Читать онлайн Свободная бесплатно

Свободная

© Норицына О., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Пролог

Сначала я осознаю, что меня окружает темнота. Как будто кто-то выключил весь свет. Я прищуриваюсь, стараясь рассмотреть хоть что-нибудь, но ничего не выходит. Затем осторожно прощупываю пол и понимаю, что он идет под уклон. Я невольно отшатываюсь назад, но нога натыкается на что-то твердое. Замерев, я стараюсь восстановить равновесие. И прислушиваюсь.

Откуда-то сверху доносятся тихие голоса.

Мне еще непонятно, о чем это видение, где я нахожусь, что должна сделать или от кого прячусь. Но можно не сомневаться, что я именно прячусь.

И что случилось нечто ужасное.

Судя по всему, я плачу. Из носа течет, но я даже не пытаюсь вытереть лицо. Я вообще не двигаюсь. Мне страшно. Можно было бы призвать венец, чтобы обезопасить себя, но тогда меня точно обнаружат. Вместо этого я сжимаю кулаки, пытаясь побороть дрожь. Темнота надвигается, окутывая меня, и мне приходится впиться ногтями в ладони, чтобы не поддаться нахлынувшему желанию призвать венец.

«Успокойся, – говорю я себе. – Не нервничай».

И позволяю тьме поглотить меня.

1

Добро пожаловать на ферму

– Как ты, Клара?

Я резко прихожу в себя посреди спальни. Вокруг ног разбросаны журналы, которые, видимо, выпали из рук, когда меня посетило видение. Воздух обжигает легкие, мышцы напряжены так, будто я только что пробежала марафон, а глаза режет от света, проникающего сквозь окно. Моргнув, я поворачиваюсь к Билли, которая прислонилась к дверному косяку моей спальни с понимающей улыбкой на лице.

– Что случилось, малышка? – не дождавшись ответа, спрашивает она. – Ты получила новое видение?

Я делаю глубокий вдох.

– Откуда ты знаешь?

– Мне они тоже приходят. К тому же большую часть своей жизни я общаюсь с людьми, у которых появляются видения. Так что я научилась определять это по выражению лица.

Она обхватывает меня за плечи и усаживает на кровать. А затем опускается рядом и ждет, пока мое дыхание замедлится.

– Хочешь поговорить об этом? – наконец спрашивает она.

– Пока не о чем говорить, – отвечаю я. – Но, возможно, мне все равно стоит тебе рассказать?

Видения появлялись все лето, с того момента, как я отправилась в Италию с Анджелой. Но до сих пор в них не было ничего, кроме темноты, ужаса и наклоненного пола.

Билли качает головой:

– Нет. Поделись со мной, если это поможет тебе успокоить душу. Но я считаю, что видения – это сообщения, которые передаются именно тебе и предназначены только для тебя.

Меня радует, что она так спокойно относится к этому.

– Как у тебя это получается? – интересуюсь я через минуту. – Как ты можешь продолжать спокойно жить, зная, что случится нечто плохое?

В появившейся на ее лице улыбке отражается боль. А затем она кладет свою теплую смуглую руку поверх моей.

– Нужно научиться находить то, что сделает тебя счастливой, малышка, – объясняет она. – Находить то, что придаст твоей жизни смысл. И держаться за это. А затем постараться перестать беспокоиться о вещах, которые невозможно контролировать.

– Знаешь, это легче сказать, чем сделать, – вздыхаю я.

– Ну, если потренироваться, то все получится. – Она хлопает меня по плечу, а затем сжимает его. – Пришла в себя? Готова попробовать?

Я натягиваю улыбку на лицо.

– Да, мэм.

– Отлично, тогда за работу, – шутливо говорит она.

Я вновь приступаю к упаковке вещей, чем и занималась до того, как на меня обрушилось видение, а Билли берет скотч и принимается заклеивать собранные коробки.

– Знаешь, когда-то я помогала твоей маме собирать вещи для Стэнфорда. В тысяча девятьсот шестьдесят третьем году. Мы тогда жили в маленьком домике на берегу моря в Сан-Луис-Обиспо.

«Я буду скучать по Билли», – думаю я, пока она продолжает свой рассказ. Глядя на нее, я очень часто вспоминаю о маме. Не потому, что они похожи – если не считать высокого роста и красоты, – а потому что у Билли, как у лучшей маминой подруги, за сотню лет накопилось множество смешных и печальных историй. Как эта, о сборах в Стэнфорд, или об ужасной маминой стрижке, или о том, как она подожгла кухню, пытаясь приготовить бананы фламбе[1], или о том, как мама спасла человеку жизнь с помощью заколки и резинки для волос, когда они с Билли работали медсестрами во время Первой мировой войны. Поэтому мне так нравится проводить время с Билли. Ведь в те несколько минут, пока она рассказывает эти истории, мне кажется, будто мама жива.

– Эй, все хорошо? – спрашивает Билли.

– Да, мы почти закончили, – прокашлявшись, чтобы скрыть дрожь в голосе, отвечаю я.

А затем складываю последний свитер и, спрятав его в коробку, оглядываюсь по сторонам. Несмотря на то что некоторые вещи еще не упакованы, а плакаты так и висят на стенах, комната выглядит пустой, будто я уже здесь не живу. А мне до сих пор не верится, что завтра я действительно уеду отсюда.

– Ты можешь приезжать сюда когда захочешь, – напоминает Билли. – Ты же знаешь. Этот дом твой. Ты, главное, предупреди меня, что выехала, чтобы я застелила свежие простыни.

Похлопав меня по руке, она спускается на первый этаж и выходит на улицу, чтобы загрузить коробки в свой грузовик. Завтра она тоже отправится в Калифорнию, а мы с мамой Анджелы Анной поедем следом на моей машине. Я выхожу в коридор. В доме тихо, но он наполнен какой-то странной энергией, словно в нем полно призраков. Я смотрю на закрытую дверь в комнату Джеффри. Он должен быть здесь. Должен приступить к учебе в выпускном классе средней школы Джексон-Хоула. Должен ходить на тренировки по футболу, пить свои отвратительные протеиновые коктейли и заполнять разномастными вонючими носками корзину для белья. Кажется, стоит мне подойти к его дверям и постучать, как я услышу: «Уходи». Но я бы все равно зашла. А он бы отвернулся от компьютера и, возможно, убавил пульсирующую музыку, а затем ухмыльнулся бы и добавил: «Ты еще не ушла?» Может, я бы придумала что-нибудь остроумное в ответ, но мы бы оба прекрасно понимали, что он будет по мне скучать. А я буду скучать по нему.

Я уже по нему скучаю.

Снизу доносится хлопок входной двери.

– Ты ждешь гостей? – кричит Билли.

А следом до меня доносится рев двигателя подъезжающей машины.

– Нет, – громко отвечаю я. – Кто там?

– Это к тебе, – говорит она.

Я быстро спускаюсь по лестнице и открываю дверь.

– О, отлично, что ты здесь, – приветствует меня Венди. – Я боялась, что ты уже уехала.

Я инстинктивно выглядываю на улицу в поисках Такера, а сердце пускается в пляс.

– Его нет, – ласково говорит Венди. – Он, э-э-э…

Ох. Он не хочет меня видеть.

Я старательно растягиваю улыбку на лице, несмотря на боль, пронзающую грудь. «Правильно, – думаю я. – Зачем ему приезжать? Мы же расстались. И его жизнь на этом не закончилась».

Я отбрасываю грустные мысли и вновь смотрю на Венди. Она прижимает к груди картонную коробку так, словно боится, что та выскользнет из рук. И переминается с ноги на ногу.

– Что-то случилось? – спрашиваю я.

– У меня остались кое-какие твои вещи, – говорит она. – Завтра я уезжаю в университет, поэтому… поэтому подумала, что тебе они могут понадобиться.

– Спасибо. Я тоже уезжаю завтра, – отвечаю я.

Когда мы с ее братом только начали встречаться, Венди пообещала мне, что если я причиню Такеру боль, то она закопает меня в конском навозе. И с тех пор, как мы расстались, я все жду, что она появится у меня на пороге с лопатой наперевес, которой огреет меня по голове. Я даже считаю, что в какой-то степени заслужила это. Но сейчас Венди выглядит такой ранимой и полной надежд, словно скучала по мне этим летом. Словно она все еще хочет оставаться моей подругой.

– Спасибо, – с улыбкой повторяю я и тянусь к коробке.

Она застенчиво улыбается в ответ и протягивает ее мне. Внутри оказывается пара дисков с фильмами, журналы, несколько книг, в том числе и потрепанная «Академия вампиров», а также пара туфель, которые я одолжила ей на выпускной.

– Понравилось в Италии? – спрашивает она, когда я ставлю коробку на пол рядом с дверью. – Я получила твою открытку.

– Там великолепно.

– Представляю, – завистливо вздыхает она. – Мне всегда хотелось побывать в Европе. Увидеть Лондон, Париж, Вену. – На ее лице появляется улыбка. – Не хочешь показать мне фотки? Я с удовольствием посмотрела бы их. Ну, если у тебя есть время.

– Ох, конечно.

Я бегом поднимаюсь в свою комнату за ноутбуком, а затем усаживаюсь рядом с Венди на диван в гостиной и показываю летние фотографии. Прижавшись плечами друг к другу, мы просматриваем фотки Колизея, римских арок, катакомб, виноградников и холмов Тосканы, Флоренции, а также меня, пытающейся удержать падающую Пизанскую башню.

А следом за этим снимком появляется изображение Анджелы и Пена на крыше собора Святого Петра.

– Подожди, верни назад, – просит Венди, когда я быстро пролистываю ту фотографию.

И я неохотно возвращаюсь к ней.

– Боже, кто это? – выдыхает она.

Ее можно понять. Пен очень сексуальный. В его карих глазах и мужественном совершенстве лица есть что-то невероятно притягательное. Но, черт побери, и Венди туда же?

– Парень, с которым мы познакомились в Риме, – отвечаю я.

Ну, это самое близкое к правде, что я могу сказать, не выдавая все подробности романа Анджелы и ее тайного, «поклянись, что никому не скажешь, Клара», парня. Который, по ее же словам, оказался лишь летним увлечением. И с тех пор, как мы вернулись в Вайоминг, она старательно делает вид, словно вообще не знает, кто такой Пен.

– Я уже упоминала, что хочу побывать в Италии? – выразительно подняв брови, спрашивает Венди. – Ничего себе.

– Да, там много сексуальных парней, – соглашаюсь я. – Правда, потом они превращаются в пузатых мужчин средних лет с зачесанными назад волосами в костюмах от Армани, которые смотрят на тебя так и говорят: «Привет, как дела?»

Я старательно изображаю развратную итальянскую ухмылку, а затем приподнимаю подбородок и посылаю ей воздушный поцелуй.

– Фу! – Венди смеется.

Я закрываю ноутбук, радуясь, что отвлекла ее внимание от Пена.

– Вот такой была моя поездка в Италию. – Я похлопываю себя по животу. – И я набрала там около двух килограммов из-за пасты.

– Знаешь, это к лучшему. Раньше ты выглядела чересчур худой, – успокаивает Венди.

– Ну, спасибо.

– Что ж, не хочется портить веселье, но мне пора, – говорит она. – Мне еще столько всего нужно сделать до завтра.

Мы встаем с дивана, и я поворачиваюсь к ней, не в силах вдохнуть от предстоящего прощания.

– У тебя все получится в Вашингтоне. Уверена, тебе там очень понравится, и ты станешь лучшим ветеринаром в мире, но я буду скучать по тебе, – признаюсь я.

В ее глазах, как и в моих, блестят слезы.

– Мы же будем видеться на каникулах, да? К тому же ты можешь писать мне. Не пропадай.

– Не пропаду, обещаю.

Венди сжимает меня в объятиях.

– До встречи, Клара, – шепчет она. – Береги себя.

Когда она уходит, я забираю коробку и несу ее в свою комнату. Закрыв за собой дверь, опускаю коробку на кровать. И там, среди вещей, которые я одалживала Венди, нахожу кое-что и от Такера: рыболовную приманку, которую купила ему в магазине снастей в Джексоне, – он называл ее «Счастливая морковная приманка», – высохший полевой цветок из венка, который он сплел для меня, диск с песнями о ковбоях, полетах и любви, который я записала для него в прошлом году и который он слушал тысячи раз, хотя, наверное, считал песни банальными. Он вернул мне все это. И я злюсь из-за того, что это так сильно ранит меня и что я до сих пор цепляюсь за наши разрушенные отношения. Поэтому я прячу вещи обратно, заклеиваю коробку скотчем и убираю в дальний угол моей гардеробной. А затем мысленно прощаюсь с Такером.

«Клара», – раздается у меня в голове голос за мгновение до того, как меня окликают вслух.

Во дворе Стэнфордского университета собралось около полутора тысяч первокурсников и их родителей, но мое имя слышится громко и ясно. Я проталкиваюсь сквозь толпу, выискивая волнистые темные волосы и сияющие зеленые глаза. Вдруг люди расступаются в стороны, и я вижу его со спины, примерно в шести метрах от меня. Как всегда. И, как всегда, внутри меня словно звенит колокольчик узнавания.

– Кристиан! – поднеся руки ко рту, кричу я.

Он оборачивается, и мы устремляемся навстречу друг другу сквозь толпу. В мгновение ока мы оказываемся рядом, и мне едва удается скрыть за улыбкой счастливый смех от того, как хорошо вновь оказаться вместе после столь долгой разлуки.

– Привет, – громко говорит он, чтобы его не заглушили голоса окружающих. – Так круто, что мы с тобой встретились

– Да, очень круто.

До этой минуты мне и в голову не приходило, как сильно я по нему скучала. Все мои мысли занимали другие люди – мама, Джеффри, Такер, папа, а также осознание того, с чем приходится попрощаться. Но сейчас… Кажется, будто привычная боль вдруг прошла, и на душе вновь стало спокойно. В такие моменты понимаешь, как сильно на самом деле боль терзала тебя. Я так скучала по нашему мысленному общению. По его лицу. И улыбке.

– Я тоже скучал по тебе, – ошеломленно произносит он, наклоняясь к моему уху, чтобы я смогла его расслышать.

От его теплого дыхания по шее расползаются мурашки. Я неловко отступаю назад, окутанная возникшим смущением.

– Как жилось в глуши? – удается выдавить мне, потому что больше ничего не приходит в голову.

Его дядя каждое лето увозит Кристиана в горы, подальше от Интернета, телевизора и других отвлекающих факторов, где они усиленно практикуются в призыве венца, полетах и других ангельских навыках. Кристиан называет это «летним лагерем» и делает вид, словно побывал в военной учебке.

– Да как и всегда, – сообщает он. – Но Уолтер показался мне еще более требовательным, чем обычно. Он поднимал меня на рассвете и заставлял пахать в поте лица.

– Почему… – начинаю я, но обрываю себя.

«Зачем он тебя так натаскивает?»

«Я расскажу тебе позже, хорошо?» – вдруг посерьезнев, отвечает он.

– Как в Италии? – добавляет он вслух, чтобы другим не показалось странным, что мы молча стоим друг напротив друга, пока ведем мысленный разговор.

– Интересно, – отвечаю я.

Что, наверное, можно посчитать преуменьшением года.

И именно в этот момент рядом с нами появляется Анджела.

– Привет, Крис, – говорит она и кивает ему в знак приветствия. – Как дела?

Он указывает на толпу возбужденных первокурсников, толпящихся вокруг нас.

– Кажется, только сейчас я действительно осознал, что поступил в Стэнфорд.

– О, прекрасно тебя понимаю, – отвечает она. – Я даже ущипнула себя, пока мы ехали по Палм-драйв. В каком общежитии тебя поселили?

– В «Седро».

– А мы с Кларой живем в «Робл». Кажется, это на другой стороне кампуса.

– Да, все верно, – подтверждает он. – Я проверил.

Кажется, он рад, что наши общежития находятся по разные стороны кампуса. Наверное, думает, что мне не понравится, если он будет постоянно рядом и сможет невольно улавливать мои мысли. Ему хочется дать мне немного пространства.

Я мысленно сжимаю его в объятиях.

«А это еще зачем?» – удивленно спрашивает он.

– Нам нужны велосипеды, – объявляет Анджела. – Кампус просто огромный. К тому же у всех есть велосипеды.

«Просто я рада, что ты здесь», – отвечаю я Кристиану.

«Я тоже рад быть здесь».

«Я рада, что ты рад».

И мы улыбаемся друг другу.

– Эй, вы что, тайком переговариваетесь? – возмущается Анджела, а потом тоже мысленно и так громко, как только может, добавляет:

«Потому что это безумно раздражает».

Кристиан удивленно смеется.

«И когда это она научилась мысленно общаться?»

«Когда я начала учить ее. Надо же нам было чем-то заниматься во время одиннадцатичасового перелета».

«Ты действительно считаешь, что это хорошая идея? Она и так довольно громкая», – шутит он, хотя, на мой взгляд, ему просто не нравится, что Анджела станет участницей наших тайных бесед. Ведь они происходили только между нами. Были нашим секретом.

«Пока она не научилась принимать мысли, – успокаиваю его я. – Только передавать их».

«Значит, она может говорить, но никого не услышит. Какая ирония».

«Раздража‐а‐ает», – встревает Анджела и, скрестив руки на груди, смотрит на него.

Мы оба заливаемся смехом.

– Прости, Эндж. – Я обнимаю ее одной рукой. – Нам с Кристианом нужно многим поделиться.

На ее лице мелькает беспокойство, но оно исчезает так быстро, что я не уверена, не померещилось ли мне.

– На мой взгляд, это невежливо, – говорит она.

– Ладно, ладно. Никаких мысленных бесед. Мы поняли.

– По крайней мере, до тех пор, пока я не начну в них участвовать. А это случится довольно скоро. Я постоянно тренируюсь.

– Не сомневаюсь, – отвечает Кристиан.

Я замечаю усмешку в его глазах и еле сдерживаю улыбку.

– Ты уже познакомился со своим соседом по комнате? – спрашиваю я.

Он кивает.

– Да, его зовут Чарли. Он хочет стать программистом и все свободное время проводит за Xbox. А ты?

– Мою соседку зовут Вань Чэнь, и она очень серьезно относится к учебе, – рассказываю я. – Она показала мне свое расписание, и по сравнению с ней я настоящая бездельница.

– Как будто это тебя удивляет, – замечает Анджела.

– А ты уже узнала, с кем живешь? – спрашивает ее Кристиан.

«Кто эта бедная беззащитная девушка?» – мысленно добавляет он, вынуждая меня хихикнуть.

– У меня целых две соседки по комнате. Вот такая я счастливица, – говорит Анджела. – И они настоящие блондинки.

– Эй! – возмущенно вскрикиваю я из-за ее пренебрежительного отношения к блондинкам.

– Да у них только парни на уме. Одна из них собирается стать специалистом по связям с общественностью, что бы это ни значило, а вторая еще не определилась.

– Нет ничего плохого в том, что она не определилась.

Смутившись из-за того, что и сама еще не выбрала будущую профессию, я кошусь на Кристиана.

