться и устроить меня к себе на практику.

Не помню, когда он сдался, но в один день папа просто без предупреждения подъехал к школе, забрал меня и повёз в магазин электроники, где я получил свою первую камеру, ту, на которую пытался заработать, раздавая листовки после учёбы.

Раньше я никогда не задумывался, как много таких важных моментов было в моей жизни. Всё это казалось фоном, неважным, но теперь, когда я был один в больничной палате в чужом мире, понял, что скучаю по дому, по чаю с мятой, по дурацким перепалкам, по вопросам: «Как дела?», на которые никогда не отвечал честно. А ведь я для них был мёртв.

Сам не заметил, как вскочил на ноги и начал расхаживать по палате из стороны в сторону. Голова кружилась, меня слегка уводило в сторону, но ходить мог. Подошёл к подоконнику, взглянув на улицу, и ощутил, как меня словно сжали в тиски. На улице не было снега: молодые листья на берёзках, едва заметная ярко-зелёная трава, плакаты с надписью «Поздравляем с Днём Победы!».

– Нет! Нет-нет-нет!

Перемещаясь первый раз, я потерял всего два дня. А теперь речь шла о более длительном периоде. Рядом с кроватью, около тумбочки, лежал пакет с вещами, подписанный моим именем и фамилией. Видимо, родители передали, пока я ещё был без сознания. Не теряя времени, начал вытряхивать вещи. Среди футболок и штанов нашёл гладкий прохладный прямоугольный предмет – смартфон.

Руки дрожали, я смотрел на своё бледное отражение через чёрное зеркало телефона. Знал, что расстроюсь, но шок всё равно был. На экране разблокировки, прямо на фотографии, где я обнимал Аврору, горели цифры «9:13 07.05.18».

– Два месяца… Я потерял два месяца!

Закружилась голова, ноги подкосились. Я рухнул в угол между кроватью и тумбочкой, пытаясь осознать, как много пропустил: два месяца учёбы — теперь догнать сверстников почти невозможно; отбор на конкурс талантов, так много значивший для Авроры; день рождения матери и Кирилла; несколько пробников ЕГЭ; все дедлайны по сдаче роликов для проекта «Наука о простом»; бессчётное количество трансляций игровых турниров — и ещё много всего.

Не имел понятия, что мне делать дальше. Ничего не знал о текущей реальности, о том, как мне теперь ходить в школу, сдавать экзамены, к которым, как я думал, не был готов.

А ещё мне было страшно. Страшно оставаться в мире, где Саша – моя сестра, а не ведьма; где в Новогоднюю ночь машина сбила не меня, а девушку, которую я до сих пор так сильно люблю; где я какого-то *** (вспомнили мои звёздочки? Да ладно вам, как будто вы не ругаетесь?) оказался ночью на улице под ивой и чуть не замёрз насмерть. Страшно от мысли, что попасть домой можно только через междумирье, где меня ждало нечто, оставившее на моей руке тёмные шрамы.

Да, не совсем в моём духе сдаваться и сжиматься в клубок, но у всех когда-то наступает кризис. Я ещё долго держался. Не знаю, сколько бы ещё так просидел, если бы не золотые искры, которые я увидел у своих босых ног.

Сначала думал, что показалось, протёр глаза, но нет. К ногам правда падали огоньки, похожие на звёздочки, слетающие с конца бенгальской свечи. Их источник был где-то надо мной.

Дрожь в теле унялась, но поднимать взгляд не торопился. То, что я видел ночью, казалось мне бредом или сном. И оба варианта были допустимы, ведь я был при смерти, мало ли, что мне могло почудиться в таком состоянии? Увидеть такое в ясном уме значило только две вещи: я начал видеть тонкий мир, а значит уже не человек или более очевидное – я сошёл с ума. Пока не решил, что было лучше. Наверное, ничего.

Щёки обожгло волнами горячего ветра, пахнущего тлеющими поленьями, как бывает у костра. Игнорировать это было невозможно, и я поднял взгляд. Они кружились под потолком, как ни в чём не бывало: яркие, состоящие из рыжего с алым огня, крылья заострённые, с кончиков одной из них – самой крупной, слетали искры.

