Читать онлайн Полночные близнецы бесплатно

Полночные близнецы

Holly Race

MIDNIGHT’S TWINS

Copyright © 2020 by Holly Race

All rights reserved

© Т. В. Голубева, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

* * *

Прежде чем посвятить литературному творчеству «полный рабочий день», Холли Рейс занималась разработкой теле- и киносценариев для таких компаний, как Red Planet Pictures, Aardman Animations, Working Title. Она выпускница Faber Academy, и «Полночные близнецы» – это ее дебютный роман, открывающий трилогию в жанре фэнтези young adult. Сегодня Холли Рейс живет в Кембридже с мужем и дочерью, в свободное время она любит готовить что-нибудь вкусное на своей кухне, но может внезапно сорваться с места и отправиться в путешествие по миру.

* * *

Фэнтези-дебют, которого мы все так долго ждали!

Hot Key Books

На протяжении многих лет я была свидетелем того, как мои друзья критикуют своих братьев и сестер… и вместе с тем показывают, насколько сильно они их любят. Я нахожу это захватывающим… Мне хотелось исследовать эту динамику в своей книге.

Холли Рейс(unitedbypop.com)

«Полночные близнецы» – одна из тех книг, в которые полностью погружаешься, так что окружающий мир словно перестает существовать.

The Bibliophile Chronicles

* * *

Посвящается Аде – другой моей героине

  • …Отвагою влеком,
  • Неудержим в своем порыве смелом,
  • Вошел в пещеру рыцарь прямиком,
  • Заворожен таинственным пределом.
  • Но луч напоминал о свете белом
  • И, отраженный сталью…
Эдмунд Спенсер. Королева фейПеревод В. Микушевича

Пролог

Август 2005 года

Улицы полнились снами и фантазиями, и иные из них были опасны. Тролли выползали из-под бетонных откосов южного берега и дрались со стаями диких кошек. Тараканы и крысы тучами стремились к брезгливым сновидцам. Пущенный китом фонтан взлетел над Темзой и над парапетом набережной, обрызгав Уну тепловатой речной водой.

Но то, чего боялась Уна, вовсе не было сном или фантазией. Трейтре преследовал ее от Трафальгарской площади до реки и дальше по воде, где плыл всякий мусор. Уна думала, что оторвалась от него, спустившись в метро, но теперь ощущала его поблизости. И это осознание ползло мурашками по ее рукам и шее. Он откуда-то наблюдал за ней.

Она сглупила, спустившись под землю, где не имела четкого представления о направлении. И теперь последний отрезок ее путешествия стал еще труднее. Ей нужно было вернуться к станции метро «Тауэр-Хилл», а это значило, что ей необходимо еще раз пересечь реку и подойти к своему порталу с юга, а не с севера, как она планировала. Что ж, теперь не было смысла казнить себя за это. Да, она запаниковала, заметив трейтре, само собой, и ни один рыцарь не осудил бы ее за это.

Уна осторожно заглянула за угол. Над парой сновидцев кружила стая стервятников. Падальщики в этом мире не склонны были ждать появления мертвечины, они сами ее творили.

Нет, она не могла никому помочь. Не должна была. Она уже не была рыцарем. Ее обязательства теперь касались только ее семьи. Нет. Абсолютно нет. Даже не думай об этом, Уна.

Черт побери.

Подхватив с земли тяжелый камень, она разорвала прикрытие, со сверхчеловеческой скоростью рванулась к сновидцам. Мелькнула ли золотая вспышка в арке слева от нее, или это ее сознание подшучивало над ней? Шрам на ее руке – едва видимый в Итхре, но в Аннуне все еще выглядящий как рваная рана – защипало при воспоминании о том, как он возник. Если бы то был трейтре, она бы еще подумала. Уна соразмерила свои прыжки, приблизившись к сновидцам. Стервятники уже медленно парили, что говорило об их готовности к нападению. Уна поудобнее перехватила камень, замахнулась…

Тап-тап, тап-тап.

Дерьмо. Он был позади нее. Рот Уны наполнился горечью, но она не промахнулась. Камень ударил одного из стервятников точно в грудь, и с похожим на взрыв фейерверка хлопком тот обратился снова в инспайра. Но Уна не задержалась, чтобы увидеть это, – она уже мчалась вдоль реки, подальше от грохочущих звуков поступи трейтре. Пронзительные крики дали ей знать, что другие стервятники тоже обратили на нее свое внимание. Их тени вихрем кружили на тротуаре возле нее, становясь все темнее и гуще по мере того, как твари снижались. Один стервятник пикировал, его когти зацепили волосы Уны. Она отшвырнула его и прибавила скорости. Мимо велосипедов, перепрыгивая через сновидцев и движущиеся автомобили – быстрее, быстрее, прочь от золотого трейтре и ночных кошмаров, что сопровождали его.

Позади раздался человеческий крик. Уна оглянулась. Трейтре догонял ее, но Уна, хотя и продолжала бежать, все же заметила бесформенную груду из одежды и волос на земле за его спиной. Один из сновидцев, лишь несколько секунд назад спасенный ею от стервятников, был разорван в клочья просто потому, что оказался на пути у трейтре. И ручей крови уже стекал от умирающего тела к бурлящей в Темзе жизни.

Ужас Уны вырвался наружу гортанным криком. Она помчалась быстрее прежнего, быстро, как не бегала никогда, хоть в этом мире, хоть в каком-то другом, оставив далеко позади стервятников, но не в состоянии оторваться от неумолимого тап-тап когтей трейтре.

Рассвет уже близился; пальцы осени превращали реку в пламя, а линию горизонта в тень. Арктический ветер пронесся вверх по течению, от него лицо Уны онемело. Часть реки с треском покрылась льдом. Здесь создавались сны: конькобежцы в толстых шарфах, полярные медведи и пингвины. Уна ухватилась за свой шанс. Соскользнув на лед, она направилась к середине реки. Если трейтре последует за ней, лед наверняка проломится под его весом. Несмотря на мороз, по реке двигалось парусное судно. С огромным усилием Уна подбежала к кораблю и запрыгнула на палубу. И сновидцы, и сновидения тянулись через борта, глядя на нее со всех сторон, но Уна не обратила на них внимания. Она мгновенно забралась на самую высокую мачту и посмотрела на берег реки. Трейтре стоял там; его голова, гладкая, безликая, кроме двух черных точек-глаз, поворачивалась вслед за ней. Женщина и монстр уставились друг на друга. Потом судно повернуло на восток, и трейтре исчез из вида.

Уна не могла позволить себе признать, что только что на ее совесть легла еще одна смерть. Для этого будет время, когда она вернется в Итхр, когда оставит все это позади. Вместо того она упивалась видом города, открывшегося впереди. Чайки, огромные, как вертолеты, носились вокруг нее, пикируя к дельфинам, что играли в кильватерной струе. Вдали внезапно выросли небоскребы Канэри-Уорф, словно цветы, вырвавшиеся из земли, – и тут же рухнули, уступив место старым докам, которые все еще помнил кто-то из сновидцев. Уна никогда не уставала наблюдать за любимым городом, менявшимся на ее глазах, словно мираж. Но это, наверное, последний раз, когда она оценила его не так, как обычный сновидец.

Нормальная жизнь. И больше никакой ответственности за миллионы незнакомцев. Теперь ей нужно было тревожиться только за себя и свою маленькую семью. Ангус, на красивом лице которого уже прорезались морщины. Олли и Ферн, у которых ручки не больше кошачьих лапок. Она оставила их в кроватках, стоящих рядом, они что-то невнятно бормотали друг другу. Иногда любовь к ним вызывала у Уны желание разорвать себе живот и спрятать их внутри, где им ничто не будет угрожать. Она ведь не сможет вечно защищать их, но у нее было ощущение, что это и не понадобится. По крайней мере, в отношении Ферн. Ей придется подождать пятнадцать лет, и только тогда Уна сможет рассказать ей обо всем. Может быть, Ферн даже присоединится к ней. Какие приключения они могли бы пережить вместе!

Вдали по Аннуну пронесся детский плач. Уна была уверена, что это зовет ее кто-то из ее детей, через границу между снами и реальностью. Она была уже так близко… Башня лондонского Тауэра возникла на берегу, и под ней – Тауэрский мост. Уне только и нужно было, что взобраться на одну из опор моста, когда судно будет проходить мимо, обогнуть Тауэр, – и она доберется до портала, что вел в ее собственную спальню. Ангус наверняка будет еще спать рядом с ней, заложив одну руку за голову, а другую – опустив на ее талию.

На мосту инспайры превратились в стаю волков, разинувших пасти в пародии на улыбку. За ними появилось еще что-то. Высокое, тонкое, острое. Восходящее солнце окружило золотого монстра дымкой. Трейтре снова нашел ее.

Как будто обретя голос от ее ужаса, волки разинули пасти и завыли, и их песня пронеслась по ветру и пронзила Уну.

Иди.

Она теперь не могла забраться на мост. Ей придется пройти через Тауэр. Уна прыгнула в воду, молясь о том, чтобы не привлечь внимания акул или их более крупных приятелей, что прятались на речном дне. За спиной Уны не раздалось всплеска, вода не дрогнула. Трейтре нашел другой путь.

Уна стремилась к берегу, борясь с подводным течением и волнами на поверхности. Фундамент Тауэра выступил из мрака быстрее, чем она ожидала, и Уна крепко ударилась о камни; боль пронзила ее запястье. Она нащупывала дорогу вдоль основания, пока не почувствовала под руками дерево. Это были Ворота Изменников – древний вход с воды в Тауэр для тех, кого приговорили к смерти. Уне пришлось ждать, пока они откроются. Она считала секунды, стараясь удержать сознание от мучительных сомнений, она ведь не знала, где находится трейтре, и все отчаяннее нуждалась в воздухе.

Потом в воде что-то замерцало: это был предательский голубой свет рождавшегося сна. Покрытый водорослями корпус судна прорезал волны. Ворота со стоном открылись, пропуская лодку. Уна проскользнула в них и с судорожным вздохом вырвалась на поверхность. Она была внутри Тауэра.

Не обращая внимания на рыдание сна в лодке, Уна выбралась из воды на винтовую лестницу. Она попыталась представить, что высохла, но не могла как следует сосредоточиться. Тауэр всегда вызывал у нее озноб – все двенадцать лет, что прошли после ее первого патрулирования здесь, и ей до сих пор невыносимо было слышать крики осужденных. Даже драгоценности, скрытые в недрах Тауэра, казались холодными и про́клятыми. Впрочем, сейчас она не могла думать об этом. Она была уже так близко.

Вой волков на мосту искажался каменными стенами и звучал как сирена, как предостережение.

Уна мчалась вверх, перепрыгивая через пять ступенек. Бойницы для лучников окружали башню, как солдаты. Картины стремительно менялись от реки до моста и ко двору замка и повторялись. Какая-то женщина в тяжелой парче прошла внизу, шрамы на ее горле блестели, как рубины. Уна бежала вверх, вверх, вверх. Оглянулась еще раз. Лицо женщины было в окне на расстоянии вдоха от нее.

Уна качнулась назад, не попав ногой на ступеньку. Морщась от боли в лодыжке, она восстановила равновесие, хватаясь за подоконник, чтобы двинуться дальше.

«Ферн и Олли, – думала она, вызывая в памяти их лица. – Не теряй самообладания».

Женщина в окне рассыпалась, как одуванчик. Уне хотелось бы уметь делать так же. Страх прижимал ее к земле, как огромный плащ. Ее дети снова заплакали сквозь портал на другой стороне Тауэра.

Один шаг вверх, потом второй, быстрее, быстрее. Уна оглянулась на реку.

Но вместо воды она увидела золотую шкуру. И прежде, чем она успела отреагировать, в окно метнулась лапа. Кожа на лице Уны разошлась, словно расстегнули молнию.

Ужас сделал Уну стремительной и подвижной. Смахнув кровь со лба, она понеслась вперед. Лестница задрожала и загрохотала, сыпались кирпичи и свинцовые переплеты, – трейтре снаружи не отставал от Уны. Она вырвалась на крышу и спрыгнула с ее края. Воздух метнулся у ее ног – Уна знала, что это трейтре пытался схватить ее.

Стало трудно сосредоточиться, Уна изо всех сил старалась не потерять высоту, когда летела над двором. Она должна была заставить свое сознание отвлечься от преследователя, сконцентрироваться на предстоящей задаче.

Ферн и Олли снова позвали ее.

Я уже близко, детки.

Она была слишком испугана, чтобы преодолеть стену Тауэра. И вместо этого ударилась об нее, выставив вперед плечо, чтобы смягчить столкновение. Цепляясь за камни, не обращая внимания на боль в ушибленной руке, она подтянулась на край второй крыши.

Там было пусто. Улица внизу выглядела светлой. За ней уже мелькнул портал, всего в одном хорошем прыжке от Уны. Она взобралась на край зубчатой стены, оценивая расстояние, собираясь с силами.

– Уна?

Голос был мягким, удивленным, знакомым. Голос любимого человека. Но как такое могло быть?

Уна оглянулась и улыбнулась. И в изумлении протянула руку. И тут в одно мгновение осознала страшную правду.

Плач Ферн, прорываясь сквозь открытый портал, звучал в Тауэре еще долго после того, как ее мать исчезла.

1

Рис.0 Полночные близнецы

Пятнадцать лет, два месяца и тринадцать дней спустя

Уна Кэтлин Кинг

1978–2005

«Ни одну женщину не любили сильнее»

Вокруг могилы валялись сигаретные окурки. Это кладбище было любимым местом тусовок здешних подростков, которые не трудились отправляться в центр Лондона, чтобы повеселиться, им и здесь было неплохо. Я отпихнула пивную банку на другую могилу и опустилась на траву, слишком поздно сообразив, что она еще влажная от утренней росы. Отлично. Сырость тут же просочилась сквозь мои школьные брюки, но вокруг были и другие люди, и я не хотела, чтобы они заметили, как я тут же снова поднялась на ноги. Не хотела, чтобы кто-то счел меня странной. Ха-ха. Как будто они не подумают этого, просто посмотрев на меня.

Когда я была младше, я не понимала, почему папе постоянно хочется приводить меня сюда. Я не понимала, что умершая мать представляла собой то, о чем ты должен заботиться, пусть даже ты ее не помнишь.

– Пойдешь со мной, Ферни, да? – грубовато говорил он, надевая ботинки настолько изодранные, что он мог с таким же успехом надеть сандалии. – Твоей маме нравится видеть тебя.

Но могилы пугали меня. Мне противно было думать, что мы бродим над трупами. И я уверена, что это одна из многих причин того, что мы с папой не сходились во взглядах.

Я провела пальцами по резным буквам и задумалась, в миллионный уже раз, какой была моя мать. На фотографиях в ней было что-то от дикарки: темные волосы, широкий рот, светлая кожа. Папа постоянно твердил, какой она была доброй и любящей, а это только злило меня. Я невольно думала о том, что, будь она жива, я стала бы ее любимицей, как был любимцем папы мой брат Олли. Мы могли бы заниматься всем тем, чем положено, вроде покупки одежды и косметики, или ходили бы в кино на романтические комедии и смущались из-за того, что обе таращим глаза на главного героя.

Но потом мне разонравилась такая версия моей матери. И я в любом случае не пользовалась косметикой – я выглядела так странно, что косметика не помогла бы; люди все равно не стали бы думать, глядя на меня: «Эй, а она ничего себе!» – вместо того чтобы гадать: «Что это случилось с ее лицом

– Чего ты от нее хочешь, Ферн? Она умерла, – как-то раз сказал Олли во время нашего обычного спора.

По правде говоря, я не знаю. Ничего из того, что мне известно о ней, не имеет смысла. Мне рассказывали о маме так много совершенно разных вещей, что она кажется какой-то абстрактной картиной. Веселая, скрытная, страстная, ледяная… Как может в одном человеке совмещаться все это? А если я не могу разобраться, кем она была, как мне понять, какой могла стать я сама, будь она жива? Так много «а что, если бы», и так мало информации.

Церковный колокол пробил восемь, для меня это сигнал, что можно уходить. Мне придется поспешить, чтобы не опоздать в школу.

– Пока, мам, – шепчу я, в последний раз касаясь мрамора, и закидываю на плечо школьную сумку.

Я натягиваю капюшон на голову, когда замечаю его. Олли крадется вдали, выражение его лица такое же непроницаемое, как всегда. Я вдруг остро ощущаю тишину кладбища. Ничего он мне здесь не сделает, говорю я себе. Даже Олли не может пасть так низко, верно ведь?