– Я тоже еще не определился, – заявляет он.

Мы с Анджелой потрясенно пялимся на него.

– Что в этом такого?

– Я предполагала, что ты выберешь «Управление предприятием», – отвечает Анджела.

– Почему это?

– В костюме с галстуком ты выглядишь потрясающе, – излишне слащаво говорит она. – Просто красавчик. Тебе стоит использовать свои сильные стороны.

Но он не ведется на ее слова.

– Пусть предприятиями управляет Уолтер. Мне это неинтересно.

– А что интересно? – спрашивает Анджела.

– Ну, это мне еще предстоит выяснить.

Он пристально смотрит на меня, и золотые искорки в его глазах вспыхивают на свету. Я чувствую, как жар приливает к моим щекам.

– Кстати, а где Уолтер? – пытаюсь я сменить тему.

– Он с Билли.

Повернувшись, Кристиан указывает на участок, отведенный специально для родителей. И я тут же замечаю увлеченных друг другом Уолтера и Билли.

– Они очень милая пара, – говорю я, когда Билли смеется и кладет руку на плечо Уолтера. – Но я крайне удивилась, когда Билли позвонила мне и сказала, что они собираются пожениться. Этого я уж точно не ожидала.

– Подождите, они собираются пожениться? – восклицает Анджела. – Когда?

– Уже поженились, – поправляет Кристиан. – В июле. На поляне в горах. И это стало неожиданностью для всех.

– Я даже не знала, что они любят друг друга, – выпаливаю я, чтобы не дать Анджеле пошутить о том, что мы с Кристианом теперь в какой-то степени брат и сестра, ведь наши опекуны поженились.

– Ох, они очень любят друг друга, – говорит Кристиан. – И, хотя они стараются вести себя скромно, Уолтер все время думает о ней. Громко. Представляя разное количество одежды на теле. Ну, думаю, вы понимаете, о чем я.

– Да уж. Можешь мне не рассказывать. Мне хватило и того, что я уловила из мыслей Билли на этой неделе. У вас дома есть медвежья шкура?

– Черт, теперь я ни за что не буду сидеть в гостиной, – застонав, отвечает он.

Хотя на самом деле он рад за Уолтера и Билли. И считает, что это только на пользу его дяде. Отвлекает от других дел.

«Каких дел?» – интересуюсь я.

«Позже, – просит он. – Я все расскажу тебе немного позже».

Анджела раздраженно вздыхает.

– Боже, ребята. Вы же обещали этого не делать.

После приветственной речи, посвященной тому, как мы должны гордиться собой, какие большие надежды на нас возлагают и каким огромным количеством ресурсов мы сможем воспользоваться на «Ферме» – так называют Стэнфорд, – нас отправляют в общежития, чтобы мы могли поближе познакомиться с другими студентами.

А значит, пришло время попрощаться с родителями и отпустить их домой. Анна, мама Анджелы, которая все это время сохраняла спокойствие, а на протяжении поездки в полторы тысячи километров читала Библию, внезапно начинает реветь. Мне это кажется милым, но Анджела заливается краской от стыда и быстро уводит ее на парковку. Мне бы хотелось, чтобы моя мама сейчас была здесь и плакала из-за предстоящей разлуки.

Билли вновь ободряюще обнимает меня за плечи.

– Покажи им всем, малышка, – говорит она, а затем уходит к машине.

Я выбираю в гостиной общежития диван поудобнее и старательно делаю вид, будто изучаю узоры на ковре, пока остальные студенты плача прощаются со своими родителями. Через некоторое время появляется парень с короткими крашеными волосами, занимает место напротив меня и кладет на кофейный столик большую стопку папок.

– Я Пирс, – улыбнувшись и протянув мне руку, представляется он.

– Клара Гарднер.

Он кивает.

– Кажется, я видел твое имя в нескольких списках. Ты ведь из крыла «Б»?

– Да, с третьего этажа.

– Я – КурЗ в «Робл», – говорит он.

Я в недоумении смотрю на него.

– Это сокращенно от «куратор здоровья». Что-то вроде медбрата общежития. Тот, к кому все приходят за лейкопластырем.

– А, понятно.

Он так пристально смотрит на меня, что я невольно задаюсь вопросом, не остались ли у меня на лице пятна от еды.

– Что? У меня на лбу появилась татуировка «Невежественный первокурсник»? – спрашиваю я.

Пирс улыбается и качает головой.

– Ты не выглядишь напуганной.

– А должна?

– Первокурсники обычно выглядят напуганными первую неделю и бродят по кампусу как потерявшиеся щенки. Но не ты. Ты кажешься уверенной, словно все держишь под контролем.

– Ох. Спасибо, – благодарю я. – Не хочется тебя расстраивать, но я просто хорошо притворяюсь. На самом деле я очень нервничаю.

Хотя это не так. Просто по сравнению с падшими ангелами, похоронами и лесными пожарами Стэнфорд не так уж и страшен. К тому же здесь все так знакомо: привычный запах выхлопных газов, смешанный с ароматом эвкалиптов и ухоженных роз, пальмы, гул от железной дороги, доносящийся издалека, и те же привычные растения, которые я не раз видела за окном, пока росла.

Меня сейчас пугает темная комната без окон из видения, то, что в ней произойдет, и то, что произошло, пока я там не спряталась. А вдруг все последующие сто лет моей жизни одно видение будет сменяться другим? Вот что действительно страшно. И вот о чем я стараюсь не думать.

Пирс пишет пятизначный номер на стикере и протягивает его мне.

– Позвони, если тебе что-то понадобится. И я прибегу на помощь.

«Кажется, он флиртует», – думаю я, забирая стикер.

– Хорошо.

В этот момент в комнату врывается Анджела, вытирая руки об обтянутые легинсами бедра, словно пытается стереть эмоции своей матери. Но, увидев Пирса, тут же останавливается.

На ее лице тоже нет и следа от испуга. Скорее уж желание покорить мир или хотя бы университет.

– Зербино, Анджела, – деловито говорит она, когда Пирс открывает рот, чтобы поздороваться с ней. – В этой стопке есть что-то для меня? – продолжает подруга, косясь на папки, лежащие на столе.

– Да, конечно, – отвечает Пирс и начинает быстро перебирать папки, пока не добирается до буквы «З». Выудив одну для Анджелы, он следом достает и ту, что предназначалась мне, а затем встает и смотрит на часы. – Что ж, скоро увидимся, девушки. Устраивайтесь поудобнее. Думаю, мы начнем ознакомительное собрание минут через пять.

– Что это? – показывая на стикер, интересуется Анджела, когда он отходит.

– Номер Пирса. – Я перевожу взгляд на его удаляющуюся спину. – Он обещал примчаться на помощь по первому зову.

Она оглядывается на него через плечо с задумчивой улыбкой.

– Ох, серьезно? А он симпатичный.

– Наверное.

– Точно, как я могла забыть. Ты до сих пор смотришь только на Такера. Или уже на Кристиана? Я не успеваю за тобой.

– Эй. Полегче, – возмущаюсь я. – Ты сегодня настоящая грубиянка.

Черты ее лица смягчаются.

– Прости. Я просто нервничаю. Мне нелегко привыкнуть к переменам, даже к приятным.

– Правда? Ни за что бы не поверила.

Она плюхается на диван рядом со мной.

– А ты выглядишь расслабленной.

Я закидываю руки за голову и зеваю.

– Я решила поменьше волноваться по поводу и без. И собираюсь начать новую жизнь. Сейчас. – Я роюсь в сумке и, выудив оттуда смятый лист, передаю ей. – Взгляни на мое предварительное расписание.

Ее глаза быстро порхают по бумаге.

– О, вижу, ты последовала моему совету и тоже записалась на вводный курс гуманитарных наук. Поэты преображают мир. Тебе понравится, обещаю, – заверяет она. – Толковать поэзию легко, ведь ты можешь придать ей практически любое значение. Этот предмет покажется тебе проще летней прогулки.

Что-то я в этом сомневаюсь.

– Хм, – нахмурившись, продолжает Анджела. – История искусств? – Выгнув бровь, она косится на меня. – Наука и техника в современном обществе? Введение в киноведение? Современный танец? Не слишком ли большое разнообразие, Клара?

– Мне нравится искусство, – оправдываюсь я. – Ты любишь историю, поэтому легко выбрала предметы. Но я…

– Не определилась, – заканчивает она.

– Да. Я не знала, что взять, поэтому доктор Дэй предложила мне записаться на все предметы, где еще есть места, а потом отказаться от тех, что не понравятся. Посмотри на этот. – Я указываю на последний предмет в списке.

– Легкая атлетика, – читает она. – Практика счастья.

– Верно, практика счастья.

– У тебя будут уроки по счастью? – спрашивает она таким тоном, будто это самый дурацкий курс во вселенной.

– Мама сказала, что я буду счастлива в Стэнфорде, – объясняю я. – И именно этого я и хочу. Найти свое счастье.

– Ты молодец. Что выбрала столько предметов. Хоть они и странные.

– Знаю, – серьезно говорю я. – Но пора уже перестать держаться за прошлое и открыться новому.

2

Бегущий оркестр

Ночью я просыпаюсь от стука в дверь.

– Кто там? – настороженно спрашиваю я.

Снаружи доносятся музыка, крики и торопливые шаги. Мы с Вань Чэнь садимся в кроватях и обмениваемся встревоженными взглядами, а затем я выскальзываю из кровати и открываю дверь.

– Подъем, первокурсники! – бодро возвещает девушка с ожерельем из зеленых неоновых палочек и в клоунском разноцветном парике. – Натягивайте обувь, – и на выход, – усмехнувшись, добавляет она.

Когда мы оказываемся на улице, перед нами предстает картина, которую можно увидеть лишь в фильмах, когда показывают галлюцинации наркоманов. Стэнфордский оркестр марширует по большей части в нижнем белье, а также в светящихся в темноте браслетах и ожерельях. Они гудят в трубы, отбивают ритм на барабанах и звенят тарелками. Школьный талисман в огромном зеленом костюме мечется между ними, словно сумасшедший. А следом, толкаясь, смеясь и крича, бегут полуодетые и украшенные светящимися браслетами первокурсники. К тому же на улице невероятно темно, словно кто-то специально выключил все фонари. Я оглядываюсь в поисках Анджелы и замечаю ее, стоящую с недовольным лицом рядом с двумя блондинками. Видимо, это ее соседки по комнате.

– Привет! – кричит Анджела, когда я пробираюсь к ним. – У тебя на голове гнездо!

– Это какое-то безумие! – восклицаю я и пытаюсь расчесать спутанные от сна волосы пальцами, но у меня ничего не выходит.

– Что? – еще громче спрашивает она.

– Это какое-то безумие! – повторяю я, но вокруг слишком громко.

Одна из соседок Анджелы, разинув рот, тычет пальцем мне за спину. Я оборачиваюсь и вижу парня в маске, закрывающей все лицо, которая похожа на те, что используют мексиканские рестлеры. В темноте видно лишь блестящий золотистый рисунок. И больше ничего.

– Мои глаза, мои глаза! – кричит Анджела, и мы начинаем истерически хихикать.

Но тут песня заканчивается, но вместо того, чтобы начать следующую, оркестр заставляет нас бежать.

– Бегите, бегите, маленькие первокурсники! – кричат нам.

И мы устремляемся вперед, как сбитые с толку, напуганные телята. Когда мы наконец останавливаемся, я понимаю, что оказались у соседнего общежития. Оркестр вновь начинает играть, и через пару мгновений еще одна группа сонных и сбитых с толку первокурсников появляется из дверей.

Поняв, что Анджелы нет рядом, я оглядываюсь по сторонам. Но вокруг слишком темно и слишком много людей, так что мне не удается ее отыскать. Правда, я замечаю одну из ее соседок в нескольких шагах от меня. Я машу ей рукой. Она улыбается и проталкивается ко мне, явно радуясь при виде знакомого лица. Несколько минут мы медленно покачиваемся под музыку, но затем она наклоняется ко мне и кричит прямо в ухо:

– Я Эми. Ты ведь подруга Анджелы из Вайоминга?

– Верно. Я Клара. А ты откуда?

– Из Феникса! – Она крепче обхватывает себя руками. – Как же холодно.

Внезапно толпа вновь устремляется вперед. В этот раз я стараюсь держаться поближе к Эми и не думать о том, как сильно это все напоминает мое видение. Ведь я сейчас бегу в темноте, не зная, куда и что предстоит делать. И, хотя все вокруг веселятся, мне это кажется немного жутким.

– Ты понимаешь, где мы находимся? – тяжело дыша, спрашиваю я у Эми, когда мы останавливаемся во второй раз.

– Что? – переспрашивает она, явно не расслышав меня.

– Где мы находимся? – кричу я.

– Ой. – Она качает головой. – Понятия не имею. Думаю, они заставят нас оббежать весь кампус.

А ведь во время экскурсии нам рассказывали, что в Стэнфорде самый большой кампус в мире, если не считать какой-то российский университет.

Видимо, ночь будет долгой.

Так как Анджелы и ее второй соседки по комнате, которую, по словам Эми, зовут Робин, все еще нигде не видно, мы с Эми стараемся держаться рядом, танцуя, смеясь над голым парнем и выкрикивая все, что приходит в голову. За последующие полчаса я узнаю, что у нас много общего. Она, как и я, воспитана матерью-одиночкой, имеет младшего брата и в восторге от того, что на завтрак в столовой «Робл» подают картофельные шарики. К тому же нас обеих пугают крошечные, вызывающие клаустрофобию душевые кабинки в ванных, и мы обе мучаемся с непослушными волосами.

Думаю, мы вполне можем подружиться. И у меня без особых усилий появится первая подруга в Стэнфорде. От осознания этого мне даже становится легче бежать.

– Какую ты выбрала специальность? – спрашивает она, пока мы движемся в толпе.

– Я еще не определилась, – отвечаю я.

– Я тоже! – радостно восклицает Эми.

И от этого нравится мне еще больше. Но тут случается катастрофа. Когда до следующего общежития остается несколько метров, Эми спотыкается и летит на тротуар, размахивая руками и ногами. Я старательно ограждаю ее от несущихся вперед первокурсников, а затем опускаюсь на тротуар рядом. Похоже, все плохо. Это можно сказать уже по тому, как побледнело ее лицо и с какой силой она сжимает лодыжку.

– Я оступилась, – стонет она. – Боже, как же глупо.

– Можешь встать? – спрашиваю я.

Она пытается опереться на ногу, и ее лицо становится еще белее. После чего Эми вновь приземляется на тротуар.

– Ну, судя по всему, нет, – заключаю я. – Никуда не уходи. Сейчас вернусь.

Я направляюсь к толпе в поисках того, кто хоть как‐нибудь сможет мне помочь, и, к счастью, замечаю неподалеку Пирса. Видимо, пришло время применить его навыки «медбрата в общежитии». Подбежав к нему, я стучу его по руке, чтобы привлечь внимание. А он при виде меня расплывается в улыбке.

– Веселишься? – кричит он.

– Мне нужна твоя помощь, – так же громко отвечаю я.

– Что?

Поняв, что пытаться перекричать толпу бесполезно, я хватаю его за руку и тащу к Эми, а затем показываю на лодыжку, которая уже начинает распухать. Пирс опускается на колени и несколько минут ощупывает ее ногу. Значит, у него есть начальная медицинская подготовка.

– Думаю, это растяжение связок, – объявляет он. – Я найду кого-нибудь, чтобы отвести тебя обратно в «Робл», где мы сможем приложить тебе лед. А утром придется отправиться в «Ваден» – студенческую клинику – и сделать рентген. Подожди немного, хорошо?

Он уходит в поисках более тихого места, чтобы позвонить друзьям. А через мгновение оркестр заканчивает свою песню и убегает дальше, уводя за собой толпу и позволяя мне наконец расслышать собственные мысли.

Эми начинает плакать.

– Очень больно? – опускаясь на землю рядом с ней, спрашиваю я.

– Нет, – всхлипывает она, вытирая нос рукавом толстовки. – Вернее, да, мне очень больно, но я плачу не из-за этого. А потому, что оказалась настолько глупой, что сунула ноги в шлепанцы, хотя нам сказали надеть кроссовки. Учеба только началась. Мы еще даже на занятия не ходили. А теперь придется прыгать на костылях, и все будут называть меня чудачкой, которая умудрилась подвернуть ногу.

– Никто не станет так о тебе думать. Серьезно, – успокаиваю я. – Уверена, ты не единственная, кто сегодня получит травму. Вся эта затея довольно безумная.

Она качает головой, отчего ее непослушные светлые локоны рассыпаются по плечам.

– Мне хотелось начать учебу совершенно по-другому, – выдыхает она дрожащими губами и закрывает лицо руками.

Я оглядываюсь по сторонам. Толпа убежала достаточно далеко, и теперь до нас доносятся лишь приглушенные крики. Пирс стоит у общежития спиной к нам, разговаривая по телефону. Вокруг темнота и никого нет.

Я осторожно опускаю руку на лодыжку Эми. Она тут же напрягается, словно даже такое легкое прикосновение причиняет ей боль, но не поднимает головы. Благодаря своей эмпатии я чувствую не только ее боль, но и самобичевание за то, что угробила свою репутацию, а вдобавок к этому физически ощущаю, как отрываются связки от ее кости. И сразу становится понятно, что это очень тяжелая травма. Возможно, она проходит на костылях весь семестр.

«Но я могу ей помочь», – думаю я.

Я уже исцеляла людей. Маму – после нападения Семъйязы. Такера – после нашей автомобильной аварии, когда мы возвращались с выпускного. Но тогда я призывала венец полностью, отчего волосы и кожа светились словно фонарь. Интересно, можно ли ограничить венец, например, призвать его только в руки, а затем воспользоваться силой так, чтобы этого никто не заметил?

Радуясь, что вокруг стало намного тише, я отбрасываю все мысли и концентрируюсь на правой руке. «Только в пальцах, – думаю я. – Мне нужно призвать венец только на кончики пальцев. Хотя бы раз». Я так сильно концентрируюсь, что с виска стекает капелька пота, падая на бетон. Через несколько мгновений на кончиках пальцев появляется тусклое сияние, которое с каждой секундой разгорается все сильнее. Я прижимаю руку к лодыжке Эми. А затем направляю к ней тоненькую струйку силы. Она не очень большая и вытекает медленно, но, надеюсь, даже эта малость поможет ей.

Эми всхлипывает в последний раз и успокаивается. Я отстраняюсь и перевожу взгляд на ее лицо. Трудно сказать, помогло ей мое вмешательство или нет.

Через несколько секунд к нам возвращается Пирс.

– Мне так и не удалось никого найти, кто мог бы увезти тебя в общежитие, – с извиняющимся видом говорит он. – Я собираюсь сбегать за своей машиной, но она припаркована на другой стороне кампуса, так что это займет некоторое время. Как ты себя чувствуешь?

– Мне получше, – признается она. – И нога болит чуть меньше.

Он снова опускается на колени рядом с ней, а затем ощупывает лодыжку.