Осторожно ущипнул себя за руку, чтобы убедиться, что не сплю. Боль подсказала, что это не сон. Тем временем одна из моих новых соседок спикировала вниз, оказавшись прямо перед моим лицом. Глаза защипало, по телу прошлись волны жара. Я вжался спиной в кровать, не понимая, как мне быть.

Подул на неё в надежде, что ей не понравится и она улетит. Крылья вспыхнули, искры слетели с них, упав мне на ладони. Они не обожгли, только слегка укололи.

– А ну брысь! Тебя нет! – сказал я, смахнув бабочку.

Кожу на ладони обожгло. Вскрикнул, отдёрнув руку. Соседка решила попробовать приблизиться ко мне ещё раз, только вот я этого не хотел. Вскочил и устремился к выходу из палаты. Уголёк с крылышками последовал за мной. Поняв, что второго контакта с этой неведомой тварью я не хочу, улизнул в коридор: в пижаме с босыми ногами. Первым же делом захлопнул дверь и попытался отдышаться.

Какой-то мужчина, разговаривавший по телефону у окна, обернулся, посмотрев на меня. Я улыбнулся ему, направившись прямо по коридору, делая вид, что у меня есть неотложное дело. Почувствовал спиной его взгляд, но не стал оборачиваться.

«Иди ты к чёрту!»

Не знаю, к кому было обращение: к мужику, который уставился на меня, или к приставучей бабочке. В палату возвращаться не хотел. Нет. Я не испугался какого-то насекомого, просто надо было разобраться с тем, что я видел: не галлюцинация, это точно, а иначе бы не осталось ожога, который пульсировал на руке, да и на сон это всё не похоже. На всякий случай ущипнул себя второй раз.

– Стой! Куда босиком? – крикнули за спиной, вынудив меня обернуться.

– Я искал, где здесь туалет.

– Но не босиком же!

– Что вам от меня надо? Мне так удобнее! Не люблю обувь.

Девушка, которая говорила со мной, была всего на несколько лет меня старше, поэтому я не сразу признал в ней медсестру. Да и халата на ней не было: только кофта, джинсы и бейджик в руке, который я не сразу заметил. Она изучила меня с головы до ног большими, как у хищной птицы, голубыми глазами. Тёмные волосы были убраны в хвост.

– Новенький, значит? Из седьмой? Точно. Это про вас гудит сегодня вся больница. Не похожи вы на умирающего.

– Так добить надо было. А давно медсёстры без халатов ходят? Не один я дресс-код нарушаю.

На секунду мне показалось, что глаза у собеседницы стали ещё больше и вот-вот вылезут из орбиты. Что сказать? Есть у меня такой талант. Я не умею вовремя заткнуться.

– Ну и нахал, – с лёгкой улыбкой сказала она. – Я с пересменки. Идите в палату, быстро! Если надо будет, потом покажу, где здесь что находится.

Хотел было извиниться, но не стал. Боялся опять ляпнуть лишнего, поэтому просто ушёл обратно. Дверь открыл не сразу, боясь новой крылатой атаки, но никого не было. Обычная скучная палата без соседей. Даже паучка в углу не нашлось.

Ожог всё пульсировал, напоминая о том, что увиденное мной – правда. Решил, что лучше всего чем-нибудь занять себя, чтобы не думать о бабочках. Под руку подвернулся пакет с вещами, которые я тут же разобрал. После этого вернулся на кровать, прислонился к спинке кровати, поджав колени, и взял смартфон. Пора было познакомиться с новым миром. А телефон – это пока единственное моё окно в текущий мир.

Первое же сообщение в соцсетях было от Кирилла:

«Лёх, это прикол? Вчера Санька написала, что ты в реанимации. Вы меня троллите?»

Отвечать не хотелось, но не мог же я обидеть лучшего друга?

«Привет. Я в больнице. Иду на поправку».

«Что случилось?».

«Не спрашивай. Я не знаю».

«Мы с Линой зайдём?»

«Нет. Не нужно. Позвоню, как выпишусь. Погуляем».

«Рад, что ты наконец-то захотел выйти из своей конуры. Обещай, что в этот раз мы правда увидимся. Я не отстану.»

«Увидимся. Обещаю!»

На этом наш разговор закончился. Кирилл всегда чувствовал, когда я был не в настроении продолжать диалог. Через час, может два, попробует написать снова, но уже более настойчиво. Я был в этом уверен, но пока общаться с другом не собирался – опасно.