Взяв себя в руки, я обхожу могилы, вместо того чтобы выйти на дорожку, по которой идет Олли. Я не слежу за ним, но чувствую, как он приближается к маме. Мы с ним две луны, что вращаются вокруг планеты наших различий. Мутная ненависть заполняет пространство между нами, она давит на мою спину, когда я ухожу.

Увидев нас вот так, вы бы никогда не подумали, что мы близнецы.

Я выхожу на заднюю дорогу, чтобы не проходить мимо Уонстед-Флэтс. Мои мысли возвращаются к Олли. Когда он начал в одиночку ходить на могилу мамы? У моего популярного, красивого брата никогда не было времени на то, чтобы горевать, он никогда прежде не испытывал потребности поверять что-то умершей женщине.

Когда я дохожу до станции и миную турникеты, в моей сумке начинает вибрировать телефон – получено сообщение. Могу поспорить, это папа с одной из его попыток мотивационных шуток, – но потом снова думаю об Олли и проверяю телефон. Может быть, это какое-то объяснение его поведения или, скорее, язвительное замечание насчет того, что умершая мать – моя единственная подруга.

«Я буду думать о тебе этой ночью».

Это не от Олли и не от папы. Я вскидываю брови, отвечая неведомому адресату: «Ошиблись номером».

Сегодня ночью – Хеллоуин, и, похоже, кто-то задумал нечто особенное. Что ж, удачи им. Мое участие состоит в том, чтобы переодеться в пижаму, как только это будет возможно, и заняться подготовкой к тестам по истории.

В метро я привычно не замечаю любопытных и жалостных взглядов попутчиков и таращусь на первую страницу газеты «Метро» в чьих-то руках. На ней написано: «Рейтинг Себастьяна Мидраута[1] взлетает». Но фотография несправедлива к политику – или, по крайней мере, к его глазам. Я видела его лично, вне школы. У него темно-фиолетовые радужки – что-то между аметистом и сапфиром, – при виде их велосипедист мог бы врезаться в фонарный столб из-за того, что обязательно посмотрел бы во второй раз. Мидраут всегда со смехом отрицал, что это линзы, и я всегда ему верила. Я слишком хорошо знаю, что глаза действительно могут иметь самый разный цвет.

Сейчас же я могу прочитать лишь кусочек статьи.

«В последние годы Мидраут эффектно вернулся, чтобы снова пленить сердца и умы нации…»

В общем, типичная пустая болтовня.

Человек, в чью газету я заглядывала, ловит мой взгляд и раздраженно шелестит страницами. Я сопротивляюсь желанию сказать ему, что газеты можно (о ужас!) читать не один раз, и достаю из сумки альбом для рисования. Одно и то же лицо, изображенное углем и акварелью, вообще всем, что подворачивается мне под руку, возникает почти на каждом листе, – женщина, лишенная возраста, ее тонкие черты пересечены шрамами, и лицо окружено растрепанными волосами. Я хочу придать цвет ее гриве, но, должно быть, забыла дома оранжевый карандаш. Черт.

Выйдя на Слоун-сквер, я заглядываю в сумку, чтобы достать телефон и проверить время. А там снова сообщение с неизвестного номера.

«Ты никогда не задумывалась о смерти твоей матери, Ферн?»

Я застываю на середине тротуара, и какой-то мужчина, проходя мимо, бросает на меня бешеный взгляд.

«Кто это?» – пишу я.

От потрясения пальцы плохо меня слушаются.

Но никто не отвечает. Ответа нет и к тому времени, когда я дохожу до колледжа Боско, и к тому времени, когда мне приходится убрать телефон в начале двойного урока биологии. Никто не отвечает и ко времени первой перемены, когда мне мешают в туалете Лотти Мидраут и ее гарем, и к тому времени, когда перемена заканчивается и я проскальзываю на задний ряд на урок латинского языка. Но почему я должна задумываться о смерти мамы? Все ведь было просто – она ушла во сне. Синдром внезапной смерти. Редкий, трагический, но такое случается с самыми разными людьми. Тут не о чем было задумываться.

И только в перерыве на ланч, когда я стою в очереди за едой, мой телефон снова начинает вибрировать. Все мое тело обдает жаром, когда я вижу слова на экране.

«Твоя мать знала меня под другим именем, но ты можешь называть меня Верховным магом».

А потом почти сразу: «Мы с ней вместе были рыцарями в Аннуне».

Верховный маг? Аннун? Я словно и не уходила с урока латыни, эти слова не имеют для меня смысла. Но впрочем, у меня уже было время, чтобы привести в порядок мысли, и я знаю, что хочу сказать. И не желаю отвлекаться на незнакомый словарь.

«Что ты имел в виду, говоря о маминой смерти?»

На этот раз ответ приходит почти сразу.

«Уна вовсе не скончалась мирно. Ее убили».

Неведомый Верховный маг как будто дотянулся до меня сквозь телефон, сквозь мои ребра, и сдавил мне сердце, и давит все сильнее, сильнее. Я прижимаю ладонь ко рту, чтобы не выдать слишком сильных эмоций. Впрочем, никто в очереди, похоже, не заметил моей реакции. Половина стоящих в ней тоже таращатся в свои телефоны. Я перевожу взгляд с лица на лицо, гадая, не устроил ли эту злобную выходку кто-то из моих ровесников.

«Откуда ты знаешь?» – пишу я.

И через мгновение решительно запихиваю телефон обратно в сумку. Если этот Верховный маг наблюдает за мной, я не желаю доставлять ему удовольствие, показав, насколько я потрясена. Я смотрю прямо перед собой, локтем прижимая к себе сумку, чтобы ощутить вибрацию, если вдруг придет очередное сообщение. Я беру куриное карри и шоколадное желе и сажусь за обычный столик, где все знают, что меня лучше не беспокоить. Но те слова – «Ее убили» – гудят у меня в голове, пока не начинают разбиваться так и эдак. Ее убили. Была ли она убита. Убита ли она была. Я не могу справиться с собой и кладу телефон рядом с тарелкой. Где-то в зале звонкий смех Лотти Мидраут звучит сквозь общий шум.

Ложка карри уже на полпути к моему рту, когда экран телефона снова вспыхивает. Верховный маг ответил. Я придвигаю к себе телефон – и рис, будто личинки, сыплется мне на колени.

«Знаю, потому что я ее убил».

2

Рис.1 Полночные близнецы

Ланч передо мой остывает, пока я смотрю на сообщение Верховного мага. Это, должно быть, шутка. Это должно быть шуткой. Мама умерла, это было несправедливо, но естественно. Она умерла во сне. Папа, проснувшись, обнаружил, что она уже остыла в его объятиях. Как такое возможно – чтобы ее убили?

Мой телефон ударяется о столешницу, и я осознаю, что руки у меня дрожат. Я кладу его и зажимаю ладони между коленями. Думай, Ферн!

Я неловко встаю и иду к выходу из столовой, попутно ставя свой по-прежнему полный поднос на тележку. Мне необходим свежий воздух. Снаружи я пытаюсь дозвониться до Верховного мага, но сообщения приходили с неизвестного номера. И мне приходится довольствоваться тем, что я пишу: «Ты врешь. Я заявлю в полицию».

Конечно, я ничего подобного не делаю. Меня буквально разрывает от неуверенности, растерянности и злости. Я думаю, не позвонить ли папе, но это не выглядит разумным. Мы с папой никогда не могли говорить о маме. А уж о том, чтобы сказать обо всем Олли, и речи не идет. А больше у меня никого и нет, на самом деле.

Звяканье столовых приборов и тарелок доносится из столовой. Студенты смеются, сплетничают, обсуждают домашние задания. Учителя кивают мне, проходя мимо.

Знаю, потому что я ее убил.

Я не могу оставаться здесь.

Не обращая внимания на недоуменные вопросы дежурного в холле, я выскакиваю из колледжа на улицу, бегу к Темзе. Там я перевешиваюсь через парапет и жадно вдыхаю речной воздух, у меня колет в боку. Одинокая чайка беспокойно мечется над водой, нервно взмахивая крыльями. Она на миг привлекает мое внимание, и я сочувственно киваю ей.

Ее убили.

Я опять проверяю свой телефон. Верховный маг не отреагировал на мою угрозу. Может быть, я напугала шутников? Может быть, они наигрались и исчезнут, оставив метку странного вопроса в моем уме?

Я открываю в телефоне «поиск» и набираю: «Верховный маг». Но получаю лишь упоминания о герое какой-то древней поэмы и куче персонажей Интернета. Я тогда пытаюсь напечатать «Аннун», проверяя написание по сообщению Верховного мага. На этот раз результат интереснее: «Ах-нун» – это название подземного мира в валлийском фольклоре. Мира, где живут умершие. К моей шее сзади словно прикоснулись пальцы призрака. Но я по-прежнему ничего не понимаю.

Я снова читаю сообщения Верховного мага. Мы с ней вместе были рыцарями в Аннуне. Ладно. Я набираю: «Рыцари Аннуна». Интернет выдает мне горстку результатов, и в начале – привязка к какому-то видео. Оно озаглавлено так: «Правда о твоих ночных кошмарах». Я нажимаю «воспроизвести», не обращая внимания на раздраженные взгляды людей вокруг меня, когда включается звук.

Молодая женщина – темные волосы, темная кожа, острый взгляд – смотрит прямо на меня.

– Ты думаешь, когда ты спишь, тебе ничто не грозит? – спрашивает она. – Ладно, подумай еще раз. Рыцари – не просто…

Видео необъяснимым образом прерывается на середине фразы – в кадре ничего нет, только тикает впустую счетчик времени.

Я обновляю страницу и даже пытаюсь выключить и снова включить телефон, но ничто не помогает открыть остаток видеоролика. Вконец озадаченная, я иду в метро и сажусь в поезд в сторону Стратфорда.

– Перестань таращиться на нее! Ты ведешь себя грубо! – шепчет своему приятелю какая-то женщина в другом конце вагона.

Я ловлю взгляд ее друга. Он ухмыляется. Незнакомец напротив тоже пристально смотрит на меня. Я знаю таких. Он хочет устроить соревнование взглядов. В последнее время это постоянно случается. Я закрываю глаза, чтобы не видеть его.

Поезд мягко раскачивается. Меня преследует мамино лицо – темные волосы падают на прищуренные глаза. Кажется, что она шепчет: «Меня убили, Ферн. Ты разве ничего не хочешь предпринять по этому поводу?»

Неистовая колыбельная подземных туннелей убаюкивает меня, и перед моим мысленным взором возникает улыбка матери. Я погружаюсь в некий ночной кошмар: я в лесу. Там Дженни с одутловатым лицом, а еще Олли. Я почти отчетливо вижу его лицо, когда он виновато ускользает. А потом Дженни встает передо мной. Ты ведьма, Ферн Кинг, а мы все знаем, как обычно поступают с ведьмами…

Чиркает спичка. Осенние листья сухо хрустят под ногами, они готовы вспыхнуть. Я кричу, я умоляю, я унижаюсь, но мои путы слишком крепки, а Дженни слишком жаждет ощутить мой страх. Только теперь это не Дженни – это моя мать, мой отец, мой брат, они по очереди пытаются поджечь меня.

Но впрочем, острая, сокровенная боль огня не достигает меня. Не в этот раз. В этот раз пара одетых в металл рук уносит меня в сторону от искр. Я мельком замечаю лицо, веснушчатое под шрамами, обрамленное рыжими волосами, – перед тем как она отталкивает меня. Я падаю как будто с утеса – и резко прихожу в себя. Я все еще в вагоне поезда. Люди все так же таращатся на меня. Но теперь у меня появился еще один вопрос.

Я шарю в сумке, нахожу блокнот для рисования и быстро открываю его. Мой ангел-хранитель.

Мои пальцы касаются встрепанных волос, изображенных на всех страницах. Скользят по рисункам покрытого шрамами, лишенного возраста лица и лат, которые выглядят так, словно некогда принадлежали кому-то намного более крупному. Она преследует меня в снах так долго, как только я могу вспомнить. В моих кошмарах – а мне постоянно снятся кошмары – эта женщина-воин всегда появляется, чтобы спасти меня.

Рыцарь. Вот что сказал Верховный маг, а женщина в Интернете упомянула сон и рыцарей перед тем, как видео оборвалось. Могло ли все это быть связано с этой таинственной защитницей в латах?

– Но ты ведь просто сон, разве не так? – шепчу я.

Ее непроницаемое лицо возникает передо мной, и я осознаю, что единственно возможный ответ таков: «Конечно, она – просто сон» – но я совершенно не уверена в этом.

3

Рис.2 Полночные близнецы

Дома в это время дня должно быть пусто. У папы очередная долгая ночная смена, он работает консьержем в роскошном многоквартирном доме в нескольких милях от нас. Я включаю нижний обогреватель и готовлю себе чай. Единственная чашка, которая не стоит в раковине в ожидании мытья, – та, которую я разрисовала для Олли, когда нам было по восемь лет. Неровные буквы бегут по окружности: «Самый лучший бу…» Я перепутала буквы, а потом просто бросила это дело, но теперь это оказалось к лучшему, потому что мы можем делать вид, что я в детстве просто очень любила бульоны.

Но мне недолго позволено пребывать в одиночестве. Я только ставлю чайник для второй чашки чая, когда входная дверь открывается и вваливается Клемми и тут же вешает свое чудовищное фиолетовое пальто на свободный колышек вешалки. Клемми уже пять лет как папина подруга, но при взгляде на нее что-то сразу подсказывает – даже такой социально невнимательной особе, как я, – что она удержалась так долго потому, что папа видит в ней скорее надежного друга, чем потенциальную спутницу жизни.

– Ферн? Что случилось? – говорит Клемми, наконец замечая меня.

– Я…

Я сбиваюсь. Я не была готова к этому. Я должна что-то ей сказать, или она сообщит папе, что я пропустила уроки.

– А ты зачем явилась? – Я неловко занимаю позицию обороны.

– Твой отец упомянул, что не успел оставить что-нибудь в холодильнике для тебя и Олли, – отвечает Клемми. – Вот я и подумала, что быстренько сооружу лазанью.

Мой желудок тут же урчит – я ведь почти не притронулась к ланчу.

– Что, опять Дженни? – спрашивает Клемми.

Я трясу головой, злясь из-за того, что у меня перехватывает горло от подступающих слез. Когда Клемми обнимает меня, я снова не могу справиться с нахлынувшими чувствами, как в столовой колледжа, и с запинкой выкладываю ей все о сообщениях Верховного мага.

– Они… они говорят, что мою маму убили.

За этим следует долгое молчание. Призрак мамы всегда был дополнительной причиной неловкости для Клемми.

– Но это невозможно, милая, – говорит наконец Клемми.

– Но ты ведь тогда не знала папу, да? – Я поднимаю на нее глаза. – Я хочу сказать, он когда-нибудь говорил тебе…

– Это не мое дело – рассуждать о… Давай-ка сядем.

И она подталкивает меня к дивану и сует мне в руки стакан сквоша[2], а я замечаю, что она избегает моего взгляда.

– Папа тебе что-то говорил? Что-то такое, чего не сказал мне?

После паузы она берет со спинки дивана одеяло и накидывает его на меня. Редко, очень редко, но мне хочется, чтобы я могла как-то наладить связь с Олли. Он всегда точно знает, что сказать, чтобы получить от людей желаемое.

– Пожалуйста, Клемми, – говорю я. – Я ничего не скажу папе. Но я заслуживаю того, чтобы знать, что именно случилось с моей мамой.

– Ну, это, наверное, ничего не значит, – отвечает наконец Клемми, садясь рядом со мной. – Просто однажды твой отец сказал мне, что на ее теле было множество… отметин. Они исчезли через пару часов после того, как он понял, что она… но они явно… явно очень встревожили его.

– Что за отметины?

– Я не уверена, милая. Он просто сказал, что ее как будто всю порезали, но ведь такого быть не могло, если ты меня понимаешь. Он сказал: «Как будто операция пошла неправильно». Ну, если я правильно запомнила.

Я думаю о шрамах на лице моего ангела-хранителя. Папе никогда не нравилось, что я ее рисую. Он старался не смотреть на мои рисунки. Теперь я понимаю почему. И незачем даже гадать, отчего он просто не сказал мне, что они его расстраивают. У нас такое не принято.

Мое сердце колотится так, что, кажется, дрожат стены.

– Ферн? Хочешь, подадим жалобу на эту особу? – говорит Клемми, сжимая мое колено. – Я могу тебе помочь в этом. Мы сможем выяснить, кто за этим стоит.

