Читать онлайн Гость бесплатно

Гость

Глава 1

Я была так сердита, что, будь я кипящим чайником, моя злость точно сорвала бы крышку. Да и кто не сердился бы на моём месте? С восхода солнца я трудилась не покладая рук. Я подоила корову, принесла из колодца два ведра воды, накормила цыплят, затем «воевала» с курами, чтобы забрать у них яйца. Теперь я стояла на коленях, вся потная и искусанная мошками, пропалывая сорняки на грядках нашего огорода. Руки были в грязи, а нос обгорел на солнце и стал красным, как клубника. Мошки роились вокруг лица и нещадно кусали уши.

Вытерев с глаз пот, я выдернула с корнем чертополох и увидела ещё два огромных сорняка, притаившихся среди бобов. Я хмуро посмотрела на младшего брата Томаса, который лежал неподалёку на траве.

– Это всё из-за тебя, – пробормотала я. – Если бы не ты, то я бы сейчас в переулке прыгала через скакалку вместе с другими деревенскими девочками. Но, нет, я должна присматривать за тобой и делать всё по дому, как будто я служанка. Ты погубил мою жизнь, вот что ты наделал. Нехорошо так говорить, но иногда мне хочется, чтобы ты никогда не появлялся на свет!

Томас улыбнулся мне и проворковал, как будто я его похвалила.

Я тотчас устыдилась своих слов и даже зажала ладонью рот, надеясь, что мама не услышала меня. Но она была в доме и что-то напевала, работая на ткацком станке, – ткала мягкие одеяла, чтобы Томасу было тепло, когда наступит зима.

Я посмотрела на Томаса. Он играл пальчиками ног и улыбался чему-то своему. Вообще-то, он был милым ребёнком, и я бы соврала, если бы сказала, что это не так. Он никогда не капризничал, никогда не плакал, ел всё, чем его кормили, и спокойно спал всю ночь.

А ещё он был красив, хотя никто этого не говорил. Когда приходили гости, они склонялись над колыбелью, хмурились и качали головами.

– Жаль, что он такой уродливый и крошечный, – ворчали они.

– О, да, он такой болезненный. Он не доживёт до года.

– И ещё у него такой гадкий характер.

– Из него ничего хорошего не выйдет.

– Поймай я рыбу наполовину уродливее, чем этот бедный малыш, я бы швырнул её обратно в воду.

Казалось, что каждый новый гость пытался придумать оскорбление пообиднее, чем тот, кто приходил до него. И всё это время мама, папа и я улыбались и кивали в знак согласия, потому что для всех нас, даже самых маленьких, было бы великим несчастьем похвалить малыша. С того дня, как родился мой брат, меня предупредили, что нельзя молвить ни одного доброго слова о его красивых кудряшках, голубых глазках или восхитительных ямочках на щеках. Я не должна хвастать тем, какой он милый, или хвалить его.

Дело тут было в Добром Народце, которого мы все боялись. Хотя никто в нашей деревне много лет не видел этих созданий, они могли быть как далеко, так и прямо за дверью. Они были хитры и коварны, и, как бы мы их ни называли, они были далеко не добрыми, хотя никто ни разу не осмелился сказать это вслух. Если мы и упоминали их, то говорили, что они мудрые, прекрасные, смелые, благородные и честные в своих делах.

Ведь если мы их обижали, они сжигали наши сараи и дома, воровали наш скот, насылали на нас мор, а наши поля заглушали зарослями чертополоха, накликивали хромоту на наших лошадей и оставляли без молока наших коров.

Но хуже всего бывало, когда Добрый Народец узнавал о рождении в чьей-то семье красивого мальчика. Тогда они его крали, а вместо него подкидывали в колыбель своего хилого младенца. И такой подменыш приносил новой матери одни слёзы. Ей и без того было горько, что её собственный красивый ребёнок исчез, так подменыш ещё и кричал, плакал, кусался, щипался и ломал вещи. Такой несчастной матери никогда не было ни покоя, ни радости. Она была обречена на вечное горе.

Неудивительно, что мы делали всё возможное, чтобы оградить Томаса от этой беды. Я присматривала за ним, пока мама выполняла работу по дому, а по ночам его покой оберегал ещё и папа. Мы даже никогда не шептали ему ласковых слов, опасаясь, что Добрый Народец придёт за ним.

Их соглядатаи были повсюду. Длинноухие кролики подслушивали, притаившись в живых изгородях, а остроглазые вороны зорко следили, усевшись на дымовых трубах. Жабы в прудах, рыбы в ручьях, лисы в лесной чаще, любые живые существа могут принести послания Доброму Народцу.

Я вонзила садовый совок в землю и выкопала упрямый чертополох. Наверно, зря я так грубо говорила с Томасом. Он был слишком мал, чтобы понимать мои слова, однако наверняка услышал в моём голосе злость.

Каркнула ворона. Подняв голову, я увидела, что она сидит на дереве у меня над головой. Она взъерошила чёрные крылья и не сводила с меня глаз. Её тёмный глаз отражал узкую полоску света. Глядя на меня, ворона каркнула ещё раз. Она как будто насмехалась надо мной.

Внезапно охваченная тревогой, я посмотрела на Томаса. Он совсем недавно научился садиться и теперь поглядывал на меня, чтобы убедиться, что я это заметила. Маленькая цепочка, которую он всегда носил на шее, валялась в траве, а серебряный медальон сверкал на солнце.

Кинув садовый совок, я бросилась, чтобы поднять эту штуку.

– Этот медальон дала тебе старая бабушка Хеджпат, Томас. Его нельзя снимать. Тебе лучше слушаться эту старую ведьму, иначе она слопает тебя на ужин.

Томас рассмеялся и захлопал в ладоши. Что он мог знать о ведьмах и их ведьминских делах?

Я попыталась надеть медальон ему на шею, но Томас схватил цепочку и протянул её мне. Что-нибудь дарить было его новой игрой. Большинство, в том числе и я, отдавали их ему обратно, но соседский Мэтью убежал домой с игрушечной деревянной коровой, которую папа вырезал для Томаса. Я пришла к ним домой и спросила его об игрушке.

– Малыш сам отдал её мне, – захныкал Мэтью.

К счастью для Томаса, но не для Мэтью, его мама выхватила у него игрушечную корову, отдала её мне, а сыну отвесила подзатыльник.

Я взяла у Томаса цепочку и улыбнулась.

– О, Томас, ты такой милый, – машинально сказала я. – И как только я могла злиться на тебя? Ты лучший ребёнок на белом свете. И самый красивый.

Я вновь попыталась надеть цепочку ему на шею, но он со смехом увернулся от меня.

Держа медальон в руке, я, вместо того, чтобы надеть его на шею Томасу, села на траву и стала восхищённо его разглядывать. Серебряная цепочка была тонкой работы, а медальон в форме сердечка украшал причудливый узор из плюща и цветов.

Я вздохнула. Медальон был слишком хорош, чтобы отдавать его неразумному мальчонке.

По правде говоря, я положила на него глаз с того самого дня, когда бабуля Хеджпат застегнула замочек цепочки на шее моего братика.

– Следите, чтобы Томас всегда его носил, – сказала она маме. – Никогда не снимайте его. Мальчик должен есть и спать с медальоном на шее. Даже когда вы купаете его, убедитесь, что медальон крепко застёгнут. Это убережёт его от сглаза.

Положив костлявую руку на голову Томаса, бабуля добавила:

– Пусть Добрый Народец из леса ищет радость в других местах и забудет про этого несчастного уродливого мальчугана.

Я глядела на бабулю из моего тёмного угла, не пошелохнувшись и не проронив ни звука. Мне было страшно смотреть на неё, но она притягивала к себе взгляд, словно злобный василиск. Её седые волосы были всклокочены и давно не чёсаны. Из спутанных прядей торчали сухие веточки и листья. У неё были длинные жёлтые ногти, острые, как когти ястреба, а глаза так глубоко запали в глазницах, что вы бы никогда не определили их цвет.