– Если честно, она выглядит намного лучше, да и опухоль спала. Наверное, это все-таки простой вывих. Попробуй наступить на нее.

Эми встает и осторожно переносит вес на травмированную ногу. Мы с Пирсом наблюдаем, как она делает несколько неуверенных шагов, а затем поворачивается к нам.

– Сейчас и правда намного лучше, – объявляет она. – Боже, я что, раздула из мухи слона? – Она смеется, и в ее голосе слышится облегчение.

– Давай отведем тебя в твою комнату, – бормочу я. – Тебе все еще нужно приложить лед. Верно, Пирс?

– Абсолютно верно, – подтверждает он.

Мы подходим к Эми с двух сторон и медленно ведем ее обратно в общежитие.

– Спасибо, что помогла мне сегодня, – говорит Эми после того, как я помогаю ей устроиться на кровати с туго перемотанной ногой и мешком льда. – Не знаю, что бы я без тебя делала. Ты – моя спасительница.

– Не за что, – отвечаю я и расплываюсь в ликующей улыбке.

«Я действительно помогла ей», – думаю я, вернувшись в свою комнату. Солнце почти взошло, но Вань Чэнь еще не вернулась. Я ложусь на свою узкую двуспальную кровать и разглядываю разводы на потолке. Мне хочется спать, но в крови бушует адреналин от призыва венца на виду у всех. Но у меня получилось. «Я это сделала», – крутится в голове мысль. Я исцелила Эми. И внутри все сжимается от этого невероятного чувства. Словно я сделала нечто правильное.

А в голове возникает еще одна безумная идея.

– Я тут подумала и решила, что хочу перевестись на курсы начальной медицинской подготовки.

Доктор Дей, консультант по учебным вопросам в «Робл-Холле», поднимает глаза от компьютера. На ее лице не отражается чрезмерного удивления от того, что я минуту назад ворвалась к ней в кабинет и объявила, что собираюсь стать врачом. Она лишь кивает и просит подождать, пока загрузится мое расписание.

– Если ты планируешь получить начальную медицинскую подготовку, то тебе необходимо записаться не только на курс биологии или анатомии, но и на курс углубленного изучения химии, – говорит она. – Это обязательное условие для большинства других необходимых предметов, и если ты не пройдешь курс химии, то придется ждать до следующей осени, чтобы записаться на основные предметы.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Мне нравится химия. В прошлом году я даже выбрала углубленный курс химии в школе.

Она смотрит на меня поверх очков.

– Здесь все окажется намного сложнее, – предупреждает она. – Уроки проводятся три раза в неделю, вдобавок к ним дважды в неделю проводятся семинары под руководством помощника преподавателя, и плюс ко всему этому два часа в неделю необходимо проводить в лаборатории. Да и все дальнейшее обучение потребует много сил и времени. Ты готова к этому?

– Я справлюсь, – заверяю я, чувствуя, как по телу проносится дрожь возбуждения и странная уверенность в своем выборе.

В голове тут же вспыхивает воспоминание, насколько правильным казалось применить свою силу, чтобы излечить лодыжку Эми. Если я стану врачом, то буду общаться с людьми, которые больше всего нуждаются в помощи. И смогу помогать им. Смогу исцелять болячки этого мира.

Я улыбаюсь доктору Дэй, и она расплывается в ответной улыбке.

– Это то, чего мне очень хочется, – говорю я.

– Тогда ты на верном пути, – отвечает она. – Смело иди вперед.

Все по-разному восприняли новость, что я неожиданно решила получить начальную медицинскую подготовку. Вань Чэнь, которая заранее готовилась к поступлению и давно выбрала профессию, отреагировала так, словно я стала ее главной конкуренткой. Несколько дней она старательно делает вид, что меня не существует, поэтому практически не разговаривает со мной. А затем оказывается, что мы с ней вместе посещаем углубленный курс химии, в которой я очень сильна, и она тут же оттаивает. Я даже слышала, как она говорила своей матери на китайском языке, что живет с «очень умной и хорошей девушкой». И мне приходится приложить все усилия, чтобы не улыбнуться от этих слов.

Анджела пришла в восторг от моей идеи стать врачом, объявив:

– Это очень круто. На мой взгляд, мы должны использовать наш дар во благо, а не старательно делать вид, что мы простые смертные, когда дело не касается ангельских поручений. И если ты, слава богу, спокойно относишься к крови, гною и внутренностям – на что я совершенно не могу смотреть, – то не должна упускать такой возможности.

А вот Кристиану это показалось плохой идеей.

– Врачом? – переспрашивает он, когда я делюсь с ним своими планами. – Но почему?

Я рассказываю ему о пробежке с оркестром, об исцеленной лодыжке Эми и о своем последующем озарении, ожидая, что он впечатлится этой историей. Порадуется за меня. Приободрит. Но вместо этого он хмурится.

– Ты не рад, – замечаю я. – Что не так?

– Это слишком рискованно.

По его лицу видно, что он хочет сказать что-то еще, но мы стоим посреди тротуара перед книжным магазином кампуса, где случайно столкнулись, когда я выходила с охапкой поэтических сборников для гуманитарного класса, а также пятикилограммовым учебником «Химия: наука перемен», который и вызвал этот разговор.

«Тебя могут увидеть, когда ты призовешь венец», – раздается его голос у меня в голове.

«Не переживай. Я же не собираюсь ходить по улице и лечить всех встречных, – успокаиваю я. – Мне показалось, это отличная карьера, вот и все. В этом нет ничего особенного».

Хотя я это воспринимаю совершенно по-другому. Меня не покидает чувство, что у меня наконец появилось свое – не знаю, как еще сказать, – предназначение, которое не привязано к тому, что во мне течет ангельская кровь, но при этом использует ее преимущества. И это кажется мне правильным.

Он вздыхает.

«Я все понимаю, – говорит Кристиан. – И тоже хочу помогать людям. Но мы не должны привлекать к себе внимания, Клара. Тебе повезло, что девушка, которую ты исцелила, ничего не заметила. Как бы ты ей все объяснила? Что бы сделала, если бы она стала ходить по кампусу и рассказывать о твоих волшебных, светящихся руках?»

У меня нет ответа на этот вопрос.

«Но она ничего не заметила, – вздернув подбородок, защищаюсь я. – И я буду осторожна. Стану призывать венец, только когда удостоверюсь, что этого никто не увидит. А в остальных случаях стану назначать лечение и медицинские препараты. Я хочу стать врачом, потому что умею исцелять людей. Так почему мне нельзя использовать свой дар?»

Мы еще несколько минут мысленно спорим друг с другом, стоя посреди тротуара, пока не понимаем, что все равно останемся при своих мнениях.

– Мне пора идти, – наконец говорю я, стараясь сдержать обиду. – Еще нужно решить пару задач по квантовой механике. Надеюсь, ее ты не считаешь опасной для меня?

– Клара… – начинает Кристиан. – Я рад, что ты определилась с профессией, но…

«Один промах может загубить все, – мысленно продолжает он. – Стоит хоть раз тебя увидеть не тому человеку, как они поймут, кто ты такая, и придут за тобой».

Я качаю головой.

«Я не стану всю жизнь трястись от страха из-за Чернокрылых монстров. Мне хочется жить нормальной жизнью, Кристиан. Не думай, что я стану призывать венец при каждом удобном случае, но и не стану сидеть и ждать, пока появится новое видение, указывающее, что мне делать».

При слове «видение» его вновь охватывает беспокойство, и я вспоминаю, что он обещал мне что-то рассказать. Но сейчас мне ничего не хочется слушать. Я слишком обижена на него.

Я перекладываю тяжеленную стопку книг в другую руку.

– Мне пора бежать. Еще увидимся.

– Хорошо, – выдавливает он. – До встречи.

Но по дороге в общежитие меня не покидает чувство, будто надо мной зависла черная туча.

И, как бы я ни уверяла всех, что не желаю бояться, на самом деле мне всегда приходится от чего-то убегать.

3

Белая ограда

В этот раз в темноте я оказалась не одна. Позади меня слышится дыхание другого человека.

Мне все еще не удается что-то увидеть или определить, где мы находимся, хотя я уже сотни раз оказывалась в этом видении. Вокруг царит полнейшая темнота. Я стараюсь не шуметь, не двигаться и даже не дышать, поэтому трудно определить, что это за место. Скошенный, застеленный ковром пол. В воздухе витает запах опилок и свежей краски, а еще намек на мужской аромат, наподобие дезодоранта или лосьона после бритья. А теперь еще и чье-то дыхание. Причем очень близко. Стоит мне повернуться и вытянуть руку, как я дотронусь до него.

Над головой раздаются тяжелые и гулкие шаги, словно что-то спускается по деревянной лестнице. Все мышцы напрягаются. Нас обнаружат, понимаю я. Мне сотни раз являлось это в видениях. То, что произойдет прямо сейчас. Мне хочется покончить с этим, призвать венец. Но я сдерживаюсь в надежде оттянуть этот миг. Во мне все еще жива надежда.

За спиной раздается какой-то странный, пронзительный звук, что-то среднее между кошачьим воем и птичьим криком. Я поворачиваюсь на него.

И на мгновение повисает тишина.

А затем меня ослепляет вспышка света. Я непроизвольно отшатываюсь назад.

– Клара, ложись! – кричит кто-то, и, несмотря на безумие происходящего, я мгновенно понимаю, кто находится со мной рядом, потому что узнаю этот голос где угодно.

А затем не задумываясь я прыгаю вперед, потому что какая-то часть меня не сомневается, что мне нужно бежать отсюда.

Меня будит солнечный луч, подающий на лицо. И мне требуется несколько секунд, чтобы осознать, что я нахожусь в своей комнате в общежитии «Робл-Холл». Солнце уже встало, и вдалеке виднеются колокола мемориальной церкви. Воздух наполнен ароматом стирального порошка и карандашного грифеля. Я прожила в Стэнфорде уже больше недели, но все еще не воспринимаю эту комнату домом.

Ноги запутаны в простыне. Видимо, я действительно пыталась убежать. С минуту я просто лежу в кровати, делая глубоки вдохи, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце.

Кристиан тоже там. В видении. Рядом со мной.

«И почему меня это удивляет? – продолжая дуться на него, думаю я. – Он присутствовал во всех моих видениях, так почему это должно было стать исключением?»

На самом деле это даже немного успокаивает.

Я сажусь и смотрю на Вань Чэнь. Она, еле слышно посапывая, спит на своей кровати, установленной у другой стены. Выпутавшись из простыней и стараясь не шуметь, я натягиваю джинсы и толстовку, а затем собираю волосы в конский хвост.

Когда я выхожу на улицу, то замечаю на фонарном столбе возле общежития большую птицу. Ее темная фигура четко выделается на фоне серого неба, освещенного первыми лучами солнца. Она поворачивает голову и смотрит на меня. Я останавливаюсь.

У меня никогда не складывались отношения с птицами. Еще до того, как мама рассказала мне об ангельской крови, я заметила, что птицы замолкают при моем приближении, а иногда они даже кружили вокруг меня, но стремясь не атаковать, а скорее рассмотреть поближе. Думаю, из-за того, что у меня есть крылья и перья, хоть они и скрыты от глаз большую часть времени, я и привлекаю внимание других крылатых существ.

Однажды мы с Такером устроили пикник в лесу. Когда мы разложились, то заметили, что наш плед окружен птицами. И это были не привычные сойки, которые таскают вашу еду, а жаворонки, ласточки, крапивники и даже несколько поползней, которые, судя по словам Такера, очень редки. И все они расселись на ветках вокруг нашего пледа.

«Ты словно принцесса из диснеевского мультика, Морковка. Сейчас ты попросишь их сшить тебе платье или что-нибудь подобное?» – дразнил меня тогда Такер.

Но эта птица ведет себя совершенно иначе. Кажется, это ворон, судя по ее черным как смоль перьям и острому, слегка загнутому клюву. И сейчас он сидит на столбе и наблюдает за мной, воскрешая в памяти сцены из поэмы Эдгара Алана По.

Молчаливо. Внимательно. Осознанно.

Билли рассказывала, что Чернокрылые умеют превращаться в птиц. И лишь благодаря этому они способны летать, потому что давящая на них скорбь не дает им подняться в небо на своих крыльях. Так, может, эта птица – не обыкновенный ворон?

Я, прищурившись, смотрю на нее. Ворон приподнимает голову и смотрит на меня в ответ немигающими желтыми глазами.

Ужас ледяным потом скатывается по моей спине.

«Соберись, Клара, – говорю себе я. – Это всего лишь птица».

Посмеявшись над собственными страхами, я обхватываю себя руками, чтобы защититься от утренней прохлады, и устремляюсь прочь. За спиной раздается пронзительный, скребущий нервы птичий крик, от которого по коже расползаются мурашки. Но я не останавливаюсь. И, лишь сделав еще несколько шагов, оборачиваюсь и смотрю через плечо на фонарный столб.

Птица исчезла.

Я вздыхаю и мысленно твержу, что просто накрутила себя из-за видения. Поэтому выбрасываю все мысли о птице из головы и вновь начинаю идти. Только намного быстрее. Не успеваю я опомниться, как оказываюсь на другом конце кампуса под окном Кристиана. Я невольно начинаю расхаживать взад и вперед по тротуару, потому что и сама не могу понять, что я здесь делаю.

Мне уже давно следовало рассказать ему о видении, но я сильно злилась из-за его реакции на мое желание стать врачом. Правда, мне следовало рассказать ему обо всем еще до этого разговора. Мы живем в кампусе почти две недели, но еще ни разу не поднимали тему видений, предназначения или чего-то связанного с ангелами. Все это время мы старались вжиться в роли первокурсников и притворялись, что нет ничего важнее, чем запомнить имена преподавателей и номера аудиторий, чтобы не выглядеть полными идиотами в университете, где все остальные кажутся гениями.

Но пришла пора все рассказать. Мне необходимо поделиться этим. Вот только сейчас, судя по часам на телефоне, семь пятнадцать утра. Слишком рано для разговора в духе: «Ты не поверишь, но ты присутствуешь в моем видении!»

«Клара?» – раздается его сонный голос у меня в голове.

«Вот черт, прости. Не хотела тебя будить».

«Где ты?»

«На улице… под твоим окном».

Я набираю его номер, и он отвечает после первого же гудка.

– Что случилось? Ты в порядке?

– Не хочешь прогуляться? – спрашиваю я. – Понимаю, еще рано, но вдруг…

– Конечно, хочу, – отвечает он с улыбкой на лице, которую слышно даже через трубку. – Давай прогуляемся.

– Ох, хорошо.

– Только дай мне надеть брюки.

– Без проблем, – говорю я, радуясь, что он не видит, как покраснели мои щеки от мысли, что на нем сейчас лишь одни бо́ксеры.

– Я быстро.

Кристиан появляется через несколько минут со взъерошенными волосами, в джинсах и новенькой толстовке с логотипом Стэнфорда. Он сдерживается и не тянется меня обнять, но все же рад меня видеть, несмотря на нашу ссору у книжного магазина. Он хочет извиниться и сказать, что поддержит любую мою идею.

Вот только ему не обязательно произносить все это вслух.

– Спасибо, – бормочу я. – Это очень важно для меня.

– Так что же произошло? – спрашивает он.

Еще бы понять, с чего начать разговор.

– Не хочешь ненадолго выбраться из кампуса?

– С удовольствием, – соглашается он, и в его зеленых глазах вспыхивает любопытство. – Первые занятия начнутся только в одиннадцать.

Я разворачиваюсь и шагаю к «Робл».

– Так давай прокатимся, – бросаю я через плечо.

И он срывается на бег, чтобы догнать меня.

Двадцать минут спустя мы уже петляем по улочкам Маунтин-Вью, где прошло мое детство.

– Улица Сострадания, – читает Кристиан название. Мы едем по центру городка, куда я завернула в поисках моего любимого кафе, где делают такие восхитительные пончики с кленовым сиропом, что хочется плакать от удовольствия. – Церковная улица. Улица Надежд. Мне кажется или тут есть какая-то связь?

– Это всего лишь названия, Кристиан. Но, думаю, кому-то показалось смешным расположить здание администрации на улице Кастро между Церковной и улицей Сострадания. Но на этом все.

Я смотрю в зеркало заднего вида и едва ли не вздрагиваю от неожиданности, встретившись с пристальным взглядом.

И тут же отвожу глаза.

Не знаю, чего он ожидает от меня теперь, когда я официально одинока. Как и того, чего жду от себя я сама. Поэтому до сих пор не понимаю, как себя вести.

– Я ничего не жду от тебя, Клара, – не глядя на меня, говорит он. – Если хочешь погулять вместе, я рад. Если решишь, что тебе нужно пространство, я не буду настаивать.

Эти слова приносят облегчение. Мы не станем торопиться и попытаемся разобраться, что на самом деле означает «мы созданы друг для друга». Нам не нужно спешить. Для начала мы можем просто дружить.

– Спасибо, – благодарю я. – И поверь, я бы не стала предлагать прогуляться, если бы не хотела провести с тобой время.

Мне хочется добавить: «Ты же мой лучший друг». Но я этого не делаю.

Он улыбается, а затем внезапно выпаливает:

– Покажи мне свой дом. Мне очень хочется увидеть, где ты жила.

Видимо, время неловких разговоров прошло. Я послушно сворачиваю направо к своему старому району. Вот только это уже не мой дом. Теперь в нем живет кто-то другой. И от мысли, что кто-то еще спит в моей кровати или любит стоять у кухонного окна, как мама, и наблюдать за порхающими от цветка к цветку колибри, мне становится грустно. Но такова жизнь. И именно это означает взросление: покидать любимые места и двигаться дальше.

Когда мы добираемся до нужной улицы, солнце поднимается над домами. Из-за разбрызгивателей над травой повисла легкая дымка. Я опускаю стекло и высовываю левую руку, наслаждаясь утренней прохладой и вдыхая привычные с детства ароматы мокрого асфальта, свежескошенной травы, бекона и блинчиков, которые смешиваются с ароматами садовых роз и магнолий. Кажется нереальным, что я еду по знакомым, усаженным деревьями улицам и вижу те же машины, припаркованные на подъездных дорожках, а также людей, спешащих на работу, и детей, идущих в школу, которые, правда, немного подросли. Меня охватывает ощущение, будто время остановилось, а прошедших двух лет и всех тех безумных событий в Вайоминге просто не было.

Я останавливаю машину напротив своего старого дома.

– Симпатичный, – говорит Кристиан, глядя в открытое окно на двухэтажный зеленый дом с голубыми ставнями, в котором я прожила первые шестнадцать лет моей жизни. – С белым забором и прочим.

– Да, мама старалась придерживаться традиций.

За прошедшие годы дом ни капли не изменился. Я не могу отвести взгляда от баскетбольного кольца, установленного над гаражом. Кажется, стоит закрыть глаза, и я услышу, как Джеффри бьет мячом об асфальт, как скрипят его кеды, его резкий вздох, когда он подпрыгивает, как стучит доска о стену гаража от удара, как скользит кожа по сетке и как брат выдыхает: «Здорово». Сколько раз я делала домашние задания под эти звуки на заднем плане?