Клемми – сержант полиции, так что это как раз та область, где она действительно может оказаться полезной. Но мне совершенно не хочется обращаться в полицию. Когда я в последний раз официально имела с ними дело – после того костра, – мне обещали обязательно наказать Дженни и Олли за то, что они со мной сотворили, но все кончилось ничем. Только и получилось, что папа и Клемми много шумели, но реально не делали ничего, чтобы защитить меня. Кроме того, если они узнают, кто такой Верховный маг, я могу потерять единственный шанс больше узнать о рыцарях и о маме. Я сумею сама с этим разобраться.

– Нет. Но все равно спасибо, – говорю я.

И притворяюсь уставшей, чтобы избежать дальнейшего разговора. Она еще какое-то время суетится в кухне, пока дом не наполняется запахом расплавленного сыра, потом ставит лазанью на кухонную стойку, чтобы та остыла, и, уходя, целует меня в лоб.

Я могу испытывать смешанные чувства к милой Клемми, но как только она уходит, дом начинает казаться грозным, чего никогда прежде не было. В коридоре висят мои старые работы: суровые лица и пустынные пейзажи. Дверь спальни Олли заперта. В моей комнате ужасно холодно, потому что обогреватель сломался. Я возвращаюсь на диван и продолжаю поиски с помощью старого папиного ноутбука.

Требуется несколько часов и три порции лазаньи, чтобы найти что-то еще – интервью со старой скрюченной женщиной, которая утверждает, что некогда была рыцарем Аннуна. У нее провалившийся рот, большинство зубов отсутствует, и от этого ее трудно понимать. «Это случается на ваш пятнадцатый Самайн, – говорит она, тыча пальцем в сторону камеры, и ее губы сжимаются вокруг этого слова – „Сау-айн“. – Видите ли, свет меняется. Огни Аннуна. И тогда рыцари вас находят. Свет меняется, и вы понимаете…»

Видео гаснет, как и то, предыдущее. Четкая картинка внезапно сменяется чернотой. Я не могу найти что-то еще. Но это все же совпадает с тем упоминанием об Аннуне и рыцарях, а теперь появилось еще и новое слово. Я ищу «Самайн» и выясняю, что в общем это просто другое название Хеллоуина. Я смотрю на настольную лампу рядом. Она отказывается делать что-нибудь примечательное. Верховный маг тоже упоминал сегодняшнюю ночь. Это случается на ваш пятнадцатый Самайн. Мне пятнадцать. Знал ли это Верховный маг?

Позади меня мигает свет в коридоре. В замок входной двери кто-то вставляет ключ, и вскоре после этого появляется Олли. Его школьная форма заляпана грязью, и даже с такого расстояния я ощущаю запах сигарет.

– А-а, ждешь меня, Ферни? Как мило с твоей стороны!

Он находит остатки приготовленной Клемми лазаньи и сует миску в микроволновку без дальнейших рассуждений. Я тоже ничего не говорю. Я пытаюсь побить собственный рекорд молчания, последний период длился одиннадцать дней. Сейчас уже девятый день, так что я полна надежд. Но в то же время мне отчаянно хочется рассказать ему о том, что я обнаружила. Из всех людей он единственный, кто может понять, каково это, и знать, что с этим делать. Но слова застревают у меня в горле. Призрак того костра возникает между нами. Олли не в силах встречаться со мной взглядом с тех пор, как это произошло; только не после того, как я увидела жгучий стыд в его глазах, когда он крался прочь после той выходки.

Если говорить о близнецах, то вам вряд ли удастся найти двух более непохожих друг на друга людей, чем Олли и я. Нам бы следовало быть одинаковыми, и, если присмотреться, вы можете увидеть, что наши подбородки, и глаза, и носы – одной формы. Но Олли красавчик, а я просто… странная. У моего брата золотистая кожа, словно он приплыл из Испании, густые темные волосы и сияющие синие глаза, что делает его похожим на кинозвезду прежних времен. Между тем как я… ну, лучше просто сказать, что когда папа описывает меня как «удивительную», он слишком добр. Мои светлые волосы и бледная кожа настолько невзрачны, что, когда я надеваю солнечные очки, никто ничего не замечает. Вот только не многие люди носят солнечные очки, если это не разгар лета, так что большую часть года мое уродство слишком очевидно. У меня ярко-красные радужки глаз. Доктора говорили моим родителям, что это просто некая генетическая аномалия. Одна из многих. Пока я росла, это не слишком много значило для меня, потому что Олли всегда был рядом. Мой близнец и я вместе смотрели в лицо миру, и если Олли говорил, что я вполне ничего себе, другие разделяли его мнение. И десять лет мы были лучшими друзьями – брат и сестра. Потом началась средняя школа – и все изменилось. Я, конечно, добавила на свое лицо шрам от ожога в прошлом году, но разница между братом и мной закрепилась еще до пожара.

– Ты опять ведешь себя противно, – говорит Олли, стоя ко мне спиной.

– Что? – Черт.

– Таращишься на меня вот так. Нечего и удивляться, что люди тебя ненавидят.

– Я на тебя не таращилась. Не льсти себе.

Я отворачиваюсь и иду наверх.

Назойливые попытки Олли оскорбить меня разбивают все мои мысли о том, чтобы ему довериться.

Снаружи церковные колокола начинают отбивать полночь. Могила моей матери где-то рядом с этими колоколами. Ладно, если ее убили, я просто должна сама узнать об этом больше.

Бум, гудят колокола. Бум. Бум. Бум.

Лампочка на лестничной площадке мигает.

Бум.

– Прекрати, Ферн! – кричит из кухни Олли.

– Я ничего не делаю!

Если случился перепад напряжения, так Олли как раз рядом с предохранителями. И может разобраться. А я иду спать. Лампочка надо мной снова мигает. И на этот раз ярко вспыхивает. Моя тень тревожно обрисовывается на стене.

Свет.

Я прыжками сбегаю вниз по лестнице. И словно попадаю в ночной клуб – все лампы вспыхивают и гаснут как попало. Лампа у дивана в гостиной ярко освещает тетради для домашних работ, что лежат под ней. Лампочки на кухне отбивают некий код азбукой Морзе. И никаких признаков перепада напряжения. Выражение лица потрясенного Олли меняется, как в флипбуке[3], это почти смешно. Он не понимает, что все это значит, но я понимаю.

Огни Аннуна. И тогда рыцари вас находят. Свет меняется, и вы понимаете...

Самайн. Хеллоуин. Этой ночью.

Это правда. Все это правда.

Бум. Бум.

Какой-то другой шум раздается где-то над нами. Я бросаюсь вверх по лестнице. Это вентилятор в ванной комнате, он вертится с такой скоростью, что из его решетки вылетают маленькие клубочки пыли.

Олли возникает рядом со мной:

– Что за чертовщина?

Я смеюсь. Я не собираюсь ничего объяснять. Рыцари должны быть где-то рядом. Может быть, они ждут меня. И я намерена их найти.

Краем глаза я замечаю что-то в окне спальни и резко оборачиваюсь. Уличные фонари сияют невероятно ярко. Я проскакиваю мимо Олли и снова бегу вниз. Распахиваю входную дверь. Все дефекты мостовой вырисовываются в жестоком свете. Я осматриваю деревья, тротуар, припаркованные машины. Дорога пуста. Где они?

– Ферн!

Паника в голосе Олли возвращает меня в коридор. Олли стоит в гостиной рядом с диваном. Мне требуется мгновение, чтобы понять то, что я вижу.

Олли залит светом. Каждая лампа в комнате ослепляет, но ни одна не идет в сравнение с сиянием, не имеющим источника, – сиянием позади Олли, превращающим его в некую тень. Он смотрит на свои растопыренные пальцы, а свет играет вокруг них, как искры статического электричества.

Я не в силах вдохнуть.

– Что это?

Голос Олли доносится до меня так, словно мы стоим в противоположных концах глубокой пещеры. Олли выглядит пугающе, невероятно прекрасным.

– Что со мной происходит?

Свет вокруг него начинает пульсировать, как будто его источник иссякает. Олли качает головой, как если бы она кружилась.

– Это… оно щиплется, – говорит он.

Его страх переходит в сонное любопытство.

Фигура его мерцает, свет разъедает его, словно пытаясь утащить куда-то.

– Нет! – кричу я и подхожу ближе.

Почему свет вокруг него, а не вокруг меня? Лампочки вспыхивают еще ярче, они, похоже, изливают остатки своей энергии.

– Стой!

Я тянусь к Олли, но слишком поздно. Лампочки взрываются, свет гаснет, а я остаюсь в темноте среди битого стекла.

4

Рис.3 Полночные близнецы

В этой темноте я опускаюсь на корточки в нашей гостиной, покрытая мелкими царапинами в тех местах, где лампочки окатили меня крошечными осколками. Мой брат лежит на полу передо мной, расслабленный, как тряпичная кукла, и, похоже, крепко спит.

– Олли? – шепчу я, осторожно толкая его.

Он не шевелится.

– Вставай! – говорю я немного громче.

И снова – никакой реакции. Выглядит он нормально, если не считать таких же, как у меня, мелких царапин. И дыхание у него ровное, и тихое мирное сопение словно насмехается над моими собственными паникой и растерянностью. Я хватаю телефон, чтобы позвать на помощь, но что я могу им сказать? «Мой брат оказался внутри какого-то зловещего света, а теперь спит»? Звучит довольно глупо.

Я еще несколько раз толкаю Олли, потом крепко пинаю его, убеждаясь в том, что он не намерен просыпаться. А потом разражаюсь слезами. Ничто из происходившего сегодня не имело смысла, но, когда свет изменился, я была так уверена, что вот-вот получу ответы. А теперь они ускользнули от меня.

Продолжая жалобно всхлипывать, я беру в кухне губку и смываю осколки с лица и рук Олли. И гадаю, что он может видеть во сне, – но прежде всего у меня возникает очень явственное ощущение, что он спит под воздействием некоей силы, находящейся за пределами любого нормального понимания.

Олли так и не просыпается, когда я перетаскиваю его на диван. Нет смысла оставлять его на полу. Папа наверняка задаст вопросы, на которые не существует вразумительных ответов. Управившись с Олли, я тащусь наверх, в душ, и смываю осколки стекла с собственного тела. Кожа на левом боку по-прежнему отличается по цвету от остальных участков, но эти следы не так ужасны, как шрам на моем лице. Одежда в ту ночь слегка защитила меня от пламени, но мне до сих пор неприятно на это смотреть.

Я чищу зубы, расчесываю волосы, смазываю шрам лечебным увлажняющим кремом. Крем приглушает жжение, и точно так же приглушаются мои эмоции. Но я не могу заставить себя лечь в постель. Мне нужны ответы.

Мне приходится притащить наверх стул из кухни, чтобы достать до ручки чердачного люка. Когда я тяну ее, немалое количество пыли сыпется вслед за маленькой лесенкой, падающей вниз. Поднявшись на чердак, я перебираюсь через балки, чтобы подойти к груде коробок, сваленных в одном из углов, за рождественскими украшениями. На чердаке еще холоднее, чем в моей спальне, так что я одну за другой перетаскиваю коробки в свою комнату. Но я не могу допустить, чтобы папа узнал, что я рылась в вещах мамы.

В своей спальне, держа в руке кружку с горячим сквошем и накрыв колени одеялом, чтобы защититься от холода, я открываю первую коробку. Внутри нахожу маленький цифровой диктофон. Я вставляю в него новые батарейки, но, похоже, аппарат слишком стар – он не работает.

В следующей коробке полно поблекших фотоснимков, большинство из них относятся к детству мамы. В третьей коробке скрыто именно то, что мне нужно: аккуратные стопки дневников с наклейками. «Ваша мать никогда не любила что-то выбрасывать, – как-то раз сказал нам папа. – Чтобы вспоминать, какой она была прежде, – так она говорила».

Мне нужно совсем немного времени, чтобы вычислить тот год, когда маме исполнилось пятнадцать, и гораздо больше, чтобы среди кучи тетрадей отыскать ту, на которой была наклейка «1993». Конечно, я и раньше читала большинство из этих записей, но одно дело – читать дневники пятнадцатилетней девочки, когда самой тебе только одиннадцать, и совсем другое – когда тебе самой тоже пятнадцать. Мои глаза выхватывают кусочки записей: «Лаура сегодня снова вела себя как сука. Что тут поделаешь, если нам обеим нравится Тоби…» Потом, несколько месяцев спустя: «Тоби дал мне билеты на „Возьми Это“! Он САМЫЙ ЛУЧШИЙ друг! Что скажет Лаура?»

Да уж… Мама совсем не была похожа на меня, да?

Я торопливо добираюсь до сегодняшней даты, тридцать первого октября. Ее пятнадцатый Самайн. Она не пишет ничего особенного, просто список домашних заданий и напоминание о том, чтобы купить открытку ко дню рождения дедушки. Я чуть не закрываю дневник от разочарования, когда замечаю это: маленькая звездочка в углу страницы.

Я снова всматриваюсь в дневник. Мама не была рассеянной. Она записывала разное, но, кроме этой звезды, на страницах нет никаких сердечек, или человечков, или затейливых орнаментов.

Я переворачиваю страницу. Наверное, я ожидаю увидеть нечто вроде взрывного текста: «ЧТО ЗА ЧЕРТОВЩИНА СЛУЧИЛАСЬ ПРОШЛОЙ НОЧЬЮ?!» – написанного красными чернилами и тридцать раз подчеркнутого. Но там… ничего нет. Остальные страницы за эту неделю чисты.

Лишь десять дней спустя мама снова продолжает записи, но теперь она отмечает совершенно другие вещи. Болтовня о мальчиках и перебранках с подружками исчезла. Теперь мама конкретна – больше перечней домашних заданий, больше напоминаний. В декабре она пишет: «Сегодня порвала с Тоби. Это было тяжело».

Я беру дневник за 1994 год. Здесь то же самое – скучные перечни, и мне почти хочется, чтобы она снова слегка приправила их школьными сплетнями. Но потом, первого февраля, случается кое-что интересное. Мама начинает писать полную чушь.

  • Потеря найдется легко, утрата
  • Всегда
  • безвозвратна, да, да, найдется легко.
  • Пропажа заменится всегда легко. Утрата, да, всегда
  • тяжела.
  • Пропажа, печаль, да, грусть,
  • да, вернется легко обратно. Найдется, да, печаль одна,
  •                                                        печаль тяжела.

Совершенно ясно, что моя мать вовсе не собиралась завоевать какой-то приз за стихосложение. Это очевидный код или загадка своего рода, и мне хочется быть не такой уставшей, тогда я, возможно, сумела бы ее разгадать. Я беру со своего письменного стола чистую тетрадь и переписываю в нее это тайное послание.

Но когда я снова открываю дневник, то замечаю, что на этой тетради есть суперобложка – самодельный конверт из цветной бумаги, склеенный скотчем. Я снимаю его и с горьковатой радостью смотрю на обложку под ним. На простом сером картоне четким, острым почерком моей матери написано: «Рыцарская книга Уны».

Из всего того безумия, что происходило сегодня, это ощущается самым странным. Но это и самое убедительное доказательство того, что в словах Верховного мага была какая-то правда, и от этого я наполняюсь решимостью.

Я продолжаю поиски.

К тому времени, когда я слышу, что папа вернулся домой, я добралась до 2001 года, и в моей тетради прибавилось еще несколько «стихотворений». Мама нечасто писала кодом, и это заставляет меня думать, что она поступала так только тогда, когда случалось нечто по-настоящему важное. Я слышу, как папа без особой настойчивости говорит Олли, чтобы он шел спать, но Олли явно не реагирует, и папа сдается и поднимается наверх. Я слишком поздно соображаю, что он увидит свет в щели под дверью моей комнаты, и спешу выключить лампу.

– Ферн? – тихо окликает меня папа из-за двери спальни.

Мне хочется распахнуть ее, обнять папу и попросить его рассказать мне все, что он знает о маме. Рассказать о сообщениях Верховного мага и маминых дневниках. Попросить его помочь мне разобраться во всем этом.

Но я сижу очень тихо. Дверь между ним и мной точно так же могла быть и бетонной. С тех самых пор, как папа не стал наказывать Олли за его участие в поджоге, я точно знаю, как сильно папа любит Олли и как мало любит меня. Он наконец уходит в ванную комнату, и несколько минут спустя я слышу, как он закрывает дверь собственной спальни. И снова включаю свет.

Когда сквозь занавески на окне начинают просачиваться солнечные лучи, а мои пальцы ноют от холода, я добираюсь до последнего дневника мамы. 2005 год. Год ее смерти. Здесь стихи попадаются чаще, а почерк мамы не так четок. Я листаю страницы до последней записи: второе августа. Никаких стихов, только запись о прививках, которые должны сделать мне и Олли. Нам тогда было по два месяца.

– Что с тобой происходило? – вслух гадаю я.