Одни люди говорили, что старушка была целительницей, другие – что она колдунья, но все в деревне соглашались с тем, что ей ведомы колдовство и заклинания и что в полночь она бродит тропинками Мирквуда. Люди также знали, что её лучше не злить.

Внезапно бабуля повернулась ко мне:

– Почему ты дуешься, девочка? Я вижу твои хитрые глаза, слышу биение твоего ревнивого сердечка. Медальон предназначен твоему брату. Тебе он не нужен.

Она говорила так, словно я была дрянной девчонкой, плохой сестрой, никчёмным созданием, которому нет доверия. Хотя это было грубо с моей стороны, я отвернулась и угрюмо уставилась в пол. Как бабуля догадалась, что я хочу этот медальон? Он должен принадлежать мне, а не брату.

– Ты опозорила меня, Молли, – сказала мама, когда бабуля ушла. – Я учила тебя улыбаться и делать реверанс, когда ты видишь бабулю Хеджпат, ты же не сделала ни того ни другого. Что она подумает о тебе?

– Мне всё равно, что она подумает. Разве ты не слышала, что она сказала мне? Она была злой и грубой.

– Нет, это ты была злой и грубой. – Мама недовольно посмотрела на меня. – Надеюсь, ты не нажила себе врага в лице старухи.

– Мне всё равно, если даже и нажила. Я её нисколько не боюсь.

Обладай мама даром бабули Хеджпат, она бы знала, что на самом деле я страшно боюсь этой старухи. Я прекрасно знала, что должна быть вежлива с ней, но мой язык меня подвёл. Я высказала то, что было у меня на уме, а когда подумала о последствиях, было уже слишком поздно.

И вот теперь, вдали от пронзительных глаз бабули Хеджпат, я подняла медальон и полюбовалась, как он сверкает на солнце.

– Ты ведь хочешь, чтобы я примерила его, верно? – спросила я Томаса. – Вот почему ты дал его мне.

Он улыбнулся во весь рот – я даже увидела, как в его розовых дёснах режутся зубки. Томасу не будет никакого вреда, если я поношу медальон всего несколько минут! Я надела цепочку и осторожно застегнула на шее застёжку.

Какая же она красивая!

Мне следовало вернуть медальон Томасу, но вместо этого я спрятала его за ворот моего платья. Мне было приятно нежное прикосновение цепочки к коже. Всего пару минут, подумала я, всего несколько мгновений. Какое зло может случиться с Томасом, ведь я рядом?

Пока я не смотрела на грядки, за моей спиной, похоже, выросла целая дюжина стеблей чертополоха. Их колючие стебли искололи мне руки, а корни крепко сидели в почве. Я дёргала и дёргала их, пока моя спина не заболела от неудобной позы. Если я буду всё время дёргать сорняки, то превращусь в старуху, даже не успев вырасти. Я буду повсюду ковылять в убогих лохмотьях и в итоге стану такой же чокнутой, как и бабуля Хеджпат.

Пока я трудилась на грядках, большое облако закрыло солнце, и сад погрузился в тень. Одновременно ветерок стих, и воцарилась непривычная тишина. Листья больше не шелестели. Куры перестали кудахтать и скрылись в курятнике. Птицы умолкли. Не стало слышно жужжания пчёл в клевере. Цветы и травы, листва на деревьях, да и само небо как будто поблёкли, стали серыми.

Встревожившись, я поднялась на ноги, чтобы проверить, как там Томас. Внезапно мир как будто закрутился и накренился. Его цвета поблекли и слились в один. Я видела только две вещи. Небо было подо мной, а трава надо мной. Голова закружилась, и я упала на землю.

Последним, что я услышала, было насмешливое карканье вороны.

Глава 2

Когда я открыла глаза, то поняла, что лежу на спине в саду. Я медленно поднялась на ноги. От зноя кружилась голова, ноги ослабли, как будто я добежала до вершины Холма Кошкиного Хвоста и на всём бегу спустилась вниз по другой стороне.

Облако куда-то скрылось, и снова светило солнце. Куры ковырялись в земле, малиновка пела, усевшись на заборе, пчёлы жужжали. Прохладный ветерок ворошил листву. Ворона куда-то улетела.

Мой брат был там же, где я оставила его, крепко спал на одеяле. Наклонившись над ним, я пощекотала ему пяточку, чтобы разбудить, но вместо того, чтобы заулыбаться и вытянуть пухлые ручки, прося, чтобы его подняли, он заплакал. Его лицо стало уродливым и красным! Да и плакал он скорее как кошка, а не как ребёнок. Когда я попыталась взять его на руки, он начал брыкаться и даже стукнул меня.

Вытащив из-за ворота платья медальон, я предложила его Томасу, но мой братик от его прикосновения вскрикнул.

– Томас! – испуганно воскликнула я. – Томас, это я, Молли. В чём дело? Почему ты плачешь?

Но Томас продолжал плакать и лягаться. После недолгой борьбы я наконец схватила извивающегося, орущего во всю глотку ребёнка и понесла в дом.

Мама бросилась нам навстречу:

– Что случилось с Томасом? Его ужалила пчела? Укусил паук?

Она попыталась взять его на руки, но мой братец боролся с ней так же, как и со мной. Он взвизгивал и завывал, и казалось, этому не будет конца.

– Быстрее, Молли, – сказала мама, – наполни ванну прохладной водой. Ему жарко, вот он и капризничает.

На дрожащих ногах я побежала к колодцу и принесла ведро воды. Мама не заметила, что на шее у Томаса нет медальона. Я надену его брату позже, когда он успокоится и никто не будет смотреть в нашу сторону.

Пока я наполняла ванну, мама раздела Томаса и опустила в воду. На мгновение он от удивления умолк. Мама осмотрела его, но не обнаружила никаких укусов. Увы, вскоре мой брат снова начал кричать.

Мама завернула его в мягкое одеяло и стала качать на руках. Но её старания были напрасны. Более того, Томас кричал всё громче и громче.

– Молли, приведи бабулю Хеджпат! – крикнула мама. – Немедленно!

Объятая страхом, я со всех ног бросилась по переулку, а затем сначала вверх по Холму Кошкиного Хвоста и вниз по другому склону. За моей спиной остался Томас, возможно, уже мёртвый, а впереди была бабуля Хеджпат. Лишь из любви к Томасу я заставила себя подойти к её двери и постучать.

– Что тебе нужно, девочка? – Голос старухи звучал так же хрипло и неприятно, как воронье карканье. – Могу я спокойно посидеть без того, чтобы какой-нибудь глупый ребёнок не стучал в мою дверь?

– Пожалуйста, бабуля, это из-за Томаса, – сказала я, задыхаясь. – Он кричит, как банши, и не даёт маме или мне дотронуться до него. Мама послала меня за тобой. Ты не могла бы прийти к нам? Он ведь малыш…

– Чушь! Скорее всего, его укусил паук или пчела.

Она собралась было захлопнуть дверь, но я расплакалась:

– Мама уже осмотрела его. На нём нет ни единого укуса. Томас никогда не плачет, он самый лучший…

– Тьфу на тебя, девчонка, закрой свой рот. Помни: никогда не знаешь, кто может тебя услышать! – Бабуля Хеджпат злобно зыркнула на меня, но всё же проковыляла внутрь, чтобы взять сумку с лечебными снадобьями.

В открытую дверь мне был виден старый стол и шаткий стул. Со стропил свисали пучки сушёных трав. Остальная часть дома была скрыта полумраком, неестественно густым в углах.

Двигаясь тихо, как мышь в комнате, полной кошек, бабуля Хеджпат вышла на улицу. Нахмурившись и что-то пробормотав себе под нос, она ущипнула меня за руку.