– Он еще объявится, – успокаивает меня Кристиан.

Я поворачиваюсь и смотрю на него.

– Ему шестнадцать. Он должен находиться дома. О нем должен кто-то заботиться.

– Джеффри сильный. И может сам постоять за себя. Ты действительно хочешь, чтобы он вернулся домой и его арестовали?

– Нет, – признаюсь я. – Просто… я переживаю…

– Ты хорошая сестра, – говорит он.

Я фыркаю:

– Да я же все ему испоганила.

– Ты его любишь. И помогла бы ему, если бы он тебе все рассказал.

Я отвожу взгляд:

– Откуда ты знаешь? Может, я бы отмахнулась от него и думала бы только о себе? У меня же это так хорошо получается.

– Это не твоя вина, Клара, – вздохнув, более уверенно говорит Кристиан.

Вот только я все равно ему не верю.

В машине повисает тишина, но в этот раз более тяжелая.

Нужно рассказать ему о видении. И перестать оттягивать время. Я даже не понимаю, почему тяну его.

– Ну же, расскажи, – говорит он, поворачиваясь ко мне и упираясь спиной в дверь.

Этих слов хватает, чтобы я выложила ему все детали, которые только могу вспомнить, закончив признанием, что он находился в темной комнате вместе со мной и кричал мне: «Спускайся!»

После моего рассказа он некоторое время молчит.

– Ну, это не совсем видение, верно?

– Верно, там ничего не видно, а из ощущений лишь всплески адреналина. Что думаешь?

Он озадаченно качает головой.

– А что говорит Анджела?

Я нервно ерзаю на сиденье.

– На самом деле мы об этом не говорили.

– Ты хоть кому-нибудь рассказала об этом? – прищурившись, спрашивает он. И, распознав мой виноватый взгляд, добавляет: – Но почему?

– Даже не знаю, – вздыхаю я.

– Почему ты ничего не рассказала Билли? Она ведь стала твоим опекуном, чтобы помогать в таких вопросах.

«Потому что она не мама», – хочется сказать мне.

– Она ведь только вышла замуж, – объясняю я. – И мне не хотелось вываливать свои депрессивные видения на нее во время медового месяца. А у Анджелы, ну, у нее свои заботы из-за Италии.

– Что за заботы? – нахмурившись, спрашивает он.

Я прикусываю губу. Жаль, что не могу рассказать ему о Пене.

– Кто такой Пен? – спрашивает Кристиан с еле заметной улыбкой, уловив мои мысли. – Подожди-ка, не тот ли это ангел, который когда-то рассказал Анджеле о Чернокрылых? – Его глаза расширяются, когда мы встречаемся взглядами. – Так это он ее таинственный итальянский друг?

Черт. Я совершенно не умею хранить секреты. Особенно от него.

– Эй! Перестань читать мои мысли! Я обещала ничего не говорить! – бормочу я.

– Тогда перестань об этом думать, – говорит он, будто не знает, что стоит запретить человеку о чем-то думать, как только об этом мысли и лезут. – Стой! Анджела и ангел. А что насчет серых крыльев?

– Кристиан!

– Он ведь не Чернокрылый?

Кристиан выглядит искренне обеспокоенным, как и всегда, когда разговор заходит о Чернокрылых. Но это неудивительно, ведь они убили его мать.

– Нет, он не… – Я замолкаю. – Я бы рассказала тебе, если бы… Кристиан!

– Прости, – бормочет он, но ему совсем не жаль. – Так, ну… Давай вернемся к твоему видению. Почему ты молчала? Ведь ты в любой момент могла поделиться со мной.

Я с радостью меняю тему разговора, хотя мне не особо хочется говорить и о видении.

– Я не сказала тебе, потому что не хотела верить, что у меня вновь начались видения, – вздохнув, признаюсь я. – Только не сейчас.

Он кивает, словно прекрасно меня понимает, но до меня доносятся отголоски его обиды.

– Прости, что не рассказала тебе раньше, – говорю я. – Мне давно следовало это сделать.

– Я ведь тоже не рассказал тебе о своем, – огорошивает меня Кристиан. – И примерно по той же причине. Мне хотелось хоть недолго побыть простым студентом университета. И вести себя так, словно у меня вполне обычная жизнь.

Он смотрит сквозь ветровое стекло на небо, окрасившееся в цвет персика. Стая уток летит на юг вдоль горизонта. Мы молча смотрим, как птицы медленно рассекают воздух. И я жду, пока он продолжит.

– Как же это иронично, – наконец говорит он. – Ты видишь тьму, а мои видения наполнены светом.

– Что ты имеешь в виду?

– Я вижу только свет. И тоже не знаю, где нахожусь и что делать. Только свет. Да я даже не сразу понял, что это означает.

– И что же? – спрашиваю я, затаив дыхание.

– Свет исходит от меча, – повернувшись ко мне, отвечает Кристиан.

У меня отвисает челюсть.

– Меч?

– Пылающий меч.

– Да ладно…

Он усмехается.

– Поначалу мне показалось, что это здорово. Ведь я держу в руках пылающий меч, созданный из огня. Невероятно, правда? – Но его улыбка увядает. – А потом я попытался понять, что же это означает. И когда упомянул об этом дяде, тот просто слетел с катушек. После чего стал еще активнее тренировать меня.

– Но почему?

– Потому что, судя по всему, мне придется сражаться.

Кристиан сцепляет руки на затылке и вздыхает.

– С кем? – с опаской спрашиваю я.

– Понятия не имею. – Он опускает руки и, пожав плечами, с печальной улыбкой смотрит на меня. – Но Уолтер решил удостовериться, что я готов к встрече с любым противником.

– Ничего себе, – выдыхаю я. – Мне жаль, что это произойдет.

– Ну, не стоит обманываться и верить, что нам когда-нибудь позволят вести обычную жизнь, – отвечает он.

Вновь повисает тишина.

– Мы разберемся с этим, Кристиан, – наконец говорю я.

Он кивает, но я чувствую, что его беспокоит что-то еще. До меня доносятся отблески его горя, вынуждающие заглянуть ему в глаза. И в этот момент я понимаю, что Уолтеру скоро исполнится сто двадцать лет, а значит, он умрет.

– Боже, Кристиан, – шепчу я. – Когда это произойдет?

«Скоро. По его предположениям, осталось несколько месяцев. Но Уолтер не хочет, чтобы я возвращался. Не хочет, чтобы я видел его таким», – мысленно говорит он, потому что не уверен, что сможет произнести это вслух. Кристиану больно от того, что он не может сейчас находиться рядом с дядей и уже никогда не сможет проводить с ним время.

Я понимаю их обоих. Ведь мама так ослабела в последние дни, что не могла самостоятельно добраться до ванной. И это ужаснее всего. Когда тебя предает и подводит собственное тело.

Слегка пододвинувшись, я обхватываю его ладонь своей. Кристиан невольно вздрагивает, когда между нами проскакивает знакомое электричество, заставляя чувствовать себя сильнее. Храбрее. Я опускаю голову ему на плечо, стараясь утешить, как это часто делал он.

«Я рядом, – мысленно говорю я. – И никуда не исчезну. Что бы ни случилось».

– Спасибо.

– Давай забудем на время о тьме и ожидающей нас участи и порадуемся жизни, – через какое-то время предлагаю я.

– Хорошо. Мне нравится эта идея.

Я отстраняюсь и бросаю взгляд на часы на приборной панели. Семь сорок пять. «У нас еще уйма времени», – думаю я. И у меня есть мысль, что поднимает нам настроение.

– Что ты задумала? – спрашивает Кристиан.

– Тебе понравится. Обещаю, – отвечаю я и завожу машину.

Час спустя я паркуюсь возле туристического центра Государственного парка «Биг Бейсин Редвудс».

– Не отставай, – выскакивая из машины, кричу я и направляюсь по тропе Пайн-Маунтин к высоким деревьям.

К собственному удивлению, я помню весь путь, словно ходила по нему вчера. Судя по всему, день будет солнечным, но в тени гигантских секвой прохладно. На тропинке нет других туристов, и у меня возникает странное ощущение, будто мы с Кристианом – единственные люди на земле. Словно мы перенеслись во времена до зарождения человечества и в любой момент из-за деревьев нам навстречу выйдет покрытый шерстью мамонт.

Кристиан чуть отстает от меня, наслаждаясь окружающей нас красотой. И не колеблясь лезет вслед за мной наверх, когда мы добираемся до скалы Баззардс Руст. Так что через несколько мгновений мы оказываемся на вершине, осматривая долину, заросшую огромными деревьями, голубоватые горы вдали и искрящийся на солнце океан за ними.

– Ого, – выдыхает он, медленно поворачиваясь кругом, чтобы оценить красоту.

– Это же сказала и я, когда оказалась здесь впервые. – Я сажусь на валун и откидываюсь назад, чтобы насладиться солнечным теплом. – Когда мне исполнилось четырнадцать, мама привезла меня сюда, чтобы рассказать об ангелах. Еще она сказала, что это ее любимое место для размышлений. И, оказавшись здесь сейчас, я думаю, оно может стать таким и для меня. Преподаватель с уроков поиска счастья говорит, что мне нужно найти такое место. Комфортную зону.

– Кстати, как проходят занятия по этому предмету?

– Ну, в целом неплохо.

– Ты чувствуешь себя счастливой? – с еле заметной ухмылкой спрашивает он.

Я пожимаю плечами:

– Преподаватель говорит, что счастье – это желание обладать тем, что у тебя уже есть.

Кристиан задумчиво хмыкает:

– Думаю, я с ним согласен. И это так просто. Что же тогда у тебя не так?

– Ты о чем?

– Ну, почему ты ответила «неплохо».

– Ох. – Я прикусываю губу, но все же решаю признаться: – Каждый раз во время медитаций я начинаю светиться.

– Каждый раз? – удивленно спрашивает Кристиан.

– Ну, теперь уже нет. С тех пор, как я разобралась, как именно это происходит. Так что стоит мне выбросить все мысли из головы и сосредоточиться на настоящем – ну, знаешь, просто прочувствовать этот момент, как – бум, и меня охватывает сияние.

Он недоверчиво хихикает.

– И что ты делаешь?

– Провожу первые пять минут урока, стараясь не медитировать, пока остальные ученики стараются это делать. – Я вздыхаю. – Так что это не особо способствует снятию стресса.

Он смеется громко и радостно, словно находит все это чрезвычайно забавным. От этих прекрасных, согревающих сердце звуков по позвоночнику пробегает дрожь, и мне хочется рассмеяться в ответ. Но я все же сдерживаюсь и печально качаю головой, как бы говоря: «А что я еще могу поделать?»

– Прости, – кается он. – Но это очень смешно. Весь прошлый год ты каждое собрание клуба ангелов старательно призывала венец на сцене «Розовой подвязки», а сейчас тебе приходится потрудиться, чтобы не засиять на уроке.

– Вот это действительно иронично. – Я встаю и отряхиваю джинсы. – Ладно. Мне, конечно, нравится болтать с тобой, Кристиан, но я привела тебя сюда не для этого.

– А для чего? – прищурившись, спрашивает он.

Я снимаю толстовку и бросаю ее на валун.

Сейчас он действительно смутился. Но я поворачиваюсь к нему спиной и призываю свои крылья, а затем расправляю их. Когда я вновь поворачиваюсь к Кристиану, в его взгляде, направленном на мои белоснежные, сверкающие на солнце перья, читается невероятное восхищение.

Ему очень хочется прикоснуться к ним.

– Клара… – выдыхает он и, протянув руку, делает шаг вперед.

Но я уворачиваюсь и прыгаю со скалы. Холодный и ненасытный ветер тут же набрасывается на меня, но через мгновение за спиной раскрываются крылья, которые подхватывают меня и уносят ввысь. Я устремляюсь в долину и, смеясь, проношусь над деревьями. Я не летала уже целую вечность. И вряд ли что-то сделает меня счастливее, чем это.

Развернувшись, я лечу назад. Кристиан все еще стоит на скале, наблюдая за мной. Он уже снял толстовку и расправил свои великолепные белые с черными крапинками крылья, а сейчас подошел к краю и смотрит вниз.

– Так ты летишь или нет? – интересуюсь я.

Он ухмыляется и, сделав два мощных взмаха, воспаряет над скалой. От этой картины у меня перехватывает дыхание. Мы никогда раньше не летали вместе и уж тем более при свете дня, без каких-либо жутких преследователей или навстречу неприятностям.

Кристиан проносится мимо меня с такой скоростью, что сливается в размытое пятно на фоне голубого неба. Его мастерство намного лучше моего благодаря постоянным тренировкам и природному дару. Он даже практически не взмахивает крыльями, а просто рассекает воздух, словно Супермен.

«Вперед, черепашка, – мысленно зовет он. – Полетели».

Я со смехом устремляюсь за ним. В этот момент есть только мы и ветер.

4

Лабиринт

Ночью мне снится, как мы с Такером едем верхом на Мидасе по лесной тропе. Я мерно покачиваюсь позади него, прижав свои ноги к его ногам и обхватив руками его грудь. Нос наполняют запахи сосны, лошадиного пота и Такера. И я в полнейшей неге наслаждаюсь солнечными лучами, согревающими плечи, ветром в волосах и ощущением Такера рядом со мной. Он такой теплый, большой, сильный. И мой. Я наклоняюсь вперед и целую его плечо сквозь клетчатую голубую рубашку.

Он поворачивается, чтобы что-то сказать мне, но случайно ударяет шляпой по лицу. Я отшатываюсь назад и едва не соскальзываю с лошади. Но Такеру удается подхватить меня. Он снимает шляпу, демонстрируя золотисто-каштановые волосы, и смотрит на меня своими невероятными голубыми глазами, а с его губ срывается хриплый смех, от которого по рукам бегут мурашки.

– Прости, – говорит он, с улыбкой надевая шляпу мне на голову. – Вот. Теперь намного лучше.

А затем наклоняется, чтобы поцеловать меня. Его губы обветрились, но все такие же нежные и мягкие, а разум так и кричит о его любви.

И тогда я понимаю, что это сон. Что все это не по-настоящему. Что я скоро проснусь. И мне не хочется этого. Пожалуйста, еще чуть-чуть.

Но я просыпаюсь. За окном все еще темно, и лишь серебристый свет от фонаря проникает в нашу комнату сквозь открытое окно да под дверью виднеется золотистая полоса, подсвечивающая стоящую рядом мебель. Меня охватывает странное чувство сродни дежавю. В здании зловеще тихо, поэтому можно понять, что сейчас очень поздно, ну, либо еще очень рано. Смотря с какой стороны посмотреть. Я кошусь на Вань Чэнь, но она лишь вздыхает во сне и поворачивается на другой бок.

«Ну почему мне приснился Такер?» – мысленно возмущаюсь я. Ведь я так хорошо провела время с Кристианом. И даже вновь почувствовала связь с ним, словно наконец оказалась там, где мне предначертано находиться. Ощутила, насколько все правильно. А теперь этот сон. Видимо, мое глупое подсознание отказывается принимать, что между мной и Такером все кончено. Мы расстались. Глупый мозг. И глупое сердце.

И тут раздается тихий, еле слышный стук в дверь. Я сажусь и прислушиваюсь, чтобы убедиться, что мне не показалось. Стук раздается снова. И внезапно я понимаю, что именно он меня и разбудил.

Накинув толстовку на плечи, я на цыпочках подхожу к двери. Отперев замок, я слегка приоткрываю ее и, прищурившись от ярких ламп, стараюсь разглядеть ночного гостя. И обнаруживаю, что смотрю на собственного брата.

– Джеффри! – тихо восклицаю я.

Наверное, мне бы не следовало так реагировать, но я не сдерживаюсь и стискиваю его в объятиях. Он застывает от удивления, а мышцы на его плечах напрягаются, но через мгновение он расслабляется и кладет руки мне на спину. От осознания, что он цел, невредим и в безопасности, мне хочется рассмеяться.

– Что ты здесь делаешь? – через минуту спрашиваю я. – Как ты меня нашел?

– Думаешь, я не в состоянии выследить тебя? – отвечает он. – Мне показалось, что я сегодня увидел тебя, и вдруг понял, как сильно соскучился.

Я отстраняюсь и смотрю на него. Он, кажется, стал больше. Выше, но стройнее. И старше.

Схватив его за руку, я веду Джеффри в прачечную, где мы сможем спокойно поговорить и никого при этом не разбудить.

– Где ты пропадал? – спрашиваю я, когда за нами закрывается дверь.

– То тут, то там, – отвечает он, словно ждал этого вопроса. – Ой! – тут же восклицает брат, когда я ударяю его по плечу.

– Вот тебе и ой! Ты мелкий засранец! – кричу я, вновь ударяя его кулаком, но уже гораздо сильнее. – Как ты мог улететь? Ты хоть представляешь, как мы волновались?

Но стоит мне замахнуться в очередной раз, как Джеффри ловит мой кулак и стискивает в руке. Меня удивляет, насколько сильным он стал и с какой легкостью остановил мой удар.

– Кто «мы»? – интересуется он, но, заметив, что я не поняла его вопроса, уточняет: – Кто волновался?

– Я, тупица! И Билли, и папа…

– Папа не стал бы беспокоиться обо мне, – покачав головой, возражает он, и я вижу, как вспыхивает злость в его глазах.

Я уже и позабыла, что брат злится на папу за то, что тот бросил нас, когда мы еще были детьми. За то, что отсутствовал в нашей жизни. И обманывал нас. Разве это справедливо?

Я кладу руку на плечо Джеффри. Его кожа холодная и влажная, будто он гулял под дождем или летал по небу в облаках.

– Где ты пропадал? – в этот раз спокойнее спрашиваю я.

– Занимался своими делами, – отвечает он, клацая по кнопкам на одной из стиральных машин.

– Ты мог бы хотя бы сказать, куда отправляешься. Или позвонить.

– Зачем, чтобы ты убедила меня поступить как хороший маленький обладатель ангельской крови, даже если бы меня арестовали? – Он отворачивается и, засунув руки в карманы, ковыряет ковер ботинком. – А здесь хорошо пахнет, – вдруг выпаливает он.

И это настолько нелепая попытка сменить тему, что у меня на лице расплывается улыбка.

– Не хочешь постирать одежду? Это бесплатно. Ты вообще умеешь стирать?

– Да, – бурчит он.

Я представляю, как он стоит посреди прачечной и с хмурым видом сортирует одежду, чтобы впервые в жизни что-то постирать самостоятельно. Но почему-то мне становится грустно от этой картины.

Забавно, но все это время, все эти месяцы мне так хотелось поговорить с ним. И я не раз воображала, что скажу ему при встрече. Как отругаю и накажу его. Стану убеждать вернуться домой. Посочувствую его переживаниям. Попытаюсь уговорить его рассказать о том, чего до сих пор не поняла в его истории. Скажу ему, что люблю его. А теперь брат стоит передо мной, а в голове пустота.

– Ты собираешься вернуться в школу? – спрашиваю я.

– А что мне там делать? – усмехается он.

– То есть ты не планируешь заканчивать учебу?