Мне хочется пробиться сквозь страницы всех этих дневников и заглянуть в сознание женщины, которая их написала. Женщины, которая, похоже, с годами становилась все более загадочной.

Какой-то звук внизу вырывает меня из задумчивости. Должно быть, проснулся Олли. Я тихо спускаюсь вниз и от двери наблюдаю за тем, как он наливает себе стакан молока.

Я колеблюсь. Если я ошибаюсь, то, открывшись брату, буду выглядеть еще более глупо. Но терять мне нечего.

– Это были рыцари? – спрашиваю я.

Олли резко оборачивается, его глаза расширены, и мне не нужно слышать его ответ.

– Понятия не имею, о чем это ты, Ферн.

– А ты знал, что мама была рыцарем? – говорю я. – Ты знал, что ее убили?

Даже обычно бесстрастное лицо Олли не в силах замаскировать потрясение, исказившее его черты.

– И папа должен был знать, – говорю я.

Олли быстро пересекает комнату и хватает меня за руку:

– Не будь такой сукой!

Я вырываю руку.

– Это были они? – шипящим шепотом произношу я. – Скажи правду!

– Не расстраивай его! Бога ради, Ферн, да с чего ты вообще думаешь, что он тебе поверит?

– Я сама в это верю. И у меня есть доказательства. Сообщения от ее убийцы!

Я сую ему свой телефон, и он озадаченно таращится на признание Верховного мага. Когда Олли снова смотрит на меня, на его лице отражается презрение.

– Так позвони в полицию! Как ты думаешь, что они сделают?

– Но почему бы тебе не признаться, если это правда? – шепчу я, когда Олли отворачивается от меня.

– Оставь это, Ферн, – говорит Олли так же тихо. – Просто признай, что мама умерла во сне. Она была обычной. Как я, как папа.

Ему не нужно договаривать.

Но не как ты.

5

Рис.4 Полночные близнецы

Впервые за многие годы я страстно желаю отвлечься от школы. Я надеваю поверх формы куртку с капюшоном и, взяв потрепанную сумку, выхожу в бодрящий холод утреннего Лондона. До прошлого года я и мечтать не могла попасть в колледж Боско, частную школу в Челси, куда отправляют отпрысков политиков и миллионеров. Обычно для людей вроде меня единственным способом оказаться там была работа в туалетах или в кухне.

Учитывая, что его дочь, Лотти, учится в Боско, выглядит ироничным то, что меня в эту школу устроил один из политических оппонентов Себастьяна Мидраута. После пожара Дженни осталась без наказания, только с так называемым направлением к врачу, а ее банде позволили учиться в колледже Святого Стефана. Папа написал гневное письмо нашему местному члену парламента.

– Да как они смеют говорить, что ничего не могут сделать! – шипел он, составляя письмо.

Я помню, что в тот момент моя злость вырвалась наружу.

– Ты можешь кое-что сделать! – закричала я. – Выгони Олли!

Но папа пообещал для него наказание, которое ничего для меня не значило, и лишь качал головой, когда я пыталась объяснить ему, что это Олли отвел меня на то место, и там оставил, и ушел, даже не оглянувшись.

– Твой брат просто запутался, милая, вот и все. Он не такой, как те, другие, они насквозь дурные. Он сменит школу, и все…

Я после этого постоянно отворачивалась от него. Не обращала на него внимания, когда он говорил, что член парламента ответила ему и собирается нас навестить.

– Она сможет подергать за ниточки, – сказал он с надеждой сквозь дверь моей спальни.

Я ему не поверила, но, когда познакомилась с достопочтенной Хелен Корди, членом парламента от Ньюэма, мне пришлось с неохотой признать, что она совсем не плоха. Она держала меня за руку, а ее улыбка не сочилась жалостью.

– Я весьма разочарована тем, что не могу изменить решение судьи, – сказала она, обращаясь ко мне, а не к папе, – но, пожалуй, кое-что я могу для тебя сделать. Я о моей старой альма-матер. В ней есть стипендиальная программа.

– Вряд ли мои оценки настолько хороши, – возразила я.

– Но твои рисунки, возможно, настолько. – Она показала на рисунки и наброски, что висели на стенах нашего дома. – Я кое-что понимаю в искусстве. Сама в свободное время рисую. И способна увидеть, что у тебя необычайный талант, Ферн. Я уверена, что в Боско это учтут, в особенности если я тебя похвалю как следует.

И меня отправили в Боско на полную стипендию по искусству, а Олли перевели в Академию Аптон. Но как ни благодарна я была Хелен Корди, гнев из-за того, как несправедливо пришлось мне страдать перед этим великим переворотом, и из-за того, что всем остальным это в целом сошло с рук, не оставлял меня. А тот факт, что мне приходится ездить туда через весь город, стал постоянным напоминанием о предательстве Олли и папы.

Но сегодня вместо того, чтобы размышлять над тем, как моя жизнь отличается от легкой, веселой жизни других учеников, я могу думать только о маме и о том, что случилось прошлой ночью с Олли. Я снова вспоминаю сообщения Верховного мага. Да, нечто странное произошло с моим братом прошлой ночью, и утром он чуть не подтвердил существование рыцарей. И я должна узнать больше. Вопрос в том, как, черт побери, это сделать?

– Ты с этим справишься, – говорит кто-то.

Сначала я думаю, что это относится ко мне, но потом соображаю, что это Лотти Мидраут утешает всем известную Бет Гудман.

– Мой папа всегда говорит, что просто не нужно принимать «нет» в качестве ответа, – твердит Лотти подружке.

Кто-то в их компании тут же отзывается:

– Мне бы хотелось, чтобы он не принял «нет» в качестве моего ответа.

Лотти делает вид, что замахивается, Бет улыбается, остальные девчонки начинают хихикать.

Не принимать «нет» в качестве ответа. Это как раз то, что мне нужно, – любой ценой заставить Олли рассказать все, что он знает.

После школы я прокрадываюсь в комнату Олли. Он снова задерживается – наверное, где-то болтается со своими друзьями. Я на это и рассчитывала. В комнате густо пахнет лосьоном после бритья и виски с лимонным соком. Здесь, в отличие от моей комнаты, полный порядок. Сувениры на его письменном столе расставлены аккуратно. Папки лежат ровно, на каждой наклейка с надписью заглавными буквами. Раньше здесь были еще и фотографии Олли с Дженни и всей их компанией, они были приколоты на пробковой доске над его столом, – но теперь доска пуста, если не считать нескольких стикеров.

Я открываю ящики письменного стола, пытаясь найти что-нибудь такое, что может рассказать мне о событиях прошлой ночи. Миновали годы с тех пор, как я заходила в спальню Олли, и теперь здесь все совсем не так, как прежде. Раньше повсюду были мои рисунки и его рассказы, хранились каштаны или листья, которые мы собирали в парке. Теперь в ящиках лежат только канцелярские принадлежности и папки, аккуратно надписанные. Это очень странно. Здесь ничего не осталось от Олли, как будто после того, как папа приказал ему прекратить дружбу с Дженни, он просто… просто стер в своей комнате все личное.

Моя рука натыкается на что-то в глубине одного из ящиков, и я достаю помятую фотографию. Сердце подпрыгивает, когда я вижу ее. Мы с Олли в саду, перепачканные песком, смеемся в объектив камеры. На обратной стороне снимка дата: июнь 2012 года. Нам было по семь лет. И те двое счастливых детей даже не представляли себе, что через несколько лет все пойдет прахом.

И только когда мы пошли в среднюю школу – то, как мы выглядели, стало иметь значение. Я сразу это почувствовала. Все хотели общаться с Олли, но всегда находили причину, чтобы отделаться от меня: места мало, стульев не хватает, уже слишком много девочек, и так далее и так далее. Олли шел своим путем. Потом, постепенно, все стало более очевидным. Поначалу Олли в этом не участвовал. Старался не обращать внимания, когда его новые друзья нападали на меня. Потом он стал нервно смеяться при «шутках» в мой адрес. Потом сам стал сочинять такие шутки. Потом…

В замке входной двери звякнул ключ, возвращая меня к настоящему. Вот дерьмо. Я вовремя бросаюсь в гардероб. Он оказывается меньше, чем мне помнилось, пространства между висящей одеждой слишком мало для меня, трудно как следует прикрыть дверцу. Мне остается лишь надеяться, что Олли не посмотрит в эту сторону. Со скрипом открывается дверь спальни.

Через щель неплотно закрытой двери гардероба видно только полоску комнаты, и мне требуется несколько мгновений, чтобы понять смысл странных звуков, что доносятся от кровати Олли. Они такие тихие, что похоже, будто кто-то снаружи пинает листья. Какое-то то ли шарканье, то ли писк. Не делает ли Олли то, чего мне совершенно не хочется видеть? Нет, соображаю наконец я. Он плачет.

В итоге я приоткрываю дверь чуть шире и вижу спину Олли. Он согнулся, как черепаха, и дрожит. Я совершенно не желаю видеть или слышать все это. Уж очень все запуталось.

Когда Олли выпрямляется, я на мгновение пугаюсь, что он почувствует мое присутствие, но этого не происходит. Он что-то достает из-под кровати. Мне не видно, что это, и я не могу хоть как-то пошевелиться, чтобы рассмотреть – он ведь сразу насторожится, – и я приказываю себе не думать ни о чем таком. Олли, похоже, выполняет какой-то психологический ритуал, он глубоко дышит через нос. Выглядит он глупо. Если бы его друзья увидели его сейчас! А потом лампа у кровати мигает. Это происходит снова.

Олли что-то держит на ладони, уставившись на яркий, как солнце, свет, брызжущий от этого «чего-то». Это точно такой же свет, который словно поглощал Олли прошлым вечером. Я такого не ожидала – я думала, что смогу шантажировать брата, но это даже лучше. Шанс добраться до источника этого света. Я распахиваю дверцу и оказываюсь рядом с Олли прежде, чем он успевает оглянуться.

– Что ты… – начинает он, когда я хватаю его за руку. – Нет, ты не можешь!

Мы начинаем драться, он пинает меня в лодыжку, а мои ногти оставляют полукруглые следы на его руке.

– Мне необходимо понять! – говорю я, раскрывая его кулак, как устрицу.

На ладони Олли лежит золотой медальон, тот, который папа подарил маме в день их свадьбы. Я выхватываю его.

– Отдай!

Олли вцепляется в мою руку, когда я пытаюсь открыть медальон. Мы оба теперь держим его, оба остро ощущаем хрупкость вещицы. Свет, льющийся из медальона, течет по моей коже, как масло.

Что-то не так.

Меня разрывает на части, моя голова раскалывается, сердце сжимается. Кожу пронзает миллион иголок. Олли в ужасе смотрит на меня, но я вижу, что он не ощущает никакой такой боли. Комната тает в темноте, потом освещается, как будто мы в поезде, который мчится из одного туннеля в другой. Я мельком вижу какую-то деревянную дверь, обрамленную греческими колоннами, каменный купол, огромных птиц в небе. Здание кажется знакомым, но я не могу его вспомнить. Медальон в моей руке становится слишком горячим. На грудь что-то давит изнутри, как будто в ней надувают шар. Он увеличивается, и увеличивается, и увеличивается. Это уж слишком. Я кричу, и шар лопается.

Я снова стою в спальне Олли. Иглы в коже исчезли, давление прекратилось. Все это сменилось пустотой. В моей груди вакуум, а в комнате нет воздуха. Олли лежит на полу, и он спит. Его пальцы крепко сжимают медальон.

Больше тут делать нечего. Свету был нужен Олли и не нужна я, это слишком очевидно. Я пуста. Высохла. Растрескалась. Я возвращаюсь в свою комнату и с головой накрываюсь одеялом. Темный покой растекается по мне, – это знак того, что я соскальзываю в сон. И тогда они добираются до меня.

Я снова в Уонстед-Флэтс, уже связанная, как мясо для жарки. Какой-то сучок на дереве втыкается мне в спину. Дженни, конечно, там, ее кривая улыбка наполовину застенчивая, наполовину жестокая. Но впрочем, вместо того, чтобы зажечь спичку, она широко разевает рот. Шире, чем на то способен живой человек. И из своей распахнутой пасти она вытягивает нечто… По форме это младенец, но не такой, каких мне приходилось видеть. Его кожа сморщилась от того, что он долго пробыл во рту Дженни, его выпученные глаза белые, это некий гибрид человека и насекомого. Дженни сует его мне, и его лишенные костей руки тянутся ко мне, светлые глаза горят злобой. Я кричу, прижимаюсь к дереву – и просыпаюсь.

С бешено колотящимся сердцем я тянусь к лампе у кровати. В моей комнате обычный беспорядок, по полу разбросаны альбомы для рисования и цветные карандаши. На письменном столе – небольшая скульптура, голова моего ангела-хранителя, она, похоже, смотрит куда-то в окно. В темноте воспоминание о кошмаре слишком свежо, у меня мурашки по коже. Если бы я не знала, что проснулась, я бы боялась даже пошевелиться. Забавно, я не помню, чтобы лепила эту голову.

А голова поворачивается и смотрит на меня. Прижавшись спиной к стене у кровати, я застываю. Губы головы шевелятся.

– Время пришло, Ферн, – говорит она, весомо произнося каждый слог. – А теперь проснись.

Я просыпаюсь. В моей комнате снова темно, только узкая полоска лунного света просачивается между занавесками. Это еще один кошмар, говорю я себе. И, дрожа, снова включаю лампу у кровати. Кто-то посторонний шарит в комнате. Хватает один из моих рисунков. Рыжие встрепанные волосы; шрамы на лице; плохо сидящие латы. На рисунке то самое лицо. Лицо, которое велело мне проснуться лишь несколько секунд назад, теперь уже не сон. Она здесь. Мой ангел-хранитель пришла за мной.

6

Рис.0 Полночные близнецы

Она стоит в моей спальне, точно такая, какой я постоянно видела ее в снах. Я тянусь, чтобы коснуться ее лат. Они холодные, но моя рука как будто не в состоянии до них дотронуться, как будто на самом деле они не здесь.

– Как?.. – начинаю я, а потом чувствую, что теряю сознание.

В одно мгновение женщина оказывается рядом, ее рука обхватывает мою талию. Теперь, вблизи, я как следует вижу ее лицо, окруженное мягким голубым светом, не имеющим источника. Стена прохладная и твердая под моей ладонью, но, когда волосы женщины задевают мое плечо, все остальное расплывается. Это невероятно странное ощущение – как будто мое тело пытается заснуть, а сознание бодрствует.

Я дрожу, мое сердце колотится, голова наполняется жаром. Это не совсем страх, но нечто близкое к нему. И в этом нет смысла. Как она может быть здесь?

– Ты та, что мне снится?

Я не могу произнести «ангел-хранитель». Это слишком уж по-детски.

Когда она начинает говорить, ее голос звучит как последний отзвук эха.

– Я проходила через твои сны, да. Меня зовут Андраста[4].

– Анн-драст? – Я напрягаюсь чтобы расслышать ее.

– Андраста, – поправляет меня она, наклоняясь ближе.

Ее дыхание – зимний ветер – щекочет мою кожу. У нее странный акцент, я не могу его узнать.

– Как ты здесь оказалась? – спрашиваю я.

– Я пришла, чтобы отвести тебя домой.

– Здесь мой дом.

– Я имею в виду мой дом. Аннун.

Я вздрагиваю. Аннун. Подземный мир. Андраста замечает мою реакцию.

– Ты уже бывала там прежде, Ферн Кинг, – говорит она. – Ты ходишь в Аннун каждую ночь, пока твое тело спит здесь, в Итхре.

Сначала я ее не понимаю. Потом начинаю складывать кусочки загадки. Мама умерла во сне. Олли, которого было не разбудить. Появление Андрасты во множестве моих снов.

– Аннун – это вроде… мира снов?

– Верно. – Андраста отворачивается от меня, что-то ища.

– Значит, – я пытаюсь встать и последовать за ней, но ног у меня будто нет, – ты… ты в Аннуне живешь жизнью рыцаря?

– Рыцари трудятся в Аннуне, но они часть этого мира, как и ты.

– Они трудятся?

Андраста вздыхает, как будто времени у нее не слишком много, но она понимает, что проще рассказать мне то, о чем я хочу знать.

– Рыцари в Аннуне защищают людей твоего мира.

Я думаю о том, как Андраста всегда является, чтобы спасти меня, когда мне снится какой-нибудь кошмар.

– Вы защищаете нас от наших снов?

– Я не рыцарь, Ферн Кинг.

Я выразительно смотрю на ее латы, на меч, что висит у бедра. Она хмурится:

– Я хочу сказать, я не рыцарь в том смысле, в каком ты думаешь.

– Тогда… – Мои мысли мечутся. – Тогда что ты такое?