– Давай, давай, топай вперёд, дочка Сэма Кловеролла. В моём доме ты не увидишь ничего. Только то, что я позволю тебе увидеть.

Я побежала рядом со старухой, стараясь не отставать от её длинных шагов. Хотя я не проронила ни слова, бабуля Хеджпат продолжала что-то бормотать. Было ясно, что я ей не нравлюсь, но какое это имело значение? Я пришла к ней, чтобы она помогла Томасу. Как только он выздоровеет, я больше никогда не явлюсь к ней на порог. Что бы там ни творилось внутри дома, я знать не знаю, да и не желаю знать.

Задолго до наших ворот мы услышали истошные вопли Томаса.

– Он как будто «притворяется» Томасом, – сказала я. – Ты ведь знаешь, как мы все говорим, что он уродливый, чтобы не…

Бабуля быстро повернулась ко мне. Лицо её вспыхнуло гневом.

– Цыц! Ни одного слова больше от тебя, девчонка.

Я прикрыла рот рукой, чтобы не ляпнуть грубость, и последовала за старухой в дом.

Оттолкнув маму в сторону, бабуля склонилась над Томасом и принялась мять и щипать его. Она вертела его и осмотрела со всех сторон. Она даже его понюхала. Наконец она выпрямилась и посмотрела маме в глаза:

– Наберись мужества и выслушай то, что я тебе скажу, Агнес Кловеролл.

Мама задрожала. От дурного предчувствия у неё перехватило дыхание.

– Это мозговая лихорадка, – простонала она. – Неужели наш Томас не доживёт до рассвета?

– Нет, это не мозговая лихорадка! В самом деле всё гораздо хуже, чем ты думаешь.

Бабуля Хеджпат схватила мамину руку и крепко сжала.

– Этот ребёнок – не Томас, – сказала она. – Они пришли за твоим сыном и оставили вместо него этого.

– Нет! – закричала мама. – Посмотри на него! Конечно же это наш Томас! Неужели ты думаешь, что я не узнаю своего собственного ребёнка?

Бабуля махнула рукой перед мамиными и моими глазами.

– Посмотри ещё раз, Агнес Кловеролл, и скажи мне, кого ты видишь в этой колыбели.

Мы с мамой устремили взгляды в колыбель. Лежавшее там создание было длинным и тощим. Его личико было сморщенным, как у старичка, а глаза – жёлтыми, как у кошки. Голова поросла пучками волос тоньше, чем метёлки молочая. Он сердито смотрел на нас, лягался тоненькими ножками и вопил как резаный. Ни разу в жизни я не видела такого уродца.

– Нет, этого не может быть. О, этого не может быть, бабуля! – запричитала мама.

Мне хотелось взять маму за руку и утешить, но я пристыженно попятилась назад. Это была моя вина. Я сказала то, чего не следовало говорить. Я взяла медальон Томаса и надела его на себя. Узнай мама, что я натворила, она бы никогда не простила меня. Я прижала руку к груди и прикрыла крошечную шишечку медальона под моим платьем.

Мама повернулась к бабуле. Её глаза сверкали страхом и яростью.

– Унеси прочь этого урода из моего дома! – воскликнула она. – Он не должен осквернять колыбельку Томаса!

Бабуля Хеджпат взяла маму за руку и заставила её посмотреть на существо в колыбели.

– То, о чём я тебя попрошу, Агнес Кловеролл, нелегко, но ты должна оставить его у себя. Относись к подменышу с добротой и лаской. Корми его, пой ему колыбельные, качай его на руках так, будто он твой любимый Томас.

– Неужто ты выжила из ума? – возмутилась мама. – Кормить и нянчить это существо? Я не могу и не буду. Если ты отказываешься это сделать, я сама отнесу его сегодня вечером на перекрёсток и оставлю там. Пусть они придут за ним, если захотят. Я хочу вернуть своего ребёнка, а не это чудовище.

– Успокойся и выслушай. – Бабуля Хеджпат ещё крепче сжала мамину руку. – Если ты будешь хорошо относиться к подменышу, то и они будут хорошо относиться к Томасу. Но если ты будешь относиться к нему плохо, будь уверена, жизнь твоего ребёнка у них будет полна горя и страданий.

– Если я буду дурно обращаться с этим уродцем, они будут дурно обращаться с Томасом?

– Именно. Такова их натура. Для них на первом месте они сами и то, что им принадлежит, пусть даже оно им и не слишком нужно. Мы и наши дети – для них на самом последнем месте. – Она немного помолчала. – Если подменыш вырастет крепким и здоровым на твоём грудном молоке, они могут взять его обратно и вернуть тебе сына. Имей в виду, такое случается не часто, и я ничего тебе не обещаю. Может, ты и вернёшь Томаса обратно… но только если угодишь им.

Мама снова посмотрела на колыбель. По её лицу текли слёзы.

– Я сделаю это не ради тебя, а ради Томаса, – сказала она подменышу. – Ради моего настоящего сыночка, которого украли у меня.

Обливаясь слезами, она взяла подменыша на руки, расстегнула платье и дала ему грудь. Он тотчас припал к ней и начал жадно сосать. Теперь единственным звуком было его чмоканье. Мне он напомнил голодного поросёнка, но только во много раз ужаснее.

Бабуля Хеджпат взяла меня за руку и повела к двери.

– Оставь маму наедине с ним, – сказала она. – Не надо ей мешать. Она должна быть спокойной во время кормления подменыша.

Старуха привела меня к каменной скамье в саду и села рядом. Одеяло Томаса лежало на траве, смятое и пустое, жалкое напоминание о моём младшем брате.

– Это ведь всё ты, верно? Ты сказала то, чего не должна была говорить. – Бабуля Хеджпат крепко сжала мои руки и заставила меня посмотреть ей в лицо. – Скажи правду – ведь я всё равно узнаю, если ты лжёшь, дрянная девчонка!

Я дрожала от страха и раскаяния, не осмеливаясь признаться бабуле Хеджпат в своей оплошности. Я попыталась отстраниться, но старуха впилась ногтями в мою кожу, и я захныкала.

– Отвечай мне! – Бабуля Хеджпат тряхнула меня с такой силой, что у меня покачнулась голова, как будто старуха хотела выбить из неё мозги. – Беспечная, глупая девчонка, ты похвалила Томаса, признавайся? Ты похвасталась! Ты привлекла их внимание.

– Я не хотела говорить это вслух! – крикнула я. – Слова должны были остаться в моей голове, но я…

Старуха снова встряхнула меня.

– Я знала это уже в тот день, когда пришла к вам с медальоном, а ты пряталась в тени, хитрая, как змея. Ты позавидовала брату. Ты хотела, чтобы они забрали его!

– Нет, нет! – Я пыталась вырваться из её хватки. – Я люблю Томаса.

Бабуля Хеджпат приблизила своё лицо к моему. Теперь мы почти соприкасались носами. В её глазах плясал гнев.

– Я вижу в тебе зло.

Я отвернулась, чтобы не смотреть ей в глаза. Да, я позавидовала Томасу, но я не хотела, чтобы Добрый Народец украл его. Нет, конечно же нет. Я была не такой уж плохой сестрой.

О, если бы только эта старуха поскорее ушла! Я больше не могла выносить её странный землистый запах или прикосновение её старого плаща к моей коже, грубого и колючего. Её дыхание было хриплым и воняло смесью трав, кухонных приправ и несвежей пищи. Я вновь попытался вырваться, но она даже не думала ослабить хватку.

Внезапно она вытащила из-за ворота моего платья медальон и, расстегнув его, поболтала им передо мной.

– Значит, ты взяла медальон. А я-то удивилась, почему он не спас милого малыша?

– Томас дал мне его… он хотел, чтобы я его взяла. Ненадолго. Я хотела вернуть его, но… – Я заплакала. Старуха была права. Я и впрямь была плохой сестрой, ужасной сестрой, худшей на свете сестрой, какая только могла быть у младшего брата. – Я не хотела, чтобы они забрали его… не хотела!