Его серебристые глаза превращаются в осколки льда.

– Чтобы я мог поступить в престижный университет типа Стэнфорда? Окончить его и найти работу в офисе с девяти до пяти, а потом жениться, купить дом, завести собаку и парочку детей? Достичь ангельско-американской мечты и жить долго и счастливо? Кстати, как будут называть моих детей, если у них окажется тридцать семь с половиной процентов ангельской крови? Думаешь, для этого есть какое-нибудь латинское название?

– Ты можешь достичь этого, если захочешь.

– Но я этого не хочу, – возражает он. – Так поступают люди, Клара. А я не отношусь к ним.

– Это не так, – выпаливаю я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно.

– Я человек лишь на четверть. – Он осматривает меня с ног до головы, словно пытаясь определить, где проявляется моя человечность. – И этого очень мало. Так почему это должно влиять на меня?

Я скрещиваю руки на груди, чтобы сдержать дрожь, которая вызвана отнюдь не холодом.

– Джеффри, – спокойно говорю я. – Мы не можем убежать от собственных проблем.

Он вздрагивает, а затем протискивается мимо меня к двери.

– Не стоило мне приходить сюда, – бормочет он.

И я тут же задаюсь вопросами: «Зачем тогда он это сделал? Почему захотел меня увидеть?»

– Подожди. – Я тянусь к нему и хватаю за руку.

– Отпусти меня, Клара. Я больше не играю в эти игры. Я покончил со всем этим и отныне не позволю кому-либо указывать мне, что делать. А стану делать то, что хочу сам.

– Прости! – Я замолкаю и делаю глубокий вдох. – Прости! – более спокойно продолжаю я. – Ты совершенно прав. Мне не стоило командовать тобой. Я не…

«Мама», – хочется продолжить мне, но слова застревают в горле. Я отпускаю его и отхожу на пару шагов назад.

– Прости, – повторяю я.

С минуту он пристально смотрит на меня, словно решая, стоит ли продолжить разговор.

– Мама знала, – наконец признается он. – Знала, что я решу сбежать.

Я пристально смотрю на брата.

– Откуда?

Он усмехается:

– Она сказала, что ей птица на хвосте принесла.

Да, не сомневаюсь, что она именно так и сказала.

– Это всегда немного раздражало в ней. Верно?

– Да. Настоящая всезнайка. – Губы брата искривляются в болезненной улыбке.

И это разбивает мне сердце.

– Джеффри… – начинаю я, желая рассказать о рае и том, как я видела маму, но он перебивает меня.

– Главное, что она знала, – говорит он. – И даже подготовила кое-что для меня.

– Но, может, я…

– Нет. Мне не хочется, чтобы ты сейчас портила мне жизнь. – Он слегка хмурится, словно только что осознал, как это прозвучало. – Я хочу сказать, что должен во всем разобраться сам, Клара. Хорошо? У меня все в порядке. И именно поэтому я и пришел сегодня. Тебе не о чем беспокоиться.

– Хорошо, – бормочу я внезапно осипшим голосом. А затем прочищаю горло и начинаю: – Джеффри…

– Мне пора идти, – перебивает он.

Я киваю, будто нет ничего странного в том, что он куда-то торопится в пять утра.

– Тебе нужны деньги?

– Нет.

Но все же соглашается подождать, пока я сбегаю в свою комнату за бумажником, а потом берет у меня немного наличных.

– Если тебе что-то понадобится, обязательно звони мне. Я не шучу.

– Чтобы ты могла начать мной командовать? – интересуется Джеффри, но в этот раз слова звучат добродушно.

Я провожаю его до входных дверей в общежитие. На улице прохладно, и меня охватывает беспокойство, что у него нет пальто. Что сорока двух долларов, которые он взял у меня, будет недостаточно, чтобы заполучить еду и ночлег. Что мы никогда больше не увидимся.

– Отпусти уже меня, – просит он.

И я заставляю себя разжать пальцы.

– Джеффри, подожди, – зову я, когда он начинает удаляться.

Но он не останавливается и не оборачивается.

– Я позвоню тебе, Клара.

– Только попробуй этого не сделать, – кричу ему вслед.

Он заворачивает за угол здания, и мне удается продержаться на месте лишь три секунды, прежде чем я бросаюсь ему вслед. Но когда я добегаю до угла, Джеффри уже нет.

Дурацкий ворон объявляется вновь, когда я прихожу на урок счастья. Усевшись на ветку прямо за окном, он смотрит на меня. Сейчас время медитации, а значит, мне следовало бы, как и всем остальным шестидесяти студентам, выбрать позу поудобнее и отпустить все мирские мысли и прочие тревоги. Но это невозможно, потому что я тут же начну светиться, словно солнце. Еще мне полагается держать глаза закрытыми, но я то и дело открываю их, чтобы посмотреть, улетела ли птица. Но каждый раз она все так же сидит на ветке и смотрит на меня, как бы спрашивая: «Ой, какая досада, и что ты теперь будешь делать?»

«Это совпадение», – думаю я. Птицы наверняка разные. Не верится, что одна и та же птица следит за мной. Да, они похожи, но, как по мне, все вороны одинаковые. Чего бы ей от меня понадобилось?

И эти мысли, конечно же, мешают мне обрести внутренний покой.

– Отличная работа, ребята, – потягиваясь, говорит доктор Уэлч. – А теперь я дам вам несколько минут, чтобы вы могли сделать записи в дневнике благодарности, после чего мы приступим к обсуждениям.

«Улетай, – глядя на птицу, думаю я. – Не вздумай оказаться Чернокрылым. Ты – обычная птица. Мне не хочется сейчас разбираться еще и с ними».

Ворон склоняет голову в сторону и, каркнув, улетает прочь.

Я делаю глубокий вдох, а затем медленно выдыхаю. «Я просто схожу с ума, – говорю себе я. – Это всего лишь птица. Дурацкая птица. Хватит себя изводить».

Успокоившись, я достаю свой дневник и, чтобы выпустить пар, пишу: «Я благодарна, что медитация закончилась».

Сидящий рядом парень косится в мою тетрадь, а затем ухмыляется мне.

– У меня тоже не особо получается медитировать, – признается он.

Эх, если бы он только знал почему. Но я, кивнув, улыбаюсь ему в ответ.

– Ты ведь Клара, верно? – шепчет он. – Я запомнил тебя по дурацкой игре-знакомству, в которую мы играли в первый день в общежитии.

Доктор Уэлч прочищает горло и многозначительно смотрит на нас, намекая, что нам следует писать благодарности, а не болтать.

Парень ухмыляется и слегка поворачивает ко мне дневник, чтобы я могла прочитать его запись: «Я Томас, и я благодарен, что по этому предмету ставят зачет, а не оценку».

Улыбнувшись, я вновь киваю ему. Я тоже знала его имя. Про себя я называю парня Неверующим Фомой[2], потому у него всегда найдутся уточняющие вопросы на любое из утверждений преподавателя. Например, на прошлой неделе доктор Уэлч сказал, что мы должны перестать гоняться за материальными вещами и больше радоваться тому, что имеем. И Томас тут же поднял руку, а затем сказал: «Но если мы будем довольствоваться тем, что имеем, то перестанем стремиться к чему-то большему. Конечно, мне хочется быть счастливым, но я поступил в Стэнфорд не для того, чтобы обрести счастье. А чтобы стать лучшим из лучших».

Прям настоящий скромняжка.

Мой телефон начинает вибрировать, и доктор Уэлч вновь косится на меня. Подождав, пока он отвернется, я достаю сотовый из кармана. На экране высвечивается сообщение от Анджелы, в котором она просит меня встретиться с ней в Мемориальной церкви.

Дождавшись окончания урока, я спускаюсь по главной лестнице библиотеки Майера, где проводятся уроки счастья, когда слышу за спиной голос Томаса:

– Клара, подожди!

Я тороплюсь, но все же решаю остановиться. И, пока он приближается ко мне, нервно оглядываюсь по сторонам в поисках таинственного ворона. Но не вижу ничего необычного.

– Эм… ты… – Томас замолкает, словно забыл, что собирался мне сказать. – Не хочешь сходить перекусить? За магазином «Тресиддер» есть кафе, где готовят вкуснейшие куриные буррито. Они кладут в них рис, бобы и pico de gallo [3]

– Я не могу. Мне нужно кое с кем встретиться, – перебиваю я, пока он не начал озвучивать все меню.

Конечно, судя по описанию, буррито должны быть вкусными… Но я действительно встречаюсь с подругой, к тому же мне не хочется обедать с Неверующим Фомой. Совершенно не хочется.

Его лицо вытягивается.

– Ну, тогда в другой раз, – говорит он и пожимает плечами, словно мой отказ никак его не задел.

Но я ощущаю, что невольно уязвила его гордость, и слышу его внутренний протест: «Да кто она такая?» И от этого мое чувство вины стихает.

Я разворачиваюсь и ускоряюсь, помня о сообщении Анджелы: «Клара, встретимся в МемЦер. в 5.30. Это важно». Мои шаги гулко разносятся под сводчатыми арками галереи. В своих видениях подруга находится в Стэнфорде – именно это оказалось главной причиной нашего поступления сюда, – поэтому «важно» может означать нечто грандиозное. Взглянув на часы, я понимаю, что опаздываю уже на пять минут, поэтому несусь на всех парах через двор, не обращая внимания на окружающую меня красоту церкви, ее сверкающей мозаики и кельтского креста на вершине купола, которыми привыкла любоваться. Толкнув плечом тяжелую деревянную дверь, я захожу внутрь и на мгновение замираю посреди передней, чтобы глаза успели привыкнуть к полумраку.

Мне не сразу удается разглядеть Анджелу среди немногочисленных студентов. Большинство из них медленно шагают перед алтарем в определенной последовательности. Я направляюсь к ним по проходу, застеленному красной дорожкой, мимо выстроившихся в два ряда скамеек из красного дерева, пока по коже расползаются мурашки от множества изображений ангелов. Они повсюду – на витражах, на настенных мозаиках, на фресках в сводах потолка – с распростертыми крыльями взирают на прихожан. Уверена, среди них есть и Михаил. Так что все, что мне нужно, чтобы оказаться поближе к отцу, – это прийти в церковь.

Наконец я замечаю Анджелу. Она вместе с остальными студентами шагает по огромному ковру, расстеленному на ступенях перед алтарем. Он темно-синего цвета с белым, петляющим узором, наподобие лабиринта. Она не видит меня, устремив взгляд в пол, а ее губы еле заметно двигаются, словно она что-то шепчет, но трудно расслышать, что именно, из-за шарканья ног и шороха одежды студентов. Она останавливается в центре ковра и на мгновение склоняет голову, отчего волосы закрывают ее лицо. А затем снова медленно идет вперед, покачивая руками.

Эмпатия вновь просыпается во мне. И я вдруг ощущаю чувства всех окружающих меня людей. Девушка слева от меня тоскует по дому, по маленьким сестрам, по большому городу и семейным прогулкам в Бруклин. Парень в центре ковра отчаянно хочет сдать первую контрольную по высшей математике. Другой парень думает о блондинке с урока киноведения, мечтая узнать, считает ли она, что у него хороший вкус в кино, и нравится ли он ей. Но тут же одергивает себя из-за того, что вообще думает о подобном в церкви. Их эмоции переплетаются с мыслями и, словно дуновения ветра, овевают меня то жаром, то холодом, то страхом, то одиночеством, то надеждой, то счастьем… Но затем я замечаю, что все они стихают, будто чувства, завладевшие их разумом, медленно затягиваются в центр нарисованного лабиринта, как вода в сток канализации.

И над всеми ними поднимаются чувства Анджелы. Сосредоточенность. Нацеленность на предназначение. Решимость. Яростное желание отыскать истину.

Я опускаюсь на скамью в первом ряду и, наклонившись вперед, закрываю глаза, пока жду подругу. В голове вдруг вспыхивает воспоминание, как мы в детстве ходили с церковь с мамой и Джеффри. И как он заснул во время проповеди. Мы с мамой с трудом удержались от смеха, когда он завалился на спинку и едва не захрапел. Маме пришлось ткнуть его в ребра, отчего он резко выпрямился.

– Что? – прошептал он. – Я вообще-то молился.

На губах появляется улыбка от этого воспоминания. «Я молился». Какая блестящая отмазка.

Я открываю глаза и вижу, как кто-то, сидя рядом со мной на скамье, надевает пару потертых черных ботинок с потрепанными шнурками. Это же обувь Анджелы. Я поднимаю взгляд и смотрю на подругу. Она надела черный свитер и фиолетовые легинсы. Но мое удивление вызывает то, что на ней нет и капли косметики. Она даже не обвела подводкой глаза. А на ее лице застыло выражение, которое я не раз видела в прошлом году, пока она решала, куда поступить: смесь тревоги и воодушевления.

– Привет, – здороваюсь я, но Анджела шикает на меня и указывает на дверь.

Я выхожу вслед за ней из церкви навстречу свежему воздуху и радуюсь внезапно появившемуся солнцу и ветру, который играет с листьями пальм на окраине двора.

– Долго же ты сюда добиралась, – бурчит Анджела.

– А что это за ковер посреди церкви?

– Это лабиринт. Ну, или его имитация, потому что они могут в любой момент свернуть ковер и перенести его. Но рисунок на нем сделан по образцу огромных напольных каменных лабиринтов, которые часто изображали в церквях в Европе. Его смысл в том, что пока ищешь путь, ты освобождаешься от лишних мыслей и настраиваешься на молитву.

Я выгибаю бровь.

– Но я думала о своем предназначении, – говорит она.

– И как? Сработало? Освободилась от лишних мыслей?

Она пожимает плечами:

– Сначала мне показалось это бредом, но в последнее время мне трудно сосредоточиться. – Анджела прочищает горло. – Так что я решила попробовать и, к своему удивлению, ощутила невероятную ясность ума. Это так странно. Словно нужные мысли сами подкрадываются к тебе. И в какой-то момент я поняла, что могу таким образом вызывать видения.

– Вызывать видения? Специально?

Подруга усмехается:

– Ну конечно, специально.

От осознания этого мне тут же хочется вернуться в церковь и попробовать самой. Может, мне удастся увидеть что-то, кроме тьмы. Удастся разобраться в своем видении. Но в глубине души просыпается страх при мысли о том, чтобы добровольно шагнуть в ту темную комнату.

– Но я написала тебе не поэтому, – переводит тему Анджела, и ее плечи напрягаются. – Я наконец-то узнала необходимые слова.

Я пристально смотрю на нее, и она раздраженно всплескивает руками.

– Слова! Ну же, слова! Все это время – в течение многих лет, Клара, – я видела это место в своих видениях и понимала, что должна сказать что-то парню. Но никогда не слышала, что именно. И это бесило меня все сильнее, особенно после того, как мы переехали сюда. К тому же я понимаю, что это произойдет довольно скоро – думаю, в ближайшие года четыре. Я всегда считала, что стану посыльным, но никогда не слышала, что именно мне требуется передать. А теперь услышала. – Она делает глубокий вдох и, закрыв глаза, медленно выдыхает. – Услышала эти слова.

– И что же это?

Анджела открывает глаза, и ее радужки вспыхивают золотом.

– Наш – это седьмой, – говорит она.

Ладно.

– И что же это означает?

Ее лицо вытягивается, будто она ожидала, что я расскажу это ей.

– Ну, я знаю лишь, что число семь самое весомое из всех чисел.

– Потому что в неделе семь дней?

– Да, – с невозмутимым видом отвечает она. – В неделе семь дней. В музыке – семь нот. В спектре – семь цветов.

Она явно одержима этим числом. Что неудивительно, это же Анджела.

– Ха. И в твоем видении тоже оказалось число семь, – шучу я, потому что не могу престать думать об «Улице Сезам», где в каждом эпизоде рассказывали о новой букве или цифре.

– Клара! Я серьезно, – возмущается она. – Семь – число совершенствования и божественного завершения. Это число Бога.

– Число Бога, – повторяю я. – Но что тогда означает: «Наш – это седьмой»?

– Не знаю, – нахмурившись, признается она. – Я подумала, что это может указывать на какой-то предмет. Или, возможно, встречу. Но… – Она хватает меня за руку. – Пойдем.

Анджела тащит меня через двор по тому же маршруту, по которому я бежала сюда, вплоть до галереи арок с несколькими статуями из темного камня – копиями скульптурной группы Родена «Граждане Кале». Она изображает шесть мужчин с веревками на шеях. Я не дружу с историей и уж точно не знаю, куда они идут, но впереди их явно ждет смерть, поэтому у меня всегда вызывало беспокойство и тревогу, что они стоят посреди шумного кампуса Стэнфорда. На мой взгляд, слишком депрессивно.

– Они есть в моем видении, – говорит Анджела, уводя меня от «Граждан», пока мы не оказываемся наверху лестницы, лицом к парку Стэнфорд-Овал, окруженному Палм-драйв – длинной улицей, засаженной гигантскими пальмами, которая ведет к воротам в университет.

Солнце клонится к горизонту. Студенты в шортах, футболках, солнцезащитных очках и шлепанцах кидают друг другу фрисби в парке. А кто-то разлегся под деревьями и наблюдает за происходящим. Воздух наполняют пение птиц и скрип велосипедов. По дороге едет машина, к крыше которой привязана доска для серфинга.

«Вот такой октябрь в Калифорнии», – думаю я.

– Это происходит здесь. – Анджела останавливается и топает ногой. – Именно здесь.

Я опускаю глаза.

– Прямо на этом месте?

Она кивает.

– Я прихожу с той стороны. – Она машет рукой влево. – А затем поднимаюсь по этим пяти маленьким ступеням. И кто-то ждет меня прямо здесь.

– Человек в сером костюме, – вспоминаю я ее рассказы о видениях.

– Да, а я скажу ему: «Наш – это седьмой».

– Ты знаешь, кто это?

Анджела раздраженно вздыхает, словно я своим вопросом, на который она не знает ответа, разрушила ее образ всезнайки.

– Он выглядит знакомым, но сложно что-то сказать, потому что в видениях он всегда стоит ко мне спиной. И я никогда не видела его лица.

– Как знакомо.

Я вспоминаю те дни, когда получала свои первые видения с лесным пожаром и мальчиком, наблюдающим за ним. Их содержание и тот факт, что мне не удавалось разглядеть, как он выглядит, ужасно давили на меня. И лишь через несколько месяцев я видела лицо Кристиана.

– Уверена, я скоро это выясню, – говорит она, словно это не так уж и важно. – Но это происходит прямо здесь. На этом самом месте.

– Невероятно, – бормочу я, зная, что Анджела ждет от меня именно этих слов.

Она кивает, на ее лице мелькает беспокойство, отчего подруга прикусывает губу и вздыхает.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– Прямо здесь, – вздрогнув, продолжает она, словно это место обладает какими-то магическими свойствами.

– Прямо здесь, – послушно повторяю я.

– Наш – это седьмой, – шепчет она.