Как только я это произношу, я думаю, не сделала ли неверный шаг. Вопрос вроде как выглядит грубым. К счастью, Андраста лишь вскидывает брови.

– Я одна из фей, – отвечает она.

Она гладит меня по руке, явно полагая, что полностью ответила на мой вопрос, и начинает открывать все ящики моих шкафов и комодов.

И пока ее пальцы – с черными полосками грязи под ногтями – роются в моих носках и трусиках, я осознаю, что совершенно не злюсь из-за такого вторжения в мое личное пространство. Эта женщина видела мои самые мрачные, самые пугающие кошмары. Она разрезала веревки, что держали меня у горящего дерева, и вынесла из пламени. Она защитила меня, когда Олли пытался пить мою кровь. Когда я убила своего отца, она выдернула нож и снова вдохнула жизнь в его тело. Она моя сестра-мать-друг. Конечно, ей можно заглядывать в мои вещи.

– Но почему вы… почему рыцари… должны защищать нас от наших снов? То есть я хочу сказать… это ведь просто сны, так?

Андраста неодобрительно оглядывается на меня:

– Просто?

– Нет, я не то хотела…

Я не уверена, что не оскорбила ее.

Она начинает копаться в хламе на моем письменном столе, находит квадратную коробочку, оклеенную поблекшим черным бархатом. Открывает ее. Внутри – маленькое золотое карманное зеркальце, совсем простое с виду, если не считать буквы «У», выгравированной туманными завитками, и цитаты из старого стихотворения на задней части.

– Вот что я искала, – говорит Андраста, доставая зеркальце из коробки. – Я рада, что оно уцелело. Если бы оно разбилось, я не смогла бы помочь тебе ни в одном из миров.

Это зеркало когда-то принадлежало маме. И это единственная вещь, которую она оставила мне по завещанию. Папа отдал его мне со странным выражением на лице, а когда я стала к нему приставать, сказал, что мама держала это зеркало в руках, когда умерла. «Если честно, я вообще не хотел его оставлять, милая, – сказал он. – Но твоя мать так тревожилась из-за того, чтобы передать его тебе, что мне пришлось. Но лучше тебе убрать его подальше, тебе не кажется?»

Я провела немало часов, одинокими вечерами поглаживая ладонями поверхность этого зеркала и гадая, с какой стати мама оставила его мне.

– Это портал в Аннун, – говорит Андраста, вкладывая зеркало мне в руку. – Открой его, и идем со мной.

Она снова улыбается, но на этот раз улыбка как будто шире ее рта. Свечение, окружающее Андрасту, становится ярче.

Зеркало горячее, но я не уверена, в металле дело или это кровь бушует в моем теле. Чувство отчаянного головокружения, которое я испытала, увидев в своей комнате Андрасту, возвращается.

– А в Аннуне безопасно? – спрашиваю я.

Андраста улыбается:

– Аннун рождается из твоих снов и твоих кошмаров. Его создает воображение каждого из живых существ в этом мире. Конечно, для смертных он небезопасен.

Она протягивает руку и открывает зажимы. Зеркало падает на мою ладонь. Голубой свет – такой же, как тот, что окружал Олли, – распространяется, пока не затопляет мою спальню. Он мягкий, мерцающий, как свечение планктона, что превращает океан в ковер света. Может, это и не свет вовсе, а крошечные живые организмы? Странных очертаний, словно живые тени, танцующие на стенах и потолке. Духи, кошки и медведи, старые аэропланы с пропеллерами и бегущие волкодавы.

Я готовлюсь к тому, что меня пронзит тысяча иголок, что мне покажется, будто меня рвут на части, как это было с медальоном Олли, – но ничего такого не происходит. Свет ложится на мою кожу, как шелковое покрывало. Он ползет вверх по моим рукам, по груди, и я вдруг понимаю, что, если это продолжится, он задушит меня. Я пытаюсь бороться с ним, но моя растущая паника каким-то образом смешивается с неудержимой сонливостью. И последнее, что я вижу, – как свет обвивается вокруг моих волос, проникает мне в рот… и непонятный, пристальный взгляд Андрасты.

А потом я тону.

7

Рис.1 Полночные близнецы

Я барахтаюсь в черной воде, не в силах дышать, но не задыхаясь. Если я открываю рот, тьма вливается в него, как смола, я давлюсь. Звуки искажаются, превращаясь в вибрацию, что сотрясает меня, и из всех чувств у меня остается лишь слух.

Похоронена заживо.

Значение этих слов доходит до меня через несколько секунд после того, как они приходят мне на ум.

Я не могу умереть вот так. Плыви.

Но я не понимаю, где верх.

Как только я начинаю думать, что выхода нет, я ощущаю давление. Закладывает уши. Тело тяжелеет, а может быть, это тьма становится не такой плотной. Звуки теперь более отчетливы. Кричит какая-то женщина; слышится звук скрежета металла о металл; гортанные рыдания. Потом с усилием, которое непонятно почему мне необходимо предпринять, я прорываюсь сквозь ночь и оказываюсь на солнечном свете.

Сначала я могу понять лишь то, что я уже не в своей спальне. Смутные очертания вокруг становятся четче. Ох… Я в Лондоне. Над головой торчит знак метро. За ним видны башенки и окна Тауэра. Улицы вокруг нас пусты, если не считать нескольких незнакомцев, которые, в типичной для горожан манере, делают вид, что никого не замечают. Меня охватывает разочарование. Все это слишком знакомо.

Хотя, вообще-то, кое-что здесь иначе. В конце концов, люди не одеты в обычную деловую одежду, и они определенно не держатся так же собранно, как в реальном мире. Дело не просто в том, что они меня не замечают, – они как будто не полностью владеют собственными телами. На одной женщине шифоновый плащ до земли и ожерелье из ярких желтых цветов, и ничего больше. Она кружится на улице, раскинув руки, хрипло смеется чему-то. Когда она проходит мимо меня, земля под ногами вздрагивает.

Маленькие водовороты голубого света скользят над булыжной мостовой. И та, словно по волшебству, преображается. Грязные булыжники превращаются в пышные клумбы трав и цветов. И меняется не только земля под ногами. Каждый кусочек бетона и камня, делающих эту часть Лондона такой суровой, трансформируется в некое детское представление о лесе. Плющ, пурпурный мох и клематисы расползаются вверх по стенам. Знак метро становится подсолнухом, куда больше тех, что существуют в реальном мире. Женщина-хиппи движется вперед. За ее спиной все возвращается в обычное состояние, и из-за воспоминания о том, чем были эти камни всего несколько секунд назад, они кажутся еще более серыми, чем прежде.

Похоже, во мне проснулся поэтический дар.

– Вау, – говорю я.

Андраста кивком предлагает мне следовать за ней. Совсем недавно я не могла отвести от нее глаз, но теперь мое внимание полностью захвачено Аннуном. На первый взгляд все и вправду похоже на знакомый мне Лондон – даже граффити красуются кое-где на стенах, – но, если присмотреться внимательнее, можно увидеть гораздо больше. По стенам домов карабкаются экзотические ящерицы. Уединенные сады громко шелестят листвой, растения взрываются цветами, когда мы проходим мимо. Даже сами здания странно мерцают, иногда они те же, иногда превращаются в старые бревенчатые таверны, которые, должно быть, стояли на этих улицах сотни лет назад. Я замечаю в одном из переулков золоченую статую, окутанную лентами всех цветов, какие только можно вообразить.

Когда мы проходим мимо людей, ведущих себя странно, я спрашиваю Андрасту, все ли с ними в порядке.

– Это сновидцы, – поясняет она, даже не взглянув на них.

Я наблюдаю за мальчиком примерно моего возраста: он решительно карабкается по отвесной стене, высящейся над нашими головами, а кирпичи под его пальцами превращаются в червей.

– Мы идем сквозь сны? – спрашиваю я.

– Сновидцы иногда видят нас, а иногда нет, – говорит Андраста. – А иногда они даже помнят нас, когда просыпаются, как ты запомнила меня. А иногда они нас забывают в пространстве между мирами.

– Но там, в моей спальне, ты говорила, что Аннун не безопасен.

– Это так. Он даже может быть смертельным. Потому что если ты умираешь в Аннуне, ты также умираешь и в Итхре, твоем мире.

Не об этом ли говорила Клемми? На ее теле было множество отметин.

– Значит, мою маму могли убить здесь? – спрашиваю я. – А выглядело это так, как будто она просто умерла во сне?

– Да, – говорит Андраста, сжимая мою руку. – Да, я думаю, с Уной случилось именно это.

На меня накатывает волна печали. Андраста шагает дальше, но я чувствую, что она молчит просто потому, что знает: разговоры о смерти мамы могут свести меня с ума.

Вдали собирается небольшое торнадо голубого света. На его пути стайка похожих на эльфов существ прячется в трещинах стен ближайших зданий. Тут я замечаю, что и воздух здесь отличается от воздуха в реальном мире. Он видимый – как пыль, попавшая в солнечный луч.

– Это инспайр, – поясняет Андраста, когда я спрашиваю ее об этом.

Она раскрывает ладонь и позволяет собраться в ней лужице голубого света.

– Инспайр создает Аннун. И он происходит отсюда, – она кладет руку мне на лоб, – и отсюда. – Теперь ее ладонь касается моего сердца.

– Его порождают люди?

– В каком-то смысле да. Твой мир, Итхр, творит все в Аннуне. Мы не можем существовать без ваших мыслей и снов. Но и вы не можете существовать без нас. Без Аннуна, который питает ваше воображение, вы не сможете быть самими собой. Вы бы тогда потеряли понимание того, кто вы есть. Вы не имели бы ни надежд, ни страхов, ни амбиций, ни желаний – ничего, что отличает людей друг от друга.

Я вытягиваю руку, когда мы идем дальше, и наблюдаю за тем, как инспайр играет на моих пальцах. Он ластится, как щенок, желающий понравиться. Одному особо игривому завитку, похоже, доставляет удовольствие кататься вверх и вниз по моей руке. Потом он подпрыгивает к моему лицу, как щенок, который хочет меня лизнуть. Я отмахиваюсь от него. И застываю.

Что-то не так. Я внимательно смотрю на свою руку, гадая, не сделал ли с ней что-то инспайр. И снова касаюсь своего лица. Теперь уже обеими руками. Этого не может быть. Пошарив в кармане, я нахожу мамино зеркало, но мне почти страшно смотреть в него. Должно быть, это какая-то ошибка. Я держу зеркало перед собой. Мне нужно несколько мгновений, чтобы сосредоточиться на правой стороне моего лица. Красные радужки, светлые волосы, белая как кость кожа. Это я. Но кожа гладкая. Следы ожогов исчезли.

– Их нет! – истерически восклицаю я. – Что со мной случилось? Что вообще происходит?!

Не могу сказать, что я расстроена. Я всегда мечтала о том, чтобы того костра никогда не было. Это просто ошеломляет. Это мой мир. Мир, где я не выгляжу как какой-то чудик. Я не хочу, не хочу из него уходить.

– Почему нет ожогов? – спрашиваю я Андрасту.

– Потому что они новые, – отвечает она.

– Не понимаю.

– Они еще не стали частью тебя. Ты не представляешь себя таким образом.

– Значит, я просто выгляжу так, как мне хочется выглядеть?

Ну нет, тут же думаю я, если бы это было так, у меня не было бы красных глаз.

– Нет, – говорит Андраста. – В Аннуне ты выглядишь так, как ты думаешь, что выглядишь. Ожоги недавние, ты еще не привыкла к ним. Возможно, и никогда не привыкнешь. Так что ты не видишь их на себе, когда приходишь сюда.

– Значит, я не могу изменить остальное в своей внешности? – спрашиваю я.

Глаза Андрасты странно мерцают.

– Разве это так плохо – выглядеть иначе?

Я смотрю на ее шрамы и встрепанные волосы.

– Нет, – говорю я наконец, хотя, скорее всего, она знает: я так не думаю. – Нет, ничего плохого в этом нет, наверное.

Она шагает дальше:

– Нам не стоит останавливаться. Мы должны дойти до Тинтагеля.

– Тинтагеля?

Я пытаюсь вспомнить, где слышала прежде это название.

– Погоди… Тинтагель – это же какой-то замок?

– Да. Это замок танов[5].

– Но… но разве он не в другом конце страны? В Корнуолле?

– То не настоящий Тинтагель. Настоящий Тинтагель здесь, в Аннуне.

Мы поворачиваем за угол, и я полностью теряю ориентацию. Мы бы должны были проходить мимо собора Святого Павла, но я вижу только глубокий ров, до краев полный мутной водой, а за ним – деревянную стену.

– Тинтагель, – говорит Андраста, показывая вверх.

Я ошибалась. Там, именно на том месте, где и следует, стоит собор. Но это не совсем то здание, которое мне знакомо. Очертания те же – купол, венчающий корону из колонн. Но это настоящий монстр, Франкенштейн, построенный из самых разных материалов. Пластины мрамора перемежаются с красным кирпичом и тесаным камнем. Огромные колонны отчасти каменные, отчасти образованы строительными лесами. Четыре зубчатые башни обозначают углы здания. Флаг с эмблемой из пятиконечной звезды в круге развевается над центральным куполом. Я вдруг осознаю, что мельком уже видела этот замок, когда пыталась отобрать у Олли медальон. Значит ли это, что Олли внутри Тинтагеля? И чтó может понадобиться рыцарям от моего брата?

Я так увлеклась, таращась на эту новую версию собора Святого Павла, что почти не заметила теней, пролетевших над нами. Они закружили у купола, как штормовые тучи. Это огромная стая птиц. Потом одна из них садится на стену, складывая большие крылья на спине, и я, вздрогнув всем телом, понимаю, что это совсем не птица.

– О боже мой…

В небе кружат ангелы. Они, разноцветные, парят над шпилями замка. Многие опускаются на крыльцо. Некоторые благосклонно посматривают на меня. Другие приземляются на четвереньки и усмехаются, обнажая клыки. Среди них резвится херувим, толстенький и веселый.

Я смотрю на все это разинув рот, а Андраста, оставив меня, быстро идет к сторожке у ворот, встроенной в деревянную стену, рядом с поднятым мостом. Я наконец припускаю за ней.

– Это здесь живут рыцари? – выдыхаю я.

– Да. – Она останавливается и впервые хмурится, глядя на меня. – Но они тебя не ждут, Ферн.

– Что ты хочешь сказать?

– Твоя мать хотела, чтобы ты стала рыцарем, как и она.

– Мама хотела?..

– И я сделаю, что смогу, чтобы исполнить ее желание, но и ты должна сыграть свою роль.

– Как?..

Но Андраста не объясняет, она просто протягивает руку стражу в домике. Я смотрю в небо, но ничего не вижу, вопросы о маме и рыцарях мельтешат в моей голове, как крылья тех ангелов. Они напоминают мне об одной из моих немногих подруг в ту пору, когда я училась в колледже Святого Стефана. Семья Лорен была крайне религиозной. Ей никогда не позволяли приглашать меня, потому что они боялись, что мои глаза могут быть неким знаком. Мы с Лорен в конце концов разошлись. Трудно продолжать дружить с человеком, чьи родители полагают, что тебя нужно облить святой водой и подвергнуть экзорцизму.

В воздухе разносится пронзительный крик. Ангел, сидящий на стене, теперь не один. Десятки их устроились там, и каждый следит за нами глазами, похожими на кошачьи. Андраста кладет руку мне на грудь.

– Ты о ком-то вспоминала? – спрашивает она, не сводя глаз с ангелов.

– Я просто подумала об одной давней подруге.

– И что именно?

– Просто эти ангелы напомнили мне о ее родителях и о том, как они боялись… Ох.

Учитывая, что́ Андраста недавно рассказала мне об инспайрах, пожалуй, размышлять в присутствии этих ангелов о людях, считавших меня одержимой, было не лучшей идеей.

Ангелы снова взлетают. На картинах они выглядят грациозными существами, но эти казались состоящими из сплошных углов. Один пикирует к нам, вытянув перед собой руки и когтистые ноги, как коршун. Я мельком замечаю пару рогов, пробивающуюся сквозь курчавые волосы ангела, – и тут же Андраста наносит удар мечом по его груди. Ангел шарахается прочь, но его нечеловеческий вопль приводит остальных в ярость.

– А теперь беги!