Она наклонилась ещё ближе и прошипела мне на ухо:

– Как тебе твой новый братец? Ты себе такого хотела?

Не дожидаясь ответа, бабуля Хеджпат швырнула в меня медальон и зашагала к калитке.

– Не смей называть этого урода моим братом! – дрожа от гнева, крикнула я ей вслед.

Бабуля Хеджпат оглянулась.

– Лучше научись держать язык за зубами, иначе тебя ждут ещё бо́льшие неприятности.

Взмахнув потрёпанным плащом, старуха прошла через калитку и скрылась из вида.

Не зная, что мне делать, я застегнула цепочку на шее и снова спрятала медальон под платьем. Его прохладное прикосновение больше не доставляло мне удовольствия, но я не хотела, чтобы кто-то ещё знал, что он у меня.

Несколько мгновений спустя, по дороге, что-то насвистывая, показался папа. Когда он возвращался с поля, я обычно бросалась ему навстречу. Когда я была маленькой, он сажал меня на плечи и нёс домой. Сидя у него на плечах, я чувствовала себя высокой-высокой! Мне были видны зелёные поля, протянувшиеся до самого Мирквуда, лежащего, как чёрная тень, у подножия гор. Папа обычно смеялся и говорил:

– Может, отнести тебя в Мирквуд и оставить там Доброму Народцу?

– Нет, папа, не надо! – Я цеплялась за него, страшась тёмного леса и его тайн. Я никогда не ходила туда и ни за что не пойду.

Этим вечером я не выбежала навстречу папе. Я сидела на скамейке и боялась представить себе, что он сделает, когда увидит подменыша в колыбели, которую своими руками смастерил для Томаса.

Папа остановился передо мной.

– Эй, Молли, почему ты сидишь здесь одна и почему я не услышал от тебя ни слова приветствия?

Пронзительный визг в доме избавил меня от необходимости отвечать.

– Это не наш Томас, – сказал папа. – Такие вопли издает лишь голодный кот.

Он посмотрел на меня так, будто ожидал объяснений.

– Ты прав, папа, это не наш Томас, – убитым голосом ответила я.

Я говорила так тихо, что папа не расслышал моих слов. С удивлённым лицом он пошёл домой. Я медленно поплелась за ним.

Взяв на руки подменыша, он посмотрел на маму:

– Что случилось с нашим Томасом? У него нездоровый вид.

Мама расплакалась. Я повернулась к папе, чтобы всё ему объяснить, но прежде чем я открыла рот, чтобы заговорить, он спросил:

– Бабуля Хеджпат видела его, Агнес? Он выглядит гораздо хуже, чем мне показалось на первый взгляд.

– Да, да, она уже была здесь и ушла, – снова зарыдала мама. – Она ничего не может сделать.

– Должно быть, плохо дело, если бабуля не может помочь. – Папа прижал подменыша к себе и нежно покачал на руках. – Не бойся, Томас, мы вылечим тебя. Есть и другие целители, которые знают столько же или даже больше, чем бабуля Хеджпат.

– Сэм, неужели ты слепой? – закричала мама. – Это не Томас у тебя на руках!

Папа улыбнулся подменышу, который посмотрел на него чужими, широко раскрытыми глазами.

– Не глупи, – сказал папа. – Если это не Томас, то кто? – И он засмеялся, как будто мама пошутила.

Я выхватила подменыша у папы и поднесла его к папиному лицу.

– Посмотри на него! – закричала я. – Разве ты не видишь, что это не Томас?

Истошно вопя, подменыш начал извиваться и попытался вырваться, но я крепко держала его.

– Они сегодня забрали Томаса! И оставили вместо него этого!

Папа до сих пор так ничего и не понял.

– Oни?

– Они, – сказала мама. – Ты прекрасно понимаешь, кого имеет в виду Молли, Сэм! Посмотри хорошенько на этого ребёнка.

Папа пристально посмотрел на кричащее существо в его руках и всё понял. Он тотчас изменился в лице. Тревога за Томаса в его глазах сменилась ужасом.

– Не может быть! – прошептал он. – Мы же были осторожны, Агнес. Мы не сказали ни слова, чтобы привлечь их к нашей двери.

Опасаясь, что он швырнёт подменыша об стену, я забрала его у папы. И громко, чтобы меня услышали, несмотря на плач уродца, крикнула:

– Они принесли своего хилого младенца и забрали нашего Томаса!

Папа простонал и отвернулся от меня:

– Мы не можем оставить у себя их уродца.

– Боюсь, что мы должны это сделать, – возразила мама. – Бабуля Хеджпат говорит, что если мы будем хорошо обращаться с подменышем, то они будут хорошо относиться к Томасу. Если их хворые дети поправляются, они иногда возвращают того, которого забрали, и уносят своего.

– Они никогда не вернут нам нашего Томаса, – сказал папа. – Сегодня ночью я отнесу этого уродца на перекрёсток и оставлю там, независимо от того, пожелают они его забрать или нет.

– Нет. – Мама забрала у меня плачущего подменыша. – Мы сделаем так, как говорит бабушка Хеджпат. Мы должны, Сэм, ради нашего Томаса.

На глазах у папы она расстегнула платье и поднесла подменыша к груди.

– Я не могу этого видеть! – воскликнул отец и без лишних слов вышел из дома.

Мама окликнула его:

– Куда ты идёшь, Сэм?

– В таверну. Там я не услышу истошных воплей этого урода.

– Когда ты вернёшься домой?

– Лишь после того как ты отнесёшь это создание на перекрёсток. Я не намерен спать под этой крышей, пока он здесь. – С этими словами папа открыл дверь и чуть не бегом выскочил из дома.

Я обняла маму и прижалась щекой к её боку. Над моей головой подменыш дёргался, извивался и шумно сосал мамино молоко, как будто умирал с голода.

– Папа вернётся, – сказала я, хотя моё сердце разрывалось от боли, когда я произносила эти слова. – Он вернётся, я точно знаю, что он вернётся.

Мама оттолкнула меня:

– Оставь меня, Молли. Мне не нужно, чтобы ещё и ты меня дёргала.

Куда только подевалось румяное мамино лицо! Исчезли её милые ямочки на щеках, исчезла её славная улыбка. Судя по её измученным, печальным глазам, с таким же успехом она сама могла быть подменышем.

Поздно, той же ночью, прежде чем уснуть, я лежала в своей кровати на чердаке, надеясь услышать, что папа вернулся домой, но слышала я только плач и хныканье подменыша и тщетные попытки мамы убаюкать его. Никаких шагов в переулке, ни единого звука за дверью, ни папиного голоса, окликающего маму по имени.

Я нащупала под ночной рубашкой медальон. Я буду носить его вечно, но не потому, что он красивый, а как напоминание о том, что я натворила.

Глава 3

Папа не пришёл домой ни тем утром, ни следующим, ни третьим. Прошла неделя, а мы так ничего и не услышали о нём. Наконец один из местных мужчин сказал маме, что папа уехал в далёкую деревню и нашёл там работу на какой-то ферме. Он не вернётся, пока не исчезнет подменыш. Каким образом это произойдёт, его не касается, сказал папа.

Хотя папа ушёл от нас по моей вине, я разозлилась на него за то, что он бросил маму и меня. Без папиного заработка мы не сможем покупать достаточно муки и сахара. Мама слишком устала и ослабла, и могла только ухаживать за подменышем, поэтому я готовила еду и следила за тем, чтобы мама ела, но мне казалось, что подменыш высасывает из неё все жизненные соки.

Я доила корову, пропалывала огород, мыла пол и чистила кастрюли и всё время хотела, чтобы подменыш заболел и умер. Если бы мне хватило смелости, я бы сама отнесла его на перекрёсток и оставила бы там, пока мама спит.

