Читать онлайн Тьма и золото полуночи бесплатно

Тьма и золото полуночи

Holly Race

A Midnight Dark and Golden

© Т. В. Голубева, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

* * *

Посвящается Алексу.

Любовь легка, вера трудна.

У нас есть и то и другое – на том стоим

И можно в любом случае проявить здесь свой маленький свет, свой собственный скромный, крошечный, дрожащий огонек, зная, что он не единственный, горящий во тьме, и не единственный, который тьма не в силах постичь.

Э. М. Форстер. Во что я верю

Конечно же, в этом сердце живет нечто нетленное – а жизнь куда больше, чем сон.

Мэри Уолстонкрафт

Но можно ль развернуть течение судьбы

Или порвать цепь неизбежных связей?

Эдмунд Спенсер. Королева фей

Пролог

Рис.0 Тьма и золото полуночи

Осознавая Великое предательство…

Аннун был почти полностью разорен. Король Артур не стал обрушивать войну на сны, и кошмары, и фей – он просто обманул их, как некогда были обмануты троянцы. Андраста[1] наблюдала за тем, как ее родня превращалась в инспайров, а потом в ничто. Единственным, что удерживало от распада ее саму, было воспоминание о любви. О взаимном желании, от которого, как она знала по своему долгому опыту, Артур не мог просто так отмахнуться.

Она могла бы использовать это против него, пусть даже ее кожа осыпа́лась хлопьями, а движения замедлились. Она чувствовала запах отчаяния некоторых его последователей неподалеку от той пещеры, где она помогла выковать причину собственного крушения.

На этой горе некогда рос лес, а в лесу была поляна. Андраста, поднимаясь по склону, воспаленными пальцами ощущала память корней и мха. А теперь здесь был голый камень, но и он осыпа́лся под ее ногами и руками, рождая маленькие лавины. Пустынный ландшафт был опасен. Если Артур увидит Андрасту, он попытается ее уничтожить. Ей оставалось надеяться, что он слишком поглощен успехом своего предательства, чтобы обращать внимание на одинокую беспомощную женщину.

Прошло много солнц, прежде чем Андраста добралась до вершины горы, поэтому она была непомерно измучена. Ее кости трещали. Сила, некогда протекавшая в теле Андрасты, ушла. Каждый вздох уносил еще одну ее каплю. На вершине Андраста позволила себе остановиться и передохнуть, потом оглянулась на картину мира, которым некогда правила. Там не было ничего, кроме серости. Башни и поселения, прежде пестревшие на равнине, исчезли. Исчезли и звери, и разные существа, что бродили там. Андраста посмотрела на море и увидела, что империи за ним тоже рассыпа́лись под напором силы Артура. Он охватил весь юг, до родины древних предков, где начинались все истории. Он охватил и запад, и восток, где истории, что рассказывались в далеких культурах, были сродни здешним историям, и их общие нити сплетались в ее собственные сухожилия. Все умирало.

Пора было двигаться, но тело Андрасты утратило силу. Артур оставил ее смерть напоследок – как особую жестокость по отношению к богине, которую обещал почитать всю жизнь и после жизни. Она закрыла глаза и послала мольбу к людям неподалеку. Они услышали ее, каким бы тихим ни был зов.

Рыцари Ланселот, Бедевер, Паломид, Гэвейн и Дагонет появились на вершине горы. Они сняли шлемы, их лица были усталыми и встревоженными.

Паломид был самым старшим из рыцарей, но самым измученным выглядел Ланселот. Андраста ощущала в нем нить Нимуэ[2], сплетавшуюся с нитью ее брата Луга, – единство музы и воина. Ланселот пришел в Аннун молодым, он восхищался всем, что мог предложить ему этот мир, он любил кошмары, хотя и сражался с ними. Андраста видела его мальчишкой – он мыслил совершенно иначе, чем Паломид и даже молодой Бедевер. Она чувствовала его горе из-за случившегося как поддержку ее собственного угасающего существования. Он уже сделал выбор, хотя сам пока этого не знал…

– Миледи… – Бедевер опустился перед ней на колено. – Мы не знали. Мне жаль, что так произошло…

– Ты призвала нас, миледи, разве нет? – заговорил Паломид низким и настойчивым голосом. – Можем мы что-то сделать? Такое, что повернет вспять все это?

– Повернет вспять?! – горько засмеялся Дагонет. – Как? Как нам переделать мир, когда у него такая сила? Мы можем с таким же успехом броситься с этих скал и разбить головы о серые камни внизу.

– Но если он способен в одно мгновение все уничтожить, то наверняка все может быть и восстановлено? – сказал Гэвейн. – Пусть другие рыцари и последовали за Артуром, но мы остаемся верны нашим клятвам. А мы поклялись защищать эту землю, и мы не считаем ее разрушение защитой. Мы остаемся преданы Аннуну, а не ему.

– Я знаю, – слабо улыбнулась Андраста. – Потому и позвала вас. Моя любовь предала меня и фей, но есть и путь назад. Это не на вашей памяти, но были времена, когда Аннун оказался на грани гибели. Всегда есть люди, иммралы или нет, которые хотят убить воображение. И частенько они близки к этому. Но и надежда всегда остается.

– Что нам делать? – спросил Ланселот.

– Прикажи, и мы все сделаем, – пообещал Дагонет.

– Не делайте, а найдите, – ответила Андраста. – Источник инспайров, который вернет Аннун. Убейте короля, а потом найдите источник.

Она застонала. Боль, пронизывавшая ее, обострилась. Артур осознавал, что ее существование не угасло. Она ощущала, как он сейчас сосредоточил на ней свое намерение.

Андраста почувствовала, как растворяются ее кости, превращаясь в инспайров прямо внутри тела. Мышцы и вены скоро последуют за ними. Она качнулась назад, и Ланселот подхватил ее. Его юное лицо исказилось отчаянием, он смотрел ей в глаза – ребенок, видящий уход старшего и впервые познающий смерть. Андраста уловила тот момент, когда жизненная сила стала покидать ее, и прохрипела последние слова, с трудом прошептала то, что могло привести их к необходимому:

– Грааль… Найдите Грааль…

1

Рис.1 Тьма и золото полуночи

Я не привыкла сражаться без моего Иммрала. Три месяца прошло, а я все еще призываю силу посреди схватки.

Мой скимитар[3] движется быстрее, чем когда-либо прежде, почти независимо от меня, – он подчиняется инстинкту выживания. Но я ничего не могу изменить. Если бы у меня было время подумать как следует, я прокляла бы свой недостаток умения – свою близорукость, потому что я прекратила практиковаться со своим оружием, когда оно перестало быть необходимым. Ведь у меня появился бы шанс. Но тогда у меня был Иммрал, и я полагалась на него при таких затруднениях.

– На помощь! – закричала Неризан с другой стороны улицы, осаждаемая так же, как и я.

Последовала неяркая вспышка голубого света. Мой брат высвободил ее. Он теперь единственный из нас обладает Иммралом – и та часть силы, что прежде принадлежала мне, теперь у него. Я не хочу просить его о помощи. Не могу. Я удваиваю усилия, размахивая вперед и назад скимитаром, сражая одного спящего за другим, а они все равно напирают. Им неведом страх, у них нет эмоций, есть лишь желание истребить таких, как я.

Прошли те времена, когда мы защищали спящих от кошмаров. Теперь мы можем только бороться за свою жизнь. И непохоже, чтобы остались еще кошмары, с которыми нужно сразиться. Сны – и хорошие, и плохие – покинули Аннун, не оставив на своем месте ничего, кроме злобной армии Мидраута[4]. И она нас побеждает, медленно, но верно, как океан, размывающий скалу.

Клинок, которого я не заметила, сверкнул справа от меня, глубоко врезавшись мне в плечо.

– Ах ты, мелкий… – выругалась я и протянула руку к сновидцу, все еще надеясь, что прежний толчок Иммрала пробежит сквозь мой мозг и руку и взорвет сновидца, превратив в инспайр. Но ничего не происходит. Я вынуждена воспользоваться куда менее элегантной тактикой и просто рубануть его скимитаром по груди. Он падает, но на его месте появляются двое других.

Сновидец в тылу атакующей меня толпы падает с приглушенным вскриком. Потом другой и еще двое, сраженные одной стрелой.

Самсон.

Вскоре его лицо появляется над толкотней, решительное и яростное, – он колет и рубит окруживших меня стрелами, которые просто держит в руках. Еще несколько взмахов – и он уже рядом со мной.

– Мне показалось, тебе тут одиноко, – усмехается Самсон.

– И скучно, – выдыхаю я, желая выглядеть такой же спокойной, как он.

– Как ты думаешь, – спрашивает он, – не пора ли дать отдых полку?

Он подразумевает: пора попросить Олли покончить с этим. Я не могу заставить себя сказать «да», но и не могу сказать «нет». Самсон говорит что-то в свой шлем, и через мгновение новая голубая вспышка раскидывает оставшихся сновидцев. Они без сознания и пока не представляют угрозы. Мой брат стоит посреди улицы, чакрамы[5] по-прежнему висят у него на поясе, руки раскинуты, уши кровоточат от усилий, которых ему стоило использование моего Иммрала. Нет, уже не моего. Теперь это Иммрал брата.

Они с Самсоном просто ждали моего слова. Они могли бы вмешаться в любой момент, но не сделали этого, потому что не хотели ранить мою гордость.

– Спасибо, что проредила их ряды, – улыбается мне Олли. – Со всеми сразу я бы не справился.

Он лжет. Мы оба это знаем. Мне было бы так легко вернуться к прежней угрюмости, найти убежище в дурных мыслях о брате, вообразить, что Самсон только рад тому, что у меня больше нет Иммрала и он может изображать спасителя. Мне стоит огромных усилий не изречь что-нибудь саркастическое о даме в беде. Я киваю в знак благодарности – только на это я сейчас и способна. Олли сказал бы, что это лучшее, что я могла сделать; он буквально размяк и явно испытывает облегчение.

Самсон не столь хорошо осознает, насколько он был близок к тому, чтобы ему откусили голову.

– Ты в порядке? – спрашивает он, осторожно касаясь меня.

Мне кажется, что ему хочется обнять меня за талию, но, строго говоря, мы еще продолжаем патрулировать, и его рука замирает на моем предплечье.

Венеуры и аптекари, прятавшиеся в ближайшем медицинском подразделении, заполняют улицу, осматривают пострадавших. Джин, аптекарь и друг, кивает на порез на моем плече:

– Если я это перевяжу, ты меня не укусишь?

Я надуваю губы и отворачиваюсь в ответ, оттягивая тунику, чтобы открыть рану.

– Черт побери! – восклицает Неризан. – И вот с этим ты продолжала сражаться, Ферн?

– Она у нас крепкая, это уж точно, – говорит Джин, изучая рану.

Я морщусь. В моем плече, глубже пореза, возникает какое-то жжение, мне хочется заорать и рвануться в сторону. Я трясу головой, чтобы прогнать это.

– Кружится голова? – спрашивает Джин.

– Нет, – отвечаю я. – Просто твой зонд вызывает странные чувства.

– Я действую как можно мягче, – говорит она с отзвуком прежнего раздражения.

– Я этого и не отрицаю.

Прикусывая губу, снова трясу головой. Я не должна превращаться в прежнюю Ферн. Не хочу стать озлобленной. Нужно держаться за ту личность, в которую я превратилась, пусть даже она с каждым днем ускользает. Я чувствую это.

– Ну вот, все заштопано, – говорит Джин, ободряюще хлопая меня по спине.

– Отлично. Я как новенькая.

Остальные бедеверы уже взбираются в седла. Нас теперь немного. Самсон, Олли, Неризан и я – вот и все остатки полка, около двух лет назад выезжавшего из ворот Тинтагеля. Мы тогда и представления не имели о том, что отражаем лишь первые из множества нападений, организованных Себастьяном Мидраутом, – атак, которые погубят наших друзей и товарищей.

– Можем мы назвать это удачным днем? – спрашивает Самсона Неризан.

– А тебе хочется? – встревает Олли.

– Чего мне действительно хочется, так это найти настоящий кошмар. Или хорошего спящего, чтобы защитить его, такого, как мы, – отвечает она.

– А, чтобы рот почистить, – киваю я.

– Ну да, что-то вроде шербета, если хочешь, – говорит она с подчеркнутым акцентом, напоминающим мне моих соучеников в колледже Боско, – чтобы последовать главным курсом полной и абсолютной депрессии.

Самсон улыбается:

– Посмотрим, что можно сделать.

Он через шлем передает Рейчел желание Неризан.

Мгновением позже та откликается:

– Боюсь, бедеверы, этой ночью ловить нечего. Но я могу предложить вам по парочке трикстеров[6] у парламента.

– Принято, – говорит Неризан.

Но мы с Самсоном обмениваемся неуверенными взглядами.

Никому не следует в эти дни приближаться к парламенту – ни в Аннуне, ни в Итхре. Но ни один из патрулей не берется за это дело, так что оно остается доступным любому желающему. Неризан в отчаянии смотрит на нас. Ей нужна удача. Да и всем нам.

– Ладно, двигаемся к парламенту, – говорю я.

– Сделаем, – кивает Олли, но он не в силах скрыть усталость в голосе.

Я прекрасно знаю, что́ он должен чувствовать – дикую боль в затылке. И взрыв боли в носовых пазухах, за которым последует теплый поток крови. Я понимаю, что это глупо, но не могу удержаться от зависти к Олли. Для меня была непереносима эта боль в голове, но она ведь означала, что я чего-то стою. Что я особенная. Но оказалось, что я не была в достаточной мере особенной. Когда мой Иммрал подвергся настоящему испытанию, оно оказалось не по мне, и Экскалибур меня наказал, высосав мою силу.

По мере того как мы приближались к парламенту, сновидцев становилось больше. Целые толпы бродили по улицам, ожидая приказа от своего командира. Теперь стало обычным делом увидеть сновидцев безо рта, и нередко их черепа были вскрыты, а мозги удалены – вместе со всеми мыслями. А здесь, поблизости от центра силы Мидраута, я не видела ни одного с уцелевшим черепом. Зря мы сюда приехали.

Моя лошадка Лэм задевает бедром какого-то сновидца, и тот дергается в мою сторону, его лицо вытягивается, руки нервно машут. Я отвожу Лэм в сторону, ближе к Самсону, пока наши ноги не соприкасаются. При других обстоятельствах мне стало бы спокойно от его близости, но здесь покоя не найти. Серый ландшафт надвигается на нас так же, как сновидцы.

Потом мы замечаем это: впереди стена людей, преграждающая нам дорогу к зданию парламента.

– Не думаю, что это случится, Неризан, – говорит Олли.

– Думаю, ты можешь быть прав, – отвечает она.

Некоторые из ближайших сновидцев всматриваются в хиджаб под ее шлемом, понемногу придвигаясь к ней.

– Унизительное отступление? – произносит Самсон.

Все мы дружно киваем.

Потом заставляем наших лошадей пятиться, поскольку не имеем возможности найти место для того, чтобы развернуть их. Стена сновидцев надвигается на нас. И она смыкается за нашими спинами.

– Пожалуй, понадобится твоя помощь, братец, – бормочу я уголком рта.

– Черт, как мне хочется, чтобы ты сама могла это сделать! – Олли закрывает глаза и призывает свой Иммрал.

С криком боли он направляет струю горящих инспайров на тех, кто преграждает нам дорогу. Они шарахаются назад, их кожа вздувается невообразимыми пузырями.

– Скорее! – кричит Самсон.

Мы поворачиваем лошадей и галопом несемся в открывшееся пространство.

Но до нас пытаются добраться не только сновидцы. Сами здания тоже давят на нас, делая улицу узкой. Я сжимаю ногами бока Лэм, направляя ее. Олли рядом со мной заставляет своего коня Балиуса перепрыгнуть через группу вооруженных сновидцев, с помощью Иммрала взметнув коня и всадника над поднятыми ножами.

Кто-то задел ножом ногу Неризан, и на боку ее лошади остается кровавый след. Неризан наклоняется, чтобы отпихнуть нападавшего.

– Можешь делать что угодно со мной! – рявкает она. – Но не смей касаться моей лошади!

Лишь через несколько миль мы возвращаемся в относительно безопасную часть Лондона и тогда позволяем себе замедлить ход и предоставить лошадям самим решать, как идти. Справа от нас бурлит и пенится Темза. Какое-то морское чудище поднимается над водой, с его скелета отваливаются большие куски плоти, оно колотится в смертельной агонии. Голубые инспайры, удерживавшие его, рассеиваются, как неслышный шепот, и оно наконец рассыпается. Еще одно существо, погибшее от засухи воображения.

– Напомни мне потом, чтобы я не просила снова совершить глупость, – говорит Неризан, потом добавляет: – Извините.

– Незачем извиняться, – отвечает Самсон. – Мы сами так решили.

Я киваю Неризан. Потребность сражаться с кошмарами вместо людей – нечто вроде навязчивой идеи. Она просто высказала это вслух.

Мы огибаем угол, едем теперь по более узким улочкам. В Итхре мы бы уже приближались к собору Святого Павла. В Аннуне кафедральный собор заменен другим зданием. Знакомые башни Тинтагеля возвышаются над соседними строениями, его центральный купол вздымается к небесам. Этот вид сопровождается далеким шумом сражения.

– Опять то же самое, – вздыхает Олли.

Когда замок становится виден, открывается и источник шума. Тинтагель, мой единственный рай в Аннуне, осажден.