Андраста грубо толкает меня в сторону подъемного моста, который медленно опускается. Но я никак не могу бросить ее наедине с этими тварями. Инспайры колеблются вокруг меня, словно подзаряжаясь от моей паники. Я уже слышу шум крыльев ангелов, сотни этих крыльев колотятся ритмично, словно некое гигантское сердце. Они разом бросаются вниз. Андраста стоит передо мной, защищая меня, как всегда. Ее меч описывает в воздухе дугу, распоров брюхо одного ангела. Его яростный крик мгновенно стихает, и он рассыпается, как горящая бумажка. Тогда остальные поворачивают к Андрасте, ее нападение отвлекло стаю от меня. Я уже не вижу ее, вижу только огромную пульсирующую массу перьев. И, пытаясь отпихнуть эти крылья, смутно думаю, что меч мне не помешал бы. Или какое-нибудь другое оружие, я не привередлива.

Бух. Чье-то копье разом пронзает трех ангелов. А когда они вновь превращаются в инспайров, из которых были созданы, по площади разносится стук копыт.

Четыре всадника в средневековой одежде галопом несутся к нам. Первой скачет женщина, она намотала поводья на руку и уже готовится метнуть другое копье. Она выкрикивает какое-то слово, и ее спутники веером расходятся в стороны. Один откололся от других и своим копьем подает сигнал лидеру. Они одновременно бросают копья в гущу ангелов, сразу выведя из строя не менее десяти из них. Всадники, мгновенно подхватывая копья с земли, одним броском переворачивают их в воздухе, чтобы снова метнуть в противника. Ангелы кружат, собираясь встретить новую атаку. Тут четвертый всадник скачет прямо к Андрасте и ко мне.

Сильные руки бросают меня на спину мчащейся лошади. Я оказываюсь сидящей перед кем-то, боком в седле. Лошадь гремит копытами по мосту. Я успеваю заметить двор, а за ним пышный сад, и мы уже несемся вверх по широким ступеням в замок Тинтагель.

8

Рис.2 Полночные близнецы

Когда лошадь резко останавливается, я сползаю вниз и, пошатываясь, опускаюсь на землю, в голове у меня гудит от адреналина. Между конскими ногами я замечаю Андрасту, вбежавшую в широкую парадную дверь. Она и другие всадники тут же закрывают створки двери и запирают на деревянный брус. Ангелы молотят в дверь снаружи.

– Все в порядке, – говорит мне один из всадников. – Ничто, решившее причинить нам вред, не может проникнуть за эти стены без дозволения главы танов. Тебе ничего не грозит.

Женщина, чье копье спасло нас, жестом приветствует своих друзей.

– В первый раз сразила троих одним ударом, надо же! – смеется она.

Въезжать в собор на лошади более чем странно, но это забывается сразу, когда я вижу его изнутри. Я привыкла к золоченым картинам на потолке и атмосфере благоговения, там каждый ступает осторожно. Но в этом мире собор Святого Павла более не место поклонения. Это, безусловно, некий замок. Да, вдоль стен и здесь тянутся галереи, но я нахожусь во внутреннем дворе, открытом всем стихиям. Вокруг я вижу мужчин и женщин в странной униформе, они окликают друг друга или спешат к маняще открытым дверям с охапками бумаг.

– Ты в порядке? – спрашивает юноша, посадивший меня на свою лошадь.

Он спешивается куда более элегантно, чем я. У него спутанные каштановые волосы и дерзкая улыбка.

– Ух ты! – говорит он, в первый раз по-настоящему увидев меня. – Прикольные глазки!

Никто и никогда прежде не называл мои глаза прикольными. Ненормальными – да. Или странными. Я не знаю, что делать с таким комплиментом, но, похоже, мне и не нужно ничего делать, потому что к юноше уже подходит мужчина в зеленой униформе.

– Полагаю, мне следовало знать о том, что появился авентур, Райф, – слышу я его укоряющий голос, и тут же Андраста хватает меня за руку и тащит вперед.

– Что такое авентур? – спрашиваю я ее, оглядываясь на Райфа, который спорит о чем-то с мужчиной в зеленой униформе.

– Это некто из вашего мира, кто пришел в Аннун через портал. Тот, кто не спит, а находится здесь в полном сознании. Пойдем.

Мужчина в зеленой униформе замечает, что мы удираем, и пускается за нами.

– Куда мы идем? – спрашиваю я.

– К тому, кого мы должны убедить, – отвечает Андраста.

– Прошу прощения! – Мужчина в зеленой униформе шагает уже следом за мной. – Прошу прощения. Вы должны…

Андраста резко оборачивается и одаряет мужчину ледяным взглядом. Он тут же теряет уверенность.

– Виноват, миледи, я не знал…

Но мы не ждем, пока он договорит. Андраста толкает меня вперед.

Люди смотрят на нас, когда мы идем через двор и сквозь огромную арку, что выводит под главный купол. Пол здесь уже не из плитняка, а из полированного мрамора, уложенного затейливым орнаментом. Мурашки, ползущие по спине, предупреждают меня о том, что за мной наблюдают. Я инстинктивно смотрю вверх. Высоко над нами по внутренней стене купола тянется галерея. И оттуда смотрит вниз похожий на медведя мужчина. Он широко расставил ноги, тяжелые и крепкие, как корни дерева. Он высок, это мне понятно даже с такого расстояния, и бородат. У меня возникает чувство, что он обозревает свои владения, уже отметил двух чужаков и прикидывает, что теперь делать. Мы проходим дальше, где потолок ниже, и я теряю его из виду, кем бы он ни был.

Мы пересекаем нечто вроде большой прихожей, минуем еще один коридор, а потом Андраста стучит в старую деревянную дверь в самой дальней части замка. Никто не отвечает. Андраста стучит снова.

– Не меня ли вы ищете, миледи? – звучит нараспев за нашими спинами низкий голос.

Это тот самый мужчина, которого я видела на галерее всего несколько секунд назад. Я не понимаю, как он сумел так быстро очутиться внизу, но он не похож на человека, который стал бы отвечать на такой вопрос. Вблизи он выглядит еще выше, чем я думала.

Андраста дергает меня за руку.

– Это Ферн Кинг. Она должна быть таном, – говорит она мужчине.

Судя по всему, быть «леди» или «феей» в Аннуне не означает, что вы обучены тонкостям светской беседы.

Мужчина протягивает мне руку:

– Лорд Элленби. Войдем?

Комната за дверью настолько поражает, что я почти забываю, зачем мы здесь. Полукруглую внешнюю стену прорезают огромные окна. Видимо, сейчас закат, потому что свет, льющийся сквозь них, окутывает все утомленным теплом. Стена позади меня от пола до потолка скрыта за книжными стеллажами. Письменный стол с кожаной столешницей занимает почетное место в центре комнаты, сбоку на деревянной подставке – глобус. Все выглядит просто, но каждая вещь здесь – от деревянных карнизов до хрустальных стаканов для виски на боковом столике – была изготовлена с терпением и страстью.

Лорд Элленби жестом предлагает нам сесть на стулья перед его столом. Я сажусь. Андраста – нет.

– Почему бы нам не начать с того, что ты расскажешь, как очутилась сидящей здесь, хотя ты не тан? – говорит лорд Элленби, невозмутимо глядя на меня.

Я не знаю, что такое тан, но чувствую, что это возможность для меня «сыграть свою роль», как выразилась Андраста. И я включаю манеры хорошо воспитанной студентки колледжа Боско. Это вроде бы всегда работало.

– Мне очень жаль, что все так обернулось, но моя мать была рыцарем, и мне тоже хотелось бы им стать, пожалуйста.

– Понимаю, – кивает лорд Элленби. – А кто твоя мать?

– Уна Кинг.

Все его тело напрягается.

– Единственной Уной, какую я знал, была Уна Горлойс.

– Да! Это ее девичья фамилия, до того, как она вышла замуж за моего папу.

Лорд Элленби вздыхает, как огромный медведь, и запускает пальцы себе в волосы.

– Мне жаль, что ты так рано ее потеряла. Когда я услышал, что она умерла, я подумал о тебе и твоем брате.

Я чуть не говорю «спасибо», что всегда казалось мне стандартным ответом на выражение сочувствия, пусть и с запозданием на пятнадцать лет, но тут что-то щелкает у меня в голове.

– Что вы имеете в виду? Что значит – вы услышали о ее смерти? Я думала, вы могли знать, как…

– Твоя мать отказалась от рыцарства вскоре после того, как вы родились.

Я чувствую, что слабею.

– Так вы не знаете, как именно она умерла? – спрашиваю я.

– Но разве ты не поэтому хочешь присоединиться к нам? Чтобы выяснить, что произошло с твоей матерью?

Андраста, стоящая у меня спиной, сжимает мое плечо. Я понимаю, что она хочет сказать. Не напирай на это. Проблема в том, что я не думаю, будто правда поможет мне найти то, что мне нужно, – да, я очень хочу узнать, что с ней произошло, но сейчас, прогулявшись по этому миру, я хочу уже намного больше. Наконец я останавливаюсь на том, что похоже на правду.

– Я хочу следовать за ней.

Лорд Элленби смотрит на меня пристально, вызывая у меня неловкость. Потом кивает, предлагая пойти за ним. Он ведет меня снова к тому изысканному мраморному полу под куполом. Четыре каменные колонны по углам поддерживают крышу. Издали кажется, что по ним стройными рядами ползут миллионы муравьев. Когда я подхожу ближе, я вижу, что это не муравьи, а имена – бесчисленные имена, и к каждому добавлен год, и они тянутся вверх, и вверх, и вверх.

– Это, – говорит лорд, показывая на движущиеся слова, – список наших погибших. Несколько веков назад это были простые гравировки, но, когда место кончилось, феи заставили их двигаться, чтобы поместились другие.

Я смотрю на список. Длинный перечень призраков, имя каждого – рядом с годом, когда он умер.

– Ферн, – говорит лорд Элленби, – ты вообще знаешь, чем мы здесь занимаемся?

– Вы сражаетесь с кошмарами.

– Мы защищаем людей от худшей части их собственного воображения – той части, которая способна убить их. Иногда это означает схватку с кошмарами, да. Но здесь трудятся не только рыцари, мисс Кинг. Рыцари – просто часть большой организации, называемой танами. Нас сотни, и мы защищаем сновидцев в этом мире.

Я оглядываюсь вокруг, на целеустремленный и суматошный Тинтагель. И представляю, как мама проходит под этими аркадами, представляю, как она стоит вот здесь, где сейчас стою я. И риск оказаться в списке имен на колонне кажется вполне справедливой ценой за возможность изучить Аннун. Узнать больше о маме.

– Мне все равно хочется присоединиться к вам, – говорю я лорду Элленби.

Но лорд лишь качает головой.

– Это не так делается, – говорит он. – Это не та работа, за которую ты берешься потому, что ею занимались твои родители. Ничего подобного. Мы спасаем жизни людей, которые никогда не узнают о том, что нуждались в спасении. Мы избраны за особый дар. За храбрость и преданность, силу и воображение, которые, я уверен, у тебя есть. Но намного важнее другое качество – готовность умереть за кого-то. За кого угодно. Ты понимаешь меня?

Я киваю, в горле у меня пересыхает.

– Можешь ты, Ферн, сказать мне, положа руку на сердце, что, если в опасности окажется твой злейший враг, ты рискнешь своей жизнью ради него?

Я думаю о Дженни, но потом мне на ум приходит Олли. Я в глубине души знаю, что не стала бы спасать моего брата, окажись он в опасности. Думаю, я просто наблюдала бы; я бы наблюдала за тем, как он умирает. Мой злейший враг, возможно, находится внутри этих самых стен. Но я не могу допустить, чтобы лорд Элленби это узнал.

– Я могу быть таким человеком, хотя, – говорю я ему. – Если бы я могла просто…

– Это и есть причина, по которой ты не избрана, Ферн.

Он подает знак двум мужчинам: на одном из них – зеленая туника с золотым пером, вышитым на ней, на другом – черная, с эмблемой в виде серебряного сокола.

– А мой брат избран? – спрашиваю я, не в силах скрыть горечь, прозвучавшую в моем голосе. – Олли Кинг? Он здесь?

Лорд Элленби смотрит на мужчину в зеленой тунике, и тот неловко кивает. Я не могу удержаться от смеха. Значит, Олли признан обладающим преданностью и храбростью, а я – нет? Вот уж шуточка!

– Ладно, а теперь кое-кто придет и поможет тебе забыть, – говорит лорд Элленби. – Ты проснешься – и все это исчезнет. Ты ничего не слышала о рыцарях, и ты будешь думать, что твоя мать, да упокоит Господь ее душу, умерла естественным образом.

Забыть? Я не хочу забывать. Я чувствую, как Андраста рядом со мной дрожит от переполняющей ее энергии. Но это не ее схватка. Моя. Даже если лорд прав, я не могу избавиться от этого сна, раз уж увидела его.

– Пожалуйста, – прошу я, – позвольте мне проявить себя. Я могу быть не хуже любого другого здесь.

– Нет, Ферн, – отвечает он тоном добрым, но решительным, и подает знак человеку в черной тунике. – Отведи ее к морриганам[6], – приказывает он.

– Нет, – резко произносит Андраста. И хватает меня за руку, чтобы не дать мужчине увести меня прочь. – Она должна пройти Испытание.

Я благодарно прижимаюсь к ней.

– Миледи, – говорит лорд Элленби, – ты знаешь, что это не так делается.

Он отворачивается, а человек в черной тунике шагает вперед, но Андраста меня не отпускает.

– И еще у меня есть вот это, – говорит она так, словно выкладывает козырную карту.

И показывает помятый конверт. На нем восковая печать, сломанная, и буквы «ЛЭ», начертанные тем самым острым почерком, который я мгновенно узнаю.

Лорд Элленби застывает, когда его взгляд пробегает по написанным строчкам. Я вытягиваю шею, чтобы тоже прочитать, и, когда вижу слова, мое сердце замирает.

Лайонел – я взываю к твоему долгу. Сделай так, чтобы моя малышка прошла Испытание. Уна.

– Вы не оставили мне выбора, – говорит Андраста.

Лорд Элленби тяжело кивает.

– Ладно. Пусть так, – говорит он. – Хорошо. Мисс Кинг, ты пройдешь Испытание завтра ночью. Увидим, найдешь ли ты свое место здесь. Но должен предупредить, что это опасно. Ты должна понимать, прежде чем ввяжешься во что-то, о чем ты мало что знаешь. А если справишься, ты можешь и не стать рыцарем. Будь и к этому готова.

Он разворачивается, но потом оглядывается:

– О, и… мисс Кинг…

– Да, сэр?

– Ты должна завтра принести что-то драгоценное. Не дорогое. Но ценное для тебя.

– Хорошо, сэр. И… спасибо.

Меня обуревают чувства. Моя малышка. Мама. Мама хотела, чтобы я стала рыцарем, и она воззвала к какому-то долгу, чтобы быть уверенной: у меня будет шанс. В глубине моего тела рождается тепло, оно поднимается к груди. Не это ли означает безусловную любовь? Когда другой всегда займет твою сторону?

Кто-то отводит меня в боковую комнату, где полно медного оборудования. Там женщина в зеленой тунике берет мое зеркало-портал и крепко зажимает его в тисках. Она внимательно исследует его, потом пристраивает рядом с ним какие-то диски. Пять указателей оживают, нацеливаясь прямо на мое зеркало. Работая, женщина болтает.

– Каждый авторизованный портал имеет собственные точки входа в Аннун и выхода из него. Лондонские таны, к примеру, всегда прибывают на платформу около Тинтагеля, и тебе нужно вернуться на эту платформу, чтобы покинуть Аннун.

– Значит, я могу просто открыть зеркало и вернуться в реаль… то есть в Итхр?

– Боюсь, нет. Это помогает нам регулировать и регистрировать авентуров, попадающих в Аннун и выходящих из него.

– Авентуры. Это люди вроде меня, так? Которые не спят.

– Верно. Конечно, ты можешь раздобыть нелегальный портал, который вернет тебя в Итхр не через точку входа, но эти штуки довольно коварны. Весьма коварны.

Наконец она выпрямляется:

– Сдается мне, что твое зеркало уже какое-то время служило порталом.

– О чем это вы?

– Зеркало много лет имело две точки входа. Видишь?

Она нажимает кнопку, и один из указателей оживает, похоже придавая энергии инспайру, что рядом с нами, и тот «включает» зеркало. Зеркало начинает светиться, потом показывает смутную картинку. Я напрягаюсь, стараясь ее рассмотреть: знак метро рядом с «Тауэр-Хилл», где я очутилась всего несколько часов назад, если, конечно, в этом мире время измеряется часами. Потом картинка меняется, я вижу тот самый зеленый сад, который заметила, когда меня везли вверх по ступеням в Тинтагель.

– Это места, с которыми связан твой портал. Второе изображение – ну, я бы сказала, что это зеркало раньше принадлежало рыцарю.

– Так и есть, – говорю я. – Оно принадлежало моей матери.

– Что ж… – Женщина улыбается. – Постарайся, чтобы она гордилась тобой.