По мере того как животик подменыша округлялся, он плакал меньше, но всё равно гораздо чаще, чем обычный человеческий ребёнок. Когда он бывал зол или голоден, то кусался, пинался и дёргал маму за волосы. Но как бы плохо он себя ни вёл, мама говорила с ним мягко и ласково. Она укачивала его, ухаживала за ним и дала ему имя – Гость, потому что им он и был, гостем в нашем доме, который однажды вернётся к своему народу, а Томас вернётся к нам.

Гость никогда не улыбался и не смеялся. Он не гулил по-детски и не ворковал. Когда он не плакал, то лежал в колыбели и хмурился. Часто взгляд у него бывал, как у кошки: он как будто смотрел на что-то такое, что мог видеть только он.

Я надеялась, что он видит Добрый Народец, что они исподтишка заглядывают к нам в дом, чтобы убедиться, что мама хорошо обращается с их ребёнком. Они наверняка были бы довольны его здоровьем. Когда-нибудь – совсем скоро – они придут с Томасом и обменяют его на Гостя. Папа вернётся домой, мама почувствует себя лучше, и всё будет как прежде.

Прошёл год. Прошли лето и осень, зима и весна, но никто из Доброго Народца так и не появился у нашего порога. Гость вырос из колыбели, но пока не стоял на ножках и не ходил. И не произносил ни слова. Хотя у него прорезались несколько крошечных жёлтых зубов, он требовал лишь молока.

Однажды утром я стояла у калитки нашего сада с Гостем на руках. Указав через зелёные поля на Мирквуд, я сказала:

– Вот там живут твои настоящие родственники, но они не любят тебя. Никто не любит тебя. Даже мама. И уж, конечно, не я. Ты злое, бездушное существо, и я мечтаю навсегда избавиться от тебя.

Мне не следовало говорить такие вещи Гостю, но какое это имело значение? Ведь он всё равно не понял, что я сказала. Он был скорее животным, чем человеком – этакий беспородный пёс, выродок, которого следовало утопить ещё при рождении.

Жёлтые глаза Гостя блеснули, но что таилось в их глубине, я никак не могла понять. Скорее всего, он ненавидел меня так же сильно, как и я его. Повернув голову, он посмотрел через поля на Мирквуд, казавшийся отсюда синей тенью, и издал несколько странных гортанных звуков.

– Послушай себя, – сказала я. – Щёлк-щёлк, щёлк-щёлк. И это всё, что ты можешь сказать? Зверёныш – вот кто ты такой.

Меня так и подмывало придушить его. Или выбить из его головы мозги – если они есть. Утопить в корыте с водой. Оставить на перекрёстке дорог. Бабуля ошиблась. Как бы мы ни относились к подменышу, Добрый Народец не вернёт нам Томаса.

Мои мысли прервал звон лошадиной сбруи. Я перегнулась через калитку и увидела, как в мою сторону по дорожке трусит лошадь бродячего торговца, таща за собой повозку с кучей разных вещей, о которых никогда не знаешь, что они вам нужны, пока не увидишь их, а потом не можешь их забыть. Новые блестящие кастрюли и сковородки, рулоны яркой ткани, туфли, сапоги, шляпы, пилы, молотки, бочонки с гвоздями, мешки с сахаром и всякие мелкие вещицы, такие как перья, пуговицы, ленты всех цветов, катушки с нитками, расчёски и красивые бусы, которые ярко сверкали на солнце.

Торговец устроился на высоком облучке позади лошади и, увидев меня, помахал рукой. Он знал меня с детства, а задолго до этого и моих родителей. Даже если у него и было имя, мы его знали исключительно как торговца. Он приезжал примерно раз в месяц и знал по именам всех жителей деревни и окрестных ферм.

На нём было всё то же старое синее пальто, длинное, выбеленное на солнце и залатанное тут и там лоскутками самой разной формы и цвета.

На голове у него была бесформенная жёлтая шляпа с вороньим пером, засунутым за ленту. Нос его размером и формой напоминал морковку, но, был скорее, красным, чем оранжевым, и торчал вперёд, а густая седая борода и вислые усы скрывали рот.

Остановившись у нашей калитки, старик улыбнулся мне.

– А вот и хорошенькая Молли Кловеролл, которой нужны шёлковые ленты для волос, и, возможно, нитка зелёных бус, подходящих к её глазам, или, может быть, букет цветов в подарок маме.

Гость наклонился к торговцу и принюхался, как будто удивлённый его запахом. Я не поняла, понравился ему этот запах или нет. Но это был тот редкий случай, когда Гость проявил интерес к чему-то, кроме молока.

Торговец рассмеялся.

– Ну и ну, какой у тебя уродливый крошечный братик! Он нюхает меня совсем, как щенок, а не как человеческий ребёнок.

Я нахмурилась. Его слова задели меня за живое. Он наверняка с первого взгляда понял, что Гость не имеет ко мне никакого отношения.

– Он мне не брат.

– Ну ладно… Если он тебе не брат, так кто же он?

Не желая признаваться в том, кто такой на самом деле Гость, я сказала:

– Какие-то бродяги оставили его в нашем саду.

Торговец принялся внимательно разглядывать Гостя. При этом он наклонился так низко, что Молли подумала, что сейчас он начнет обнюхивать подменыша.

– Он не похож на бродяжьего ребёнка.

– Возможно, поэтому они и бросили его здесь. – Высказывания торговца уже начинали меня злить. – Он такой уродливый, злой и противный, что они не захотели оставить его у себя, да и я тоже не хочу.

Гость посмотрел на меня жёлтыми глазами, как то за ним водилось, и тогда старик сказал:

– Похоже, он любит тебя больше, чем ты его.

– Он никого не любит, да и вам что до этого? – Фыркнув, я зашагала обратно в дом и даже не оглянулась на торговца.

– Значит ли это, что тебе не нужны ленты, бусы или цветы? – бросил торговец мне вслед.

Вместо ответа я захлопнула за собой дверь. Кинув Гостя в колыбель, я подбежала к окну и выглянула наружу. И увидела лишь спину уезжавшего прочь торговца. Я хотела купить ленты и бусы и букетик для мамы, но торговец был слишком любопытен, и сам он, и его перо в шляпе, и его хитрые глаза. И, если честно, у мамы не было денег, чтобы тратить их на безделушки.

В тот день к нам пришла бабуля Хеджпат. Прежде чем она переступила порог и вошла в дом, я юркнула наверх и спряталась на чердаке. Я не желала видеть её или слышать, что она мне скажет, но хотела подслушать, что она поведает маме. Я лежала плашмя на полу, прижавшись ухом к отверстию в доске от выпавшего сучка.

– Я принесла ещё целебного эликсира, чтобы укрепить твои силы, – сказала бабуля. – Он ведь помогает тебе, Агнес?

– Мне поможет только одно, – ответила мама, – я хочу снова взять на руки Томаса.

Бабуля пробормотала что-то невнятное, а мама сказала:

– Видишь, как он вырос? Разве я не была добра к нему? Разве не была ласкова?

– Ты была более чем ласкова, более чем добра, – заверила её бабуля.

– Тогда скажи мне, почему они не приходят за ним? Моё молоко нарастило жирку на его кости и сняло его с моих костей. Сейчас он почти не плачет. Он спит всю ночь и просыпается лишь на рассвете.

– Но он не говорит, не ходит и даже не встаёт сам, как то положено подросшему ребёнку. Зачем он им такой, когда у них есть твой ребёнок?

– Но ты говорила, что если я стану к нему хорошо относиться…

– Я сказала, возможно, Агнес Кловеролл. Возможно, они возьмут его обратно и вернут тебе твоего сына.

Внезапно Гость так громко заплакал, что я заткнула уши.

– Возможно? – прошипела мама. – Я посвятила себя этому существу, я больше года ухаживаю за ним, я потеряла мужа и все свои силы, а ты говоришь мне возможно?