2

Рис.2 Тьма и золото полуночи

Это началось через несколько недель после успеха Мидраута. Непрерывный поток сновидцев, который струился ко рву и внешним стенам замка. Они стояли там, создавая крепость из безмозглых, безголосых тел и ожидая приказа вожака. Несколько дней было почти невозможно входить в замок и выходить из него – сновидцы, замечая нас, старались напасть. Можно было бы вылетать из замка, но слишком велика была нагрузка на Иммрал Олли, когда он переносил через ряды сновидцев наших лошадей. У него тогда не оставалось сил, чтобы помогать нам во время патрулирования.

Лорду Элленби не понадобилось много времени на то, чтобы найти решение. Я считала это маловероятным в такое время года, но оно пришло, пришло оттуда, откуда я его не ожидала, – от фей. Мерлин и Нимуэ, хоть и сильно ослабели, все же цеплялись за существование. После того как я вернула Мерлина к жизни и доказала мою преданность Аннуну, они стали нашими союзниками. Они прячут Экскалибур, приносят нам вести из других частей мира, а в данном случае создают некий путь в замок: подвижный портал, который, если он нам нужен, возникает через несколько улиц от нас и выходит внутри стен Тинтагеля.

Когда мы едем через портал, меня окутывает белый свет. Ощущение сродни постепенному погружению в сон – перенос души из одной сферы в другую. И через мгновение мы уже внутри замка. Портал со вздохом закрывается позади нас. Мы поспешно расседлываем лошадей в тихой конюшне, где полно людей. Другие полки возвращаются в это же время, но никто не разговаривает. Глубокая усталость мешает нам общаться. Да и о чем бы мы стали болтать в любом случае? В конюшне наши потери слишком очевидны для нас, чтобы думать о чем-нибудь еще. Длинное невысокое здание, где живут лошади, заполнено едва наполовину. В некоторых стойлах – лошади, чьи всадники исчезли, то ли из-за проблем в Итхре, то ли потому, что решили: сражаться дальше слишком рискованно. Два стойла между Лэм и конем Наташи, Домино, тоже пусты. Они служили домом для лошадок моих друзей, Сайчи и Фебы. Смерть Фебы теперь кажется такой далекой, что рана должна уже превратиться в бледный шрам, но это не так, она до сих пор горит. Каждый день я заставляю себя вспоминать ее последние мгновения. То, как ее взгляд устремился ко мне, когда острые, как ножи, когти монстра впились в ее грудь. Я прячу боль той секунды в своем сердце, постоянно проверяя, там ли она еще, – потому что, если она там, я остаюсь человеком. Я еще способна чувствовать. Я остаюсь собой.

Смерть Сайчи – нечто совсем другое. Она так тесно связана со смертью ее брата Рамеша, так переплетена с ней, что я уже не могу понять, где кончается чувство вины и где начинается горе. Я предала их обоих. Я обещала Сайчи, что мы вместе отомстим за гибель ее брата. Я нарисовала ей героическую картину нашей борьбы против Себастьяна Мидраута. Я привела Сайчи в свой полк, думая, что смогу ее защитить, – но лишь подвергла еще большей опасности. Именно она поняла, что я в любом случае не сумею ее спасти. Это никогда не было в моих силах.

Я часто ходила на могилу Рамеша в Итхре – она стала для меня убежищем, где я могла довериться старому другу, пусть даже он не мог ответить. Теперь мои визиты редки. Видеть его могилу рядом с могилой Сайчи – слишком большой упрек, я почти чувствую укоряющий взгляд Рамеша из гроба: Почему ты не спасла ее? Почему ты ее не остановила? Почему ты не смогла подхватить ее до того, как она упала?

– Хватит размышлять, – говорит Олли, выглядывая через дверь конюшни. Кровь сочится у него из ноздри после применения Иммрала. – Идем, нам еще нужно отчитаться за патруль, и нас ждет собрание в замке.

– Я не размышляю, – вру я. – А у тебя кровь в носу. Может, ты хочешь с этим разобраться?

Олли ругается, вытирает нос, а я медленно прохожу мимо него и возвращаюсь в замок.

Тинтагель умиротворяет немногим больше, чем все остальное в Аннуне. Созданный на фундаменте кафедрального собора Святого Павла, он представляет собой целые серии комнат и крыльев, расходящихся от центрального круглого зала под огромным куполом.

То, что было шумным местом, полным энергии, теперь стало таким безрадостным. Намерение сражаться с Мидраутом по-прежнему живо в замке, но его желание изничтожить всю независимую мысль в мире находит точки опоры даже здесь. Гобелены, что висят на деревянных панелях рыцарского зала, утратили свои живые краски. Может, меня просто подводят глаза, но иногда я просто уверена, что синий цвет моей туники время от времени переходит в серый.

И все равно я стараюсь не падать духом, по крайней мере на людях. Может, я теперь и не Избранная, но все равно – маяк. Теперь у меня другая роль: я талисман. Я прошла через нечто большее, чем почти все выжившие, и если могу по-прежнему улыбаться, то другие видят в этом хороший знак. Их реакция основана на жалости – мне довелось так много потерять, – но я буду носить мантию, которую они пока что видят у меня на плечах. Моя натянутая улыбка становится искренней только тогда, когда я прохожу мимо нашего харкера Рейчел, согнувшейся над своим письменным столом на галерее, что окружает главный зал.

– Извини за тех трикстеров, – говорит она, пытаясь понять выражение моего лица.

– Э, все равно стоило попытаться, – отвечаю я. – Спасибо, что нашла их – наверняка засечь трикстеров было нелегко.

– Это не я, а один из стражей, – говорит Рейчел.

– А когда ты получишь повышение? – спрашиваю я. – Тебя должны были продвинуть сто лет назад. Ты же лучший харкер года!

Рейчел розовеет и опускает взгляд на свои бумаги.

– Ох, мне, в общем-то, все равно… – произносит она, но я знаю, что это неправда.

Рейчел много раз говорила мне, что ей очень хотелось бы стать одной из избранных харкеров, которые управляют Круглым столом, но ей ничего не светит, пока она не побывает в стражах. Я была уверена, что Майси должна ее повысить после того, что сделала Рейчел в прошлом году, помогая мне перенастроить Круглые столы. Но я придерживаю язык – не хочу огорчать Рейчел.

Прикосновение знакомой руки. Самсон.

– Мы пока что не свободны, так?

Я улыбаюсь, сжимаю его пальцы, давая понять, что не возражаю.

– Но у нас есть еще… ну, двадцать секунд? – Он смотрит на меня сверху вниз с той хитрой улыбкой, которую я так полюбила. – Ты ведь меня знаешь, я вечно нарушаю правила.

Иаза, рееви, на которого я стала полагаться благодаря его способности невозмутимо копить знания, тихо свистит, проходя мимо, и одаряет нас коварной улыбкой. Я показываю ему язык. Черт побери, Ферн, до чего же это по-взрослому, в семнадцать-то лет! Ты здесь и в самом деле в своем возрасте.

В рыцарском зале уже собрались все, кто должен там быть, но он все равно наполовину пуст. Когда я впервые была призвана, возвращаясь из патрулирования, то с трудом находила стул, чтобы упасть на него. Я сумела получить «собственное» кресло только потому, что никому не хотелось видеть постоянно мрачную Ферн. Но в эти дни свободные места повсюду. И не только по той причине, что кто-то был убит, – многие просто дезертировали.

Я слышу, как Наташа за столом лейтенантов и капитанов говорит Найамх и Амине:

– Кэти сегодня снова не появилась.

– Наш Лукас тоже неделю не был здесь, – замечает Найамх. – Птенчики вылетают из гнезда?

Никто из них не говорит того, о чем мы все думаем: есть только три причины, по которым рыцарь перестает появляться в замке, и ни в одной из них нет ничего хорошего. Или он перешел на сторону Мидраута, или слишком напуган, или мертв. Искушение поискать его в Итхре сильно, но, даже если бы такой поиск был разрешен, ни у кого из нас не нашлось бы ни энергии, ни силы воли, чтобы этим заняться. Это лишь добавило бы горя.

Я хватаю кружку горячего шоколада, но, прежде чем успеваю сесть, в дверь заглядывает какая-то рееви и кивает мне.

– Она хочет поговорить с тобой.

С несчастным видом смотрю на кружку.

– Я не дам ей остынуть, если хочешь, – усмехается Найамх.

– Черта с два, я ее с собой возьму.

Тащусь обратно через главный зал и направляюсь к лестнице в восточном крыле замка. Лестница начинается на галерее, и мимо нее легко пройти, если точно не знать, где она. Это сделано намеренно. В прошлом году ее использовали, чтобы спрятать кое-что от Мидраута. В этом году тайник пополнился тем, что Мидраут также считает своим. Я вдруг вспоминаю Рапунцель – даму в беде, запертую на вершине башни. Но на этот раз только для ее же пользы.

Рееви по пути отпирает несколько дверей, потом наконец последнюю – наверху.

– Я подожду снаружи, – говорит она, позволяя мне протиснуться мимо.

Когда я оказываюсь внутри, рееви запирает за мной дверь. Комната гораздо просторнее, чем кажется снаружи. Единственное окно выходит на реку. Свет проникает сквозь дыру в стекле, до меня доносится запах далекого моря. Пес – глуповатого вида черно-белая дворняжка – вертится у меня под ногами и пускает слюни на мои башмаки.

– Привет, Локо. – Я почесываю его за ухом. Потом смотрю на девушку, которая сидит на подоконнике, обхватив колени руками. – Привет, Чарли.

Я по-прежнему называю их этими именами. Я много месяцев потратила на то, чтобы приучить пса к кличке Кавалл – так его назвали рыцари, на которых он напал в поисках своего хозяина. В Итхре Чарли все знали как Лотти, дочь премьер-министра Себастьяна Мидраута. Мы держим ее в башне ради ее собственной и нашей безопасности. Мы не можем рисковать – вдруг Мидраут снова приберет ее к рукам? В прошлый раз, когда ему это удалось, он самым жестоким образом ставил над ней опыты. А Чарли теперь видела и меня, и Тинтагель и, без сомнения, могла бы дать Мидрауту куда больше сведений о нас, чем того хотелось бы. Ей лучше оставаться на территории замка – это единственное место в Аннуне, куда Мидраут не может проникнуть.

– Ты хотела мне что-то сказать? – спрашиваю я.

Чарли смотрит на меня, и все, через что ей пришлось пройти по воле отца, отражается на ее лице. В нем столько боли, что у меня перехватывает дыхание. Она долго пытается на чем-то сосредоточиться. Даже сейчас ее взгляд то и дело возвращается к окну, к пейзажу, кроме которого она ничего не видела в Аннуне. Мне очень хочется выпустить ее наружу, но это невозможно до тех пор, пока Мидраут не будет уничтожен. Если такое вообще случится.

– Хочу снова попытаться… – говорит наконец Чарли.

– Я должна позвать брата…

– Нет. Я хочу, чтобы со мной была ты.

– Лот… Чарли, я не могу. Я утратила силу, помнишь? А Олли всегда умел читать эмоции и воспоминания… Мне этого не дано.

– Нет! – раздражается она, потирает колени и локти. – Нет, это должна быть ты. Не хочу, чтобы в мой ум лез мужчина. Я не могу…

– Хорошо, – быстро говорю я, потому что ее движения становятся хаотичными. – Хорошо, Чарли, давай посмотрим, что…

Но я опоздала. Чарли издает низкий воющий звук, который нарастает и нарастает. Она начинает рвать на себе одежду. Я пытаюсь обнять ее, удержать ее руки, но Чарли слишком подвижна, она уворачивается. А потом начинается то, что бывает обычно. Ниоткуда возникают нити и пронизывают ее веки, снова зашивая ей глаза. Из воздуха вылетает игла и впивается в кожу Чарли. Кошмар ее прежних пыток реализуется в настоящем.

Чувствуя себя совершенно бесполезной, я колочу в дверь.

– Позови Джин! – кричу я, надеясь, что рееви меня слышит.

Пес Локо прыгает возле своей хозяйки, яростно лает.

– Это ведь не помогает? – говорю я ему, стараясь поймать руки Чарли, не дать ей поранить себя, когда она тянется к иглам и царапает глаза. – Прошу, Чарли, позволь мне…

В следующий момент распахивается дверь и в комнату врывается Джин. Чарли бросается к двери, но за спиной Джин возникает лорд Элленби, а он громаден, как медведь, и способен помешать бегству. Заметив лорда Элленби одним, пока еще открытым глазом, Чарли пятится, напуганная его видом. Джин пользуется возможностью, чтобы растереть о каменную стену горсть каких-то трав, а потом подносит их к носу Чарли. Всю комнату заполняет запах ромашки и лаванды с примесью чего-то более тонкого – такой аромат доступен только в Аннуне, – и в целом весь букет говорит о согревающем огне, об одеялах и о полном желудке. Все мои страхи и тревоги мгновенно утихают, но Чарли нужно больше времени, чтобы успокоиться. Она продолжает тихо скулить в углу, Джин бормочет ей на ухо банальные утешения, а Локо тычется носом в ее грудь. Когда Чарли берет пса на руки, я понимаю, что она снова пришла в себя.

Джин разрезает нитки и осторожно вытаскивает иглы. Они рассыпаются в ее руках.

– Ей становится хуже, – говорю я.

– Да, – соглашается лорд Элленби, стоя на пороге, – а у нас кончается время.

3

Рис.3 Тьма и золото полуночи

Мы надеялись, что Чарли так или иначе поможет нам выяснить, каковы планы Мидраута, но, возможно, это изначально было бесплодной затеей. В конце концов Мидраут превратил собственную дочь в ловушку. Он знал, как мы намерены ее использовать: он нарочно устроил все именно так, дал мне возможность спасти Чарли и настроить против ее собственного отца. И это для того, чтобы я нашла Экскалибур, а он отобрал бы его у меня в последний момент. Конечно, Мидраут не стал бы намеренно вкладывать в Чарли такую информацию, которую мы смогли бы использовать против него. Но вдруг среди прочего случайно затесалось то, что дало бы нам ключ к его свержению?

Чарли и сама того хотела. Она звала меня почти каждую ночь, отчаянно желая помочь нам, но пережитая ею травма постоянно всплывала на поверхность. Если бы я обладала силой брата, то, возможно, мы сумели бы немного продвинуться вперед, но я теперь бесполезна. Только Олли способен заглянуть ей в голову, а Чарли не хочет – не может – оказаться в одной комнате с ним или с кем-то еще, кто напомнил бы ей об отце.

– Это нечестно по отношению к ней, – говорю я Джин, когда мы возвращаемся в зал, после того как она подлечила Чарли. – Мы должны заставить ее отказаться от этих попыток.

– Чарли кажется, что она единственная, кто может одолеть ее отца.

– Это я ей так внушила?

Я не прилагала к ней свой Иммрал несколько месяцев, с тех пор как мы спасли Чарли и мне пришлось просить о помощи, но, возможно, того, что я тогда сказала, было достаточно, чтобы застрять в ее несчастном поврежденном уме.

– Даже не начинай! – Джин одаряет меня одним из своих особых взглядов. – Не взваливай на себя еще и эту вину.

– Ладно-ладно, – отвечаю я, – хотя чувство вины – это почти все, на что я способна, и…

– Хватит! – обрывает меня Джин. – Хватит жалеть себя. Заглуши это. Запри. Приди в себя, Кинг.

– Хорошо, капитан. – Я салютую, и мы расходимся в разные стороны.

Вот почему мне необходима Джин: благодаря ей я не забиваю себе голову всякой ерундой, как Олли и Самсон. Год назад я и подумать не могла, что мне зачем-то понадобится Джин, но теперь… Я возвращаюсь в рыцарский зал и подхожу к одному из новых рыцарей, Бандиле.

– Они что, все ушли? – спрашиваю я его.

– Да, они сказали, что подождут тебя, прежде чем начать.

Я опять выхожу из зала и иду по коридору к одной из больших комнат, что находятся в этой части замка. Заглянув в нее, я вижу, что оказалась в лекционном зале. Ряды скамей спускаются к грифельной доске. Большинство мест занято более опытными танами[7] из всех лоре. Самсон, Наташа и Олли машут мне с заднего ряда, я пробираюсь к ним и сажусь между Наташей и Самсоном, прислоняюсь к нему.

– Я по тебе соскучился, – говорит он, уткнувшись в мои волосы.

– Я на это надеялась. Мы не виделись целых тридцать минут.

– Мур-мур, – ухмыляется Олли.

– Тошнит от вас, – напевно произносит Наташа.

– Завидуешь, – отвечаю я.

Что-то мелькает в глазах Олли. Конечно, он завидует. У него может быть любимый друг в Итхре, но ведь Киеран ничего не знает об Аннуне и танах. Олли приходится половину своей жизни держать в тайне от человека, который, как он полагает, достоин доверия. Иногда я мысленно защищаюсь, думая, что Самсон ничего не знает о моей жизни в Итхре, но ведь это неправда. Теперь я и в Аннуне выгляжу почти так же, как в Итхре, мои шрамы стали видны, так что скрыть это от Самсона невозможно.

Я уже готова извиниться, когда входит лорд Элленби вместе с Иазой и Найамх. У нас теперь еженедельно проходят собрания, с тех пор как Мидраут стал премьер-министром, и уровень важности собрания обычно соотносится с тем, какое количество бумаг приносит Иаза.

Я подаюсь вперед и в ожидании новостей тешу себя надеждой на какие-то успехи. Одним из главных занятий рееви является поиск в архивах, в надежде найти что-то такое, что может снова запустить мой Иммрал. Иначе могут пройти годы – а то и десятилетия, – прежде чем я восстановлю хотя бы долю моей прежней силы. Но у нас нет столько времени.