На обратном пути в «Робл» мы срезаем путь через сад скульптур «Папуа – Новая Гвинея». Среди высоких деревьев размещены десятки деревянных столбов и больших каменных глыб с искусной резьбой, характерной для этой страны. Мой взгляд падает на деревянную скульптуру «Мыслителя» – с задумчивым видом сидящего на корточках человека, который обхватывает голову руками. А на его макушку уселся большой черный ворон. Когда мы приближаемся, он поворачивает голову в мою сторону и каркает.

Я останавливаюсь.

– Что случилось? – спрашивает Анджела.

– Эта птица, – смутившись, говорю я, потому что понимаю, как глупо это прозвучит. – Я вижу ее уже в четвертый раз с тех пор, как попала сюда. Кажется, она меня преследует.

Подруга оглядывается через плечо на ворона.

– С чего ты взяла, что это та же самая птица? – спрашивает она. – В кампусе много птиц, Клара. И они все ведут себя странно при нашем приближении. Пора бы уже привыкнуть к этому.

– Не знаю. Наверное, просто ощущаю это.

Ее глаза расширяются.

«Ты думаешь, Семъйяза отыскал тебя здесь?» – мысленно спрашивает она, невольно пугая меня.

Я уже и забыла, что она тоже умеет мысленно общаться.

«Ты чувствуешь скорбь?» – добавляет она.

И теперь я ощущаю себя еще более глупой, потому что даже не подумала о том, что не испытываю скорби. А ведь она – неотъемлемая спутница Семъйязы. Уставившись на птицу, я открываю двери своего разума и жду, когда меня затопит печаль с привкусом отчаяния. Но еще до того, как мне удается что-то уловить, птица издает насмешливый крик и улетает прочь.

Мы с Анджелой провожаем ее взглядами.

– Думаю, это просто птица, – объявляю я.

Но по телу все равно проносится дрожь.

– Согласна, – говорит подруга, вот только в ее голосе нет и капли уверенности в своих словах. – Ну, а что ты можешь сделать? Если это Чернокрылый, ты вскоре об этом узнаешь.

Так и есть.

– Ты должна рассказать обо всем Билли, – продолжает Анджела. – Может, у нее найдется какой-нибудь, ну, не знаю, дельный совет. Или отпугиватель птиц.

Мне хочется посмеяться над ее словами, вот только они не кажутся уж такими смешными.

– Да, надо позвонить ей, – кивнув, говорю я. – Мы уже давно не разговаривали.

Как же я это ненавижу.

Я сижу на кровати с мобильником в руке и гадаю, как Билли отреагирует на новость о том, что рядом объявился Чернокрылый. Не удивлюсь, если она скажет мне убежать подальше, ведь именно это меня учили делать снова и снова, когда в поле зрения оказывается Чернокрылый. Убегай. Отправляйся в какое-нибудь освященное место. Спрячься. И ни в коем случае не пытайся сразиться с ними. Они слишком сильны. Непобедимы. И я уже делала это. Когда в прошлом году Семъйяза объявился возле школы, взрослые стали полностью контролировать все наши передвижения. Они испугались.

Так что, вполне возможно, мне придется уехать из Стэнфорда.

Челюсти непроизвольно сжимаются. Мне надоело всего бояться. Чернокрылых, пугающих видений и возможных провалов. Я вспоминаю, как в детстве, лет в шесть или семь, боялась темноты. Я лежала, натянув одеяло до подбородка, веря, что в каждой тени скрывается чудовище: инопланетянин, желающий похитить меня, вампир, призрак, поджидающий удобного момента, чтобы положить свою мертвенно-холодную руку мне на голову. Я уговаривала маму не выключать в комнате свет. И она шла у меня на поводу или и вовсе позволяла мне свернуться калачиком в ее постели, погрузиться в ванильный аромат ее теплого тела, пока страх не проходил. Но через какое-то время она сказала:

– Пора побороть свои страхи, Клара.

– Я не могу.

– Можешь, – возразила она и протянула мне пульверизатор. – Это святая вода, – объяснила мама. – Если в комнате объявится какое-нибудь чудовище, скажи ему, чтобы оно ушло. А если не послушается, обрызгай водой.

Я с сомнением посмотрела на нее, не веря, что святая вода хоть как-то отпугнет инопланетян.

– Попробуй, – настаивала мама. – Кто знает, вдруг это сработает.

Всю следующую ночь я не спала, бормоча: «Уходи» – и разбрызгивая воду по углам. И чудовища исчезли. Я заставила их уйти, отказавшись их бояться. Смогла обуздать свой страх. Победила его.

Именно это я чувствую и сейчас. Что стоит мне перестать бояться птицы, как она улетит.

Жаль, я не могу позвонить маме вместо Билли. Интересно, что бы она мне посоветовала, если каким-то волшебным образом я смогла бы зайти в ее комнату в Джексоне и все рассказать ей? И, мне кажется, я знаю ответ. Она бы, как и всегда, поцеловала меня в висок и убрала волосы с лица. Затем накинула бы мне одеяло на плечи и увела на кухню, где заварила бы мне чашку чая. А после мы бы уселись за кухонный стол, и я бы рассказала ей все о вороне, своем пугающем видении и чувствах, которые оно вызывает.

И, надеюсь, она бы сказала мне:

– Пора побороть свой страх, Клара. Опасность всегда окружает нас. Но ты должна научиться жить с этим.

Я блокирую телефон и кладу его на стол.

«Я не стану идти у тебя на поводу, – мысленно обращаюсь я к птице, хоть ее и нет рядом. – Не стану тебя бояться. Тебе не прогнать меня отсюда».

5

Я очень хочу чизбургер

Дни проносятся мимо, и вот октябрь сменяется ноябрем. Я невольно заразилась «Стэнфордским утиным синдромом», который выражается в том, что за поверхностной невозмутимостью, с которой утки плавают на пруду, а студенты ходят по кампусу, скрывается яростное дрыганье лапами, ну или в нашем случае – попытки стать лучшими среди одногруппников.

У меня пять-шесть занятий пять дней в неделю, и каждое из них длится два академических часа. Так что, если посчитать, моя нагрузка равняется как минимум семидесяти пяти часам в неделю. И если добавить к этому время на сон, еду, душ и периодически появляющиеся видения о том, как мы с Кристианом прячемся в темной комнате, то у меня остается лишь двадцать часов в неделю на то, чтобы сходить на какую-нибудь вечеринку с девчонками из «Робл», или утром в субботу попить кофе с Кристианом, или перекусить с Вань Чэнь, или сходить в кино, или прогуляться на пляж, или поучиться играть в гольф и покидать фрисби в парке «Овал». Время от времени мне звонит Джеффри, что очень радует меня, а раз в неделю мы завтракаем в кафе, куда мама водила нас в детстве.

Так что времени подумать о чем-то, кроме учебы, практически нет. И меня это вполне устраивает.

Правда, ворон все так же появляется на территории кампуса, но я стараюсь игнорировать его. А так как все еще ничего не произошло, я продолжаю уверять себя, что, если не поддаваться страху, ничего не случится. Так что мне уже не важно, Семъйяза это или нет. Я стараюсь вести себя так, будто все в порядке.

Но в один из дней, когда мы с Вань Чэнь выходим после урока химии на улицу, кто-то окликает меня по имени. Я оборачиваюсь и вижу на лужайке высокого блондина в классическом коричневом костюме и черной фетровой шляпе как минимум шестьдесят пятого года. И сразу же понимаю, что это ангел.

А еще – мой папа.

– Ох, привет, – неуверенно говорю я.

Он не объявлялся и не присылал сообщений с тех пор, как мама умерла. А сейчас стоит передо мной. Словно только что вышел со съемочной площадки сериала «Безумцы». А в руках он удерживает симпатичный серебристо-голубой велосипед фирмы «Швинн». Прислонив его к ближайшей стене, папа устремляется к нам с Вань Чэнь.

– Ну… – начинаю я, но быстро беру себя в руки. – Вань Чэнь, это мой отец – Михаил. Папа, это моя соседка по комнате Вань Чэнь.

– Рад познакомиться, – громко приветствует ее папа.

Лицо Вань Чэнь зеленеет, поэтому она что-то бормочет о следующем занятии и быстро уходит.

Папа всегда так действует на людей.

А вот меня при встрече с ним охватывает счастье, которое отражает его внутренний мир, его связь с небесами и его собственное счастье. Но я стараюсь оградиться от него, потому что не очень люблю ощущать чужие эмоции, даже радостные.

– Ты приехал сюда на велосипеде? – спрашиваю я.

Он смеется.

– Нет. Он для тебя. Подарок на день рождения.

Это удивляет меня. И не потому, что мой день рождения был в июне, а сейчас ноябрь. Просто мне трудно припомнить, чтобы папа дарил мне подарок лично. Обычно я получала по почте что-нибудь сумасбродное: открытку, набитую деньгами, дорогой медальон, билеты на концерт. Деньги на машину. Это все, конечно, радовало меня. Но мне всегда казалось, что он таким образом пытается откупиться. Как-то компенсировать то, что он бросил нас.

Папа хмурится, и это выражение кажется неестественным на его лице.

– Все подарки присылала мама, – признается он. – Она всегда знала, чего ты хочешь. И велосипед тоже выбрала она. Сказала, он тебе понадобится.

Я пристально смотрю ему в глаза.

– То есть мне следовало благодарить за них маму?

Он кивает с таким виноватым видом, будто только что признался, что обманом получил звание «Лучший отец».

Отлично. Я получала подарки от мамы, думая, что их присылает папа. Как же все запутано.

– Слушай, а у тебя вообще есть день рождения? – спрашиваю я, так и не придумав ничего другого. – Я всегда считала, что ты родился одиннадцатого июля.

Папа улыбается:

– Это был первый день, который я полностью провел с твоей мамой. Одиннадцатое июля тысяча девятьсот восемьдесят девятого года.

– О. Так, значит, тебе всего двадцать три года.

«Они так похожи с Джеффри», – думаю я, глядя на его лицо. Те же серебристые глаза, одинаковый цвет волос и золотистый оттенок кожи. Только разница в том, что папа старше этого места и обладает поистине нерушимым спокойствием, а Джеффри шестнадцать и он бунтует против всего мира. И «занимается своими делами», что бы это ни значило.

– Ты видела Джеффри? – спрашивает папа.

– Читать чужие мысли невежливо. Но да. Он приходил ко мне. И звонил пару раз, по большей части для того, чтобы я не отправилась на его поиски. Он живет где-то неподалеку. Мы завтра встречаемся с ним в кафе «У Джоанны». Единственный способ заставить его провести со мной время – заманить бесплатной едой. Но, главное, это работает. – И тут у меня возникает блестящая идея. – Ты должен пойти с нами.

– Он не захочет со мной разговаривать, – не раздумывая, выпаливает папа.

– Ну и что? Он же подросток. А ты его отец, – говорю я.

А затем мысленно добавляю: «И должен заставить его вернуться домой».

Папа качает головой:

– Я не могу ему помочь, Клара. Я просмотрел все возможные варианты будущего, и Джеффри никогда не слушается меня. И, если честно, мое вмешательство все только ухудшает. – Он прочищает горло. – Но я пришел не только ради подарка. Мне поручили тренировать тебя.

Сердце начинает колотиться в груди.

– Тренировать меня? Для чего?

На его челюсти играют желваки, пока он обдумывает ответ.

– Не знаю, известно ли тебе это, но я солдат.

На мой взгляд, это слишком скромное определение для предводителя божьей армии, но не буду придираться.

– Да, я слышала об этом.

– И специализируюсь на владении мечом.

– Владение мечом? – переспрашиваю я, и мой голос невольно срывается на крик, отчего на нас начинают коситься прохожие. – Ты собираешь научить меня сражаться с мечом? – понизив голос, спрашиваю я. – То есть… пылающим мечом?

«Но ведь он появляется в видении Кристиана, – думаю я. – Не в моем. Не я сражаюсь им».

Папа качает головой:

– Люди часто принимают его за пылающий меч, но на самом деле этот меч соткан из сияния венца. Меч света.

Мне с трудом верится в услышанное.

– Меч света? Но почему я?

– Это часть плана, – поколебавшись, признается он.

– Понятно. То есть существует какой-то божественный план, в котором мне определена роль?

– Да.

– А у тебя есть копия этого плана, чтобы взглянуть на нее? Хотя бы одним глазком?

Уголок его рта приподнимается в улыбке.

– Он еще не закончен. Так ты готова приступить? – спрашивает папа.

– Что, прямо сейчас? – удивляюсь я.

– Нет времени лучше, чем настоящее, – говорит он, и, уверена, эти слова кажутся ему отличной шуткой.

Он подходит, чтобы взять у меня велосипед, и мы медленно шагаем в сторону «Робл».

– Кстати, как дела в университете? – спрашивает он, как любой другой заботливый отец.

– Хорошо.

– А у твоей подруги?

Мне кажется странным, что он спрашивает о моих подругах.

– Ну… у какой?

– Анджела, – уточняет папа. – Ведь это из-за нее вы поехали в Стэнфорд, верно?

– Ох. Да. Кажется, у Анджелы все хорошо.

По правде говоря, в последний раз мы с ней тусовались, когда она позвала меня в Мемориальную церковь. Я звонила ей на прошлых выходных, чтобы пригласить на новый ужастик, который вышел в преддверии Хэллоуина, но она меня отшила. Сказала, что занята. Также она отказалась сходить на вечеринку или поэтические чтения, куда я звала ее в надежде отвлечь от учебы. И даже на курсе гуманитарных наук она вела себя крайне тихо и постоянно витала в облаках.

На самом деле в последнее время я чаще встречаюсь с ее соседками по комнате, чем с самой Анджелой. С Робин мы вместе ходим на занятия по истории искусств по понедельникам и средам, а после пьем кофе. А с Эми мы завтракаем вместе, без умолку болтая о всякой чепухе. И от них я узнаю, что Анджела либо пропадает в церкви, либо сидит в комнате, приклеившись к ноутбуку, или читая устрашающие на вид книги, или строча что-то в своем блокноте. К тому же она почти не вылезает из своего спортивного костюма и иногда даже забывает про душ. Судя по всему, она напряжена больше, чем обычно. Думаю, так на нее влияет предназначение и ее одержимость цифрой семь, парнем в сером костюме и всеми остальными подсказками из видений.

– Мне всегда нравилась Анджела, – говорит папа, что несказанно меня удивляет, ведь они виделись всего лишь раз. – Она очень страстно желает поступать правильно. Так что тебе следует присматривать за ней.

Я тут же делаю мысленную пометку позвонить подруге, как только выдастся свободная минутка. И понимаю, что мы уже добрались до «Робл». Папа останавливается и смотрит на увитое плющом здание общежития, пока я пристегиваю велосипед к стойке.

– Хочешь посмотреть, где я живу? – ощущая непонятную неловкость, спрашиваю я.

– Может, чуть позже, – отвечает он. – Сейчас лучше найти место, где нас никто не потревожит.

Мне не приходит в голову ничего лучше, чем подвал общежития, где есть комната без окон. В основном студенты используют ее, чтобы поговорить по телефону, не мешая своим соседям.

– Ну, это лучший вариант из всех, что мне удалось вспомнить, – ведя папу вниз, объясняю я.

А затем отпираю дверь и придерживаю ее, чтобы он мог осмотреться.

– Отличный вариант, – заходя внутрь, говорит он.

И в этот момент меня охватывает нервозность.

– Может, стоит размяться?

Голос отдается странным эхом от пустых стен маленькой, вызывающей клаустрофобию комнаты. Здесь пахнет грязными носками, прокисшим молоком и старым одеколоном.

– Для начала нужно решить, где бы ты хотела тренироваться, – говорит он.

– Разве не здесь? – обводя рукой комнату, интересуюсь я.

– Это отправная точка, – объясняет он. – Но лишь тебе решать, куда мы перенесемся.

– Что ж, и какие есть варианты?

– Можешь выбрать любое место в мире, – отвечает он.

– Даже пустыню Сахара, Тадж-Махал или Эйфелеву башню?

– Думаю, мы устроим настоящее шоу, решив попрактиковаться во владении мечом на вершине Эйфелевой башни. Но решать тебе, – ухмыляется он, а затем вновь становится серьезным. – Выбери то место, где будешь чувствовать себя спокойно и сможешь расслабиться.

Ну, это проще простого. Мне даже не требуется время на обдумывание.

– Хорошо. Перенеси меня домой. В Джексон.

– Значит, в Джексон. – Папа встает прямо передо мной. – А теперь приступим к перемещению.

– А что происходит во время перемещения? – спрашиваю я.

– Ну… – Он подыскивает слова. – Это искривление времени и пространства, позволяющее перемещаться из одного места в другое, – объясняет он и, выдержав драматичную паузу добавляет: – Первый шаг – венец.

Я замираю в ожидании, но ничего не происходит, поэтому поднимаю глаза на папу. А он кивает мне, словно ждет, что я сделаю все сама.

– Ты хочешь, чтобы я перенесла нас?

– Ты ведь уже делала это раньше, не так ли? Вернула маму из ада.

– Да, но тогда я не осознавала, что делаю.

– Кирпичик за кирпичиком, дорогая, – говорит он.

Я сглатываю.

– На мой взгляд, ты предлагаешь мне построить Рим. Может, стоит начать с чего-то попроще?

Я закрываю глаза и пытаюсь прочувствовать момент, перестать думать и воспринимать окружающее. Прислушиваюсь к собственному дыханию, чтобы достигнуть того спокойствия, благодаря которому смогу дотянуться до частички света, которая прячется глубоко внутри.

– Хорошо, – бормочет папа.

Я открываю глаза и вижу золотистое сияние, окружившее нас.

– В этом состоянии ты можешь заполучить все, что захочешь. Нужно только научиться просить.

– Все, что угодно? – скептично переспрашиваю я.

– Если попросишь и поверишь в это, то да. Что угодно.

– То есть если я захочу чизбургер…

Папа смеется, и звук эхом отражается от стен, напоминая колокольный звон. В сиянии венца его глаза похожи на расплавленное серебро, а волосы сияют.

– Знаешь, у меня бывали и более странные просьбы.

Он вытягивает руку, и на ладони появляется нечто золотисто-коричневого цвета. Это хлеб, только легче, понимаю я, взяв его в руку.

– Что это? – спрашиваю я.

Потому что это точно не чизбургер.

– Попробуй.

С секунду поколебавшись, я решаюсь откусить кусочек. И это оказывается вкуснейший круассан, который практически тает во рту, оставляя после себя легкий привкус меда. Я быстро съедаю все до последней крошки, чувствуя себя полностью удовлетворенной. Ну, не полностью, конечно. Но довольной точно.

– Потрясающе, – выдыхаю я, борясь с желанием облизать пальцы. – И ты можешь сотворить его из воздуха в любой момент?

– Я просто прошу, и он появляется у меня в руках, – говорит он. – А теперь сосредоточься. О чем мы говорили?

– Ты сказал, что, призвав венец, можно заполучить все, что захочешь.

– Верно. Благодаря этому человек переносится с земли на небеса, а я переношусь из одного места и времени в другое.

Это привлекает мое внимание.

– То есть ты научишь меня перемещаться во времени?