– Я с самого начала сказала возможно. И по-прежнему говорю это. Мы не знаем, как поступит Добрый Народец. Их невозможно понять. Они не такие, как мы.

– Если это всё, чем ты можешь меня утешить, то лучше оставь меня безнадёжно страдать.

Последовало короткое молчание. Затем бабуля Хеджпат сказала:

– Пусть так и будет, Агнес. Воистину, я сделала всё, что в моих силах. Но я призываю тебя и дальше заботиться о подменыше. Никогда не знаешь, что может случиться. Всегда есть надежда.

– Я устала ждать и надеяться. Просто уходи и оставь меня в покое.

– Тогда хорошего тебе дня, – сказала бабуля Хеджпат и вышла вон.

Как только дверь за бабулей закрылась, мама разрыдалась.

Я не сдвинулась с места – вдруг она не хочет, чтобы я видела, как она плачет. Солнечный свет проникал через маленькое окошко чердака, принося с собой запах сена, птичьи трели и летний зной.

Я смотрела, как пылинки пляшут в солнечных лучах, и думала о том, как мама жаждет вновь увидеть Томаса. Что, если, что, если… что, если я возьму Гостя и отправлюсь на поиски Томаса? Предположим, я найду Добрый Народец и смогу убедить их взять обратно Гостя и отдать мне моего брата. Они наверняка увидят, что мама хорошо относилась к Гостю. Может, в их сердцах осталась хоть капелька доброты?

Но как мне найти Добрый Народец? Вдруг они живут за морем и даже дальше? С другой стороны, они вполне могут быть где-нибудь за соседним холмом. Такие создания странствовали туда-сюда по Тёмным Землям, останавливаясь то в одном месте, то в другом. Жители деревни говорили, что Добрый Народец не хочет, чтобы мы их нашли. Но хватило ли кому-нибудь смелости отыскать их?

Возможно, в старых сказках кто-то это делал, но только не в нашей обычной жизни. И уж точно не такие девчонки, как я. Если честно, мне было страшно даже подумать о том, чтобы уйти из дома.

Я никогда не бывала дальше Нижнего Хексэма, что всего в миле от нас по дороге. По другую сторону от деревни был лес Мирквуд, куда не осмеливались ходить даже самые отчаянные мальчишки. А за Мирквудом лежали Тёмные Земли.

Если бы не я, мой брат был бы на руках у мамы, а папа курил бы свою трубку в саду. А подменыш был бы… ну, где бы он ни был, только не здесь. А значит, как бы ни было мне страшно, я понимала: я должна всё исправить. Я, Молли Кловеролл, совсем одна, без посторонней помощи спасу моего младшего брата.

Я нашла маму внизу, где она кормила Гостя. Слишком грустная и усталая, чтобы повернуть голову, она даже не заметила меня, но подменыш посмотрел на меня жёлтыми глазами, настороженными, как у кошки.

– Скоро тебя не будет, – беззвучно, одними губами, сказала я ему. – Ты – отвратительное создание.

Он закрыл глаза и переключил всё своё внимание на маму и её молоко.

– Я приготовлю ужин, мама, – сказала я. – Может быть, тебе хочется чего-то особенного?

Не поворачиваясь ко мне, мама покачала головой:

– У меня нет аппетита.

Однако она всё же съела немного хлеба, полтарелки супа и легла на кровать. В кои веки Гость спал, и я была рада видеть, что мама тоже может отдохнуть.

После ужина я принесла воды из колодца и вымыла посуду. Наведя в кухне чистоту и порядок, я вышла на улицу и остановилась у калитки. На дальней стороне полей, погружённый в тень, был виден Мирквуд. В живых изгородях щебетали птицы, высокие стебли пурпурной наперстянки мягко покачивались на лёгком ветру, а последние пчёлы тихо жужжали свою вечернюю песню. Луна уже взошла, круглая и бледная. Воздух был напоён сладковатым запахом влажной травы.

Вдали работники брели с ферм домой, но их голоса и смех были едва слышны. Папа мог бы сейчас идти вместе с ними, но он был далеко, работал в неведомых краях с незнакомыми людьми.

Вцепившись в калитку, я вознесла мольбу первой ночной звезде:

Прошу тебя, помоги мне найти Добрый Народец, пусть они заберут Гостя и вернут нам Томаса, прошу тебя, сделай так, чтобы я благополучно привела его домой, чтобы папа вернулся, а мама пусть всегда улыбается и будет счастлива. Прошу тебя, о, пожалуйста, тысячу раз, прошу, пусть всё будет так, как было раньше!

Глава 4

На следующее утро мама вынесла Гостя на улицу и положила его на одеяло Томаса. На этот раз он лежал тихо, наблюдая за плывущими в небе облаками, похожими на бесконечные стада кудрявых овечек.

Присев за кустом, я пропалывала грядки и исподтишка поглядывала на Гостя. Я была уверена, что он не знает, что я рядом. Мне казалось, что если подождать достаточно долго, Гость наверняка мне что-то откроет. У него явно имелись секреты. Вдруг он знает, где найти Добрый Народец? Что, если они общались с ним, а он с ними?

Мне на нос села муха, я отмахнулась от неё, чтобы не чихнуть. Муравьи шествовали по моей ноге, щекоча пальцы. По спине стекали капли пота. Солнце припекало, воздух был густым и липким. Пчёлы монотонно гудели среди цветков наперстянки, как будто пытались усыпить меня.

Гость тихонько заплакал, не закричал, не завопил, но начал издавать печальный звук, который звучал то громче, то тише, то выше, то ниже. Не совсем рыдание, но и не мелодия. Сливаясь с шумом ветра и шелестом листьев, песня поплыла по саду и через ограду; помчалась с горным потоком по скалам, сливалась с пением птиц и жужжанием пчёл.

Печальная и красивая. Я ни разу не слышала ничего подобного, и уж тем более от Гостя.

Песня оборвалась так же внезапно, как и началась. Гость повернул голову в сторону моего укрытия. Его жёлтые глаза нашли и впились в меня. Притихший и хитрый, он смотрел на меня так, словно ждал, когда я появлюсь из-за куста и подойду к нему.

Я поднялась на ноги и удивлённо посмотрела на него.

– Где ты научился этой песне?

Он продолжал смотреть на меня. Выражение его лица не изменилось. Он ничего не ответил. Впрочем, иного я и не ожидала.

– С тем же успехом я могла спросить кошку, – сказала я, склонившись над Гостем. Моё лицо было всего в нескольких дюймах от его лица. – Я не знаю, что ты видишь, когда смотришь на меня так. А ты знаешь, что вижу я, когда смотрю на тебя?

Его лицо сделалось непроницаемым.

– Я вижу уродливое, злобное существо. – Я выплюнула слова, как будто они были отравой. – Дьявольское отродье, чудовище. Наш Томас был красив. Красив настолько, насколько ты омерзителен.

Сидевшая на живой изгороди сорока склонила голову и, поглядев на меня, захлопала крыльями, как будто приготовилась улететь к Доброму Народцу. Нет, пока Томас остаётся пленником Доброго Народца, я не должна грубо разговаривать с Гостем и не должна причинять ему никакого вреда.

Мама подошла к двери и выглянула наружу.

– У вас там всё в порядке? – спросила она, имея в виду: Гость в безопасности?

– Всё хорошо, – солгала я.

При звуке маминого голоса Гость начал визжать, лягаться и махать кулачками. Склонившись над ним, мама с трудом взяла его на руки, как будто он стал для неё слишком тяжёл.

– Неужели снова проголодался?

В ответ он ударил её кулачками и разорвал ей на груди платье.