– Как ты думаешь, они что-нибудь нашли? – шепчу я.

– Возможно, – отвечает Самсон, – но это не имеет значения. Мы в любом случае справимся.

Я проглатываю возражение. Легко ему так говорить, ведь он все такой же воин. А я потеряла часть себя.

Найамх в своем кресле объезжает аудиторию, чтобы присоединиться к нам. Прежде чем я успеваю задать ей вопрос, она качает головой:

– Для тебя ничего, Ферн. Мне жаль.

Я смущенно закусываю губу. Я чувствую на себе десятки взглядов. Все жалеют меня, и никто не знает, что сказать.

– Ладно, это ведь не значит, что у нас совсем нет Иммрала, – шучу я. – Да и все равно двое – это уже толпа, верно, Олли?

Олли не отвечает, все еще обижаясь на меня. Кое-кто переглядывается, и я впервые понимаю, что это не из-за меня. Олли в последнее время становится все противнее и противнее.

– Ты уже супергерой, – говорит мне Самсон. – Тебе не нужен Иммрал, чтобы быть изумительной.

«Только это не помогает», – думаю я.

Лорд Элленби многозначительно откашливается, зал затихает. Он берет из рук Иазы длинный список и поднимает его вверх.

– Это, – говорит он, – список рыцарей по всей стране, исчезнувших за последнюю неделю.

Даже с такого расстояния я вижу, что имена покрывают всю страницу. Само по себе это меня не удивляет, – конечно, рыцари других сообществ страдают от тех же страхов, что и в Тинтагеле. Найамх, которая продолжает поддерживать связь со своими коллегами в кембриджском отделении, уже говорила нам об этом. Но меня удивляет то, что говорит потом лорд Элленби.

– У нас есть причины полагать, что Мидраут похитил этих рыцарей.

– Что?! – шепчет Найамх, наклоняясь вперед.

– Я это знал, – кивает Самсон, всегда защищавший исчезнувших.

Что-то тяжелеет у меня внутри – чувство вины перевешивает гнев на исчезнувших рыцарей. Я ведь думала, что они либо трусы, либо слишком слабы, чтобы противостоять влиянию Мидраута. Я думаю о Чарли в ее башне-тюрьме, – может, Мидраут и на них ставит эксперименты? Похитил ли он их потому, что мы украли у него любимую жертву – его дочь?

Лорд Элленби поднимает руку, чтобы остановить поднявшийся шум:

– Сегодня вечером, чуть раньше, двое рыцарей – братья – вместе пришли в Аннун, в сообщество танов Корнуолла. Как только они прибыли, им устроили засаду. Одного поймали, второй сбежал.

– Их забрал Мидраут? – спрашивает Олли.

– И да и нет. Сбежавший брат сказал, что ничего не видел, кроме… вот этого.

Иаза прикалывает к доске примитивный набросок, и рисунок растет, заполняя всю раму. У меня волосы встают дыбом. Две похожие на змей фигуры ползут по бумаге. Я мгновенно понимаю, почему они решили, что за этим стоит Мидраут. Глаз у змей нет, вместо голов у них пасть, напомнившая мне о золотом трейтре, которого я победила два года назад. Они вроде вассалов того монстра. А их тела утыканы шипами.

– Они похожи на шипастые веревки Мидраута, – говорю я.

– Именно так, – кивает лорд Элленби, – только они больше – крупнее человека. И явно они уволокли брата того рыцаря из Аннуна.

– Но в Итхре он все еще жив? – спрашивает Самсон.

Я вижу, что мой друг так же испуган, как и я, – он наваливается на меня боком, словно огромное дерево, которое стремится расти прямо.

– Верно. Но, судя по всему, он лишь тень самого себя. Он ничего не помнит о танах или Аннуне. И с трудом узнает брата.

– И мы не знаем, откуда они явились, эти твари? Или куда они утаскивают наших людей? – спрашивает с первого ряда Майси, капитан харкеров.

– Не знаем, – отвечает Иаза.

– Но откуда-то они должны появиться, – продолжает Майси. – Они там хорошо искали? Может, если я возьму команду…

– Они искали, Майси, – предостерегающим тоном произносит лорд Элленби. – Они все искали.

– Если ты хочешь сказать Кембриджу и Оксфорду, что они плохо делают свое дело, я к твоим услугам. – Иаза вскидывает брови.

Те из нас, кто встречался с кембриджцами, хихикают, а Найамх фыркает.

Лорд Элленби смотрит на всех нас по очереди.

– Совершенно ясно, что у нас новая задача: выяснить, что представляют собой эти твари, откуда они взялись и самое важное: что они делают с нашими рыцарями.

Если бы все было так просто, как на словах…

4

Рис.4 Тьма и золото полуночи

Как только нас отпустили, по залу поплыл тихий гул голосов. Никого не удовлетворило решение просто собирать сведения. Обычно рыцарям охота броситься навстречу трудностям, оставляя планирование на потом, но сейчас все желали прежде всего остановить поток похищений, раз уж возникло такое подозрение.

– Они же не просто сбежали, – говорит Наташа. – Они не испугались, не впали в депрессию. А я так на них злилась!

– Знаю, и ведь это мог быть любой из нас! Но не мучай себя из-за этого, ладно? – говорит Найамх.

Я встаю и иду против людского течения, текущего из зала, чтобы получше изучить рисунок. В нем есть что-то странное – то, чего я не могу уловить. Я прослеживаю изгибы тела змееподобного существа, от безглазой головы вдоль усеянного шипами тела до…

– А где хвост? – спрашиваю я, ни к кому, собственно, не обращаясь.

Иаза, который неподалеку о чем-то тихо говорит с лордом Элленби и Олли, оглядывается:

– Что такое, Ферн?

– Рыцарь, который это видел, описал хвост?

– Думаю, это условный рисунок, – замечает Иаза. – Но, впрочем, могу проверить.

– Нет-нет, все в порядке.

Я достаточно много рисовала в свое время, чтобы знать: иной раз ты просто набрасываешь общие контуры тела или лица и останавливаешься, когда детализация уже не интересна. Это вовсе не обязательно по отношению к данному рисунку. Но влияние Мидраута, должно быть, распространилось и на меня – оно заставляет видеть предметы буквально, вместо того чтобы пользоваться воображением.

Это не мешает мне думать о якобы бесхвостой твари, когда мы возвращаемся в Итхр. Приходит Киеран, так что я могу остаться за обеденным столом со своей работой, пока они с братом лежат на диване и смотрят какой-то фильм. Киеран в последнее время появляется чаще. Я предполагаю, что Олли должно радовать его присутствие, но в эти дни, похоже, ничто не делает его счастливым. Он лежит, положив голову на колени Киерана, равнодушно глядя на экран.

Я начинаю новый рисунок – свою собственную версию змееподобной твари – и придумываю завершение. Есть ли у нее хвост? Может, у нее две головы с обоих концов туловища? Но ни один вариант не кажется мне достаточно убедительным. Почему я не могу это бросить?

– Мне так жаль, – говорит Олли Киерану, и это заставляет меня посмотреть на них.

– Жаль чего? – спрашиваю я.

– Речь о моих родителях, – пожимает плечами Киеран. – Похоже, смерть сестры заставила их осознать, что они не хотят потерять и меня, но когда со временем их горе поутихло, они вернулись к мысли, что у меня просто «кризис взросления».

– Кстати, о фанатиках, – говорю я. – Заглянет ли к нам сегодня Клемми, как вам кажется?

Папа ушел на ночную смену в роскошный многоквартирный дом, где он работает консьержем. Клемми, его давняя подруга, обычно заходит к нам проверить, как дела, но теперь это случается все реже и реже. Для нас не загадка, почему это так.

– Когда папы нет дома, она не желает омрачать свой взор видом чокнутых вроде нас, – фыркает Олли.

– Мы не чокнутые, – пылко возражает Киеран.

Было время, когда я злилась из-за того, что Клемми больше нравился Олли, но теперь мне чаще всего просто грустно. Но для брата это должно быть вдвойне трудно – ведь Клемми прежде обожала его. Клемми пыталась подобраться ко мне, но это оказалось слишком трудно для нее. Я не уверена, что не сожалею об этом, – но тогда мне просто приходилось защищаться. Стоило ли оно того? Не подтолкнула ли я этим Клемми к Мидрауту? Я невольно задаю себе такие вопросы.

– Ты ведь пойдешь со мной на демонстрацию? – спрашивает Киеран у Олли.

– Что – «Кричи громче»? – интересуюсь я.

– Ну да. Мы не сдаемся, Ферн. И ты знаешь, что всегда можешь к нам присоединиться.

Я качаю головой.

– Не уверен, – говорит Олли. – Я так устал…

– Ну же! – Киеран покачивает на колене голову Олли. – Они же именно этого хотят – измотать нас. Там будет весело!

Олли наконец соглашается, но без особого энтузиазма. А я не в первый раз тревожусь, что мой прекрасный, успешный, энергичный брат… словно угасает.

Киеран остается на ночь, так что у меня нет шанса заговорить об этом с Олли до следующего дня. Мы, как обычно, встречаемся на обратном пути из школы. Вдвоем безопаснее. Прихвостни Мидраута менее склонны затевать что-нибудь, когда мы вместе, а если бы я шла домой одна, уже получила бы как минимум пару плевков или толчков.

– Что с тобой происходит? – спрашиваю я.

– О чем ты? – (Я многозначительно смотрю на него.) – Тебе что-то чудится, Ферн. Я в порядке.

– Я не слепая. Что с тобой? Есть что-то еще, кроме… – Я неопределенным жестом показываю на все вокруг нас, словно говоря: «Кроме общего состояния мира?»

– Не думай, что так уж хорошо меня понимаешь, – огрызается Олли.

– Но я вот о чем, – не отстаю я. – То, как ты себя ведешь…

– Отстань, Ферн! – бросает Олли и прибавляет шагу.

Я не пытаюсь его догнать и не собираюсь извиняться. Что-то действительно не так, и я боюсь, что, если я ничего не выясню, это поглотит моего брата. Но как только я решаю не догонять его, так сразу об этом жалею. Я теперь одна на улице, и хотя эта часть Лондона более безопасна, чем большинство других, влияние Мидраута все же сильно. Несколько мужчин ошиваются возле закусочной, торгующей навынос, они наливаются пивом и подшучивают над прохожими. Потом один из них сосредоточивается на мне – и на моих шрамах от ожогов, – и я понимаю, что мне грозят неприятности. Он лениво подается вперед, загораживая мне дорогу. Я делаю шаг в сторону. Он тоже. Я шагаю в другую сторону. Он повторяет мое движение. Его приятели включаются в игру, подбодряя его.

– Не будь такой сердитой, милая!

– Она недотрогой прикидывается.

– Я просто хочу пройти дальше, – говорю я как можно тверже.

– Ну разве тебе не хочется поболтать? Ты ранишь мои чувства, – ухмыляется мужчина.

– Эй, отстань от моей сестры!

Это Олли, он отталкивает мужчину и тянет меня за собой. Он излучает… не ярость, хотя и нечто похожее. Силу. Он излучает силу. Это версия его Иммрала, что проявляется в Итхре, внезапно понимаю я. Это тот вид силы, которой обладает здесь Мидраут: способность приказывать другим, властвовать над ними или разжигать толпу. Это то, что начинало проявляться во мне, перед тем как у меня был отобран Иммрал.

– Да мы просто шутим, – отвечает мужчина.

– Идем! – Я дергаю Олли за руку.

Мне хочется одного: поскорее добраться до дому.

– А нас вроде как заинтересовало ее личико, – бормочет один из хулиганов.

Олли уже поворачивается к нему, но я его опережаю. Может, у меня и нет больше Иммрала, но хук справа все так же хорош. И я этим пользуюсь, вкладывая в удар весь свой гнев, и впервые после утраты силы ощущаю, что далеко не все потеряно.

Мужчина отшатывается, скорее от потрясения, нежели от боли. Дружки кидаются к нему, а я тащу Олли прочь, и мы бежим как можно быстрее в боковую улочку, пока не убеждаемся, что за нами не гонятся.

– Это было потрясающе! – выдыхает Олли, когда мы замедляем шаг.

Во мне еще бушует адреналин. Я разбила костяшки пальцев и, скорее всего, пожалею об этом позже. Но месяцы, нет, годы сдерживаемой ярости из-за того, насколько несправедливо со мной обходились Мидраут, Дженни, Клемми, папа и даже Олли, – все выплеснулось в тот единственный момент.

– Я не набралась бы достаточно храбрости, если бы ты не вернулся, чтобы помочь, – говорю я.

– Ну ладно, прежде всего, ничего бы не случилось, если бы я не сбежал, как последняя тряпка, – отвечает Олли.

Ни один из нас не упоминает о нашей ссоре. Перемирие восстановлено. Суть вопроса будет созревать, как накапливается осадок на дне пруда, и со временем, когда его наберется достаточно, он всплывет на поверхность. Но пока что я позволю ране гноиться.

Дома я занимаюсь своими разбитыми пальцами. А Олли, как мы теперь всегда делаем после школы, включает новостной канал, и мы садимся на диван, домашняя работа у нас на коленях, а одним глазом мы следим за сообщениями. Не проходит и дня, чтобы не выступал Мидраут, и новостные репортеры с трудом скрывают свое восхищение.

– Да ты шутишь, что ли?! – вдруг рявкает Олли.

Я отрываюсь от учебника химии. По экрану скользят слова: День памяти по умершим во сне. Репортер зачитывает обращение Мидраута – что-то насчет того, чтобы помнить ушедших и не забывать, из-за чего они погибли.

– Да они умерли из-за тебя! – со слезами в голосе восклицает Олли.

Но экран уже изменился – по нему плывет череда лиц тех, кого мы потеряли во сне. Все они либо убиты трейтре, либо – в последнее время – видящими сны слугами Мидраута в Аннуне.

Я показываю на экран:

– Заметил кое-что?

Мы смотрим на лица. Они так похожи друг на друга, что вполне могли быть одним человеком. Они выглядят зловеще, как Мидраут или Чарли: они словно отштампованы. Мидраут явно истребляет тех, кто не подпадает под его идеал.

Я не могу ответить на вопрос, почему отсутствие хвоста у того монстра столь сильно меня беспокоит, и точно так же не понимаю, что кроется в просеивании Мидраутом разных личностей. Тем не менее все это кажется необъяснимо связанным, как и возвращение родителей Киерана к прежнему мнению о своем сыне.

Такое же назойливое ощущение возникает у меня, когда мы с Олли приходим к месту упокоения наших друзей. Могилы Сайчи и Рамеша – две из тех немногих, которые по-прежнему завалены цветами. Семья не забыла их, но, судя по виду надгробий, многие преданы забвению. Эта часть кладбища прежде была праздником цвета, прославлением жизни, несправедливо и внезапно оборванной. Теперь же почти все могилы оголены. Я сдерживаю гнев на людей, что так быстро позабыли своих любимых. Но какое право я имею гневаться, когда сама отчасти виновна в некоторых из этих смертей? Сайчи, закрывая глаза, отшатнулась от меня. Или это я позволила ей упасть, чтобы спасти Олли? Где тут правда? Брендон, в горло которого вцепилась пиявка Мидраута… Феба, умоляюще смотревшая на меня, ждавшая, что я до нее дотянусь, когда я так медлила… Вьен, Майлос, Линнея, пожертвовавшие собой ради того, чтобы я смогла выжить и стать… кем? Девушкой, потерявшей Экскалибур и попутно лишившейся своего Иммрала.

Пока Олли раскладывает купленные в супермаркете цветы, вокруг шумят деревья под холодным ветром, шелестят пластиковые обертки. Если бы я не знала, что настоящие призраки не имеют власти над погодой, я бы вообразила, что это близнецы пытаются что-то мне сказать.

Олли присаживается на пятки.

– Ну вот. Думаю, готово, – киваю я.

– Желтые – для Сайчи.

– Она терпеть не могла желтый, – говорю я. – Возьми другие цветы с надгробия Рамеша и поменяй их.

Олли готов возразить, но тут его взгляд останавливается на чем-то за моей спиной. Он быстро встает, хватает меня за руку и тащит по узкой дорожке, что огибает кладбище. Я оглядываюсь.

Над могилами близнецов уже склонились две фигуры. Я узнаю их, видела на похоронах Рамеша, – это их родители. Я часто думаю о Хельерах – то есть Халдарах в Итхре. Несколько месяцев назад я послала им письмо, сразу после смерти Сайчи, рассказала всю правду о рыцарях, Аннуне и Себастьяне Мидрауте. Никто не знал, что я это сделала. Кроме того, что это против всех правил танов, я понимала, что сказал бы мне Олли: «Они сочтут тебя сумасшедшей. Ты могла их еще сильнее расстроить, Ферн, ты просто идиотка». Наверное, он был бы прав, но если есть хоть малейший шанс, что они мне поверили, дело того стоило. Я не могу представить, что правда огорчила бы их сильнее, чем два мертвых ребенка.

Когда мы покидаем кладбище, я в последний раз оглядываюсь на мистера и миссис Халдар. Он стоит на коленях перед могилами своих детей, молится. Она смотрит прямо на меня.

5

Рис.5 Тьма и золото полуночи

На первый взгляд ничего особо не изменилось, после того как лорд Элленби объявил, что Мидраут может иметь какое-то отношение к исчезновению рыцарей. Но в глубине течения, управляющего замком, что-то сдвинулось. Рееви, которые прежде проводили все время в архивах, сейчас делят свои усилия между исследованиями и наблюдениями за действиями рыцарей вместе с другими танами. В одной из боковых комнат появилась огромная карта страны, и я частенько застаю там Иазу – он отмечает булавками новые места, где в последний раз видели исчезнувших рыцарей.