Я следовал новому правилу, постулату выживальщика из параллельной реальности: «Наблюдай, исследуй, запоминай». Мой личный НИЗ, почти девиз.

Старался шутить, приободрять себя, но смешно не было. Я смотрел на последние переписки и не видел среди них диалога с Авророй. Сжал телефон крепче, словно он был моим спасательным кругом, не обращая внимания на ноющую боль в руке.

«Просто будь жива, умоляю!»

Пролистал диалоги с людьми, с которыми в жизни не стал бы переписываться в личных сообщениях: одноклассники, соседи, дети маминых друзей, просто левые фрики. Кто-то писал утешения, на которые я так и не ответил, кто-то задавал вопросы о случившемся, а какая-то женщина попросила дать комментарий для «Лесного вестника». Я написал ей идти лесом. Видимо, решил сильно не грубить незнакомке старше меня.

И вот… кружочек с её аватаркой. Я не смог заставить себя открыть диалог, вместо этого перешёл на страницу Аври. Под статусом «Любите музыку? Заходите, её здесь много» маленькая серая надпись: «Была в сети 1 января в 0:14».

Я и так знал, что она мертва, знал ведь! И всё равно до последнего противился этой мысли. Смотрел на дату, чувствуя, как мир вокруг меня сжимается. В голове заиграла колыбельная, спетая коряво моим срывающимся голосом. Почувствовал тепло её руки. Дрожь по телу от мороза, когда сидел рядом без куртки.

Этого со мной не было, но воспоминания были слишком яркие, правильные, пугающе реалистичные. В предыдущем мире я и дня не мог вспомнить из жизни своего второго «я», а теперь… теперь переживал гибель Авроры, будто это случилось взаправду.

Девушка на аватарке улыбалась с фотографии, подмигивая в кадр. Ладони лежали на моих плечах. А я прижимал её к себе, буднично улыбаясь. Золотой солнечный свет из окна падал нам на лица, заставляя щуриться, но от него наши волосы казались светлее, а глаза ярче. На фоне моя комната: книжный шкаф, рабочий стол, заваленный чёрт знает чем. Аврора была в голубой блузке, а я в зелёном худи. Мы казались счастливыми и самыми обычными: ни магии света, ни перемещений между реальностями, ни писем в дверях. Скучные подростки.

Никто не знает, но, чтобы сделать эту фотографию, пришлось потратить целый час. И за это время так и не смог уговорить Аврору открыть оба глаза. А ещё это был единственный снимок, выставленный ею на всеобщее обозрение, и то только потому, что я умел настаивать, а ещё ей нравилось, как я получился. До этого стену моей соседки украшали в основном руки: держащие чашку с какао, играющие на пианино, перебирающие листки с нотами, открывающие книгу.

Это глупое селфи я считал своей личной победой: не потому, что мне было важно, чтобы нас увидели вместе. Нет! Просто Аври понятия не имела, насколько она красивая. Артём уничтожил её самооценку, заставил видеть в зеркале «Косоглазку», которой моя девушка никогда не была.

И я хотел, и я пытался изо дня в день показать ей её настоящую: с лёгкой улыбкой, с волосами, сияющими на солнце, с глазами, как у куклы с витрины. Я не романтик, я просто оператор с душой режиссёра. Мне положено замечать всё яркое и кинематографичное. Очень часто снимал свою девушку на видеокамеру, чтобы потом просто показать, как я её вижу. Жаль только, что так и не успел научить Аврору любить себя.

Сильнее сжал в руках телефон, потом сделал три вздоха и отыскал нашу с ней переписку. Я должен был убедиться, должен был понять, насколько наши миры отличались. Последние сообщения датированы 31 декабря.

«Аври, приве-е-ет. Угадаешь, что мне моя любимая сестрёнка подарила?»

«Не-е-ет! Не говори мне, что дракона!»

«Какого дракона? Смотри»

К сообщению прикреплена фотография, где слегка косоглазый худой плюшевый серый кот держал в лапах маленькую книжку с изображением чайника с надписью: «Остроумие для чайников: шутки, за которые не стыдно».

«Зайцевы, задолбали вы со своими приколами! Из-за тебя упустила момент, когда Лина телефон в тесто уронила. Теперь всю партию переделывать. За что-о-о?»

«Прости! Всё, больше не буду отвлекать».