* * *

Тем вечером маме едва хватало сил, чтобы съесть ужин. Её глаза запали в глазницах, став почти такими же, как у бабули Хеджпат, а под ними залегли синие круги. Её волосы, когда-то густые и блестящие, висели безжизненными, нечёсаными прядями вокруг бледного лица. Платье теперь болталось на ней как на вешалке.

Поздно вечером я написала маме письмо:

Я взяла Гостя и отправилась искать Томаса. Не волнуйся, со мной ничего не случится. Я приведу Томаса домой и оставлю Гостя там, где ему место.

Пожалуйста, ешь и отдыхай, пока меня не будет, и набирайся сил.

Твоя любящая дочь Молли.

Я тихонько положила в холщовую сумку каравай хлеба, кувшин молока и кувшин воды, ломоть жёлтого сыра и шесть яблок. Я не осмелилась взять больше, потому что у нас и без того было мало еды.

Я потрогала медальон, спрятанный у меня под платьем. Возможно, я смогу обменять его на что-нибудь с Добрым Народцем. Как сороки и вороны, они наверняка обожают блестящие вещи.

Я на цыпочках подошла к колыбели. Гость лежал неподвижно, но его глаза были открыты и светились в темноте, как у кошки. Опасаясь, что он закричит и разбудит маму, я плотно завернула подменыша в одеяло и перебросила свёрток через спину. Он даже не пискнул. Без единого звука он позволил мне вынести его из дома.

Грунтовая дорога в лунном свете казалась белой, а заросли наперстянки по обеим сторонам – чёрными. Всё остальное как будто растворилось в оттенках серого – поля, словно лоскутные одеяла, устилающие склоны холмов, каменные ограды, трава. Единственным звуком, доносившимся до моего слуха, было уханье совы где-то вдалеке.

На вершине Холма Кошкиного Хвоста я обернулась и бросила взгляд на наш дом у его подножия: отсюда дом показался мне совсем крошечным. За всю свою жизнь я не провела ни единой ночи без мамы. Теперь же я собралась отправиться в странствие, не имея ни малейшего представления о том, куда я пойду. Или когда вернусь назад.

Если вообще вернусь.

Но я побрела дальше вниз по склону в сторону деревни. Лунный свет серебрил соломенные крыши домов. В окнах было темно. Ни в одном я не заметила горящей свечи. Я чувствовала себя грабителем, крадущимся от дома к дому, выбирая, кого бы обокрасть.

Где-то в узком переулке залаяла собака. С высокой каменной стены на меня блестящими глазами посмотрела кошка. В одном из домов кто-то храпел так громко, что это было слышно даже на улице.

Я на минутку остановилась, чтобы удобнее закинуть на спину свёрток с Гостем. Он по-прежнему не издал ни единого звука, лишь сжал пальцы и впился ногтями мне в плечи. Ощутив его дикий нрав, я ускорила шаг. Чем раньше я найду Добрый Народец, тем скорее избавлюсь от этого существа на моей спине.

Вскоре мы приблизились к старому каменному мосту, перекинутому через реку, и я увидела на нём лошадь и повозку, причём прямо посередине. Торговец сидел, прислонившись к стене, и что-то наигрывал на грошовой свистульке.

Сидевший у меня за спиной Гость поёрзал, пытаясь заглянуть мне через плечо.

Увидев меня, торговец улыбнулся, но, не сказав ни слова приветствия, продолжил играть грустную мелодию. Музыка показалась мне знакомой: где-то я её уже слышала. Гость упёрся ногами мне в спину и привстал, чтобы взглянуть на торговца.

Тот опустил свирель и сказал:

– Ба, да это же маленькая Молли Кловеролл с бродяжьим ребёнком на спине. Что привело тебя сюда в столь поздний час? Готов на что угодно спорить: точно не для того, чтобы купить у меня ленты, бусы и цветы.

– Этот уродец ни за что не уснёт, если его не выгулять при лунном свете, – ответила я и сама удивилась, как быстро ложь слетала с моих губ. – Это его убаюкивает.

– Ах, я знал нескольких таких детей. – Он протянул руку через моё плечо, чтобы погладить Гостя по голове.

– Осторожнее! – предупредила я его. – Иногда он кусается.

Старик рассмеялся:

– Не бойся. Даже самая злая собака на свете знает, что меня лучше не кусать.

Я сделала шаг, чтобы пойти дальше, но торговец остановил меня.

– На твоём месте я бы не шёл дальше. Там впереди перекрёсток, а за ним лежит Мирквуд. И то и другое – опасные места для юной девушки и малыша в такую тёмную ночь.

– Я не пойду дальше поворота, – ответила я и указала туда, где дорога сворачивала в сторону.

– Ты ведь не обманываешь меня, верно?

Я скрестила за спиной пальцы и покачала головой:

– Нет, сэр, с какой стати мне вас обманывать.

– Тогда будь осторожна. – Он отошёл в сторону, уступая мне дорогу, и приподнял жёлтую шляпу. Чёрное перо на ней качнулось. – Пусть любое зло обойдёт вас стороной.

Облегчённо вздохнув, я перешла мост. На другой стороне я оглянулась, чтобы проверить, наблюдает ли за мной торговец, но он уже повернул к деревне. Копыта лошади зацокали по камню, колокольчики на сбруе тихонько зазвенели.

Вскоре дорога повернула в сторону, и деревня почти скрылась за поворотом. Отсюда она казалась скоплением крошечных домиков, похожих на кучки камней, брошенных детьми у обочины дороги после игры. Впереди, прямо за горой, лежал лес Мирквуд. Устроив Гостя повыше на спине, я зашагала по склону холма наверх. Оттуда я посмотрела вниз на тёмный лес. Он тянулся далеко, покуда хватало глаз, ограниченный морем с одной стороны и Тёмными Землями с другой.

И вновь Гость приподнялся выше, чтобы смотреть вперёд поверх моей головы. Он несколько раз пролаял, совсем как лиса или волк. Из леса, как будто в ответ, ухнула сова.

Спускаясь с холма, я какое-то время шагала быстро, но каменистая дорога, на которой я то и дело спотыкалась, вынудила меня сбавить шаг. Не хватало ещё упасть с такой поклажей на спине!

У подножия холма был перекрёсток дорог, тёмный от печали и дурных предчувствий. В этом месте хоронили тех, кто наложил на себя руки. А также убийц и воров – всех тех, кому нельзя находить последнее упокоение на церковных кладбищах. Подменышей и нежеланных детей также оставляли здесь, обрекая на верную гибель. Неудивительно, что перекрёсток дорог считался про́клятым местом.

Тихонько простонав, Гость вцепился в меня и стал раскачиваться взад-вперёд, словно боялся, что я брошу его здесь. Если честно, я бы так и поступила, но я была почти уверена в том, что Добрый Народец заберёт его, а взамен отдаст Томаса.

Как только перекрёсток остался позади, Гость ослабил хватку и перестал стонать и раскачиваться. Свернувшись клубочком у меня на спине, он затих, как напуганный зверёк.

Впервые за всё это время я почувствовала укол жалости, хотя и совсем слабый, ведь Гость доставил нашей семье немало несчастий и не заслуживал сочувствия.

Белея в лунном свете, камни тянулись вдоль тропинки, что вела в лес. Ещё несколько шагов, и вокруг меня кольцом сомкнулась тьма. Я не сводила глаз с камней, боясь посмотреть на чащу, которая окружала меня со всех сторон. Кто знает, какое зло притаилось там, в темноте?

Гость снова заохал и застонал. Похоже, он был напуган не меньше меня.

В темноте леса как будто что-то мелькало, правда, довольно далеко от тропы, чтобы можно было разглядеть, что это такое. Я очень надеялась, что это нечто не приблизится к нам. Сидя у меня на спине, Гость беспокойно заёрзал и что-то пробормотал себе под нос. Его тёплое дыхание щекотало мне шею. С каждым моим шагом подменыш становился всё тяжелее, а мои ноги всё больше слабели. Меня так и подмывало избавиться от него.