Было бы прикольно заполучить лишний час, чтобы получше подготовиться к экзаменам или выяснить, кто выиграет матч Стэнфорд-Беркли, еще до того, как он начнется. Или оказаться рядом с мамой. В прошлом. От этой мысли к горлу подступает комок.

– Нет, – нахмурившись, рушит мои надежды папа.

– Ох, – разочарованно вздыхаю я. – Это не входит в план, да?

Он кладет руку мне на плечо и слегка сжимает его.

– Ты еще повстречаешься с мамой, Клара.

– Когда? – спрашиваю я внезапно охрипшим голосом. – После смерти?

– Когда это тебе потребуется больше всего, – как всегда многозначительно, говорит папа.

Я прочищаю горло.

– Так, значит, сейчас я могу перенестись туда, куда захочу?

Он берет мои руки в свои и смотрит мне в глаза.

– Да. Можешь.

– Это может пригодиться, если я буду опаздывать на занятия.

– Клара. – Видимо, время для шуток прошло. – Перемещение – жизненно важное умение. И оно не такое уж и сложное, как тебе кажется, – успокаивает он. – Все живое в мире связано. И в основе всего лежит венец.

Уверена, сейчас он заговорит о силе.

– В каждом уголке мира хранится его частичка. Как подпись на картине. Поэтому, чтобы перенестись куда-то, тебе нужно лишь слиться с этой энергией.

– Призвать венец. Слиться с ним.

– А теперь подумай о месте, где хочешь оказаться. Но не о том, где оно расположено на карте, а о том, что там находится.

– Например… о большой осине, растущей во дворе дома в Джексоне?

– Отличный пример, – хвалит он. – Потянись к этому дереву, к силе, которую оно получает от солнца, к корням, которые разрастаются под землей в поисках воды, к его листьям.

Меня так гипнотизирует его голос, что я закрываю глаза и вижу перед собой любимую осину, листья которой уже покраснели и начинают опадать. Как холодный ветер шевелит ветви, перешептываясь с листвой. И все представляется настолько ясно, что мне становится холодно, а по телу расползаются мурашки.

– Ты не просто представила это, – говорит папа. – Ты перенесла нас сюда.

Я открываю глаза и с трудом втягиваю воздух. Мы стоим под осиной в Джексоне.

Папа отпускает мои руки.

– Ты молодец.

– Это сделала я? Не ты?

– Именно ты.

– Так… легко.

Я все еще не могу прийти в себя от того, что смогла перенестись через тысячу километров, в буквальном смысле просто моргнув.

– Ты очень сильна, Клара, – говорит папа. – Даже для Триплара. Но самое удивительное, что твое слияние с венцом оказалось сильным и прочным.

Мне хочется задать ему дюжину вопросов: например, почему в таком случае я не чувствую себя, ну, более набожной? Или почему мои крылья не чисто-белые? Или почему у меня так много сомнений? Но вместо этого говорю:

– Хорошо. Давай приступим. Научи меня чему-нибудь еще.

– С удовольствием.

Он снимает шляпу, а затем пиджак и аккуратно располагает их на перилах крыльца, заходит в дом и возвращается с маминой кухонной метлой, черенок которой тут же разламывает на две части, словно это не дерево, а сухие спагетти. Одну из половинок он протягивает мне.

Конечно, мне не следует так реагировать, но эта метла неотрывно связана в моих воспоминаниях с мамой. Ей нравилось танцевать с ней по кухне, распевая, как Белоснежка в мультике, песню «Трудись и напевай» и при этом не попадая в ноты.

– Эй. Ты сломал мою метлу.

– Прошу прощения, – говорит он.

Я забираю половинку от черенка и, прищурившись, спрашиваю:

– А как же мечи?

– Кирпичик за кирпичиком, – повторяет он, а затем поднимает свое «оружие» с щеткой на конце и ударяет меня по икрам, вынуждая отпрыгнуть в сторону. – Сначала давай поработаем над твоей стойкой.

Папа показывает мне, как удерживать равновесие, уклоняться и предугадывать выпады противника. Он учит пользоваться внутренними силами, а не мышцами и воспринимать лезвие – вернее, черенок метлы – словно продолжение своей руки. И вскоре я понимаю, что это сродни танцу. Он двигается, а я уклоняюсь, не отставая от него, стараясь, чтобы движения получались легкие и быстрые, позволяющие избегать его ударов, а не блокировать их.

– Молодец, – подбадривает он.

Не удивлюсь, если он слегка вспотел. Но меня радует, что мастерство владения мечом оказалось не таким уж сложным.

Мне казалось, что это дастся мне так же трудно, как и полет, который поначалу совсем у меня не получался. Но сегодняшние упражнения показались мне довольно легкими.

Наверное, в этом я пошла в отца.

– Так и есть, – говорит папа с нотками гордости в голосе.

И хотя мне хочется светиться от счастья и радоваться тому, что все идет так хорошо, в глубине души мне кажется это безумием. Кто в современном мире пользуется мечами? Я воспринимаю нашу тренировку как игру, некую забаву, когда бегаешь с папой по заднему двору, колотя друг друга палкой. И не чувствую в этом ничего опасного. Да, я держу черенок метлы, как меч, но большую часть времени еле сдерживаю смех от переполняющего меня веселья.

Вот только от мысли, что придется взять в руки настоящее оружие, чтобы попытаться убить кого-то, меня охватывает ужас. Я не хочу никому причинять боль. Не хочу сражаться. Не хочу даже представлять подобное.

От этой мысли я сбиваюсь с ритма, и папа приставляет свою половину метлы к моему горлу. Сглотнув, я смотрю ему в глаза.

– На сегодня хватит, – объявляет он.

Я киваю и отбрасываю свою половину черенка в траву. Солнце уже клонится к горизонту. На улице темнеет и холодает. Поэтому я обхватываю себя руками.

– Ты молодец, – хвалит папа.

– Ты уже это говорил.

Я отворачиваюсь и пинаю упавшую сосновую шишку.

Папа – всем известный своей крутизной парень, которого вызывают всякий раз, когда большим и страшным злодеям нужно надавать по попе. Пен говорил о нем так, словно в связке «плохой и хороший коп» он всегда играл роль плохого. Того, кто избивает преступников. Да и на старинных картинах всегда изображали, как архангел Михаил с суровым лицом и мечом в руке сражается с дьяволом. «Его прозвали Сокрушитель», – говорил Пен.

Так что у папы явно дрянные обязанности. Но когда я пытаюсь заглянуть в его разум, то ощущаю лишь радость. И убежденность. Внутреннее спокойствие, которое напоминает мне поверхность озера Джексон на рассвете.

– Ты, кажется, не возражаешь насчет необходимости владеть мечом, – оглянувшись на него, говорю я.

Папа наклоняется, поднимает мою половинку черенка и на мгновение соединяет его со своей, а затем протягивает мне целую метлу. Мой рот открывается, как у ребенка на шоу фокусника. Я провожу пальцем по тому месту, на котором еще пару минут назад были лишь зазубрины, но оно совершенно гладкое. Даже сколов на краске не осталось. Будто черенок никогда не ломали.

– Я с этим смирился, – отвечает папа.

Мы разворачиваемся и идем к дому. Из крон деревьев доносится громкий и пронзительный птичий крик.

– Что ж, мне понравилась тренировка. – Я останавливаюсь и набираюсь смелости задать вопрос, который крутится в голове с тех пор, как папа упомянул меч: – Ты не против, если к нам присоединится Кристиан?

Папа пристально смотрит на меня, и в его глазах мелькает любопытство, поэтому я продолжаю:

– У него появилось видение с пылающим… вернее, мечом света. Его дядя давал ему несколько уроков, но он вскоре покинет этот мир, поэтому я подумала, что было бы неплохо… ну, было бы неплохо нам обоим… поучиться у тебя. Это может быть частью плана?

Папа долго молчит, и я уже не сомневаюсь, что он мне откажет, но затем он моргает несколько раз и встречается со мной взглядом.

– Конечно. Думаю, я смогу потренировать вас, когда вы приедете домой на рождественские каникулы.

– Отлично. Спасибо.

– Не за что, – не задумываясь отвечает он.

– Не хочешь войти? – предлагаю я, поднимаясь на первую ступеньку крыльца. – Думаю, я смогу отыскать немного какао.

Но папа качает головой:

– Думаю, пришло время для следующей части твоего урока.

– Следующей части?

– Ты помнишь, как перемещаться?

Я киваю:

– Призвать венец, подумать о месте, где хочу оказаться, а затем щелкнуть три раза каблуками и сказать: «Нет места лучше, чем дом».

– Я видел «Волшебника из страны Оз», – говорит он. – Это один из любимых фильмов твоей мамы. Мы смотрели его каждый год.

И мы тоже. И при воспоминании об этом у меня встает ком в горле. Когда мне было семь, мама каждый вечер читала мне эту книгу перед сном, а когда та закончилась, мы вместе посмотрели фильм и дружно распевали песни, пытаясь идти, как герои, переступая через ноги друг друга.

Вот только мама умерла, и больше мы не посмотрим этот фильм вместе.

– И что теперь? – спрашиваю я, не желая поддаваться грустным мыслям.

На его лице появляется злобная ухмылка, хоть он и ангел.

– А теперь возвращайся домой.

И он исчезает. Нет никакого сияния венца или чего-то подобного. Он просто исчез.

Он правда верит, что я самостоятельно смогу вернуться в Калифорнию?

– Папа, – зову я. – Это не смешно.

Ветер подхватывает охапку красных осиновых листьев и бросает мне их в волосы.

– Отлично. Просто великолепно, – бурчу я.

Поставив метлу в коридоре рядом с дверью на случай, если она нам снова понадобится, я возвращаюсь во двор и призываю венец. Судя по времени, занятия Вань Чэнь закончатся через час, поэтому я закрываю глаза и представляю свою комнату, покрывало лавандового цвета на кровати, маленький письменный стол в углу, вечно заваленный книгами и тетрадями, а также кондиционер в окне.

Все это очень легко представить, но когда я открываю глаза, то понимаю, что все еще нахожусь в Джексоне.

Папа говорил, что нужно сосредоточиться на чем-то живом, но у нас нет даже комнатного растения. Оказывается, перемещаться в пространстве не так уж легко.

Я снова закрываю глаза. В воздухе пахнет снегом с гор. Я бы взяла пальто, если бы знала, что сегодня окажусь в Вайоминге. Я настоящая мерзлячка.

«Ты мой Калифорнийский цветочек», – как-то сказал мне Такер, когда мы сидели на заборе, окружавшем пастбище на ранчо «Ленивая собака», и наблюдали, как его отец обучает жеребенка. В тот день листья на деревьях были такими же красными, как и сегодня. Я так сильно дрожала от холода, что начали стучать зубы, а Такер рассмеялся и, назвав меня своим Калифорнийским цветком, завернул в свою куртку.

И тут мне в нос ударил запах конского навоза. Сена. Дизельного топлива. И нотки печенья «Орео».

О нет.

Я распахиваю глаза и понимаю, что нахожусь в сарае ранчо «Ленивая собака». Я перенеслась не в свою комнату.

А к Такеру.

Это так удивляет меня, что венец слетает, и окружающее меня сияние пропадает. И именно в эту минуту Такер, насвистывая, заходит в амбар с ведром подков. Но стоит ему увидеть меня, как мелодия обрывается, а ведро выскальзывает из его пальцев, приземляясь на ногу, отчего он тут же резко поджимает ее и принимается прыгать на второй ноге.

Бесконечную минуту мы просто смотрим друг на друга. Он останавливается и, расставив ноги, засовывает руки в карманы. На нем одна из любимых фланелевых рубашек в голубую клеточку, которая великолепно оттеняет его глаза. Я мысленно возвращаюсь к нашей последней встрече почти полгода назад, когда мы ездили в Йеллоустон и поцеловались у водопада. На прощание. Такое чувство, что с того момента прошла уже целая жизнь, и в то же время кажется, будто это случилось только вчера. Я все еще ощущаю тот поцелуй на своих губах.

– Что ты здесь делаешь, Клара? – нахмурившись, спрашивает он.

Клара. Не Морковка.

Я не знаю, что ему ответить, поэтому просто пожимаю плечами:

– Проходила мимо.

Он фыркает:

– Разве ты живешь не в полутора тысячах километров отсюда?

Похоже, он злится. И от осознания этого все скручивается у меня внутри. Конечно, у него есть множество причин, чтобы злиться на меня. Я бы на его месте просто пылала от ярости. Ведь я многое скрывала от него. А затем оттолкнула, когда ему больше всего хотелось быть рядом со мной. Ох, и не стоит забывать, что я едва его не убила. И поцеловала Кристиана. Думаю, это стало последней каплей. После которой я просто ушла, разбив ему сердце.

Продолжая хмуриться, Такер потирает затылок.

– Нет, серьезно, что ты здесь делаешь? Что-то случилось?

– Нет, – начинаю я, и в моем голосе звучит неуверенность. – Я… Попала сюда случайно. Папа учит меня перемещаться во времени и пространстве. Но по сути это что-то вроде телепортации из одного места в другое. И ему показалось забавным оставить меня, чтобы я самостоятельно вернулась домой. А когда я попыталась это сделать, то оказалась здесь.

Судя по выражению его лица, он мне не верит.

– Понятно. – Он усмехается. – И все? Ты просто телепортировалась сюда?

– Ну да.

Теперь, когда шок от встречи с Такером наконец прошел, меня охватывает раздражение из-за настороженности на его лице. В последний раз он смотрел на меня так, когда мы впервые поцеловались в этом самом сарае, после чего я засветилась, как лампочка, а он понял, что во мне есть нечто потустороннее. Он смотрит на меня как на какое-то странное, неземное существо. Словно я не человек.

И мне это не нравится.

– А во времени перемещаться у тебя уже получается? – потирая шею, говорит он. – Может, вернешься минут на пять назад и предупредишь меня, чтобы я не ронял ведро с подковами себе на ногу? Кажется, я сломал себе палец.

– Я могу исцелить тебя, – не задумываясь выпаливаю я и делаю шаг вперед.

Он поспешно отступает назад и вскидывает руку, чтобы остановить меня.

– Призвав венец? Нет, спасибо. От этого меня начинает тошнить.

Мне больно слышать это от него, потому что я чувствую себя каким-то уродцем. Видимо, он решил вернуться к своему старому амплуа и вновь вести себя как придурок. И мне особенно, до боли ненавистно, что я прекрасно знаю – на самом деле он далеко не придурок. Но Такер готов нацепить эту маску для меня, ведь я причинила ему боль, и ему хочется оттолкнуть меня подальше, потому что одно мое появление вновь всколыхнуло его злость.

– Так ты пыталась вернуться домой, в Калифорнию? – интересуется он, выделяя слова «домой» и «Калифорния». – А оказалась здесь. И как же это получилось?

Я встречаюсь с ним взглядом и вижу в его глазах вопрос, который он не решается мне задать.

– Видимо, не повезло, – отвечаю я.

Такер кивает и наклоняется, чтобы подобрать рассыпавшиеся вокруг его ног подковы, а затем выпрямляется.

– Ты собираешься провести вечер здесь? – угрюмо спрашивает он. – Потому что у меня еще много дел по дому.

– Ох, прости, что отрываю тебя от работы, – парирую я.

– Загоны не вычистятся сами. – Он хватает лопату и протягивает мне. – Но ты всегда можешь мне помочь. Вдруг работа на настоящем ранчо заставит твое маленькое сердечко биться чаще.

– Нет, спасибо, – говорю я, обозлившись на то, что он обращается со мной как с какой-то городской фифой.

Меня охватывает отчаяние. А затем гнев. Я не ожидала, что увижу Такера снова. И что он все так усложнит.

«Ну, что ж… Он сам этого захотел», – думаю я.

– Я могу переместиться прямо сейчас, но для этого придется призвать венец, так что тебе лучше выйти отсюда, – выпаливаю я. – Мне бы не хотелось, чтобы тебя стошнило на твои ботинки.

– Хорошо, – отвечает он. – Только постарайся не ошибиться в этот раз.

– Постараюсь, – бормочу я, не придумав ответа получше.

И, дождавшись, когда он выйдет из амбара, призываю венец, чтобы перенестись подальше. Уже не важно куда.

6

Поймать на крючок

Одно можно сказать наверняка: мой брат – обжора. Кажется, будто его желудок размером с ведерко, в которое легко помещается четыре блина, три омлета, картофельные оладьи, пшеничный тост, три полоски бекона, три сосиски и литр апельсинового сока. Мне не по себе уже оттого, что я смотрю, как он поедает все это.

– Что? – спрашивает он, заметив мой взгляд. – Я проголодался.

– Понятно.

– Просто все такое вкусное. А я в последнее время питаюсь одной пиццей.

Ох, еще одна подробность о жизни Джеффри. Вот почему я встречаюсь с ним. Чтобы подбирать те крохи, которыми он иногда делится. Кусочки головоломки. Из которых я складываю картину его жизни.

– Пиццей? – беззаботно переспрашиваю я. – Чем тебе не угодила пицца?

– Я работаю в пиццерии. – Он поливает сиропом последний блин. – И этот запах, кажется, пропитал всю мою одежду.

Брат наклоняется вперед, чтобы я могла понюхать его. Что я, конечно же, делаю. И мне в нос ударяет аромат моцареллы и томатного соуса.

– И что ты делаешь?

Он пожимает плечами:

– Отбиваю чеки. Обслуживаю столики. Принимаю заказы по телефону. Иногда даже помогаю готовить пиццу, если заказов много и повар не успевает. Короче, все, что попросят. Это временная работа. Пока я не пойму, чем действительно хочу заниматься.

– Ясно. А где эта пиццерия? – с улыбкой спрашиваю я. – Может, я загляну как-нибудь туда и закажу обед. И даже оставлю большие чаевые.

– Хитро, – говорит он. – Но я ничего тебе не скажу. Так что расскажи лучше, что происходит с тобой?

Я подпираю подбородок рукой и вздыхаю. Ничего со мной не происходит. Я все еще не пришла в себя после встречи с Такером. И до сих пор не смирилась с мыслью, что в ближайшем будущем мне придется сражаться с мечом. А ведь я никогда не считала себя кем-то вроде Баффи – истребительницы вампиров. Мне предстоит сражаться. И, если видения не врут, за свою жизнь.

– Надеюсь, все хорошо? – всматриваясь в мое лицо, спрашивает Джеффри.

– Скорее запутанно.

Я подумываю рассказать ему о вчерашней тренировке, но решаю этого не делать. Джеффри воспринимает в штыки все, что касается папы. Вместо этого я интересуюсь:

– У тебя еще бывают видения?

Его улыбка исчезает.

– Я не хочу об этом говорить.

Мы с минуту молча смотрим друг на друга. Мне не хочется менять тему, а ему явно не хочется ее обсуждать, потому что он решил игнорировать свои видения. Джеффри больше не желает идти на поводу у Бога. Но все еще испытывает чувство вины каждый раз, когда вспоминает о своем последнем видении, которое привело к не очень хорошим последствиям.

Вот только в глубине души ему хочется поговорить об этом.