«Скоро увидимся. Люблю тебя!»

«И я тебя».

Взглядом зацепился за фразу «Скоро увидимся», и снова стало трудно дышать. Я не видел Аврору очень давно. Со дня, как случилась авария, всё, что у нас было: несколько минут в подъезде и один разговор во время игры на пианино. И всё.

Раньше мы умудрялись ругаться, молчать, зависать в телефонах, лениться просто выйти друг к другу, чтобы погулять. Мы думали, что у нас впереди целая жизнь, и никуда не торопились. Но время оказалось конечным. Меня для неё не стало, а теперь и её для меня. Если бы мне дали хотя бы одну ночь, ну или один час, я бы ценил каждое мгновение, но у меня не было ничего.

«Так, всё… возьми себя в руки!»

Огненная бабочка села на погасший монитор смартфона, взмахнув крыльями. Она взялась из ниоткуда, словно всегда была в палате, просто пряталась, приглушив свой свет.

– Опять ты? Брысь отсюда! – огрызнулся я, выдернув из-под неё телефон.

Бабочка взмахнула пару раз крыльями и села на мою коленку. Помня боль от полученного ожога, в ужасе съёжился, но насекомое больше не стремилось причинить мне вред. Наоборот, от огнекрылки исходило тепло, не физическое, хотя и оно, конечно, тоже, а иное, ощутимое только нутром. Похожее я испытывал, когда касался писем или шарфа. Гостья была естественной, настоящей, единственным, что могло принадлежать мне.

Рука сама потянулась к этому сказочному существу. Я уже не боялся, что она причинит мне боль, наоборот, ощущал её дружелюбный настрой. Бабочка взлетела, села мне на палец, обдав приятным теплом, окутавшим всего меня. И когда я улыбнулся, её сказочные крылья вспыхнули.

– Ну привет, мой глюк! Зачем ты меня преследуешь?

Она вспыхнула ещё раз и взметнулась к потолку, где уже вовсю летали её друзья. Танец из огней они исполняли даже, когда дверь в палату открылась. Сделал вид, что лёг, закрыв глаза. Не хватало ещё, чтобы кто-то из медперсонала заметил, как я общаюсь с вымышленными существами.

– Встаём на завтрак.

Желудок снова заурчал. Пришлось встать и забрать поднос с тем, что здесь называли едой: овсянка, скромный бутерброд и какой-то кофейный напиток. Лучше, чем вообще ничего. Когда медсестра снова закрыла дверь в мою палату, под потолком уже никого не было.

Ел, стараясь не думать о бабочках, но это то же самое, если я скажу вам сейчас не думать о розовом слоне. Что у вас на данный момент в голове? Не врите, что не слон. Даже не заметил, как завтрак исчез. Руки всё ещё трясло, и я до конца не понимал, что со мной происходит. До жути хотелось сладкого, к которому обычно бывал равнодушен.

Через час пришёл врач: посмотрел на меня, на анализы, на записи коллег-реаниматологов, снова на меня, почесал затылок и ушёл. Вернулся с целой коллегией: кардиологом, неврологом, двумя медсёстрами и, кажется, заведующим отделением.

И начался ад: встаньте на одну ногу, закройте глаза, дотроньтесь пальцем до носа, дышите, не дышите, смотрите, не смотрите, не дёргайтесь, не шутите. Мне ещё раз померили температуру, постучали молоточком по коленкам и локтям, посветили фонариком в глаза, измерили давление прибором, которым пользовались ещё динозавры. Конечно, я не забыл об этом упомянуть той самой медсестре, с которой ещё утром столкнулся в коридоре. Девушка посмотрела на меня так, что я прикусил язык.

Они изучали меня, как сказочное существо, которое одновременно имело три хобота, четыре уха, два рта и антенну для связи с космосом. Рискнул сказать об этом вслух, чем снова заслужил взгляды: «Мы тут решаем твою судьбу, а ты шутки шутишь?»

После тщательного осмотра, когда я был изучен вдоль и поперёк, консилиум врачей оставил меня в покое, и я понадеялся, что на этом всё. Но меньше, чем через полчаса, когда я уже успел уснуть, пухленькая медсестра, которая приходила утром, — вернулась, чтобы отвести меня на новые пытки: ЭКГ, КТ, рентген и сдача крови. За этот короткий период почти все в больнице успели познакомиться с моим чувством юмора.