Слишком усталая, чтобы идти дальше, я отвязала Гостя от спины и, опустившись на землю, прислонилась к гладкой стороне замшелого камня. Гость присел на корточки рядом со мной, щёлкая языком и бормоча что-то невнятное. Иногда он смотрел на меня так, словно ожидал, что я его пойму. Увы, издаваемые им звуки оставались мне непонятны.

– Если бы ты только мог сказать мне, где найти Добрый Народец, – вздохнула я. – Но ты не умеешь говорить. И не можешь ходить. Зачем ты мне или кому-то ещё? Какая от тебя польза?

Гость опустил голову и молча уставился в землю.

На какой-то миг он напомнил мне ягнёнка, которого я когда-то выкормила, потому что его мать отказывалась давать ему вымя. Папа назвал его бесполезным поскрёбышем и даже сказал, что пусть лучше он умрёт, но я стала кормить его, давая ему сосать тряпицу, пропитанную молоком. Когда он подрос и я уже не могла таскать его на руках, я отпустила его обратно в отару.

Но Гость не был смиренным ягнёнком. Он был диким, злобным существом, нежеланным даже для собственной матери. Он не заслуживал моей жалости. Я присела на корточки рядом с ним и посмотрела ему в глаза:

– Ты знаешь, куда мы идём?

Гость как-то дико и странно посмотрел на меня.

– Я верну тебя твоим людям, тем, что не хотели тебя. Тем, что взяли моего брата, а вместо него оставили нам тебя. Их называют Добрым Народцем, хотя они совсем не добры. Я обменяю тебя на брата и навсегда избавлюсь от тебя.

Гость издал печальный звук и свернулся калачиком. Неужели он понял, что я сказала? Нет, возразила я самой себе, разума у него не больше, чем у бессловесного животного. Я ткнула его так, как если бы он был спящим щенком.

– Могу я надеяться, что ты никуда не сбежишь, пока я сплю?

Гость свернулся калачиком, отчего как будто стал ещё меньше, и прикрыл руками свои большие уши. Я снова толкнула его, на этот раз сильнее.

– Тебе лучше быть здесь, когда я проснусь.

Ни слова, ни даже взгляда в ответ. Будь у меня верёвка, я бы привязала его к дереву. Накрыв подменыша одеялом, которым он был привязан к моей спине, я вытащила из холщовой сумки другое, для себя.

Я немного посплю, а потом пойду дальше. Скоро мы найдём Добрый Народец. Я была в этом уверена. Ну, или почти уверена…

Когда я открыла глаза, уже наступило утро. Гостя нигде не было. Я вскочила на ноги и стала вглядываться в туманный лес.

Высокие и стройные, деревья стояли строго, как часовые. Но куда же делся подменыш?

– Гость! – позвала я. – Гость… где ты? – Мой голос эхом отлетал от одного дерева к другому, но я так и не дождалась ответа. Я звала его снова и снова, вглядываясь в туман, но опасалась сойти с тропы.

Ещё несколько дней назад я была бы счастлива, если бы Гость ушёл, но без него мне не на кого обменять Томаса. Остаётся ни с чем вернуться домой. И тогда я открыла сумку и вытащила кувшин с водой.

Но не успела я сделать первый глоток, как увидела Гостя. Он прятался в зарослях папоротника, словно оленёнок, забившись в яму под валуном. Он скрючился, повернувшись спиной ко мне, и, похоже, крепко спал.

– Просыпайся! – крикнула я, разозлившись от его непослушания.

Он повернулся и, как обычно, тупо посмотрев на меня, медленно выполз из укрытия. Первое, что он сделал, это выхватил из сумки кувшин с молоком.

Я отняла у него кувшин, сняла крышку и помогла Гостю напиться. Какой же он всё-таки ненасытный! Ему бы всё пить да пить!

– Только не вздумай выпить всё это сразу, – сказала я ему. – Сомневаюсь, что мы найдём в Мирквуде корову.

Он, как и дома, тотчас запищал и замахал руками, начал кусаться, щипаться и лягаться. Мне потребовались все мои силы, чтобы завернуть его в одеяло и взвалить на спину.

Шагая вперёд, я грызла маленький кусочек сыра, а Гость всё время вопил. Тропинка впереди нас круто пошла вверх. Тёплый влажный воздух окутывал меня липкой пеленой, а крошечная мошкара роилась вокруг, кусая лицо, уши и шею.

Гость продолжал плакать, фыркать и сопеть. Он извивался и изгибался, дёргался из стороны в сторону. Я не осмеливалась обернуться и посмотреть на него, опасаясь, что уроню его и он свалится в овраг, вдоль которого тянулась тропа.

Мы шли всё дальше и дальше, преодолевая милю за милей. Чем дальше я шла, тем гуще становился лес. Теперь дневной свет еле-еле пробивался сквозь листву. Казалось, мы с Гостем шагали сквозь бесконечные сумерки, не зная, какое сейчас время суток, – утро, полдень или вечер, – но точно не ночь, пока ещё не ночь.

Иногда я проходила между огромными, высоченными валунами, поверхность которых поросла толстым слоем мха. На некоторых даже росли деревья. Их корявые корни тянулись вниз по бокам камней, уходя глубоко в трещины. С каменных глыб капала вода, образуя на тропинке лужи. Я пожалела, что не додумалась взять с собой посох. Он бы помогал мне сохранять равновесие.

На вершине очередного холма я почувствовала, как Гость напрягся и ещё крепче вцепился мне в плечи. А ещё, очень тихо, начал издавать щёлкающие звуки.

У подножия холма, прислонясь спиной к валуну, стоял человек и наблюдал, как мы приближаемся. Ожидая, когда мы подойдём ближе, он наигрывал на оловянной свистульке печальную мелодию. Музыка напомнила мне песню, которую Гость пел в саду.

На первый взгляд человек этот, наполовину скрытый высокими зарослями папоротника, показался мне вполне безобидным, кем-то вроде странствующего музыканта. Мне доводилось видеть таких, как он, на рынке, где они исполняли музыку, услаждая слух прохожих. Рядом с ними обычно лежала шапка, в которую щедрые люди бросали монеты.

Всё так же продолжая смотреть себе под ноги, я медленно и осторожно ступала по коварной тропинке. И очень надеялась, что этот человек знает, где мне найти Добрый Народец. Возможно даже, он отведёт меня к ним. Попутчик мне не помешает, особенно если он любезно согласится нести Гостя хотя бы часть пути.

Глава 5

Вблизи человек этот оказался ни красив, ни уродлив, ни стар, ни молод, а являл собой нечто среднее. На нём была выцветшая чёрная шляпа с широкими полями. Рукава его зелёной куртки были обтрёпаны, ткань изрядно выцвела. Колени штанов были в заплатах, а сапоги сильно изношены. Рядом с ним лежал какой-то бесформенный тюк.

Я подошла ближе (но не слишком близко) и рассмотрела, что у него хитрые глаза умного лиса, и я не была уверена, можно ли ему доверять.

Гость приподнялся, чтобы посмотреть мне через плечо, и разразился чередой громких щелчков.

– Он не умеет говорить, – объяснила я, но незнакомец не обратил на меня внимания.

Вместо этого он издал такие же щелчки, что и Гость, как будто в насмешку над ним.

Глаза Гостя тотчас засияли, словно кто-то зажёг в его головёнке лампу. Он замахал тонкими ручками и беспокойно задёргался. Я даже испугалась, что он опрокинет меня на землю. Каркая и щебеча, эти двое болтали и болтали, и деревья вокруг нас эхом отражали их птичий разговор. У меня же от него лишь разболелась голова.

Наконец мужчина поднял руку и повернул ладонью к Гостю. Тот сразу же замолчал, но его взгляд был по-прежнему прикован к незнакомцу.

– Ты с ним разговаривал? – спросила я.

Продолжить чтение