Она нажимает еще одну кнопку. На этот раз просыпаются все пять указателей на дисках, направляя пять лучей инспайра на зеркало, пока оно не становится слишком ярким, чтобы смотреть на него. Нарастает высокий пронзительный звук, и я осознаю, что это под давлением вопит само зеркало.

– А оно не разобьется? – кричу я сквозь шум.

Но женщина слишком занята своим делом, чтобы ответить; она настраивает поточнее указатели, пока давление на зеркало вроде бы не ослабевает. Наконец она поднимает голову:

– Ну вот. Я просто изменила точку входа. Когда ты придешь в следующий раз, окажешься на территории Тинтагеля!

Когда мое зеркало остывает настолько, что к нему снова можно прикоснуться, Андраста уводит меня наружу. Мы молча идем через сад замка. Останавливаемся у круглого возвышения, которое, очевидно, позволит мне проснуться в моей комнате, и тогда я наконец задаю вопрос, который давно уже вертится у меня на языке.

– Почему ты не сразу отдала лорду Элленби мамино письмо?

– Потому что долг в Аннуне связывает. Если ты не постараешься его вернуть, ты потеряешь способность приходить в этот мир. Для лорда Элленби, который правит танами Лондона, это было бы катастрофой. Это очень могучая вещь – клятва, и нельзя с легкостью взывать к ней.

– Хотелось бы мне знать, что он сделал такого, что оказался в долгу у мамы.

– Этого я не могу сказать. У твоей мамы было много тайн.

Она вкладывает в мою ладонь мамино зеркало. У меня есть еще один вопрос, хотя он и заставляет меня почувствовать себя немножко по-детски.

– А лорд Элленби сказал правду? Испытание опасно?

– Да, – кивает Андраста, – оно может быть очень опасным, если ты не принадлежишь этому миру.

– Но ты думаешь, что я принадлежу?

– Да, думаю.

Я не нахожу ее заверение очень уж утешающим. Я не могу избавиться от чувства, что, возможно, Андраста и мама просто верят в меня из любви или из чувства долга, а не благодаря знанию. Слова лорда Элленби о том, что во мне чего-то не хватает, вселяют в меня некую тревожную неловкость. Но я не могу высказать этот страх, даже Андрасте, потому что она уже подверглась множеству неприятностей, приведя меня так далеко.

Она привлекает меня к себе, чтобы обнять. Это довольно неудобно, потому что ее латы впиваются мне в ключицу, но я стараюсь не морщиться.

– Если ты станешь рыцарем, ты ведь спасешь нас? – шепчет она так тихо, что я почти не слышу ее.

– Что?

– Будь храброй, Ферн Кинг, как твоя мать.

Она небрежно целует меня в лоб. Голубой свет, окружающий ее, мерцает, и на мгновение у меня возникает ощущение дежавю. Воспоминание о другом поцелуе в лоб. Низкий мелодичный голос. Сладких снов, малыши.

И тут же все исчезает.

– О чем ты, что значит «спасу вас»?

Но она открывает зеркало. Свет из него окружает меня. Платформа, на которой я стою, тоже вдруг начинает светиться. Андраста медленно отходит. Когда свет начинает давить на мои веки, я успеваю увидеть, как она пошатнулась, и поддерживаю ее. Я стараюсь сопротивляться, оставаться в сознании, помочь ей, но ничего не получается.

Последнее, что я вижу, перед тем как проснуться, – это купол замка, гордо вырисовывающийся на фоне высокого солнца. И выстроившиеся вокруг сотни и сотни ангелов.

9

Рис.3 Полночные близнецы

Иногда я так застреваю в каком-нибудь кошмаре, что, даже когда просыпаюсь, мне требуется масса времени для того, чтобы растолковать себе: это было не на самом деле. Но этим утром мне приходится делать нечто прямо противоположное. Всякий раз, когда я пробую усвоить, что сейчас побывала в другой реальности, у меня в мозгу что-то лопается. Мне приходится рассматривать все издали, как некую физическую теорию, идея которой настолько неуловима, что я не чувствую ее веса. Если я думаю обо всем именно так, мне ничто не грозит. Я трогаю свою щеку. Шрам от ожога снова на месте, сморщенная кожа толстая и неподвижная.

Первый утренний свет проникает в окно, но я не сдвигаюсь с того места на полу, где проснулась. Все мое тело чувствует себя как-то иначе, будто я надела старую пару джинсов после стирки.

– Хорошо спала, Ферни? – спрашивает папа, когда я спускаюсь вниз.

Он стоит возле орхидей, которые мы держим на подоконнике, и опрыскивает их водой, как положено.

– В общем да.

Это заставляет Олли оторвать взгляд от телевизора. Мне нравится, что у него на руках все еще видны красные отметины – в тех местах, где я впилась в него ногтями прошлым вечером. Я не могу дождаться, когда же наконец увижу его лицо – этой ночью, оказавшись в Тинтагеле.

Моя очередь готовить обед, так что я принимаюсь хлопотать в кухне. Я наслаждаюсь своей тайной – тем, что получила шанс стать рыцарем. Это особенно приятно потому, что мама хотела, чтобы я пошла по ее стопам, и многое для этого сделала.

– Мм, пахнет аппетитно, Ферни. Карри – одно из любимых блюд Клемми.

Папа зачерпывает ложку соуса из кастрюли. Несколько дней назад я, наверное, не проявила бы такой щедрости, но, вообще-то, я решила приготовить карри для Клемми как некую молчаливую благодарность за тот день, после сообщений Верховного мага. Если честно, я, вероятно, и в целом была бы с ней любезнее, если бы она не была такой серой. Но сегодня, когда Клемми приходит в облаке лавандового кашемира, я ее обнимаю как любезная хозяйка, я ведь и есть такая. Когда Клемми отмечает, как чудесно выглядят орхидеи, я не напоминаю ей о том, почему мы держим их – только потому, что они всегда были любимыми цветами мамы. Когда за обедом она называет меня «Ферни», я не огрызаюсь и не говорю, что только папа может называть меня так.

– Видела еще сны о твоем ангеле-хранителе? – спрашивает она, обмениваясь понимающей улыбкой с Олли.

– Ну да, прошлой ночью, – отвечаю я, на этот раз не беспокоясь из-за того, что она делает вид, будто она – часть нашей семьи. – Она водила меня в собор Святого Павла и в другие места.

– Как странно!

Олли пытается хихикнуть, но я вижу, что задела его.

– Да уж, – смеюсь я, меня охватывает азарт. – Интересно, что она устроит мне в следующий раз? Какое-нибудь испытание?

Клемми и папа слегка озадачены, но все же улыбаются, явно гадая, не свихнулась ли я окончательно. Но у Олли усмешка застывает на лице. Теперь он точно знает. Маленькая победа.

После обеда Клемми отводит меня в сторонку:

– Ферн, в тот день…

– Все в порядке, – быстро говорю я. – Это была просто дурацкая выходка.

– И ты выяснила, кто это был?

– Да, – вру я. – Они сознались. Так что я намерена просто забыть.

Клемми хмурится:

– Мне кажется…

– Все хорошо, – решительно заявляю я. – Но все равно спасибо.

Я удираю наверх и запираюсь в спальне, так что Клемми не сможет ко мне войти. Снизу доносится звяканье тарелок: Олли моет посуду и болтает с папой. Несколько мгновений спустя к ним присоединяется голос Клемми, и я облегченно вздыхаю. Я не могу допустить, чтобы она начала выяснять, кто такой Верховный маг. Но я пока и сама не могу это выяснить. Я оглядываю свою комнату, весь этот беспорядок. Что-то драгоценное. Так сказал лорд Элленби. «Что-то, чем я горжусь», – думаю я, передвигая груды бумаг из одного конца комнаты в другой.

Я вываливаю всё из ящиков комода. На дне одного из них – старая шкатулка для драгоценностей. В ней несколько спутанных цепочек, четки, подаренные каким-то дальним родственником, и – вот оно, серебряный кулон. У меня сжимается сердце.

Когда мне было восемь, я заметила его в витрине ломбарда – и он сразу заворожил меня. Серебряная филигрань изображала полумесяц, окруженный пятью бриллиантовыми звездами. Он уже тогда был старым – в одной оправе не хватало камня. Но изысканность тончайшей работы была невероятной. Я представила некоего викторианского ювелира, который много дней трудился над крошечными бриллиантами и тонкой серебряной проволокой, и только для того, чтобы его работа переходила потом из рук в руки и наконец оказалась в ломбарде в таком жалком состоянии. Большинство людей и глазом бы не моргнули при виде ценника, но это намного превосходило то, что допускали мои карманные деньги. Хотя папа никогда ничего не говорил мне об этом, я инстинктивно понимала, что не следует просить у него больше.

Я смотрела на этот кулон сквозь стекло витрины каждый день на протяжении двух недель. И если не считать желания выглядеть как все, я никогда ничего не хотела больше, чем этот кулон. Как-то раз я даже стащила немного денег из бумажника папы, но меня тут же обожгло стыдом, и я поспешила положить их на место.

Потом однажды Олли постучал в дверь моей спальни и сунул мне в руки бархатный мешочек. В нем лежал тот самый кулон.

– Подарок ко дню рождения, немножко заранее, ладно? – сказал брат, когда я уставилась на кулон.

Вблизи я могла рассмотреть, как сплетаются вместе серебряные нити луны.

– Как ты его раздобыл?

– А как ты думаешь, чокнутая? Купил.

– Но он такой дорогой.

Я даже представила, как полицейские стучат в дверь и уводят Олли, папа плачет, я плачу, а Олли оказывается навсегда в тюрьме.

– Ты его стащил?

– Не будь дурочкой.

– Я не дурочка.

– Тогда не болтай глупостей. Я умею копить деньги. Не то что ты, транжира.

Я носила этот кулон постоянно, каждый день, даже после того, как Олли меня разлюбил. Вплоть до того самого дня – дня костра. Он был на мне, когда меня привязали к дереву. И если внимательно присмотреться к местечку между моими ключицами, можно увидеть очертания кулона, там, где раскаленный металл впился в кожу. И на самом кулоне остались следы огня. Проволочки, державшие звезды, стали такими хрупкими, что одна из них сломалась. И осталось только три бриллианта. Полумесяц стал серым, оплавился. Наверно, мне следовало выбросить эту вещицу, но она была для меня драгоценной, даже теперь. Я ведь так любила прежде его изношенную красоту. А теперь кулон искалечен, как и я. Нас обоих погубил мой брат.

Когда стемнело и пришло время ложиться спать, я отогнала сомнения: то, что я могу не стать рыцарем; предостережения лорда Элленби; опасность Испытания. Я не могу предать Андрасту. Я не могу предать маму. Я не могу предать саму себя.

– Ты просто открой зеркало, – сказала та женщина в зеленой тунике, возвращая его мне, – и оно принесет тебя в Тинтагель.

Когда я наконец открываю зеркало, порталу требуется несколько мгновений, чтобы ожить. А потом сразу, как загорается конфорка газовой плиты, зеркало разогревается так, что начинает обжигать. Свет втягивает меня внутрь, бросает в темные воды, что окружают Итхр – реальный мир, – и выталкивает в Аннуне.

Выскочив из воды, я оказываюсь уже не рядом с «Тауэр-Хилл», а на круглой платформе в саду Тинтагеля, той самой, что прошлой ночью отправила меня домой.

– Привет! – чирикает кто-то. – Не думаю, что мы знакомы, а? Но я совершенно уверен, что помню твое лицо. Красные глаза. Вау. Хотелось бы мне представить себя таким же крутым, но, наверное, мы потом этому научимся.

Болтовня слетает с губ мальчика примерно моего возраста, с орехово-коричневой кожей и стрижкой, которая, наверное, была на пике моды лет двадцать назад. Я знаю таких людей. Фальшивая самоуверенность. Слишком разговорчивы. Пытаются производить впечатление, но напрасно. Я была бы такой же, если бы мне хотелось стать популярной.

– Я Рамеш, – говорит он, энергично протягивая мне руку.

– Хм… Ферн, – говорю я, но руки прячу в карманы.

Я всегда избегаю физических контактов, если это возможно.

Прежде чем он успевает сказать что-нибудь еще, я оборачиваюсь к платформе. Вспыхивают искры инспайра. Как зерна кукурузы на сковороде, они раздуваются, а потом взрываются. Но вместо попкорна на месте вспышек появляется кто-то. Еще один взрыв; возникает новая фигура. Вскоре платформа заполнена ими. Некоторые люди в обычной одежде, как я, некоторые в униформе танов – цветных туниках поверх легинсов и ботинок.

– Не пора ли нам? – говорит Рамеш. – Мы, может быть, и придем слишком рано, но это и неплохо, так? Никогда не знаешь, будет ли очередь.

И он идет куда-то, не дожидаясь ответа. Отлично. Мне предстоит компания болтуна.

– Как ты на все это смотришь? – трещит Рамеш, оглядываясь через плечо. – Я, если честно, думал, что схожу с ума, когда этот свет вспыхнул. Интересно, все ли что-то понимают, или некоторых это застало во сне или в кино?

Я понимаю, что нужно, наверное, что-то ответить, но боюсь, что это лишь поощрит его.

– А та вода, ну, когда ты сюда попадаешь, реально ужасная, правда? Я перепугался…

– Так ли ты перепугался, как я? – звучит мягкий голос за моей спиной.

Я оглядываюсь и вижу пухлую девушку с кроличьими глазами, она тащится за Рамешем и мной.

– Черт, ну да! – Рамеш усмехается, явно ничуть не обеспокоенный тем, что его монолог прервали. – Прошлой ночью ни на минуту не заснул. Такие жуткие сны снились.

Они смеются, как смеются незнакомые люди, когда им хочется подружиться.

– Ферн, Рейчел. – Рамеш кивает мне и девочке, знакомя нас.

За ней появляются все новые и новые люди, они обмениваются рукопожатиями и представляются друг другу, и я вынуждена отвечать им. Ох, нет. Я на такое не подписывалась. Я рассчитывала на одиночество. Я предпочла бы остаться сама по себе, бродить по этому миру, как брожу по Лондону после школы.

– А что ты здесь делаешь?

Наконец кто-то такой, с кем я умею общаться. Посреди группы стоит Олли. Было время, когда я завидовала тому, как он умеет явиться в какую-нибудь компанию – и все внимание тут же обращается на него.

– Особое приглашение.

Я одаряю его своей лучшей улыбкой, говорящей: «И что ты с этим поделаешь?»

– Откуда вы знаете друг друга? – спрашивает Рейчел-кролик.

– Мы близнецы, – поясняю я, прекрасно понимая, что Олли жутко не хочется признавать наше родство. – Ему досталась вся красота, а мне вся духовность.

Лицо Олли напрягается.

– Вау, – слышу я шепот Рамеша, обращенный к кому-то. – Если бы мне хотелось понаблюдать за семейной ссорой, я бы просто сказал родителям, куда я спрятал их виски.

– Ферн любит подчеркивать свою исключительность, – сообщает Олли своей свите. – Она кругом главная, вы знаете таких людей.

Он несется дальше, его компания топает следом. Когда Олли проходит мимо меня, я язвительно улыбаюсь. Мне бы уже следовало привыкнуть к его колкостям. Но когда все остальные тащатся к дверям замка, бросая в мою сторону оценивающие взгляды, я даю себе клятву. Я стану рыцарем, узнаю, что случилось с мамой, и никогда, ни при каких обстоятельствах даже думать не буду о том, чтобы подружиться с кем-то из этих людей.

10

Рис.4 Полночные близнецы

Мне требуется некоторое время, чтобы мой мозг привык к тому факту, что собор Святого Павла превратился в средневековый замок. Когда всех нас загоняют в пространство под куполом, я пытаюсь заглянуть в открытые двери или через плечи группы танов, которые столпились у круглого стола. Мраморный пол под ногами сделан из пластин серебряного и пурпурного цветов с золотыми искрами – таких оттенков мрамора я никогда не видела в Итхре. Пластины уложены безупречными кругами, отражающими купол над нами. Мне хочется остаться одной, чтобы как следует рассмотреть весь орнамент, а не пытаться увидеть его кусочки под ногами других людей.

Люди в зеленых туниках выстраивают нас в некоем подобии порядка.

– Важно, чтобы вы стояли внутри вот этого круга… – начинает один из них.

Я стараюсь держаться с краю от толпы, но Рамеш не отстает от меня, несмотря на насмешки Олли, а где Рамеш, там, похоже, и Рейчел.

– А как ты сюда попала, если не была на посвящении? – шепчет Рамеш. – Получила свободный доступ или что-то в этом роде?