Не знаю, что именно на меня нашло, но я очень быстро заслужил репутацию: «тот самый из седьмой». Хотя причина в такой популярности могла крыться в моём удивительно быстром восстановлении.

После обеда вернулся дяденька-врач, который приходил ко мне самым первым. Сообщил, что я полностью здоров и готов к выписке, но только на следующий день после обязательной консультации психиатра. На это я не нашёл, что ответить. Шутки про психиатра показались мне неуместными, особенно если учитывать мои «провалы памяти».

Ближе к вечеру пришли родители, и это была очень непростая встреча, к которой я морально старался подготовиться с самого утра, и всё равно не был готов.

Мать я услышал ещё из коридора, узнал по стуку каблуков, по встревоженным разговорам с медсестрой, которая, видимо, безрезультатно пыталась убедить её, что помирать я не собирался. Она влетела в палату, за три-четыре шага преодолела расстояние между нами и заключила меня в объятия.

– Живой… живой! Лёша, как же ты нас напугал! Врачи сказали, ещё чуть-чуть, если бы ещё чуть-чуть… – она не договорила, её голос срывался на хрип, руки дрожали.

Впервые я почувствовал её слабость и уязвимость, то, что всегда скрывалось за непринуждённой улыбкой и строгим взглядом. Она никогда не была такой, даже когда Саша сбежала из дома.

Да, плакала и много, закрывалась по ночам в спальне, но утром всегда вставала, красилась, улыбалась, продолжая готовить завтрак, говорить об обыденных вещах, воспитывать меня. Никогда в жизни мать не показывала свою боль: ни отцу, ни мне, ни друзьям. Могла махнуть рукой, сказать: «здесь не о чем говорить» или «зачем ворошить прошлое?», но не признавалась в своих чувствах, даже если о них и так знали все.

Но теперь всё было иначе: волосы были растрёпаны, под глазами круги от недосыпов, слишком много морщинок, которые прежде я не замечал, заплаканные глаза и ни грамма косметики.

Отец зашёл следом: слишком тихо, без привычных приветствий и шуток. Он не стал отдёргивать мать, которая в этот момент продолжала прижиматься ко мне так, словно я мог исчезнуть, если отпустит. Вместо этого папа просто сел на пустую соседнюю кровать, продолжая рассматривать меня. Он был очень уставшим, вымотанным, но я заметил облегчение, когда ему удалось понять, что я в полном порядке.

О боли я знал много, наверное, даже больше, чем большинство взрослых людей. Я умирал, получал письма от девушки, которая похоронила меня, был в междумирье, но видеть родителей такими оказалось хуже всего, что я уже пережил. Впервые в своей жизни не смог найти нужных слов. Не имел понятия, что сказать: «Я в порядке?», «Всё хорошо?», «Это ерунда?». Нет, это не было ерундой.

«А что тогда с моими настоящими родителями? Сколько им пришлось пережить из-за меня?»

– Лёш, что с тобой случилось? Я же помню, как ты ушёл спать. Как ты оказался на улице? – спросил отец.

Голос его только казался спокойным, но на деле мне хотелось зарыться куда-нибудь, лишь бы ничего не слышать и не видеть.

– Не знаю, – это же я говорил врачам.

Лучшее враньё – недосказанная правда.

– Лёш, ты же не хотел… не хотел ничего сделать?

Руки у матери всё ещё дрожали, вопрос понял сразу, хоть сформулировать его до конца у неё так и не вышло.

– Нет, конечно! Нет! Я бы никогда так не поступил с вами, с собой! – я был искренним в своих словах, хотя сомнения меня не отпускали.

Предыдущий опыт путешествия между альтернативными реальностями подсказал мне, что другой Лёша мог сильно отличаться от меня. И причины для волнения у меня были – «другой я» сам пошёл ночью к иве, никого об этом не предупредив. Понятия не имею, зачем он это сделал.

Нет, не думал, что «другой я» решил что-то сделать с собой. Возможно, ему просто было больно, и он хотел увидеться с Авророй без свидетелей, без тех, кто полез бы с лишними расспросами и неуместными «сочувствую». Я не любил, когда ко мне липли с утешениями, так с чего бы другому мне это могло нравиться? А моё, мягко говоря, плохое состояние, скорее всего, результат ранения в междумирье.