Джин возглавляет небольшую команду аптекарей, они изучают шипастые веревки, которые мы в прошлом году обнаружили в головах сновидцев, – выясняют, не найдутся ли там какие-то ключи к нашей цели. Другие украдкой заглядывают в рыцарский зал и конюшню, перед тем как мы отправляемся в патруль, предлагают нам самодельные кулоны, наполненные травами.

– Здесь белый клевер и вероника, – объяснил кто-то из них, пытаясь надеть кулон мне на шею, пока я седлала Лэм. – Это на удачу и для защиты.

– Похоже на то, что́ люди использовали, чтобы оградиться от чумы, – замечаю я и при первой же возможности позволяю Лэм съесть кулон.

Растения действительно могут иметь магическую силу в Аннуне, но ведь никто из нас не знает, что представляют собой те твари или как их остановить. И я сильно сомневаюсь, что несколько сухих листочков проделают такой фокус.

Но самая большая перемена состоит в том, что все уже на пределе. Мне не нужен Иммрал, чтобы ощущать чувство вины, тревогу и страх, проносящиеся по замку, как торнадо.

Как-то ночью Наташа в бешенстве врывается в Тинтагель. Это не похоже на нее – обычно она носит маску спокойствия. Она рявкает на своих рыцарей в конюшне, а когда ее конь Домино слишком сильно тычется в нее носом, она кричит:

– Ох, отстань, Дом, бога ради!

Конь дергает ушами и обиженно смотрит на нее. После патрулирования Наташа врывается в рыцарский зал и падает в кресло. Я с тревогой посматриваю на нее и держусь в сторонке. А Олли осторожно подходит ближе, принимая на себя удар ее ярости.

– Наконец-то посижу… Почему сегодня все такие медлительные? – произносит она.

Олли вскидывает брови, глядя на меня, отказываясь делать какие-то замечания.

– Незачем вести себя так, – говорю я.

– Я никак себя не веду! – фыркает Наташа.

– Ты ведешь себя как сука, – заявляет Найамх, подъезжая к ней. – Что случилось? Расскажи… ты знаешь, я все равно все из тебя вытяну.

Наташа что-то ворчит, но сдается перед требованием Найамх.

– Это мои родные. Мы… мы потеряли одного, когда на Тинтагель напали трейтре.

Я невольно тянусь к Наташиной руке. Она прежде никогда об этом не упоминала. Она справлялась с потерей в Итхре и ни слова об этом не сказала. К нам молча подходит Самсон, вид у него мрачноватый.

– В общем, у него была своя кружка, – продолжает Наташа. – Ну такая, из дешевых, с надписью: «Я луч долбаного солнца». Глупо вроде бы, но это была его вещь. Он не стал бы пить из другой посуды, даже вино ему наливали в эту дурацкую кружку. И после его смерти она стояла в кухне, как память о нем, словно он всегда с нами. Это был единственный предмет, который позволила нам сохранить его семья. – Наташа глубоко вздыхает, сдерживая слезы. – Я днем пришла домой, а остальные… они ее выбросили. Я бы и не узнала об этом, если бы не должна была прибраться в кухне. Увидела кружку в мусорном ведре на куче подгнивших фруктов!

– Ты уверена, что это сделали они? Может, кто-то по ошибке… уборщица…

– Это они! – резко бросила Наташа. – И знаете, как они это объяснили? – Она обводит взглядом всех нас, стоящих вокруг стола. – Они забыли, что это его вещь! Единственная, та, из-за которой все его постоянно дразнили! Эта кружка была неразрывно с ним связана, и они забыли? И выглядели смущенно, когда я им напомнила, словно все трое просто… – Она щелкает пальцами. – Словно просто стерли его из памяти!

Олли изумлен:

– О боже, Наташа, это не они! Это Мидраут!

– Как-то уж слишком, – качает головой Найамх.

– Нет, со мной такое случилось, – говорит Олли. – То есть нет, не со мной, с моим другом. – Он бросает на меня взгляд, и я понимаю, что он имеет в виду Киерана. – Он потерял сестру, а я как-то раз был у него дома и упомянул о ней, и его родители посмотрели на меня пустыми глазами, словно на мгновение совсем забыли про нее. Похоже, это то же самое, верно?

– И ты думаешь, это из-за Мидраута? – В голосе Наташи звучит надежда… ей не хочется верить, что ее друзья могут быть такими бессердечными.

– Может, он и не сознательно это провоцирует, – говорит Самсон, – скорее это похоже на побочный эффект всего того, что он делает. Чем больше мы помним о реальных умерших, тем больше мы будем искать причину их смерти, так? Мы можем гневаться. Полагаю, он уже не видит большой пользы в гневе, он просто хочет промыть всем нам мозги.

Мы переглядываемся, боль потерь все еще достаточно сильна, чтобы отразиться на наших лицах, и мы признаем правоту Самсона. Призраки могущественны. В Итхре они – источник страха. В Аннуне они – воспоминания, знаки неугасающей любви. И Мидраут убивает эти воспоминания так же наверняка, как убивает воображение. Без наших призраков мы просто пустые оболочки. Я думаю, каким усталым кажется Олли каждый раз, когда Киеран убеждает его поучаствовать в протестах, думаю о вытягивающей душу неподвижности в конюшне в последнее время, и истинность слов Самсона проникает в мою душу. Мы приближаемся к эндшпилю игры Мидраута: истощение наступит раньше, чем мы сдадимся.

– Нам бы следовало… – начинает Наташа, но ее прерывает далекий крик.

Мы выбегаем из зала в поисках его источника. Звук несется из башни Чарли. Какой-то аптекарь несется вниз по лестнице из ее комнаты как раз в тот момент, когда из своего кабинета выходит лорд Элленби, чтобы выяснить, что происходит.

– Она невозможна! – кричит аптекарь.

– Что ты там делал? – резко спрашивает лорд Элленби.

– Я пытался заставить ее открыться…

– У тебя было разрешение?

– Нет времени! Информация нужна нам немедленно!

Я замечаю, что Джин уже направилась к лестнице, чтобы успокоить Чарли, но мой взгляд тут же возвращается к лорду Элленби, стоящему совершенно неподвижно. Аптекарь съеживается под его безмолвным гневом.

– Эта молодая женщина вынесла бесконечные пытки от того единственного человека, который должен был ее защищать. И ты думаешь, что выяснение намерений ее отца стоит новых пыток?

– Нет, но…

– Убирайся!

– Сэр? – Аптекарь не верит услышанному.

– Мне не нужны аптекари, которые подвергают новым травмам кого-то в моем замке.

Когда аптекарь, покраснев, уходит, чтобы отдать свой портал рееви, я наблюдаю за лордом Элленби. Он смотрит в открытую дверь башни. Мне казалось, что сильнее восхищаться им невозможно, но в данный момент это именно так. Разве мы можем с честью выстоять против Мидраута, если опустимся до его уровня?

– Как вы думаете, сэр, с ней все будет хорошо? – спрашиваю его я.

– Я не знаю, Ферн. Что ей нужно, так это чувствовать себя в безопасности, но разве это возможно, если такое множество людей вокруг напоминают ей о ее отце?

В прошлом году Чарли становилась все более жестокой ко мне. Я понимала: она находится под влиянием отца – перемены в ее настроении подсказали мне, что дело неладно. И я была права – Мидраут экспериментировал над собственной дочерью, и хотя он не может дотянуться до нее, пока она в Тинтагеле, шрамы слишком глубоки. В Итхре она мягче, чем год назад, но все равно это лишь оболочка ее прежнего «я».

В Боско Чарли сидит одна. Некогда ее окружала толпа подружек. Я не знаю, в том ли дело, что теперь у нее нет «защиты» отца, но они в итоге рассеялись, они больше не ищут близости с ней. Я тоже ее избегала, предполагая, что ей не захочется иметь рядом врага ее семьи. Может, она и не любила отца, но у людей бывают весьма смешанные чувства, когда речь заходит о кровных связях.

Но в день после ее последнего взрыва меня потянуло к ней. Что-то было в том, как она аккуратно сидела, скрестив ноги в лодыжках, с рассеянным взглядом, – что-то, вызвавшее у меня желание утешить ее. Потом я сообразила, в чем дело: она шевелила руками, мягко, машинально. Точно так же она гладила Локо, воспоминание о своей собаке, в своей камере в башне. Я вдруг заметила, что уже сижу рядом с ней. Думаю, Чарли заметила мое присутствие, потому что чуть заметно склонилась в мою сторону, принимая мое общество. А я просто молча сидела рядом с ней, пока движения ее рук не замедлились и наконец не затихли.

– Я тебя постоянно вижу, – сказала Чарли. – Во сне.

Это было почти вопросом – желанием убедиться, что она не сходит с ума.

– Да, – шепнула я.

– Там ты и какая-то женщина по имени Джин. И мужчина. Высокий…

Она снова принялась гладить воздух. Если бы Локо вдруг оказался здесь, он бы от восторга уже завалился на спину.

– Его зовут лорд Элленби. Он хороший. Клянусь, он там, чтобы помочь тебе.

Чарли впервые смотрит на меня расширившимися глазами:

– Он напоминает мне… – Она умолкает.

– О твоем папе? – заканчиваю за нее я.

Она кивает.

– Понимаю, – говорю я. – Но он настолько отличается от Мидраута, насколько это вообще возможно. Он уже десятки лет борется с твоим папой. Он очень многим пожертвовал…

Я не в силах продолжать. Только мне одной известно, что в Итхре лорд Элленби – бездомный. Ему было бы слишком тяжело, если бы кто-то еще выяснил, что сделало с ним нападение Мидраута более пятнадцати лет назад.

– Ты мне говорила, что хотела его убить? – тихо спрашивает Чарли.

– Твоего папу?

Она кивает.

Прежде чем ответить, я убеждаюсь, что нас никто не услышит.

– Да.

– Тогда почему он не мертв? – В ее жалобном тоне нет злобы, только любопытство.

– А ты все еще хочешь, чтобы он… умер?

– Да, пожалуйста.

Простота ее ответа, подчеркнутая отчаянной грустью, потрясает меня.

– А ему ничто не грозит? Лорду Элленби? – снова задает вопрос Чарли.

– Нет, – отвечаю я. – И ты можешь ему доверять. Клянусь.

Она кивает и отворачивается. Я встаю, чтобы уйти, но ее пальцы стремительно хватают меня за запястье.

– Посидишь со мной до звонка? – просит Чарли.

Я киваю, и мы сидим рядом, молча, пока звонок не заставляет нас разойтись по разным классам.

6

Рис.6 Тьма и золото полуночи

Папа подумывает о том, чтобы забрать меня из Боско, после того как Мидраут стал премьер-министром. Даже мой намеренно невежественный отец не может больше не обращать внимания на тот факт, что я становлюсь мишенью для людей, которым не нравится, как я выгляжу. Может, у меня и нет уже красных радужек, но шрам от ожога достаточно заметен, чтобы причислить меня к «другим». И кто знает, возможно, Мидраут уже поставил на мне метку в умах людей в Аннуне, так что в них вспыхивает ко мне ненависть в Итхре.

– Мы могли бы поискать тебе другое место, – говорит папа. – Может, вы с Олли перейдете туда вместе, вы ведь теперь… – «Не так ненавидите друг друга», вот чем должно было закончиться это предложение. – Или мы могли бы поискать для тебя другую стипендию. В общественной школе ближе к дому? – предполагает он.

Я качаю головой. У меня в мозгах по-прежнему путаница: я учусь в Боско лишь потому, что это устроила та особа, которая убила мою мать. Я не могу разобраться, что я по этому поводу чувствую, потому что Эллен и сама, похоже, не знала, почему она это сделала. Жалость? Желание присматривать за мной? Раскаяние? Но может ли тот, кто не испытывает страха, иметь подобные чувства? Или я была неким подношением Мидрауту – ироническим даром за пытки его дочери? Чтобы он посмеялся над моими злоключениями?

Но события того дня, когда мужчины загородили мне дорогу, потрясли меня сильнее, чем я хотела бы признать. И вместо того, чтобы встретиться с Олли у станции в Стратфорде, чтобы не спеша вернуться домой, я то бегу, то крадусь по тем дорогам, которые кажутся слишком людными или недостаточно людными. Я даже встаю раньше обычного, чтобы избежать утренней толпы. Если я прихожу в Боско до того, как появятся мои однокурсники, мне легче найти местечко в задних рядах класса.

Хотя я никому не говорила о том, почему это делаю, мои усилия были замечены. Киеран заглядывает к нам через несколько дней с косметичкой в руках. Он открывает ее на нашем обеденном столе, и по деревянной столешнице рассыпаются кисти и пудра.

– Я буду участвовать в каком-то шоу? – Мой голос звучит резко, предостерегающе.

– Как раз наоборот. Ты замаскируешься, – говорит Киеран.

Я качаю головой.

– Видишь? – обращается Киеран к Олли. – Я тебе говорил, что она уж слишком храбрая.

Олли хмурится. Внезапно я понимаю, что они сговорились: это Олли хочет, чтобы я замаскировалась, а не Киеран.

– Пожалуйста, Ферн, может, перестанешь изображать из себя мученицу? – просит брат.

– Я не изображаю. Просто не думаю, что должна притворяться не той, кто я есть.

– Не должна. Но какой смысл в том, чтобы подвергать себя риску? Кому от этого польза?

– Говори, что хочешь. Кстати, как вчера прошла акция «Кричи громче»?

– Это совсем другое. Нас много. А ты в основном сама по себе. Я не могу постоянно быть рядом, а ты в итоге сломаешь руку, если будешь колотить каждого, кто пытается приставать к тебе.

Я понимаю его мысль. Разве я не получила уже достаточно, пусть в Итхре никто и не знает этого? И вот, ворча достаточно громко, чтобы они не забывали, что я все та же, прежняя, позволяю Киерану показать мне, как пользоваться косметикой, чтобы скрыть наихудшие следы ожога. Я послушно двигаю кистью по щеке, пока впадины и выпуклости сморщенной кожи не становятся похожими на следы давних прыщей. Любой, кто присмотрится, заметит обман, который все же поможет мне спокойно дойти до школы и вернуться домой.

– Оставь себе. – Киеран небрежно машет рукой, когда я пытаюсь вернуть ему тональный крем и кисть.

Он знает, что я не могу позволить себе купить все это. Я стараюсь подавить зависть, которая вспыхивает каждый раз, когда передо мной наглядно предстает богатство Киерана.

А с завистью мне теперь постоянно приходится бороться. Я теперь мастер этого дела. В Итхре я завидую Киерану, а в Аннуне завидую Олли. Мне до сих пор больно оттого, что ему досталась та часть Иммрала, что должна быть моей. Я думала, боль утихнет, но она так же назойлива, как и прежде. Я даже, к собственному стыду, иногда завидую Самсону, его способности видеть в каждом лучшее, даже в тех сновидцах, что нападают на нас. Ему это так легко дается…

И есть лишь один человек, которому я желаю лучшего, и только лучшего: это Чарли Мидраут.

Прошло несколько дней после того, как я поговорила с ней. В Аннуне она тихая, требует, чтобы в ее башню впускали только Локо. Но этим вечером она хочет увидеть лорда Элленби. Вместе с ним приходит Джин с охапкой трав, но что-то мне подсказывает, что сегодня они не понадобятся. Лорд Элленби, несмотря на свои размеры, идет вверх по лестнице так, словно приближается к раненому зверьку, стараясь убедить его, что они хотят ему помочь.

Я с легким сердцем отправляюсь в патруль. Может быть, то, что я сказала в Боско, проникло в ум Чарли, может быть, это начало ее исцеления? Но хорошего настроения хватает ненадолго. Сегодняшний маршрут ведет нас через Ричмонд-парк – полосу деревьев и полян на юго-западе Лондона. Трава и деревья, что некогда в Аннуне дотягивались до облаков, ныне рассыпаются, если ты, проезжая мимо, заденешь хоть листок. Динозавры и единороги, прежде пасшиеся рядом с оленями, давно исчезли. В парке бродят лишь несколько сновидцев. И в результате вокруг царит меланхолия, огромное пространство парка умирает.

– Как дела у гэвейнов, Рейчел? – спрашивает в шлем Самсон.

Амина не стремилась получить маршрут через Сохо, он в последнее время становится все опаснее.

– Пока все в порядке, – доносится в ответ голос Рейчел. – Они дадут вам знать, если понадобится помощь.

Мы с Неризан обмениваемся взглядами облегчения.

– Ох… – произносит Рейчел так тихо, что я почти не слышу ее.

– Что такое? – спрашивает Самсон.

– Круглый стол. Он… с ним что-то не так.

Все молчат. Рейчел заканчивает фразу на такой ноте, которая заставляет сдержать дыхание. Но конечно же, через несколько секунд мы снова ее слышим.

– Бедеверы, Круглый стол затуманил место неподалеку от вас.

– Фиолетовый инспайр? – спрашиваю я.

Фиолетовый может означать применение Иммрала, так происходит с тех пор, как я изменила Круглые столы в этом году, – это наш способ следить за активностью Мидраута.

– Нет, – отвечает Рейчел. – Не инспайр. Я не могу это объяснить.

– Скажи, куда нам повернуть, – говорит Самсон, и через мгновение мы уже мчимся галопом через парк, и пышная трава превращается в плотный торф, а потом – в сухой грунт.