– Иногда, – наконец, отведя взгляд, признается он. – Но они бесполезные. И бессмысленные. В них все совершенно непонятно.

– Что, например? – спрашиваю я. – Что ты видишь?

Брат поправляет бейсболку, а его взгляд устремляется вдаль, будто там вновь воспроизводят его видение.

– Я вижу воду. Много воды. Озеро или что-то подобное. А затем кто-то падает с неба. И я вижу… – Он поджимает губы. – Как я уже сказал, мне не хочется об этом говорить. Видения лишь притягивают неприятности. В прошлый раз я видел, как разжигаю лесной пожар. Разве это может быть божественным посланием?

– Но ты поступил храбро, Джеффри, – говорю я. – И проявил себя. Уверена, тебе оказалось сложно довериться своим видениям и божественному замыслу. Но ты это сделал. Подтвердил свою преданность.

Он отрицательно качает головой.

– И что мне это дало? Кем меня сделало?

«Я стал беглецом, – думает он. – И бросил школу. Я – неудачник».

Я тянусь через стол и кладу руку поверх его руки.

– Мне очень жаль, Джеффри. И я действительно до нелепого сильно сожалею обо всем.

Брат отдергивает руку и откашливается.

– Все в порядке, Клара. Я не виню тебя.

Это что-то новенькое. В прошлый раз именно я стала для него козлом отпущения.

– Я виню во всем Господа, – говорит Джеффри. – Если тот вообще существует. Иногда мне кажется, что мы просто как болваны следуем этим видениям, потому что кто-то сказал нам делать это во имя Бога, которого даже не существует. Может, то, что мы видим, вообще не имеет с ним ничего общего. И мы просто видим свое будущее. Может, мы сами поддерживаем этот миф.

Как только эти слова повисают между нами, мне вдруг кажется, что передо мной какой-то незнакомец, а не мой брат.

– Джеффри, перестань. Как ты можешь…

Но он останавливает меня взмахом руки.

– Вот только не надо сейчас говорить на тему религии. Давай каждый останется при своем мнении. Сейчас я просто стараюсь избегать больших водоемов, поэтому вряд ли у меня возникнут проблемы с видением. Да и вообще, мы говорили о тебе, помнишь?

Я прикусываю губу.

– Хорошо. Что ты хотел знать?

– Ты встречаешься с Кристианом, раз вы с Такером… – Он снова замолкает.

– Расстались? – заканчиваю за него я. – Нет. Но мы часто тусуемся вместе. Мы же друзья. Ну, и пытаемся выяснить, что же происходит между нами.

Конечно, мы больше чем друзья, но я и сама не понимаю, что означает «больше».

– Ты должна начать встречаться с ним, – говорит Джеффри. – Он же твоя родственная душа. Что тут выяснять?

Я еле сдерживаюсь от того, чтобы не выплюнуть апельсиновый сок.

– Родственная душа?

– Да. Твоя вторая половинка, твоя судьба, человек, который идеально тебе подходит.

– Но я же полноценный человек, – смеюсь я. – Даже без Кристиана рядом.

– Но что-то вспыхивает между вами, как только вы оказываетесь рядом. Словно вы предназначены друг другу. – Брат ухмыляется и пожимает плечами. – Он твоя родственная душа.

– Эй, перестань так говорить. – Мне не верится, что мы болтаем об этом с моим шестнадцатилетним братом. – Да и откуда ты вообще это взял?

– Да ладно тебе, люди часто так говорят про своих любимых.

И тут, к своему собственному удивлению, я улавливаю исходящее от Джеффри смущение, а следом образ девушки с длинными темными волосами и рубиново-красными, растянутыми в улыбке губами.

– О боже! У тебя есть девушка?

Лицо брата приобретает очаровательный оттенок фуксии.

– Она не моя девушка.

– Верно, она – твоя родственная душа, – подшучиваю я. – Как вы познакомились?

– Вообще-то я знал ее еще до того, как мы переехали в Вайоминг. Она ходила в нашу школу.

У меня от удивления открывается рот.

– Да ладно! Значит, и я могу ее знать. Как ее зовут?

Джеффри встречается со мной взглядом.

– Забудь. Мы не встречаемся. И ты ее не знаешь.

– Как ее зовут? – продолжаю допытываться я. – Как ее зовут? Как ее зовут? Я могу продолжать в том же духе весь день.

Его это явно злит, но в то же время он хочет мне все рассказать.

– Люси. Люси Уик.

Он прав, я ее не знаю.

– Люси. Твоя родственная душа.

Он угрожающе тычет в меня пальцем.

– Клара!

– Это здорово, – восклицаю я. Может, эти чувства изменят его в лучшую сторону, дадут приятную тему для размышлений. – Я рада, что тебе кто-то нравится. Я очень расстроилась, когда…

Теперь уже я замолкаю. Мне не хочется вспоминать его бывшую или ту ужасную сцену в кафетерии, которую она устроила в прошлом году, когда он бросил ее на виду у всей школы. Кимбер явно не была его родственной душой. Но при этом оставалась довольно симпатичной девушкой. И очень милой.

– Думаю, это Кимбер позвонила в полицию, – говорит Джеффри. – Наверное, не следовало признаваться ей, что это я устроил пожар.

Я открываю рот, чтобы засыпать его вопросами, но он не дает вставить мне даже слова.

– Нет, я не рассказал ей, кто я такой. То есть мы. Только про пожар. – Он усмехается. – Думал, она решит, что я бунтарь, ну или что-то в этом роде.

– Ох, кажется, она действительно в этом удостоверилась.

С минуту мы молчим, а затем начинаем тихо смеяться.

– Кажется, я вел себя как настоящий идиот, – признается он.

– Ну, когда речь заходит о противоположном поле, трудно не потерять головы. Или это только у меня такие проблемы?

Джеффри кивает и, сделав глоток апельсинового сока, пристально смотрит на меня.

– Я много думал о Такере, – выпаливает он, застав меня врасплох. – Он больше всех пострадал от произошедшего. Я пытаюсь накопить немного денег. Это не очень большая сумма, но лучше, чем ничего. И я надеялся, что ты передашь их ему.

– Джеффри, я… – не понимая, о чем он говорит, начинаю я.

– Я хочу помочь ему купить новый пикап или хотя бы внести первый взнос за него. А еще трейлер, седло и деревья, которые он сможет посадить на своем участке. – Брат пожимает плечами. – Я не уверен, что еще ему нужно. Просто хочу помочь. Чтобы компенсировать то, что я совершил.

– Хорошо, – соглашаюсь я, хотя и не уверена, что именно мне стоит передавать деньги.

Вчерашняя встреча с Такером прошла не очень хорошо. «Но он имеет право на меня злиться», – напоминаю себе я. К тому же я ведь даже не извинилась за то, что натворила. И никогда не пыталась все исправить.

– На мой взгляд, это отличная идея, – говорю я.

– Спасибо, – благодарит он, но в его глазах светится уверенность, что этого недостаточно.

Такер столького лишился из-за него, поэтому брат попытается загладить свою вину.

Может, в конце концов Джеффри вернется на истинный путь.

Наевшись углеводов, я в задумчивости возвращаюсь в Стэнфорд. Мне хочется провести спокойный, тихий день. Возможно, даже удастся вздремнуть и начать писать статью, работу над которой я откладывала всю неделю. Но, проходя мимо игровой комнаты в «Робл», я натыкаюсь на Эми, и она уговаривает меня сразиться с ней в настольный хоккей. А в процессе возмущается из-за того, что деканат, опасаясь эпидемии мононуклеоза[4] в кампусе, отменил празднование «Полнолуния», когда студенты собираются в парке около полуночи и целуются друг с другом под романтическую – но по большей части ритуальную и, следовательно, социально-приемлемую – музыку, которую исполняет местная группа.

– Вот только я не понимаю, как они планируют остановить нас? – говорит она. – Ну, ведь полнолуние им не запретить, а парк всегда открыт для посещения. Не станут же они заклеивать нам губы?

Я киваю и что-то бурчу в знак поддержки, хотя мне на самом деле все равно. А все мысли – о нашей встрече с Джеффри. О том, как сильно изменилось его мнение о многих вещах, о его влюбленности и новых видениях.

– На мой взгляд, это довольно мерзко, – вдруг доносится до меня голос Эми. – А ты как думаешь?

– Ага.

– Он же намного старше ее.

Блин, кажется, я потеряла нить разговора.

– Погоди, кто кого старше?

– Ах, ты же не знаешь. Парень, с которым встречается Анджела, намного старше ее.

Я с таким удивлением пялюсь на Эми, что даже не замечаю, как шайба влетает в мои ворота.

– Что? Какой парень?

– Не помню его имя, но он точно старше. Скорее всего, выпускник. Боже, как же его зовут… Я же знаю! – Эми недовольно хмурится. – Клянусь, я так старательно пичкала свой мозг философией, пока готовилась к контрольной в понедельник, что у меня повылетала вся остальная информация. Без шуток. Вот вертится же на языке.

Я тут же чувствую себя виноватой за то, что не позвонила Анджеле вчера вечером, ведь папа попросил меня присматривать за ней. Но сейчас на ум приходит только Пен. Зачем он объявился здесь? Чего хочет? Он же сам уверял Анджелу, что они «просто друзья» и «не могут быть вместе», а значит, «их отношения лишь временные», и т. д., и т. п. Конечно, мне не следует вмешиваться в личную жизнь Анджелы – по крайней мере снова, – но это очень плохо. Хоть Пен и утверждает, что он не из плохих парней, но, судя по тому, что я видела летом, и не из хороших. Анджела заслуживает кого-то получше. Я в этом уверена.

– Пирс! – облегченно вздыхает Эми. – Точно!

Подождите-ка.

– Пирс? Наш КурЗ? С ним встречается Анджела?

– Да, верно, – подтверждает она. – Тот, что помог, когда я подвернула лодыжку. Он ведь выпускник, да?

В это очень сложно поверить. В последнее время Анджела зациклилась на своем предназначении и стала даже более одержимой им, чем обычно. Так что вряд ли бы она стала тратить свое время на шашни со случайным парнем. «Здесь явно что-то не так, – думаю я. – А значит, с ней происходит что-то странное».

– А с чего ты взяла, что Анджела встречается с Пирсом? – допытываюсь я.

– Ну, она почти каждый вечер куда-то уходит. На этой неделе дважды и вовсе не возвращалась в нашу комнату, – сообщает Эми. – А сегодня утром Робин видела, как она выходила из его комнаты с растрепанными волосами, без туфель и во вчерашней одежде. Они явно переспали.

Я вновь пытаюсь уложить все услышанное в голове. Но мысли крутятся, словно подхваченные сильнейшим ураганом.

– Пирс что-то вроде медбрата в общежитии, – через минуту говорю я. – Может, Анджела заболела?

– О, – выдыхает Эми. – Я об этом не подумала. А ведь в последнее время она выглядит замученной. – Она пожимает плечами. – Может, Анджела и болеет.

– Давай не будем делать поспешных выводов. Может, этому есть и другое объяснение.

Но, думаю, Эми вряд ли на это купится. Да я и сама в это не верю. Анджела не больна. Уж мне-то об этом известно побольше, чем другим.

У обладателей ангельской крови хороший иммунитет.

– И что тебя так расстроило? – спрашивает Кристиан, после того как я рассказываю ему об Анджеле, когда мы, как обычно по субботам, сидим в Стэнфордский кофейне «КоХо» с кофе. – Ей что, нельзя ни с кем встречаться?

Жаль, что я не могу рассказать ему о Пене.

– На мой взгляд, это вполне неплохо. Может, она хоть отвлечется немного от собственных мыслей.

Я делаю глоток латте.

– Просто это совершенно на нее не похоже. Она уже несколько недель ведет себя странно, но это – парень и совместные ночевки с ним – совершенно не в ее духе.

Хотя если вспомнить о произошедшем в Италии, то это не совсем так. После того как она встретилась с Пеном, она пропадала каждый вечер и возвращалась в дом своей бабушки лишь под утро, до того как проснутся остальные.

– Анджела встречалась с парнями в Джексоне, – напоминает Кристиан.

Я качаю головой:

– Но не так. Да, порой она ходила на вечеринки. И на выпускной. Но при этом никогда ни с кем не целовалась. Она уверяла, что мальчики – пустая трата времени и сил.

Темные брови Кристиана сходятся над переносицей, когда в его голове вспыхивает воспоминание о вечеринке в восьмом классе, где они с Анджелой играли в бутылочку, а затем им пришлось поцеловаться на заднем крыльце. Но, осознав, что я ощущаю его эмоции, он встречается со мной взглядом, а его лицо начинает краснеть.

– Это ничего не значило, – бормочет он. – Нам было всего тринадцать.

– Я знаю, – успокаиваю я. – Анджела сказала, что чувствовала себя так, будто целовалась с братом.

Кристиан опускает глаза на свой стаканчик с кофе.

– Если хочешь узнать, что происходит с Анджелой, так спроси у нее.

– Какая отличная идея.

Я достаю телефон и примерно в двадцатый раз за сегодня набираю подруге, а затем включаю громкую связь, чтобы Кристиан слышал, что звонок переходит на голосовую почту.

– Я сейчас занята, – говорит автоответчик голосом Анджелы. – Я перезвоню вам или нет. Все зависит от того, насколько вы мне нравитесь.

А затем раздается сигнал для записи сообщения.

– Понятно, – отвечает Кристиан, как только я вешаю трубку. – Не знаю, что тебе на это сказать. Все так таинственно.

Я разочарованно вздыхаю.

– Мы с ней увидимся на уроке во вторник, – говорю я. – И тогда я точно припру ее к стенке.

– Но до вторника еще три дня. Ты уверена, что продержишься столько – шутливо спрашивает Кристиан.

– Заткнись. И вообще, уверена, все это глупости. Готова поспорить, что это как-то связано с ее предназначением, а не с парнем. Что-нибудь насчет «Наш – это седьмой».

– «Наш – это седьмой»?

– Так говорит Анджела в своем видении. Она зациклилась на этих словах, пытаясь понять, что же они означают. Она даже ходит в церковь, чтобы вызвать видения, но, насколько я знаю, ей удалось увидеть только, что все произойдет в кампусе, и услышать: «Наш – это седьмой».

– Как всегда, все очень загадочно, – задумчиво произносит Кристиан, а затем вдруг восклицает: – Подожди-ка! А что за история с церковью? Анджела научилась вызывать видения? Но как?

Я рассказываю ему о лабиринте на полу и теории Анджелы о том, что при определенных обстоятельствах, пока она ходит по нему, у нее возникают видения. Кристиан откидывается на спинку стула и смотрит на меня так, будто я только что объявила, что Луна сделана из сыра. А через мгновение прижимает пальцы к глазам, будто у него разболелась голова.

– Что? – спрашиваю я.

– Ты никогда мне ничего не рассказываешь. – Он опускает руки и осуждающе смотрит на меня.

– Это неправда, – возмущаюсь я. – Я много чего тебе рассказываю. И больше, чем кому-либо другому. Я молчала обо всем этом только потому, что это связано с Анджелой. А ты же знаешь, как она относится к секретам.

– И как же? Разве не она утверждала, что в клубе Ангелов не должно быть тайн?

– И ты никогда не соглашался с этим, – напоминаю я. – К тому же ты сам до последнего хранил самый большой секрет среди нас.

– Чего еще я не знаю? – спрашивает он, игнорируя замечание о его лицемерии. – Кроме той истории о Пене, которую ты не можешь мне рассказать.

– Я встречалась с папой, – признаюсь я. – Но это произошло только вчера, ясно? И я собиралась обо всем тебе сегодня рассказать. И именно это сейчас и делаю. Вот прямо сейчас.

Кристиан отстраняется, и в его голове возникает такая сумятица, а на лице отражается настолько искреннее удивление, что я невольно подхватываю его эмоции.

– С папой? Михаилом?

– Нет, с другим папой, Ларри, – язвлю я. – Ну конечно, с Михаилом. Он сказал, что ему поручили… – я слегка повышаю голос, чтобы он звучал более авторитетно и строго, – обучить меня. Поэтому мы отправились в Джексон и часа два колотили друг друга черенками от метлы у меня на заднем дворе.

– Ты вчера была в Джексоне? – ошеломленно переспрашивает Кристиан. Кажется, сейчас он способен лишь повторять все, что я говорю, потому что не может осознать смысл сказанного. – Обучить? Но чему?

Понимая, что мы находимся в общественном месте и не стоит вслух обсуждать это, я мысленно отвечаю ему: «Владеть мечом».

Его глаза расширяются. Я отвожу взгляд и допиваю остатки остывшего кофе. И вдруг на меня накатывает чудовищное осознание того, что от меня ждут не только успешного владения мечом, но и что я смогу сражаться с ним, а возможно, даже убить кого-то.

Кажется, моя жизнь с каждым днем все больше напоминает библейские пророчества.

И это, откровенно говоря, ужасно. Я помню, как меня распирало от желания вылечить Эми в ту ночь, когда она повредила лодыжку. И как я радовалась оттого, что, воспользовавшись своими силами, смогла хоть как-то ей помочь. Исцелила ее раны. Исправила несправедливость. Но теперь все это кажется мне глупой, несбывшейся мечтой. Мне предстоит сражаться. И, возможно, умереть.

«Ты был прав, – мрачно говорю я. – Нам никогда не позволят жить нормальной жизнью».

«Мне жаль», – отвечает Кристиан. Ему бы очень хотелось, чтобы моя жизнь была не такой запутанной и сложной.

Я пожимаю плечами:

«Разве у нас есть выбор? Может, именно в этом и заключается наше предназначение – стать воинами света. И, если задуматься, в этом есть смысл. Может, именно для этого и рождаются все Триплары».

«Возможно», – соглашается Кристиан, хотя я чувствую, что ему хочется этого не больше, чем мне.

«Ах да, я спросила папу, можешь ли ты тренироваться с нами, поскольку видел в своем видении, как держишь в руках меч. Кстати, он создан не из огня, а из сияния венца. И папа ответил, что проведет с нами тренировку. Скорее всего, это случится во время зимних каникул. Так что не планируй ничего важного».

Он недоверчиво смеется от мысли, что сам архангел Михаил покажет ему несколько приемов.

1 Фламбирование – обработка продукта, при которой блюдо поливают алкогольным напитком, а затем поджигают. При выгорании спирта продукт приобретает своеобразный вкус и аромат.
2 Фома (лат. Thomas) – один из двенадцати апостолов. Он не мог поверить в Воскресение Христово до тех пор, пока своими глазами не увидел Христа воскресшим. Неверующим Фомой называют человека, которого сложно в чем-либо убедить.
3 Пико-де-гайо (исп.) – разновидность сальсы, которая готовится из нарезанных помидоров, лука и чили. В зависимости от рецепта повара добавляют к ним лайм, лимон, авокадо, огурец или редис.
4 Мононуклеоз – острое респираторное заболевание, сопровождающееся высокой температурой и воспалением лимфатических узлов, которое дает осложнение на печень и селезенку, а также влияет на состав крови.
Продолжить чтение