Но худшие варианты всё равно следует держать в голове. Ведь я, например, раньше и подумать не мог, что способен навредить Авроре, а ведь навредил в другой реальности, когда облил её зелёнкой.

Увидел, как мама облегчённо вздохнула. Она наконец-то отпустила меня. Прежняя стойкость вернулась к ней, пусть и не полностью. Тыльной стороной ладони быстро вытерла уголки глаз, чтобы я не заметил слёз.

– Как ты себя чувствуешь? – голос всё ещё дрожал.

– Замечательно! Врач обещал завтра меня выписать, если психиатр позволит, – с натянутой улыбкой проговорил я.

– Так быстро? – удивился отец. – Ещё вчера врачи не знали, выживешь ли, а уже завтра выписывают?

– Поверьте, здесь все в шоке от моего состояния. Я у них тут достопримечательность номер один.

– Мне нужно поговорить с врачом. Оставлю вас? – сказал не мне, матери, которая лишь одобрительно кивнула, подтверждая, что не планирует впадать в новую истерику.

Какое-то время мы сидели молча, разглядывая друг друга. Тишина была противной, липкой.

Никогда не выносил молчания, даже когда был рядом с Авророй. Это она любила ходить и слушать птичек, уставившись в землю. Мне всегда казалось, что за этим что-то скрывалось. Иди и думай, расплачется, бросит или улыбнётся через пять минут. Рядом с затихшей матерью я чувствовал себя точно так же, но, к сожалению, навыком телепатии так и не обзавёлся.

Поэтому, когда мамин взгляд показался мне слишком тяжёлым, начал рассказывать всё, что со мной приключилось за сутки (за исключением бабочек, конечно). Не сказать, что она была безумно рада моим попыткам довести медперсонал до нервного срыва, но маме стало спокойнее. Понял это по глазам, по попытке не улыбаться, по слишком настойчивым рекомендациям не приставать к медсёстрам.

Отец вернулся через десять минут, весьма удивлённый. Он вклинился в наш разговор, и мы ненадолго стали нормальной семьёй, какой были ещё до гибели Авроры, до моей смерти, а возможно, и до того, как Саша сбежала. Напряжение ушло, заставив ненадолго забыть, что я всё ещё в больнице, в чужом мире в обществе двойников моих родителей.

Перед уходом мать оставила пакет с книгой и домашней едой: только то, что было разрешено передавать: булочки, яблоки, какие-то печенья и воду. Они уходили с улыбками, даже не подозревая, что я был для них чужим. А я уже перестал себя обманывать.

Оставшись один, так и не смог заставить себя перестать вспоминать их лица, их боль. В другой реальности семья, в которую я попал, была мной разочарована, но относительно счастлива, поэтому я не мог до конца понять, что происходило дома.

А теперь… теперь я очень хотел оказаться в своей реальности, чтобы снова заставить мать улыбнуться, а отца посмотреть на меня с облегчением. Я хотел забрать их боль, утрату, страхи. Подарить им ту жизнь, которую мы все потеряли в ночь на Новый год.

Перед глазами возникли образы: Аврора, снег, кровь и моя колыбельная. На секунду разучился дышать. Наваждение было настолько сильным, что я поверил в её смерть, забыл, кем являюсь, но только на несколько секунд. И эта короткая вспышка напомнила мне о моей девушке, которую я так и не научил любить себя, не убедил, что и без меня на фотографии она выглядит безупречно. Я понял, что Аври не справится, не сможет пережить мою смерть взаправду.

Под потолком заискрились бабочки. Они летали, мерцали, спускаясь и поднимаясь в своём собственном безумном танце, но я не замечал их. Я думал только о той самой идее, что заставила меня добровольно прыгнуть во тьму, в междумирье, игнорируя опасность этого места. Я не имел права на страх, на слабость и на ошибки.

В голове выстраивался план моих дальнейших действий: выписаться, первым делом найти шарф, написать Аври, что я жив и готов попробовать снова, попытаться выяснить, почему Саша не обратилась, найти Кирилла, поговорить с ним, если получится, а если нет, то вернуться в школу и продолжить подготовку к экзаменам. Не возвращаться же неучем? А ещё надо было разобраться, откуда взялись бабочки и почему ожог, что я получил только утром, уже полностью прош