Мы теперь должны быть в той части леса, где хозяйничают трикстеры, но деревья меняются. Одни упали, от других остались только пеньки. И наконец они вовсе исчезают. Земля ухабистая. Корни, которым следует быть под землей, поднялись на поверхность в поисках питания. Вокруг словно пронесся бешеный шторм. Я думаю о торнадо Иммрала, что пронеслось в этом году над Альберт-холлом, – Мидраут показал свою силу. Альберт-холл постепенно возник снова, хотя теперь он ощущается как нечто пустое и заброшенное, вместо прежнего сияния энергии, проносившегося по его галереям и сценам. Если здесь случился такой же шторм, деревья не подают признаков восстановления. Во мне кипит гнев. Мидраута необходимо остановить. В это мгновение, глядя на опустошения, причиненные им Аннуну, я до глубины души ощущаю, что готова действовать, жертвовать, делать что угодно, лишь бы свергнуть его и вернуть этот мир. Мой мир. И это понимание укрепляется во мне со странной волной тепла. Цель. Пусть у меня больше нет Иммрала, это не важно. Есть и другие способы помочь делу. Обладание Иммралом давало мне шанс на выживание, но это уже не так важно.

Потом мы выезжаем на открытое пространство, и мои глаза отказываются воспринимать то, что видят. Огромная протяженность серой земли и неба, мерцающего, когда я двигаюсь. Я не вижу этому конца или начала. Это одновременно и отсутствие реальности, и давление вроде скорби. Однажды, когда я была намного младше, может, лет пяти или шести, у меня случилась лихорадка. Я помню, как просыпалась ночью и мне казалось, что моя спальня расширяется и стены одновременно были и клаустрофобными, и пугающе далекими. Вся логика пространства испарилась из моего пылающего, полусонного ума. И здесь у меня возникло такое же ощущение.

Олли соскальзывает со спины Балиуса и идет к этому пространству, вытянув руки. Я понимаю, что он пытается нащупать там инспайра, и внезапно чувство пустоты возникает и снаружи, и изнутри. Это должна была делать я.

Но я лишь спрашиваю:

– Нашел что-то?

Брат качает головой, потом отшатывается назад, словно укушенный.

– Идите посмотрите на это, – кивает он.

Мы все спешиваемся. Почти все лошади непонятно из-за чего нервничают, они тихо ржут и топчутся. Лэм, впрочем, идет за мной, тыкаясь носом мне в шею.

– Встаньте тут, где я стою, – говорит Олли, носком ботинка отмечая место и отходя в сторону.

Самсон смотрит первым, но его резкий вздох ни о чем мне не говорит. Потом он поворачивает меня под нужным углом.

Вид впереди меняется, как мираж. Пустошь обретает знакомый вид: Ричмонд-парк с его пышными кронами и густой травой. Но там ночь, сквозь листву пробивается лунный свет. Я слегка передвигаюсь – и вот я снова на холодном солнце и голой земле Аннуна. Мне требуется пара мгновений, чтобы разобраться, что произошло. Когда я отхожу, чтобы дать Неризан возможность все увидеть, я высказываюсь вслух:

– Это был Итхр.

– Я тоже так думаю, – соглашается Самсон.

– Вы уверены? – спрашивает Олли. – А не может это быть… ну, не знаю, портал в какую-то другую часть Аннуна?

Неризан качает головой:

– Я чувствую, а ты?

Теперь, когда она это сказала, я тоже ощущаю нечто иное, когда смотрю в другую часть Ричмонд-парка. Давящее чувство в глазах, как в момент между сном и явью. Лэм отталкивает меня и сама подходит к нужной точке.

– Лэм, не надо! – предостерегаю ее я, но она принюхивается к порталу – или что это там такое, – а потом сует туда морду.

– Нет! – вскрикиваю я.

Но Лэм, похоже, не чувствует никакой боли. Та ее часть, что осталась в Аннуне, – моя обычная Лэм, гнедая, с редкой шерстью, с одним черным «носком». А голова, что в Итхре, очерчена голубым – это след инспайра, из которого она создана. И она прозрачна – я вижу листья сквозь ее морду. В Итхре она – призрак.

Лэм пятится назад, и ее морда опять становится материальной.

– Да, это так, – кивает Неризан. – Определенно Итхр.

– Но как? – удивляется Самсон. – Это не обычный портал.

– Мидраут, – мрачно произношу я. – Это он устроил. Посмотри вокруг. Он вытянул инспайры из этой части Аннуна.

– Ты думаешь, границы между мирами рушатся? – спрашивает Олли.

Я снова смотрю на дыру:

– Думаю, именно это и происходит.

Это не портал: это брешь.

7

Рис.7 Тьма и золото полуночи

Ржание Лэм звучит печально, а мы все ошеломленно переглядываемся. Истинность моих слов постепенно доходит до всех. И кажется, что это нечто вроде кульминации всех дел Мидраута – высосать Аннун до того, что можно будет его раскрошить, как сухой лист. Инспайры – это клей, сама сущность Аннуна, без них этот мир не удержится. Мы уже видели нечто подобное, когда сны пытались сбежать от нападения Мидраута, проскальзывая в Итхр сквозь созданные ими самими порталы. Но теперь я гадаю: сами ли они его создали? Или те порталы были началом этого разрыва?

Поддавшись порыву, тянусь рукой к дыре между мирами.

– Что ты делаешь? – шипит Олли.

Но мне уже наплевать. Самсон хватает меня за запястье, но я стряхиваю его руку и, понимая, насколько безрассудно себя веду, шагаю сквозь дыру в Итхр.

Меня охватывает престранное чувство. В Аннуне я всегда ощущаю себя вещественной, телесной. Полагаю, в Итхре я в техническом смысле остаюсь в собственном теле. Но сейчас, под луной Итхра, я всего лишь призрак. Я чувствую, как где-то на другом конце Лондона моя душа отделяется от материальной формы. Я смотрю на свои руки, пальцы. Они прозрачны, как Лэм, сунувшая голову на эту сторону. Темный синий цвет моей туники поблек, руки и ладони превратились в очертания. Я – призрак. Чуть ли не смеюсь. Несколько лет назад я чувствовала именно это – люди игнорировали меня, не желая испытывать неловкость при виде моих глаз и шрама. А теперь я превратилась в два разных призрака – один реальный, второй метафорический.

– Ферн, вернись немедленно! – кричит Самсон.

– Это приказ, капитан? – спрашиваю я.

Я смотрю на него сквозь дверь между мирами. В сравнении с сочной полуночной тьмой Итхра Аннун выглядит серым. Такого никогда не бывало прежде – в моем уме Аннун всегда сиял красками и радостью. И при виде миров, стоящих бок о бок, опустошение Аннуна Мидраутом становится предельно очевидным.

– Да, это приказ, – говорит Самсон.

Он злится на меня, на мое неповиновение. И я не могу винить его за это.

– Да все в порядке, – отвечаю я. – Видишь?

Я машу рукой, но Неризан испуганно задыхается. Инспайры, держащие в целости мое тело в Итхре, разлетаются, как пушинки одуванчика. Мои пальцы рассыпаются. Я пытаюсь сдержать панику и спешу вернуться к проходу. Олли тянется сквозь него, его глаза закрыты, руки протянуты вперед. Во мне что-то невольно напрягается, и разбежавшиеся инспайры возвращаются в пальцы. Иммрал Олли снова собрал меня воедино.

Я шагаю сквозь проход, мне уже стыдно. У Олли из носа снова течет кровь. Должно быть, ему стоило немалых усилий вернуть меня в прежний вид.

– Все в порядке! – Я вскидываю руки и кружусь на месте.

Мое маленькое представление должно означать извинение за безрассудность. В прежние дни, когда и у меня был Иммрал, этот номер заставил бы других улыбнуться. Но теперь они смотрят на меня с досадой. Олли поглаживает руку, которой он удерживал меня в целости, – на коже вздуваются пузыри. Когда у меня был Иммрал, со мной такого никогда не случалось.

– Извини, – шепчу я. – Я не думала…

– Ты думала, теперь, когда ты осталась без Иммрала, ты нам не нужна? – говорит Олли, отирая сочащуюся из носа кровь.

И еще он сплевывает немного крови на землю, в сторону от всех. Алое пятно резко выделяется на серой почве. Олли медленно возвращается к Балиусу. Самсон идет за ним. Я не смею посмотреть на него. Мне не нужен Иммрал, чтобы почувствовать исходящий от него гнев.

Позади нас мерцает брешь между мирами. Одна ее сторона, глубоко между деревьями, сжимается. Разрыв закрывается, а может, исцеляется сам собой. Я содрогаюсь при мысли о том, что могла застрять на другой стороне, в виде призрака в Итхре, понимая, что не смогла бы долго протянуть без соседства Аннуна, ожидая распада. Может быть, мне показалось бы, что я тону.

– Хочешь поехать со мной? – спрашивает Неризан, когда я сажусь в седло Лэм. – Те, кто чувствует себя бесполезным, должны держаться вместе.

Эхо ее слов – иммралы должны держаться вместе, так ведь? – ударяет меня. Линнея, пожертвовавшая собой ради меня. И зачем? Я взбираюсь на спину Лэм и присоединяюсь к Неризан, мы молча продолжаем патрулирование. Самсон через шлем сообщает Рейчел о происшествии, хотя и немножко сглаживает мои действия. Мне бы следовало ощущать благодарность ему, но когда он заканчивает связь, я тихо замечаю:

– Ох, ты посмотри, он опять меня спасает!

Как только у меня вырываются эти слова, я жалею об этом, но назад их не возьмешь. Я не могу сделать так, чтобы другие о них забыли. Но никто не реагирует, поэтому я долго еще гадаю, слышали ли они меня. Когда мы уже поворачиваем обратно к Тинтагелю, я убеждаю себя, что сказала это тише, чем мне казалось, и должна теперь обо всем забыть. Когда мы едем через подъемный мост, я говорю себе, что просто воображаю напряжение, которое кроется в долгом молчании всех нас. Ведь если признать, что это не воображение, то придется встать лицом к возможности того, что я сейчас испортила отношения с Самсоном, дружбу с Олли и последние связи между остатками нашего полка.

Мое заблуждение разбивается, как только мы добираемся до конюшни. Олли бросает на меня настолько презрительный взгляд, что я едва не превращаюсь в пепел прямо на месте. Они с Неризан идут к замку. Самсон все еще занимается своим конем, стоя спиной ко мне. Я в последний раз почесываю Лэм, потом подхожу к Самсону. Я уже готова принести извинения, когда он поворачивается ко мне и произносит:

– Мы можем поговорить наедине до того, как напишем отчет о патруле, рыцарь?

Самсон никогда прежде не обращался ко мне так холодно. Я могла плакать, могла кричать на него, могла чувствовать себя беспомощной с ним, но он принимал все. Когда я иду за ним к уединенному уголку на территории замка, то вдруг осознаю, что, хотя и пыталась скрыть свое ожесточение, я месяцами ждала, когда он наконец потеряет терпение. Но когда это удалось, я не получила такого удовлетворения, какое предвкушала.

Когда Самсон убеждается, что никто не появится, чтобы помешать нам или подслушать, он наконец говорит:

– Ты хочешь оставаться среди нас?

Я не ожидала такого вопроса.

– Что? Да!

– Непохоже на то. Если хочешь уйти, я могу поговорить с лордом Элленби насчет перевода тебя в другой лоре, или мы можем просто отпустить тебя. Сотрем память с помощью морриганов[8] и отправим в Итхр.

Я совершенно сбита с толку. Я чувствую себя покинутой при одной только мысли о том, чтобы оказаться выброшенной из танов или перейти куда-то, например к рееви, пусть даже сейчас на большее я и не способна. Но я никак не ожидала, что моя злоба так очевидна.

– Если ты этого хочешь… – бормочу я.

Самсон улыбается, но это не та теплая, зовущая, сексуальная улыбка, которую я привыкла понимать как знак к тому, чтобы приподняться на цыпочки и поцеловать его. Это улыбка разочарования, гнева.

– Мы действительно затеяли такую игру? – спрашивает он.

Я не отвечаю. Он смотрит на меня, как мне кажется, бесконечно долго. Потом наконец произносит:

– Хорошо. Я скажу лорду Элленби, что прошу о твоем переводе. Он может сам решить с тобой, что это может значить: уход из полка или из танов.

Самсон поворачивается и идет не оглядываясь. Я смотрю ему вслед, совершенно растерянная.

– Мы расстаемся? – глупо спрашиваю я.

– Это ты мне скажи, – резко бросает он.

Мой первый порыв – сбежать. Спрятаться в Итхре и никогда больше не возвращаться в Аннун. Мне хочется свернуться в своей кровати и весь следующий год жалеть себя. Но это не вариант. Я знаю, что вела себя дурно. Но я знаю также, что необходимо было что-то изменить. Если Самсон порывает со мной из-за этого, что ж… эта мысль меня убивает, но я сама заслужила.

Я иду к замку по его следам. Что-то мне подсказывает, что, несмотря на справедливый гнев, Самсон не хочет сразу идти к лорду Элленби. Может, остался еще шанс что-то исправить, пусть даже я попутно потеряю любимого человека.

Когда я вхожу в рыцарский зал, все сидят вокруг самого большого стола. Ни Самсон, ни Олли не поднимают головы, а неуверенная улыбка Наташи говорит мне, что все знают: что-то не так. Но мое место между Наташей и Олли свободно. Неуверенная в себе, как много лет прежде, я сажусь, чувствуя стену, возникшую между мной и братом.

– Ну, все собрались, начнем? – решительно произносит Самсон.

– Извините, что опоздала… – начинаю я, но Олли меня перебивает:

– То, о чем мы должны поговорить, – это брешь между мирами?

Следует еще одна неловкая пауза. Найамх, обычно бросающая разные беспечные замечания, смотрит по очереди на Олли, Самсона и меня. Амина и Наташа переглядываются. Самсон и Олли посвятили других в то, что мы видели в Ричмонд-парке, но я отмечаю, что они обошли то, что я сунулась в Итхр. Не знаю, должна ли я чувствовать благодарность или негодование.

– Кто-нибудь уже сообщил лорду Элленби? – спрашивает Амина.

– Рейчел собирается ему доложить, но мы должны продолжать, – говорит Самсон.

– А можно мне выйти с Ферн? – интересуется Найамх. – А вы пока обсудите стратегию.

Я ощущаю на себе взгляд Самсона, когда следом за Найамх выхожу из рыцарского зала. Как только мы оказываемся в коридоре, Найамх времени не теряет:

– Ты ведь сунулась в Итхр?

Я таращу глаза:

– Что, это Олли…

– Ох, да ладно, я бы тоже так сделала! Они из-за этого на тебя злятся?

– Нет, – отвечаю я. – Ну, не совсем из-за этого. Я сказала кое-что такое, чего говорить не следовало.

– Как будто мы все в последнее время не говорим лишнего! – фыркает Найамх.

Мы уже хотим постучать в дверь кабинета лорда Элленби, когда проходящий мимо рееви бросает:

– Его там нет. Он у Круглого стола.

Мы разворачиваемся и отправляемся в переднюю часть замка.

– Ты действительно сунулась бы в брешь? – спрашиваю я, изумленно глядя на Найамх.

– Конечно! И каково это было? Ты превратилась в призрак?

Я какое-то время обдумываю ее вопрос. Воспоминание уже расплывается, – возможно, это какой-то побочный эффект превращения в призрак.

– Я почувствовала себя невидимой, но в то же время четко осознавала тело, в котором уже не находилась. Есть в этом какой-то смысл?

– То есть в основном как в обычной жизни в Итхре? – спрашивает Найамх.

То, как ее слова в точности отражают сравнение, которое пришло мне в голову, когда я была призраком, заставляет меня засмеяться. Я смеюсь впервые за несколько недель.

Несколько харкеров собрались возле Круглого стола – больше, чем обычно. Рейчел топчется в дальней стороне. Майси и лорд Элленби наклонились над Столом, сблизив головы.

– Сэр? – окликает Найамх, и лорд Элленби, не глядя, манит нас рукой:

– Вы должны это увидеть.

Я подхожу к Круглому столу. Когда я в последний раз была так близко к нему, я его изменяла, чтобы он показывал, где проявляется активность Мидраута. Теперь весь Стол сверкает фиолетовыми инспайрами, не видно ни одного голубого огонька, говорящего о живом воображении. Все под контролем. Майси показывает ту часть Стола, где отражается Ричмонд-парк:

– Брешь здесь, Ферн?

Я киваю и провожу руками над Столом в точке, куда она показывает. Я ожидала, что эта область тоже затрещит фиолетовыми инспайрами, но этого нет. Рейчел сказала, что карта Круглого стола размывается в этом месте, но тут кое-что большее. Я пробегаю пальцами по поверхности – и они нащупывают трещину в дереве. Конечно, какая-то трещина и должна быть в этом месте, но от моего прикосновения она начинает ползти дальше, через большую часть стола. Не только Аннун рушится: Круглый стол тоже умирает.

8

Рис.8 Тьма и золото полуночи

Я не в силах избавиться от страха, когда на следующее утро просыпаюсь в Итхре. Вспоминаю трещины, скользящие по Круглому столу, и то, как Самсон и Олли с отвращением и разочарованием смотрели на меня после моего маленького приключения в роли призрака… Все разваливается. Всего несколько месяцев назад я чувствовала себя сломанной, но способной действовать. Может, у меня больше и не было Иммрала, но у меня была любовь Самсона, дружба Олли и надежная компания друзей. Я не теряла надежды. Но все это рассыпается. Мне следовало знать, что так будет. Фундамент моих отношений пошатнулся после того, как я утратила силу: вместо кирпича он теперь выстроен из песка. Как я могла ожидать, что он останется прежним? Как я могла ожидать, что прежними останутся они, если я уже не знаю, кто я такая?

Мне страшно спуститься вниз, страшно столкнуться с неугасающим гневом Олли. Поэтому я прячусь в своей комнате до последней минуты, как прежде, до того, как мы снова стали друзьями. Я слышу, как собираются они с папой. В какой-то момент мне кажется, что брат остановился у моей двери, возвращаясь из ванной. Если бы он постучал, я бы ответила, но он этого не сделал. Наконец я слышу, как Олли и папа уходят в школу и на работу, и спешу собрать учебники. По дороге к метро я мельком думаю о том, не отправить ли Олли сообщение, попросить меня извинить, но не делаю этого. Какая-то малая часть меня твердит, что Олли не нужен Иммрал, чтобы спасти меня, когда я хожу по Итхру, даже если бы это он потерял Экскалибур. Тогда это он лишился бы силы, а я ее сохранила бы. И осталась бы самой собой. И если должна перед кем-то извиняться, так это перед Самсоном, я не подчинилась его приказу, да еще и огрызнулась на него.

Но отправить сообщение Самсону я не могу. Мы никогда не встречались в Итхре, несмотря на все поцелуи и доверие в Аннуне. Прошедшей ночью я спросила Самсона, расстаемся ли мы. Но мы же на самом деле никогда и не были вместе. А считаются ли отношения в Аннуне за реальные?

Сегодня во время перерыва Чарли снова просит меня посидеть с ней. Я не нахожу в себе сил отказаться, хотя и предполагала провести перемену в студии, где я наверняка осталась бы одна. Учитель рисования, мистер Нолан, в последнее время появляется там все реже и реже. Ходят слухи, что его хотят уволить. В конце концов, никто больше не интересуется искусством. Но Чарли хотя бы ничего не говорит. Она сжимает мою руку, словно это единственное, что удерживает ее от распада. Ее старые подружки начинают это замечать. Они бросают на меня подозрительные взгляды, перешептываются, без сомнения предполагая, что я как-то манипулирую Чарли.

Наконец одна из них, Виктория фон Геллерт, прежде бывшая самой доверенной особой Чарли, подходит к нам.

– Лотти, у тебя все в порядке? – спрашивает она.

– Мм… – рассеянно откликается Чарли.

– Что она с тобой делает? – шипит Виктория. – Идем, Лотти, сходим куда-нибудь. А это, – она кивает в мою сторону, – воняет!

– Нет, это, должно быть, те духи, в которых ты искупалась, – спокойно говорю я.

Я не позволю оскорблять меня прямо в лицо. Они вполне могут делать это за моей спиной, как нормальные люди.

– Ты слышишь, что оно мне сказало? – обращается Виктория к Чарли.

– Я слышала, что ты это заслужила, – отвечает Чарли. – Оставь меня в покое, Виктория. Я хочу посидеть здесь с Ферн.

Виктория судорожно вздыхает, потом возвращается к своей компании. Они склоняются друг к другу, яростно перешептываются, уходя подальше от моей «вони».

– Они вернутся и покусают нас, – замечаю я.

– Может быть, – откликается Чарли.

И весь остаток дня не говорит больше ничего.

Но то, что Чарли за меня заступилась, что-то разжигает. Я благодарна ей, но это также заставляет меня по-другому подумать о Самсоне и Олли. Я всегда истолковывала их попытки смягчить мою потерю Иммрала как жалость. Но возможно, это была совсем не жалость? Чарли заступилась за меня из-за дружбы, от понимания, что так будет правильно. Могли ли Самсон и Олли руководствоваться такими же соображениями? Мог бы Олли стать таким же прекрасным внутренне, как и внешне?

Я понимаю, что должна фундаментальным образом пересмотреть свой взгляд на себя. Однажды я уже это сделала, избавилась от состояния жертвы, стала более открытой. Потеря Иммрала грозила превратить меня… нет, не снова в жертву, но в некое вечно обиженное существо, лишенное всяческих надежд. Я ведь уже привыкла быть лидером, так или иначе. Спасительница, Избранная. Моя обида на Мидраута – это личное: он убил мою мать. Он много раз пытался убить меня и брата. В моем уме наши судьбы переплетались с тех самых пор, как я открыла в себе Иммрал. Но я больше не знаю, кто я такая, раз уж я выпала из центра всей истории.

Когда наступает вечер, я спускаюсь ненадолго вниз, лишь для того, чтобы убедиться, что Олли вернулся после очередного протеста «Кричи громче». С ним Киеран, и я на мгновение задумываюсь, не пришел ли он для того, чтобы помешать нашей с братом ссоре.

– Как дела, прекрасно? – бодро произносит Киеран, входя в гостиную.

Меня всегда изумляет то, как он осваивается в чужом пространстве, – он здесь кажется больше на месте, чем я.

В ответ я пожимаю плечами, желая, чтобы Олли посмотрел на меня. Киеран окидывает нас взглядом:

– О, близнецы в ссоре? Я думал, Олс немножко поутих.

– Не веди себя так, словно уж очень хорошо меня знаешь.

Олли улыбается, но на его лице заметно некое напряжение, которого Киеран не замечает.

– Но я ведь прав, не так ли?

– Я вчера вечером сглупила, – говорю я Киерану. Мне легче общаться с ним, чем с Олли. – И сейчас у меня в голове полная неразбериха.

– Из-за Мидраута? Или Клемми и вашего папы?

– Вроде того. Ну, в любом случае я выплеснула все на тех, кого люблю.

Киеран фыркает, внезапно потеряв уверенность, а я пытаюсь понять, не зашла ли я слишком далеко, создав неловкость. Потом Олли говорит от двери:

– Я немножко о таком знаю. Выливаешь собственную мысленную дрянь на тех, кто не может от тебя ускользнуть. И я такое делал похуже, чем ты.

Я поражена, а он грустно улыбается мне, но каким же он выглядит усталым… И хотя я улыбаюсь в ответ, я не могу избавиться от тревожного комка внутри.

Прихожу в Аннун раньше обычного, надеясь, что Самсон уже будет в своем прежнем состоянии. Такого не случалось, чтобы я прибыла, а его еще не было в рыцарском зале или бы он уже не разговаривал с одним из капитанов лоре или с лордом Элленби. Наскоро заглянув в конюшню, чтобы Лэм поддержала меня, ткнувшись носом, я отправляюсь искать Самсона. Мне требуется много времени, чтобы его найти, – так много, что я уже начинаю гадать, не опоздал ли он наконец-то. По крайней мере, я знаю, что он не с лордом Элленби, потому что прохожу мимо командира Тинтагеля, когда тот направляется к башне Чарли вместе с Джин. Лорд Элленби лишь кивает мне и улыбается на ходу. В моей груди вспыхивает искра надежды – ведь если Самсон уже сказал бы лорду Элленби, что я нежелательна в полку бедеверов, меня бы вызвали на серьезную беседу вместо доброжелательного кивка.

Наконец я нахожу Самсона наверху купола, на парапетах, что смотрят на город. Здесь всегда находятся стражи, каждый занимает свое место по компасу. Самсон не рядом с харкерами, он стоит посередине, глядя на купол, что накрывает центр башни, и явно пытается в чем-то разобраться.

Его лицо мрачнеет, когда я подхожу.

– Мы можем поговорить? – спрашиваю я.

– Сейчас не самое подходящее время… – начинает он, но его прерывает Иаза, появившийся с другой стороны купола.

– Не понимаю, что они значат… – говорит Иаза, но резко умолкает, увидев меня. – Ох. Виноват.

– Нет, это я помешала, – возражаю я. – Я просто…

Я в отчаянии смотрю на Самсона, надеясь, что он поймет, что мне нужно.

– Дай мне минутку. Встретимся внизу, – говорит он мне.

Я киваю, чувствуя себя глупо, чувствуя себя отвергнутой, и спускаюсь по лестнице, чтобы подождать Самсона там, где всегда его жду, – в саду, где аптекари ухаживают за травами и где ароматы розмарина и эвкалипта сливаются в головокружительную смесь.

Ждать долго не приходится. Мне хочется спросить Самсона, что они с Иазой делали наверху, но есть и более важная тема.

– Прости, – выпаливаю я. – Пожалуйста, не заставляй меня уходить!

Самсон подходит ко мне, обнимает, прижимается лбом к моей голове:

– Я бы никогда не стал угрожать тебе таким образом.

Я, запинаясь, начинаю объяснять свой поступок, думая в это время, что куда легче было бы передать все через кого-то другого, как я делаю с Олли и Киераном, и у меня даже мелькает мысль, не будет ли слишком странно, если я попрошу Джин присоединиться к нам, чтобы переводить мое бессвязное бормотание.

– Ты ведь знаешь, что я все понял? – говорит Самсон, когда я наконец умолкаю. – Мне трудно вообразить, что это значило для тебя, но я догадываюсь. И я представляю, как бы сам себя чувствовал… Ты делаешь точно то же самое, что сделал я, когда ворвался в дом вампиров… ты пытаешься доказать то, что тебе не нужно доказывать.

Несколько лет назад Самсон признался мне, что тот подвиг, что занес его в историю танов, был героической, глупой, нарушающей правила попыткой спасти свою тогдашнюю подругу от разрушения.

– Но я должна что-то доказать, – пылко возражаю я. – Ты не можешь понять до конца, потому что ты был избран для того, чтобы стать таном. А я – нет, помнишь? Андраста… – У меня перехватывает дыхание, когда я произношу имя своей погибшей наставницы. – Она привела меня сюда. Она и моя мама просто шантажировали лорда Элленби, чтобы он допустил меня до турнира…

– А турнир как раз и доказал, что ты должна стать рыцарем, – заканчивает за меня Самсон. – Если бы здесь было не твое место, твое ожерелье не изменилось бы. Ты не получила бы скимитар. Тебе следует забыть о том, что это не твое место, Ферн.

Я стараюсь поверить ему. Был однажды краткий миг – несколько месяцев назад, – когда я могла по-настоящему это принять, когда у меня был Иммрал и я действительно могла что-то изменить. Когда я ощущала, что товарищи-таны меня ценят.

– Не знаю, как стать полезной, – шепчу я. – Не понимаю, почему некоторые из вас хотят, чтобы я и теперь оставалась здесь, теперь, когда у меня нет силы.

Самсон долго молчит. Достаточно долго для того, чтобы я начала думать: он признается, и он тоже этого не понимает, и, в конце концов, меня лучше было бы выставить. Потом он говорит:

– Чего ты от меня ждешь, Ферн? Я не могу заставить тебя верить, что ты здесь нужна. Никто этого не может. Единственная, кто может по-настоящему понять, почему мы можем хотеть, чтобы ты здесь осталась, – это ты сама. Пока ты не осознаешь, насколько ты изумительна, с Иммралом или без него, никто не сможет этого сделать за тебя. Не по-настоящему.

– Я не пытаюсь вызвать у тебя жалость к себе или польстить моему эго, – говорю я. – Я действительно себя не знаю.

Самсон вздыхает и садится на раму поднятой кровати. Я сажусь рядом с ним. Он берет мою руку, его кожа кажется темно-янтарной рядом с моей светло-песочной.

– Я никогда никому этого не говорил, – начинает он, – даже лорду Элленби. Когда я несколько лет назад находился в штаб-квартире Мидраута в Королевском арсенале, кое-что случилось.

Самсон никогда не рассказывал мне подробно о том, что он пережил в то время, когда находился под прикрытием. Я время от времени затрагивала эту тему, но он отказывался говорить об этом, а я не настаивала. Бывают иногда переживания, которыми не хочется делиться, потому что стоит это сделать, как тебя начинают видеть по-другому. Это меняет взгляд на тебя. Именно поэтому я лишь вкратце объяснила ему, как появился на моем лице шрам. Но никогда не было секретом то, что меня обижали в Итхре, и вряд ли мнение Самсона обо мне от этого могло измениться, – но я не упоминала об участии в той истории моего брата. Я хотела защитить Олли, чтобы Самсон, узнав такое, не стал смотреть на Олли как-то иначе.

Я подавляю собственный страх из-за того, что собрался открыть мне Самсон, и из-за того, какие у меня могут возникнуть чувства. Просто обхватываю его ладонь руками, давая понять, что ему ничто не грозит. И он начинает.

9

Рис.9 Тьма и золото полуночи

Самсон долго молчит, подбирая правильные слова. Я никогда не видела его таким неуверенным. Когда он все-таки говорит, его голос звучит тихо, низко, и мне приходится прислониться к нему, чтобы слышать.

– Я проник туда примерно за полгода до того, как вы с Олли стали танами, – и вскоре обзавелся там другом.

– Другой шпион?

Самсон качает головой. Он не смотрит на меня, его взгляд уперся в наши соединенные руки. Я всматриваюсь в его лицо. Обычно оно такое сильное, с четко обрисованными скулами, твердым подбородком. Но сейчас я вижу в нем мальчишку, которого – к его собственной досаде – родителям нравится баловать.

– Он был стражем, как и я. Он полностью подчинился Мидрауту, но он был молод. Ну, моего возраста. Его старшая сестра работала на Мидраута, занимала высокое положение, и он ее боготворил.

– И ты изменил его мысли?

– Нет, – улыбается Самсон. – Нет, я даже и не пытался. Это подвергло бы риску мою миссию. Но он мне нравился, и мне казалось, что и я нравлюсь ему. Даже у тех, кто верил Мидрауту, то место высасывало силу. Трудно было оставаться там ночь за ночью, видеть кое-что такое, что мы были вынуждены видеть. Думаю, его не слишком радовало наблюдение за некоторыми экспериментами, но он твердил мне, что это только к лучшему. Что в итоге это всех нас сделает лучше. – Самсон делает паузу, пожимает плечами. – Ну, как бы то ни было, мы, полагаю, стали друзьями или вроде того, учитывая, что главное я хранил в тайне от него… А потом однажды меня поймали с моим рыцарским шлемом. Я думал, что нашел для него надежное место, и был уверен, что за мной не следили. Но меня видели.

– Твой друг?

– Нет. Кое-кто другой, но они не могли рассмотреть мое лицо. Они просто поспешили к своим начальникам и сообщили о том, где и что видели, и вычислили, что это был или я, или мой друг.

– О боже! – выдыхаю я.

Неужели Самсон обвинил в шпионаже своего друга?

– Они посадили нас в разные камеры для расследования, – запинаясь, продолжает Самсон. – И потом я узнал, что мой друг… он признался.

– Что?!

– Он сказал, что это был он, что я не имею к этому никакого отношения. И у него были доказательства – он сообщил о месте, где спрятан шлем. Видимо, он давно уже знал, чем я занимаюсь.

– И что с ним случилось?

Самсон склоняется над нашими руками, словно собирается их поцеловать, а потом я чувствую на костяшках пальцев его слезы. Я прижимаюсь к нему, пока он рыдает, бормочу утешения: «Ты не виноват. Он решил помочь тебе. Ты ничего не мог изменить… тебя могли просто убить…» Но все это не имеет смысла. От этого ничего не меняется. Я это знаю, потому что сама продолжаю винить себя во всех тех смертях, что случились за последние годы. Если бы только я действовала быстрее… Если бы только я была сильнее… Наконец я просто умолкаю, и мы с Самсоном держимся друг за друга.

Потом мне на ум приходит кое-что еще.

– Так ты поэтому не хочешь убивать сновидцев, – тихо говорю я.

За последний год мы так много ночей потратили на то, чтобы вместо снов сражаться со сновидцами: с теми, кого искалечил фанатизм и манипуляции Мидраута. В момент сражения на Трафальгарской площади Самсон едва не погиб из-за того, что сопротивлялся целым толпам сновидцев, напавших на нас, но он отказался убить хоть кого-то из них. Я всегда понимала его причины в философском смысле – в соответствии с его моральными принципами. Но теперь я понимаю, что в этом кроется и нечто очень личное.

– Он ведь предположительно был на стороне Мидраута, но когда такое случилось, перешел на мою сторону, – говорит Самсон. – И кто знает, который из всех этих сновидцев может поступить так же, если им выпадет шанс спасти кого-то любимого?

Лично я думаю, что он уж слишком доверяет людям, но эта мысль кажется утешительной. Что нет спящего, который не может измениться, если к тому возникнет достаточная причина. Что наша борьба за выживание чего-то стоит, и если мы заглянем по другую ее сторону, то сможем простить тех, кто восстал против нас. Или они могут искать нашего прощения.

Когда Самсон отодвигается, чтобы заглянуть в мои глаза, между нами что-то меняется. Мы изучали тела друг друга так, что я буквально таяла. Но мы никогда не доверялись друг другу до конца, как сейчас. Это уже истинная близость.

– Я давно понял, как тебе помочь. – Самсон чуть заметно улыбается. – Но мне так не хотелось признаваться…

Я прижимаюсь губами к его губам, осознавая, что именно он сейчас совершил ради того, чтобы я почувствовала себя лучше. Я действительно это понимаю. Я знаю, что в той ситуации он должен был ощущать себя беспомощным – беспомощным и виноватым, пусть даже он работал ради пользы танов и не мог раскрыть себя. И на волне этой беспомощности ему пришлось изменить себя, стать новой личностью, даже находясь среди друзей, знавших прежнего Самсона. Он хотел мне сказать: «Это возможно сделать». И мне нужно только вернуться назад. Кто я без моего Иммрала? Что я думала о себе до того, как поняла, что обладаю силой, и как мне примирить это с тем, что я представляю собой теперь? Пока у меня нет ответа на эти вопросы, но я впервые чувствую, что могу их найти.

Мы с Самсоном вместе возвращаемся в замок, и каждый чувствует себя незащищенным.

– А что ты делал на крыше замка вместе с Иазой? – спрашиваю я.

– Мы пытаемся помочь тебе, – грустно улыбается он.

– О чем ты?

– Мы ведь знаем, как тебе хочется вернуть свой Иммрал, так что мы с Иазой предприняли собственные исследования. Мы обнаружили упоминания о переводе или переносе. Мы подумали, это может иметь какое-то отношение к куполу, но ничего не вышло.

Я останавливаюсь, молча поворачиваю его лицом к себе. Ни у Самсона, ни у Иазы нет времени на такие исследования. Они и так загружены сверх меры.

– Не надо вот так на меня смотреть, Ферн. Я знаю, мы не должны были. Но нам хотелось.

Я бросаюсь к нему совершенно непристойным образом. Несколько проходящих мимо венеуров хихикают. Все оставшиеся у меня сомнения насчет того, что Самсон, возможно, доволен тем, что я теперь не сильнее, чем он, рассеиваются в облаке нахлынувшего стыда.

– Должен ли я это понимать так, что тебе хотелось бы продолжения нашей работы? – спрашивает Самсон, когда я наконец отодвигаюсь от него.

– Да. Но только если я сама буду участвовать.

За спиной Самсона появляется Иаза, он напряженно улыбается:

– Если вы закончили, я бы хотел забрать Ферн, это важно.

Самсон сжимает мою руку и идет к конюшне, а я стараюсь не отставать от Иазы на пути к замку.

– Там собрание всех старших танов, – поясняет Иаза.

– А зачем им я?

– Ты ведь сунулась в брешь. Они хотят, чтобы ты им рассказала, что там произошло.

Мы идем в кабинет лорда Элленби, где уже ждут он сам и Олли. Лорд Элленби выбирает одну из нескольких дверных ручек, спрятанных на тайной панели в стене. И берется за ту, что словно вырезана из каменного угля. Золотые нити бегут по поверхности, ставшей гладкой за те века, что ею пользовались. Он берет эту ручку и вставляет ее в дверь в глубине его кабинета, за этой дверью – бесконечные пункты назначения. Из двери сочится голубой свет, и когда лорд Элленби открывает ее, мы оказываемся в большой круглой комнате с целым рядом окон и круглым столом в центре.

Только когда я прохожу в дверь, я понимаю, что мы в какой-то башне. За каждым окном открывается другой вид. На камне над каждым окном вырезаны разные слова. Над тем, что смотрит на окутанный ночью город, написано: «Край надежд». Закат над спокойным океаном обозначен как «Место тьмы». Еще одно окно выходит на холмы, где рядом с овцами пасутся ламы и другие животные – такие едва ли существуют в Итхре. Над этим окном вырезаны слова: «Многоцветная долина». Последнее окно, сквозь которое я вижу заснеженные утесы, над ними несется бешеный ветер, названо «Край серебряного облака».

– Где это мы? – спрашиваю я, рассматривая все это.

– В месте, которое не найти на картах, – отвечает лорд Элленби. – Это Авалон[9].

10

Рис.10 Тьма и золото полуночи

Иаза присвистывает:

– Я читал о нем, но никогда здесь не бывал. Описания не дают представления.

Дверь, через которую мы вошли, снова открывается, входит женщина с суровым обветренным лицом, с бурей во взгляде, она держит у бедра рог. За ней я замечаю похожую на пещеру комнату, чьи стены украшены драгоценными камнями.

– Наконец-то мы можем выяснить, как обстоят дела с моими пропавшими рыцарями, – говорит она.

– Леди Каур… – Лорд Элленби пожимает ей руку. – Рад, что вы смогли…

Они отходят в один конец комнаты, тихо разговаривая, а мы с Олли и Иазой идем в другой конец. Я смотрю на заснеженные утесы, впитывая их красоту, их опасность. Я воображаю, как моя душа отделяется от тела и ветер за окном несет ее, словно пепел, чтобы осмотреть Авалон так, как невозможно это сделать смертному. У меня мурашки бегут по коже.

– А разве Авалон не считается местом захоронения короля Артура? – спрашивает Олли.

– Ох, Олли, тебе бы не следовало верить всему, что ты читаешь, – улыбается Иаза.

Олли смотрит на него без выражения, а во мне снова вспыхивает тревога за брата.

– Улыбаться не вредно, Олли, – мягко произносит Иаза. – Тебе не обязательно постоянно чувствовать себя в бою.

Мой брат не улыбается, но что-то изменяется в нем. Он смотрит на Иазу так, словно впервые по-настоящему его увидел. Дверь в комнату снова открывается, чары с нас сброшены, мы сосредоточиваемся на вновь прибывших.

Когда башня наполняется, разговоры становятся более приглушенными. А дверь, открываясь, каждый раз показывает другой замок – иные из них просторные и холодные, иные уютные и сплошь увешаны гобеленами. А некоторые места я узнаю, вроде кабинета леди Кайрис в Кембридже. Я сажусь между Олли и рееви из Оксфорда, Ашером, – у него на голове пучок волос, торчащий прямо вверх. Ашер вежлив, но напряжен, он постукивает по столу пальцами.

Когда все стулья заняты, лорд Элленби встает и все затихают.

– Спасибо, что пришли на это срочное собрание, – начинает лорд Элленби. – Мы все знаем, почему мы здесь. С нашими рыцарями что-то произошло, и нам необходимо выяснить, что именно. Ясно только одно: думаю, все мы догадываемся, кто за этим стоит.

Все кивают, перешептываются. Руки Ашера сжимаются в кулаки.

– У нас есть кое-какая новая информация, которая может иметь отношение к этим пропажам, – говорит лорд Элленби. – Ферн? Расскажешь?

Я встаю, ощущая на себе любопытные взгляды. Узнаю́ многих из этих лордов, леди и сеньоров, я встречалась с ними в прошлом году, объезжая Аннун. Уверена, все они слышали о том, что я утратила Иммрал, помогший изменить Круглые столы, но это не мешает им всматриваться в мои, теперь ореховые, глаза. Я невольно гадаю, не отвергают ли они меня. Наверное, думают: «Она просто рыцарь?» Или: «Зачем она здесь, если больше ничего не может нам предложить?»

Тем не менее я рассказываю им о том, что увидела и почувствовала, когда шагнула в брешь между Аннуном и Итхром. О том, как я едва не рассыпалась, словно призрак, – и, возможно, исчезла бы окончательно, если бы Олли не удержал меня.

– После вашего сообщения прошлой ночью мы нашли подобные бреши в Йоркшире, – говорит лорд из Суффолка. – И, как и ваша, они постепенно сами собой затянулись.

– Какое это имеет отношение к моим пропавшим рыцарям? – спрашивает леди Каур, главный тан Корнуолла.

В ее сообществе танов людей осталось даже меньше, чем у нас: трейтре Мидраута уничтожили их всех, снова напав во время двух празднований Остары[10].

– Можно? – спрашивает Иаза.

Он разворачивает карту, что принес из Тинтагеля, ту самую, где он отмечал исчезновения. Лорд Элленби показывает точки, которыми усыпана карта.

– Это места, где в последний раз видели наших пропавших рыцарей, – поясняет он.

Его рука движется вдоль флажков, которых я прежде не видела.

– А это, – продолжает он, – места, где были найдены бреши.

Флажки вытянулись на бумаге короткими линиями, как следы ножевых ударов. Я отмечаю соответствие в тот же момент, что и остальные.

– Это те же места, где пропали рыцари? – спрашивает Олли.

– Именно так, – кивает лорд Элленби. – Пока мы не знаем наверняка, но то, что мы здесь видим, – возможно. Вероятно, бреши как-то связаны с теми змеями, которые, как мы полагаем, утащили наших рыцарей.

– Вы думаете, что с десяток моих рыцарей унесли в Итхр? – спрашивает леди Каур.

Остальные тут же взрываются вопросами и предположениями.

– Но те змееподобные существа не могли же явиться из Итхра?

– Это диверсия.

– Даже если это так, какая нам от этого польза?

Лорд Элленби поднимает руку:

– Я знаю, что из этого много не вытянешь, но оно стоит изучения, не правда ли? И работать над этим мы должны вместе. Это проблема всей страны – надо именно так на нее смотреть.

Теперь поднимает руку леди Кайрис:

– Согласна, Лайонел. Я готова прислать нужных людей из Кембриджа. Но считаю, нам необходимо обдумать и более дальнюю перспективу.

– О чем ты, какую перспективу? – спрашивает лорд из Суффолка.

– Проблема куда больше, чем исчезнувшие рыцари. Разве нам не надо обдумать, что делать с Аннуном?

– Делать с ним?

– Как его восстановить? Ферн и Олли описали нам опустошение в Аннуне вокруг обнаруженной бреши. То же самое в Кембридже. Уверена, и не только в нем.

Несколько голов кивают.

– Ладно. Аннун умирает, точно так же, как в конце правления Артура. Есть какие-то письменные источники, которые говорят о том, что произошло потом? Знаем ли мы, как возродился Аннун?

– Разве у вас в архивах этого нет? – кривится лорд из Оксфорда.

– Мы сосредоточены на науке Аннуна, а не на истории, как вам прекрасно известно, Робин, – отвечает Кайрис.

– В наших архивах кое-что есть на этот счет, – говорит Ашер. – В Аннуне были уничтожены инспайры.

– И после смерти Артура Аннун восстановился? – спрашивает леди Каур. – Значит, надо убить Мидраута и спасти Аннун.

– Не совсем так, – возражает Ашер. – Убийство Артура не вернуло Аннун, хотя некоторые допускают, что оно могло все же как-то помочь, очень медленно.

– Но что-то же помогло? – спрашивает лорд Элленби.

– Грааль, – отвечает Ашер. – Они нашли Грааль, но некоторые документы говорят, что они его уничтожили в процессе возрождения Аннуна.

– Записи могут вводить в заблуждение, – возражает лорд Элленби. – Посмотрите, что случилось с Экскалибуром.

– При всем уважении, милорд, записи об Экскалибуре исчезли, но то, что мы имеем, согласуется со всем. А легенда о Граале куда более неопределенна.

– О чем ты? – спрашиваю я.

Ашер смотрит на Робина, лорда Оксфорда, и Робин молча кивает.

– Один момент, пожалуйста, – говорит Ашер и ускользает из комнаты обратно в замок Оксфорда.

Я смутно помню этот замок как некую огромную круглую библиотеку со множеством подземных кабинетов и палат. Через несколько мгновений он возвращается, несет толстую пачку бумаг и выкладывает их на стол. Я придвигаю одну к себе: это изображение средневекового банкета.

– Не могу понять, как это связано с Граалем, – качает головой один из лордов, держа в руке другой лист. – Тут нарисован какой-то котелок.

– В том-то и дело, – замечает Ашер. – Для начала, нигде не говорится, что такое Грааль. В некоторых документах он изображен как обеденная тарелка, в других – как котелок, в каких-то – как чаша. Все весьма несходно, и, боюсь, это заставляет предположить, что он вообще не существует как конкретный предмет.

– Тогда как он существует?

– Как некая идея, – говорит Ашер, и вокруг стола слышится разочарованное бормотание.

Я понимаю почему: Экскалибур был ощутимым объектом надежды, маяком, говорящим нам, что если мы просто сумеем его найти, то окажемся в безопасности. А вот от идеи нам нет никакого прока.

– Единственное, что имеется общего во всех историях о Граале, – они говорят о своего рода просветлении, – продолжает Ашер. – Об изобилии и возрождении. Сотворении. Больные земли исцеляются, давая неожиданный урожай, Грааль приносит процветание.

– Но он, конечно же, должен существовать, – говорит леди Кайрис, – потому что мы знаем, что его использовали для возрождения Аннуна после смерти Артура.

– Вот записи того времени. – Ашер выкладывает некий лист на середину стола.

Буквы на нем яркие – его недавно читали, и не один раз, – но я не понимаю языка.

– Это староанглийский, – поясняет Ашер. – И примерно это переводится так: «Когда земля лежала в запустении и Темный век опустился на Итхр, выжившие рыцари собрались у обломков Круглого стола на совет. Экскалибур лежал в центре Стола, пока шли великие споры о том, как заново наполнить земли Аннуна. Совет спорил три дня и три ночи, и в конце одна выжившая фея, леди Гвиневра…»[11]

– Гвиневра? – шепчет кто-то. – Я не знаю феи по имени Гвиневра.

– Они имели в виду леди Андрасту, – откликается леди Каур.

Мое сердце подпрыгивает. Андраста и была Гвиневрой?

– «Леди Гвиневра, – многозначительно повторяет Ашер, – входит в зал и говорит им, что один из них обладает силой восстановить Аннун, хотя это будет дорого стоить. И было решено, что Ланселот должен отправиться на поиски Грааля и, найдя его, разбить Грааль, и тогда инспайры возродят Аннун и в Итхре начнется великий век науки и искусства».

– Предполагаю, писавший это имел в виду Возрождение, – говорит Кайрис, – но это ведь было уже через много веков после Артура. Разве нет?

– Я тоже понял именно так, – соглашается Ашер. – Но Грааль обладает силой влиять на воображение в течение многих веков после того, как его использовали.

– Но он был уничтожен, – вздыхает лорд Элленби. – Так что для нас он бесполезен. Могу ли я предложить, чтобы мы вернулись к неотложному вопросу – как сокрушить Мидраута и как выяснить, что он сделал с пропавшими рыцарями?

В зале поднимается шум, кто-то возражает, кто-то соглашается.

– Нам нужна долгосрочная стратегия, хотя…

– Если мы доберемся до него, нам не будет дела до придуманной реликвии…

– А почему не заняться и тем, другим?

Я смотрю на Ашера, который, один из немногих, помалкивает.

– А ты не думаешь, что Грааль можно будет склеить и использовать снова, если мы его найдем? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня настороженно:

– Я не уверен, что дело в починке и повторном использовании. Как я уже говорил, я вообще не уверен, что Грааль когда-либо существовал в физической форме.

– Но если его уничтожили, значит он был реальным?

– Не обязательно. Даже если Грааль – лишь идея, его все равно можно сломать. Посмотри, что происходит сейчас под влиянием Мидраута: все то, что мы могли думать о себе как о людях с открытым умом, уничтожено. Посмотри на происходящее в Аннуне, посмотри, как люди ведут себя по отношению к тем, кто отличается от них, и скажи, разве это невещественно, нереально?

Я думаю о тех опустошениях, что причинила единственная идея Мидраута. Она приобрела форму, она заползла, как червяк, в головы людей, и опустошила нашу землю…

– Значит, ты думаешь, что Грааль и был идеей мира Артура? И что сломали именно ее?

– Вероятно, – пожимает плечами Ашер. – А может, и нет. Я лишь теоретизирую. Но надо перестать прилагать физику Итхра к тому, что возможно в Аннуне.

Я киваю:

– Воображение, вот ключ, ты об этом? Ключ ко всему.

У меня внутри возникает странное чувство, словно мне пытаются сказать что-то такое, что я пока не готова услышать. Будет дорого стоить. Это Гвиневра – Андраста – сказала рыцарям, отправившимся на поиски. Никто больше не упомянул об этой части текста, но она многократно эхом прокатывается по моему телу, словно некое предчувствие.

Лорд Элленби вскидывает руку, призывая к тишине.

– Мне понятно то, что вы все говорите, – ворчливо произносит он. – Предлагаю назначить группу рееви для дальнейшего изучения легенды о Граале, чтобы у нас был хоть какой-то план, если начнется худшее. А пока не займемся ли мы вопросом недостатка рыцарей?

Лорды, леди и сеньоры вокруг стола кивают в знак согласия. Потом начинается торг: скольких и куда перевести. И ясно лишь одно: население Тинтагеля теперь увеличится.

11

Рис.11 Тьма и золото полуночи

И вскоре команды харкеров, венеуров, аптекарей и рееви прирастают. Они словно прибывают все разом, хотя и приходят из всех других замков страны. Некоторые уже ушли в отставку, но отчаяние главных танов убедило их вернуться к исполнению долга. И единственный лоре, который не находит пополнения, – это лоре рыцарей.

– Не то чтобы они сами не хотели, – говорит нам Найамх. – Просто главные таны и капитаны рыцарей не хотят их отпускать. Они уже сами потеряли множество своих людей и боятся, что потеряют лучших из оставшихся.

Она возмущается тем, что рыцарям не дают возможности перейти в Тинтагель, но я могу понять главных танов: им уже не хватает рыцарей из-за всех смертей последних лет, недавних исчезновений и отсутствия пополнений во время Самайна[12], – и они не могут позволить себе еще сильнее ослабить свои патрули.

Одно из пополнений приходит по собственной воле. И оно буквально выводит из себя Майси. Ее предшественник, мужчина по имени Бен, которому, должно быть, после отставки уже исполнилось семьдесят, но у которого до сих пор на голове встрепанные черные волосы и полное отсутствие морщин на лице, пользуется шансом вернуться. Он наслаждается тем, что постоянно дает понять, как бы он руководил харкерами, останься он на прежнем посту. Когда бы я ни проходила мимо Круглого стола, он там, болтается рядом с управляющими им харкерами и постоянно ворчит.

– Конечно, здесь, пожалуй, и нет хорошей масляной замазки, чтобы заделать эти трещины… – бормочет он.

– Это не трещины, Бен, – отвечает Майси. – Я уже сто раз тебе говорила, это результат воздействия Мидраута.

– У тебя всегда найдутся оправдания, – снисходительно улыбается Бен.

Я ловлю взгляд Майси и сочувственно качаю головой.

– Оставь их в покое, дедуля, – звучит знакомый напряженный голос, обращающийся к Бену.

Это Франки, рееви из Кембриджа, с которой я встречалась в прошлом году, она производит впечатление самого строгого человека из всех, кого я знаю.

– Дедуля? – спрашиваю я.

– Тебе следует быть на крыше, со стражами, – продолжает Франки, подталкивая Бена к лестнице.

– Но я им нужен здесь! – возражает Бен.

– Совершенно не нужен. Идем, дедуля, ты мне мешаешь.

Бен ворчит, но подчиняется Франки. Я смотрю на нее во все глаза, когда он тащится вверх по ступеням на крышу замка.

– Что? – спрашивает она. – Ничего нет необычного в том, чтобы призвать на помощь родственников.

Несмотря на первоначальные трудности притирки людей из разных общин танов, Тинтагель теперь бурлит новой энергией. У каждого имеется идея насчет того, как закрыть бреши. Ашер убежден, что мы должны начать с выяснения того, как они созданы.

– Они определенно имеют какое-то отношение к Иммралу, – произносит он, многозначительно глядя на Олли.

Мой брат уже какое-то время прилагает все усилия, чтобы воссоздать брешь в одной из пустых комнат башни. Единственное, что ему удалось, так это лишить пространство вокруг себя красок и заработать сильное кровотечение из носа.

Архивы, некогда пыльные и тихие, теперь заполнены рееви. Самсон, Иаза и я проводим там столько времени, сколько можем, продолжая поиски способа заново запустить мой Иммрал. Рядом с нами трудятся Ашер, Франки и Джин, на которых возложена задача поиска легенд о Граале. Обе наши группы частенько мирно сидят бок о бок за одним из длинных столов в глубине архива. То, что рядом Джин, весьма полезно для моих собственных поисков сведений об Иммрале, потому что она в свое время потратила массу времени на то же самое, когда ей казалось, что она может обладать такой силой.

– Теперь мы должны разобраться вот с этим, – говорит однажды ночью Иаза, показывая на стеллаж с этикеткой «Интересные таны».

Я смотрю на ряды отчетов и у меня падает сердце при мысли, что все их нужно прочесть.

– И с чего же начать? – спрашивает Самсон, но сам уже достает документы с полок и листает их.

– Но тебе ведь на самом деле это нравится? – поддразниваю его я.

– Здесь есть и некоторые иммралы, – говорит Иаза, пробегая пальцами по папкам. – Мне только нужно вспомнить, где… – А потом, слишком уж небрежно, спрашивает: – Как ты думаешь, не захочет ли твой брат помочь нам здесь?

– Он сейчас не в лучшем состоянии, – качаю я головой.

Уверена, что брат обязательно согласился бы помочь, если бы я его попросила, но он в эти дни выглядит таким усталым, что я не хочу взваливать на него лишний груз.

Иаза пожимает плечами, словно ему, в общем-то, все равно. Вскоре после того он показывает нам тонкую стопку папок, на каждой аккуратно написаны имя и дата.

– Это все иммралы, которые у нас записаны, – сообщает он.

– Давайте их поделим, – предлагает Самсон, забирая верхнюю часть папок.

Все они разные по объему: в некоторых лежат всего несколько листков, другие толстые, как том какой-нибудь энциклопедии. Я пролистываю их в поисках любых упоминаний о силе Иммрала, стараясь не отвлекаться на иные из невероятных вещей, о которых читаю. У меня есть время лишь до того, как мне придется проснуться.

И все же никто из нас не может удержаться от того, чтобы поделиться тем, что узнали из записей о некоторых необычных людях.

– Здесь записи об иммрале из Аргентины, которая отказалась пользоваться своей силой, – сообщает Иаза. – Похоже, она была примечательной женщиной.

– Она из недавних? – спрашиваю я, припоминая кое-что из того, что рассказывал мне лорд Элленби.

Иаза лишь кивает в ответ, погруженный в чтение.

– А вы знаете, что у некоторых фей были дети-люди? – говорит Самсон, показывая нам какую-то папку. – Вот эта женщина была дочерью Пака и королевы Елизаветы Первой. Можете такое представить?

Я показываю ему ту папку, которую читаю:

– Вот у этого чудака был Иммрал, а кончил он тем, что отрезал себе руку и бросил ее в водопад. Я бывала у этого водопада в Итхре. Все туристические брошюры болтают о том, что он благословлен.

– Можно посмотреть? – спрашивает Джин, отрываясь от поисков Грааля.

Она берет у меня записи, жадно их читает, и лицо ее затуманивается.

– Что? Это же просто фантастическая история, – говорю я.

– Да, – отвечает Джин, но при этом о чем-то умалчивает.

Прежде чем мы с Самсоном успеваем на нее нажать, с дальнего конца архива до нас доносится какой-то грохот, потом резкие голоса, а потом между стеллажами появляется один из рееви:

– Ферн, ты нужна.

Я вскакиваю:

– Что случилось?

– Там Мерлин и Нимуэ. Они хотят поговорить с тобой.

Иаза тянет к себе оставшиеся у меня папки, а я спешу за рееви к большому коридору под центральным куполом Тинтагеля. И только когда одолеваю последние ступени и проталкиваюсь сквозь танов, собравшихся там, я понимаю, почему мы должны спешить.

Нимуэ и Мерлин лежат на полу, как пустые оболочки. Нимуэ окутана грудой ткани, скрывающей ее раны и придающей ей хоть какую-то форму, но шелк вздувается и проваливается в неподходящих местах, намекая на отсутствие под ним тела. Мерлин слеп, его глаза превратились в дымные провалы. Его кожа отваливается, открывая лесенку ребер. Кисти рук и ступни ног то появляются, то исчезают. Вот они здесь – а в следующее мгновение уже превратились в след инспайра. Несколько месяцев назад я исцелила Мерлина легендами. Сейчас Олли, закрыв глаза, стоит на коленях рядом с ним и Нимуэ, из носа у него течет кровь. Он пытается сделать то же самое, но на сей раз это не помогает. Кто знает, то ли потому, что он по-прежнему использует мою часть силы, то ли Мерлину и Нимуэ уже нельзя помочь.

– Это она? – спрашивает Мерлин голосом, похожим на слабое эхо.

– Да, милорд. Ферн здесь, – говорит лорд Элленби, подталкивая меня ближе.

Я опускаюсь на колени рядом с Олли и беру протянутую Мерлином руку. Она влажная и пахнет протухшим мясом. Я сопротивляюсь желанию бросить ее.

– Меч, – хрипит Мерлин.

– Экскалибур?

Он кивает. Я смотрю на Олли: почему они решили сказать мне что-то об Экскалибуре? Я все равно сейчас ничего не могу с ним сделать, а может, и никогда не смогу. Даже с сильным Иммралом я оказалась недостаточно сильна, чтобы удержать его. Им нужен Олли.

– Он найдет тебя, – произносит Нимуэ сквозь шарф, ее голос искажен, словно у нее уже нет половины рта.

Она пытается сказать что-то еще, но прямо под нашими взглядами ткань, прикрывающая ее лицо, падает. Голова Нимуэ рассыпается. Тело следует за ней, и вот уже ничего нет там, где была Нимуэ, только воспоминание об инспайрах и клочки лилового шелка.

Мерлин подхватывает ее слова, хотя мы едва его слышим:

– Когда ты будешь готова, он найдет тебя. Здесь, под куполом…

Мерлин умирает не так элегантно. Он не тает, как Нимуэ. Он даже не рассыпается в пепел, как Андраста. Он дергается в конвульсиях, и каждый толчок ломает его кости и рвет кожу. А потом, с последней судорогой, он взрывается. Я отворачиваюсь, прикрывая лицо, и чувствую дождь теплых инспайров на щеках и шее.

Когда ты будешь готова, – словно шепчет мне какой-то голос, но не в уши, а прямо в мозг. И так уходит последняя из фей.

12

Рис.12 Тьма и золото полуночи

Я никогда не была особой поклонницей Мерлина – он несколько лет откровенно проявлял недоверие ко мне, прежде чем признал наконец, что я не инкарнация зла, – но смерть его и Нимуэ действует на меня сильнее, чем я ожидала. Когда Мидраут убил Андрасту, потрясение было мгновенным. На этот раз оно вползает в меня в тихие мгновения. Странные картины словно подталкивают меня к чему-то – последнее увядающее растение в саду аптекарей или то, как знамя танов трепещет над парапетами Тинтагеля, как шелковый шарф Нимуэ. В Итхре я зарисовываю их последние мгновения во всей их уродливости, словно пытаюсь выпустить воспоминания через руки.

Иногда Чарли сидит рядом со мной в студии, пока я рисую. Она не встречалась с феями, но я рассказала ей о них. Чарли хороший слушатель, хотя я не уверена, насколько это свойственно ей от природы, а насколько это просто результат того, что она понемногу приходит в себя после экспериментов ее отца. Ее взгляд иногда может стать пустым, тело напрягается, пока какие-то тени, мелькающие в ее уме, не рассеиваются.

Как-то раз она приносит мне подарок: плоскую коробочку, в которой оказываются несколько листков сусального золота.

– Я подумала, ты сможешь украсить свои рисунки вот этим, – предлагает она.

В первую очередь мне хочется сказать: кто она такая, чтобы советовать мне, что делать с моими рисунками. Но потом я думаю над ее предложением. Несколько золотых точек на янтарях Андрасты. Легкая полоска над облаком шарфа Нимуэ. Золото вместо серой краски для глаз Мерлина. Да, что-то в этом есть…

– Думаю, это поможет, – только и говорю я. – Спасибо.

Когда я касаюсь маленькой кистью первого золотого листка и наматываю хрупкое золото на ее волоски, я смотрю на Чарли:

– А почему ты об этом подумала?

– Фея Динь-Динь, – отвечает она.

– Ну конечно.

Чарли улыбается:

– Когда ты или Лайонел рассказываете мне о феях, я всегда думаю о сказках. Моя няня читала мне «Питера Пэна»[13], когда я была маленькой. Мне нравилась мысль о том, что Венди улетает прочь от своей жизни и находит невероятный новый мир на краю горизонта.

Я продолжаю рисовать, но мы обе думаем о том, почему юной Чарли хотелось сбежать за пределы своей спальни.

– В той книге были замечательные картинки, но моей любимой была та, где Динь-Динь умирает. Она лежала на руках Питера Пэна, а из ее рта вылетали крошечные золотые завитки. Это был ее последний вздох. Это было так прекрасно… Я помню, что тогда я впервые поняла.

– Поняла что? – зачарованно спрашиваю я.

– Что жизнь – это лишь часть нашей истории. Может, она приходит и уходит, как это случилось с Динь-Динь… но можно было бы вернуть эти золотые завитки жизни в ее тело, если бы достаточно людей поверили в фей. Но если бы такого не произошло, это все равно не было бы настоящим концом. Золото ведь не может исчезнуть? Может, мы его больше не сможем видеть, но оно останется в воздухе вокруг нас. И она все равно будет где-то здесь. Везде.

Слова Чарли задевают меня. Я пытаюсь думать о том, что Андраста, и Мерлин, и Нимуэ окружают нас всех, побуждая не прекращать усилий. Я пытаюсь думать о своем Иммрале, пока что дремлющем. Возможно, я потому и делаю все это…

– У нас есть начальный план, – говорит однажды ночью лорд Элленби во время регулярного собрания. – Нам понадобятся рыцари. Несколько добровольцев.

– Мы думаем, тут есть некая схема, – говорит Иаза. – Мы уже несколько недель следим за прорывами между мирами, и некоторые из них возникают в одном и том же месте.

– А это дает нам отправную точку, – продолжает лорд Элленби. – Если те подобные змеям твари появляются рядом с прорывами, то мы, зная, где возникнет очередная брешь, получим шанс поймать одну из них.

Меня охватывает страх. Я понимаю, что произойдет. Туда отправят или Самсона, или Олли. Скорее Олли, учитывая его Иммрал. А может, обоих. Внимание обратят на лучших воинов и лучший ум. И в том и в другом списке Самсон и Олли стоят в самом начале. Самсон берет меня за руку, и я с трудом заставляю себя слушать то, что говорят нам лорд Элленби и Иаза.

– Пока что мы отвели рыцарей от прорывов, как только это обнаружили, на случай если так происходят похищения, – говорит лорд Элленби. – Но так мы, конечно, не избавимся от тех тварей. И пока не поймаем одну и не изучим ее, не узнаем, с чем столкнулись. Поэтому мы предлагаем…

– Ловушку, – подхватывает Олли. – А мы станем приманкой.

Лорд Элленби кивает, понимая, что такое не примут хорошо. Но громче всех протестуют другие лоре, не рыцари.

– Разве им без того мало досталось? – горячо восклицает Рейчел, ко всеобщему одобрению.

Иаза смотрит на Олли, одними губами спрашивая: «Ты как?» Мой брат лишь кивает в ответ, но щеки у него горят.

– Мы призываем добровольцев. Никого не заставят делать такое, – произносит лорд Элленби, перекрывая шум. – Мы знаем, что это будет опасно. Если кто-то не хочет принимать участие, вас никто не осудит.

– За себя говори, – бормочет Найамх себе под нос.

– Мы выберем среди добровольцев только самых искусных рыцарей, – добавляет Иаза.

Я смотрю на Самсона:

– Ты, конечно, готов вызваться?

– Я был бы совсем паршивым капитаном рыцарей, если бы не вышел вперед. Но ведь нет гарантии, что меня возьмут.

– Ой, не прикидывайся скромником. Мы оба знаем, что возьмут, – замечаю я, сжимая его бедро.

Я пытаюсь скрыть собственное чувство неполноценности. Всего несколько месяцев назад я могла бы рассчитывать на то, что приму в этом участие. Но теперь дела обстоят так, что я сама знаю: я недостаточно сильна, чтобы участвовать в предполагаемой схватке.

Когда ты будешь готова.

Как будто Мерлин, Нимуэ и Андраста где-то рядом со мной, именно так, как сказала Чарли. Бесформенные, но присутствующие. Я могу быть не готова для Экскалибура, я могу никогда не стать готовой для Экскалибура. Но к чему я готова, так это снова что-то изменить.

– Ну, я участвую, – заявляет Наташа.

– Я тоже, – произносит Самсон.

– И я помогу, – громко говорю я.

Лорд Элленби неуверенно смотрит на меня. Его мысль ясна: я не обладаю достаточным искусством, чтобы принять участие. Я остро ощущаю смущение всех находящихся в комнате, но они стараются справиться с ним.

– Не думайте, что я пойду сражаться, – быстро поясняю я. – Просто позвольте мне помочь в разработке плана. Я побывала в штаб-квартире Мидраута, помните? И я хорошо знаю других рыцарей. Вы будете очень заняты, сэр, так что и здесь вам понадобятся помощники. Так что позвольте мне помочь. Дайте возможность быть полезной.

Мои друзья таращатся на меня, но мне не хочется изучать выражение их лиц.

Лорд Элленби улыбается:

– Да, это будет более чем полезно, Ферн, спасибо. Не могу представить кого-то другого, кто будет лучше работать над этим вместе с Иазой и Майси.

Все мы понимаем, что это полная чушь, но я это принимаю. Я напряженно киваю, и вскоре собрание заканчивается.

– Ты действительно становишься большой шишкой? – попозже говорит Олли, и в уголках его губ играет улыбка.

– Я намерена стать твоей начальницей, – отвечаю я. – Так что лучше, если ты будешь подчиняться моим приказам.

– Ох, у нас было два года, чтобы к этому привыкнуть, – добавляет Самсон. – Полагаю, мы выживем.

Он прижимает меня к себе, чтобы поцеловать, а я позволяю себе погладить его грудь. Иногда, когда мы одни, я просовываю ладони под его тунику и слегка царапаю его кожу. Самсон при этом издает в высшей степени удовлетворенный звук. Но я не могу этого сделать на глазах у всех, так что просто прижимаю ладони к его тунике и многозначительно смотрю на него. Блеск в его глазах говорит мне, что он прекрасно знает, о чем я думаю.

1 Андраста – кельтская богиня победы, а также богиня женщин-воительниц.
2 Нимуэ – одно из имен Озерной феи, или Владычицы Озера, в цикле легенд о короле Артуре.
3 Скимитар – устаревший, известный с XV века европейский термин для различных видов восточных сабель.
4 Мидраут – валлийская форма имени Мордред. Так звали одного из отрицательных персонажей легенд о короле Артуре.
5 Чакрам – индийское метательное оружие, представляет собой плоское металлическое кольцо, отточенное по внешней кромке.
6 Трикстер (англ. trickster – обманщик, ловкач) – архетипический образ в мифологии, фольклоре, религии, озорник и плут. Может быть человеком, духом, божеством, антропоморфным животным.
7 Таны – вожди шотландских кланов в Средние века.
8 Название этих существ происходит от имени ирландской богини-воительницы Морриган, обладающей способностью принимать облик ворона или вороны.
9 Авалон – мифический остров во французских и английских обработках кельтских легенд. На Авалоне был перезахоронен легендарный король Артур; в других вариантах легенды Авалон – место пребывания феи Морганы.
10 Остара – языческий праздник весеннего равноденствия.
11 Гвиневра – супруга короля Артура.
12 Самайн – кельтский праздник, знаменующий собой окончание периода сбора урожая и завершение выпаса скота.
13 Имеются в виду сказочные повести Джеймса Мэтью Барри (18601937) о Питере Пэне – мальчике, который не хотел взрослеть.
Продолжить чтение