– Да, Ферн, как ты сюда попала, если не была там? – издали бросает Олли.

– Ты должна была прийти, – подхватывает Рамеш, не замечая внезапно возникшего напряжения. – Это было весело. Все вот эти люди…

Я пожимаю плечами. Я не собираюсь сообщать кому-то из них, что нахожусь здесь только с молчаливого попустительства.

– А ты знаешь уже, в какое лоре хочешь попасть? – спрашивает Рамеш. – Я хочу сказать, ясно, что самые крутые – рыцари, но вот Рейчел хочет попасть в харкеры.

Он строит насмешливую гримасу.

– Харкеры потрясающе выглядят, – поясняет Рейчел. – Ты видела, что открывается с балкона? И Круглый стол такой красивый!

Лоре, харкеры, Круглый стол? Это куда больше того, что я ожидала.

– Мне даже подумать противно о том, чтобы стать рееви, как вон те ребята.

Рейчел показывает на «зеленые туники» – те уже начинают приходить в отчаяние от нашей рассеянности.

– Это администраторы Аннуна. – Парнишка рядом с Рамешем прислушивался и теперь презрительно косит глаза. – Похоже, самая скучная из всех возможных работ.

Рамеш кивает:

– Но разве не хуже во сто крат, если ты пройдешь Испытание и узнаешь, что вообще не можешь быть таном? Не думаю, что после такого я вообще смог бы когда-то заснуть.

Я внутренне сжимаюсь, услышав это. Они расшевелили во мне мой главный страх, но по их возбуждению я могу судить, что они совершенно не верят, что такое может случиться с ними. А вот со мной очень даже может.

Болтовню Рамеша прерывает шум, похожий на звуковой удар[7]. Плитки пола как будто взрываются, создавая стену света. Не только Рейчел визжит при этом. Над нашими головами встает цилиндр голубого света. На его вершине – некий пейзаж. Инь и ян – трава и небо.

– Не пугайтесь, – кричит один из рееви. – Вы все пришли сюда через портал. И думайте об этом как о таком же портале – только большом.

– Сюда, сквайры.

Я слышу сквозь шум голос лорда Элленби. Через мгновение в туннеле появляется его силуэт. Выглядит так, словно он идет по стене. Мой мозг и глаза сражаются друг с другом, пытаясь совместить несовместимое. Точка во лбу, между бровями, нервно пульсирует от растерянности.

– И как мы это сделаем? – говорит Рамеш.

Я подхожу ближе к стене света. Она сотворена из тысяч волокон, натянутых, как струны арфы, и они прогибаются и снова выпрямляются, когда их толкаешь. Я не единственная, кто пытается выяснить, как это устроено, будто хоть что-то в этом мире обладает логическим смыслом. Олли проталкивается сквозь толпу, чтобы исследовать стену, и я тут же понимаю, что он намерен стать первым, кто последует за лордом Элленби.

Это достаточная мотивация для любой уважающей себя сестры. Я кладу на стену обе руки, вытягиваясь как можно выше. «Думай об этом как о скалолазании, говорю я себе. – Так тренируются дети в Олимпик-парке». Поскольку я могу уцепиться пальцами за эти струны света, особой разницы нет. Убедившись, что держусь как следует, я отрываю ноги от пола и прижимаю их к стене.

Мир накреняется.

Я уже не карабкаюсь по стене. Я стою на четвереньках, и мне кажется, что меня вот-вот вырвет, – но стена уже не стена, это пол. Дрожа, я поднимаюсь на ноги, ожидая, что в любой момент рухну вниз. Все законы физики, какие только я могу припомнить – надо сказать, их немного, – твердят, что это невозможно. Однако я здесь, стою, выпрямившись, на мягком ковре света, а толпа, которой следовало бы быть подо мной, оказывается сбоку. Это они на стене, а не я. Впереди я различаю тень лорда Элленби, он наблюдает за мной.

Рамеш и Рейчел хлопают в ладоши, и тут же все разражаются криками.

– Дай нам руку! – говорит кто-то.

Незнакомый человек по собственной воле просит моей помощи. Ночь становится все более странной и таинственной. Я тащу его вверх – или вбок, точно не знаю. Он неуверенно хлопается о стену, но справляется, меняя положение с горизонтального на вертикальное – или вертикальное на горизонтальное? – куда более ловко, чем я.

Чтобы избежать дальнейших взаимодействий, я иду вперед. Мне нравится думать, что я выгляжу уверенно, но свет похож на песок, он наползает на мои ноги, когда я пытаюсь прибавить шагу. Наконец я вываливаюсь из туннеля на солнечный свет. Невысокая трава расстилается под небом, пестрящим обрывками облаков. Низкий земляной вал плавно изгибается вокруг меня.

– Ну ни хрена себе, – присвистывает Рамеш, возникая позади меня.

И хотя я не представляю, кто вообще в мире до сих пор пользуется этим выражением, я все же поворачиваюсь, чтобы увидеть, на что он смотрит.

Насыпь, как я вижу теперь, образует круг. В его центре из травы поднимаются глыбы мрамора. Наверху они соединяются плитами поменьше, образуя ряды арок, которые смотрят друг на друга, как военные командиры на тайном совещании. Острые края камней выглядят еще более неприступными в безжалостном солнечном свете.

Конечно, я уже видела это прежде. На фотографиях, почтовых открытках, в Интернете. Стоунхендж. Только здесь это не древний осыпающийся монумент. Каждый кусок камня сияет белизной, каждый угол четкий и ясный. Возможно, именно так и должен был выглядеть Стоунхендж, когда его только что построили.

Я отхожу в сторону от толпы, теперь уже хлынувшей из светового туннеля, мне очень хочется поближе увидеть это чудо. Я не понимаю, почему в Аннуне он такой новый, хотя в нашем мире ему тысячи лет. Но когда я приближаюсь к монументу, то замечаю, что он не такой уж гладкий. Вообще-то, я даже не уверена, что он построен из камня. Может, это галька? Или ракушки? Я, возможно, не люблю, когда ко мне прикасаются люди, но если дело касается искусства… Я провожу по поверхности ладонью. И тут мой мозг решает загадку, определяет, что именно он видит, и я с коротким вскриком отступаю назад.

Этот Стоунхендж построен из костей.

Они уложены с такой аккуратностью, что видны только их концы. Закругление чьей-то бедренной кости лежит поверх какой-то челюсти, а пространства между ними заполняют мелкие суставы – пальцы рук? Или ног? Над арками – их поддерживают большеберцовые кости – через равные промежутки расположены черепа. Позвонки образуют зигзаги вокруг грудины. Во всем этом есть некая ужасная красота.

– Тебе нравится моя работа, девочка? – проникает в мои уши чей-то голос.

Старик материализуется так близко от меня, что я ощущаю вонь его дыхания. Он сильно сутулится, а его кожа подобна иссохшему яблоку. Ниже талии он скрыт юбкой из длинных шерстяных тряпок. Выше талии старик обнажен. Он ухмыляется, как стервятник, оценивающий меня.

– Кто вы? – спрашиваю я.

– Меня зовут Мерлин, – шипит он прерывающимся голосом. – И это мой мир.

11

Рис.0 Полночные близнецы

Он ничуть не похож на того Мерлина, о котором я читала. Это вовсе не дружелюбный старый чародей. Его взгляд заставляет меня захотеть, чтобы моя одежда была в два раза плотнее. И он стоит во главе одной из самых пестрых групп, какие только я видела. В этой толпе и Андраста, она между двумя мужчинами: у одного – рыжие волосы, как и у нее; второй – сплошная глупая ухмылка и костяные шипы ото лба и до самой спины. Исходя из того, что Андраста говорила мне прошлой ночью, я предполагаю, что эти люди – феи.

Какой-то тан тащит меня прочь от Мерлина прежде, чем я успеваю ему ответить, и толкает в ряд вдоль внутреннего круга Стоунхенджа, вместе с другими сквайрами. Мы стоим напротив пяти танов в униформе. Я замечаю женщину с волосами, скрученными в жгуты-дреды, она одета в голубую тунику с вышитым на ней мечом. Рамеш уже говорил мне, что это униформа рыцарей. Значит, именно на нее я должна произвести впечатление.

Рейчел показывает на женщину в голубой тунике с гербом, изображающим глаз на красном фоне.

– Это Майси. Она капитан харкеров.

– Я слышал, что самые жуткие – венеуры, – замечает Рамеш. – Наверное, поэтому они ходят в черном.

Я смотрю в другую сторону, на мужчину в черной тунике, на бархате вышит белый ястреб. Я склонна согласиться с Рамешем, учитывая то, что лорд Элленби прошлой ночью именно одному из них приказал стереть мою память.

– Я еще не встречался с капитаном рыцарей, – продолжает Рамеш. – Ох, я очень, очень, очень надеюсь, что понравлюсь ему.

– Ему? – спрашиваю я, поглядывая на женщину с дредами на голове.

– О, Эмори, вон та, не капитан. Судя по всему, настоящий капитан уже несколько месяцев отсутствует.

– Почему? – спрашивает кто-то, наклоняясь к Рамешу.

– Никто не знает, – тоном заговорщика отвечает Рамеш.

– Или никто не хочет нам говорить, – замечает Олли.

Я оглядываюсь на Эмори. Каким бы интересным ни казалось отсутствие капитана рыцарей, его здесь нет. А Эмори есть.

– Итак, – говорю я, – теперь я знаю, что люди в зеленом с золотым пером – рееви, но кто вон те ребята?

– Те, что в белом, со змеей вокруг жезла? Это аптекари.

Рейчел начинает что-то говорить, но тут общее внимание привлекает лорд Элленби, и мы все умолкаем.

– Сквайры! – гудит лорд Элленби. – Добро пожаловать в Стоунхендж.

– Он немножко не такой, как та бледная копия, которую вы знаете в Итхре, – скалит зубы Мерлин. – Тот Стоунхендж построен всего лишь людьми. А этот придуман мной и такими, как я.

Мерлин выходит вперед, и то же делает женщина, похожая на сказочную принцессу. Лиф ее платья украшен живыми цветами, а длинная юбка спадает к земле волнами шелка и шифона. Из-под подола выглядывает белая туфелька без задника. Длинные, розовые с золотом волосы женщины распущены, и только они и прикрывают ее плечи. Она разводит руки – и между ними собираются инспайры. Люди вокруг меня ахают, когда искры света начинают танцевать в воздухе и наконец образуют арфу.

– Невероятно… – шепчет Рамеш.

Женщина открывает рот, и мне уже не до ответа.

Ее высокий голос как будто исходит не только из горла, он рождается прямо в воздухе вокруг нас, из костей за нашими спинами, из моей собственной груди. Слова звучат тихо, но они вплетаются в мои мысли.

– Эта история, – произносит голос, – о феях, о первых людях, о той нити, что связывает нас

Это не совсем песня. В ней отсутствует различимая мелодия, нет рефренов. Но это и не обычный рассказ. Пока женщина поет-говорит, в моей голове вспыхивают картины, словно сон наяву.

– В самом начале, – говорит женщина, – мы скрывались в тенях вашего воображения. Мы были единственными эфемерными творениями инспайров в молодом мире Аннуна. Но когда вы рассказывали первые истории, сидя у костров или рисуя на стенах пещер, вы делали нас сильнее. Вы приходили в Аннун, и мы показывались вам, вкладывали наши жизни в ваше сознание, и, когда вы просыпались, вы принимали наши истории за свои собственные и делали нас еще сильнее. Великие сказки рассказывали вы – об охотах, королевском достоинстве, любви и предательстве. И таким образом нас сделали бессмертными. Отчасти мы люди, отчасти инспайры. И мы не можем умереть до тех пор, пока о нас рассказывают истории.

В начале нас было пятеро. Первым был Отец, вы знаете его как Мерлина. Но у него есть и другие имена: Один, Зевс и Баба-яга.

Вторым был трикстер[8]: Пак и Локи[9], Койот и Ананси[10]. Третьим и четвертым были воины-близнецы, вон они.

Женщина машет рукой в сторону Андрасты и ее рыжеволосого спутника, и те в ответ склоняют голову.

– Их звали Афина и Арес, Баст[11] и Гор[12], Ниррити[13] и Мангала[14], Боудикка и Спартак. Я – пятая. Я муза и мадонна, и у меня много имен. Вы можете звать меня Нимуэ[15], хотя другие знают меня как Муджаджи[16] и Исиду[17], Афродиту и Офелию. Наших имен становится больше по мере того, как вы добавляете нас в свои сказки, и каждый раз, когда вы даете нам новое имя, мы становимся еще сильнее. Вы дарите нам бессмертие.

Я смотрю на Андрасту и начинаю видеть разные обличья, которые она принимала за тысячи лет. Я не понимаю, как это происходит и видит ли это кто-нибудь еще, но она как будто меняет форму у меня на глазах, как тени на речной глади. Я вижу ее в одном главном облике – женщина-воин огромного умения и ума, – но вижу также и множество других женщин-воинов: безжалостную королеву и девочку-рабыню, которая учит сестру писать на пыли под их скованными ногами. Душой они – одна и та же женщина, хотя их истории очень разнятся. Я и на поющую женщину смотрю так же и вижу сразу и юную девушку, рыдающую по утраченной любви, и гордую женщину, обнаженную, беременную, с презрением смотрящую на своих почитателей.

А песня-речь продолжается.

– Со временем мы стали для вас богами и богинями. Вы приносили себя в жертву на алтарях, предлагали нам свои души в обмен на каплю благосклонности. И вам этого было мало. Вы желали пробить стену между этим миром и Итхром. Долгие века человечество трудилось над тем, чтобы построить такой переход, но этого не случалось до тех пор, пока мы, феи, не приложили свои силы к тому, чтобы разрушить барьер. Много тысяч лет спустя, когда те, кто строил эти ворота, давно обратились в прах, появился человек, способный править обоими мирами, и звали его Артуром. Это он создал танов, он умолил нас выбрать из множества человеческих существ горстку таких, кто смог бы защищать человечество от его собственного воображения. Но хотя Артур, предатель Аннуна, Великий Предатель, желал бы уничтожить нас, фей, мы выстояли. И теперь каждый год, в то время когда притяжение Аннуна сильнее всего, мы призываем лучших из вашего рода. И вот вы здесь. А теперь ваша очередь начать свои истории.

Песня-речь заканчивается. Сначала я даже не замечаю, что Нимуэ уже молчит, потому что власть этой музыки продолжает держать меня. Песня впитывается в мое тело, как воспоминание о сказке на ночь, знакомой, красивой, полной скрытой тьмы. Рамеш слегка встряхивается, а девушка по другую сторону от меня не в силах перестать моргать. Мы приходим в себя.

– Испытание для всех разное, – говорит лорд Элленби. – Это может быть нечто тяжелое, но наберитесь терпения, доверьтесь своим инстинктам, и все будет в порядке.

– О боже, о боже, о боже, – шепчет Рейчел.

– И вот еще что, – продолжает лорд Элленби. – Вы не сможете видеть нас, но мы вас будем видеть. Не забывайте об этом.

– Дети допускаются только с родителями, – бормочет Олли, вызывая хихиканье свиты.

– Верно, мистер Кинг, – кивает лорд Элленби. – Но вы теперь знаете, что кошмары могут убивать. И вам предстоит встретиться с худшим из ваших кошмаров. С чем-то таким, о чем вам следует подумать прежде, чем отпускать шуточки.

Это стирает с лица Олли самоуверенную ухмылку.

– Готовьте ваше оружие, – говорит лорд Элленби.

Стоп, разве я что-то пропустила? Может, где-то лежит груда мушкетов, и я должна была прихватить один по пути сюда? Потом я вижу, как все достают совершенно разные предметы, и понимаю, что он имел в виду мой кулон. Я достаю из кармана сломанное украшение. Меня одолевают сомнения. Если мне предстоит оказаться в ситуации, где речь пойдет о жизни или смерти, как я смогу защититься вот этим?

Я бросаю косой взгляд на Олли. Могу поспорить, его оружие куда более полезное, чем кулон. А он сжимает в руке пару разрисованных деревянных кружочков – моя работа, подарок ему на Рождество годы назад. Я тогда изучала эпоху Регентства в искусстве и была одержима портретами в профиль. Олли и папа постоянно вертелись, позируя мне. И теперь Олли держит результат моих трудов: в одной руке – его собственный профиль, в другой – портрет папы, причем растрепанная борода выписана во всех подробностях. Я просто поверить не могу, что Олли выбрал нечто такое, к чему я не просто прикасалась, а что сделала своими руками. Нет, решаю я, это потому, что на портретах он сам и папа. Ко мне это не имеет отношения.

Феи становятся вокруг белого алтаря в центре Стоунхенджа. Андраста улыбается мне, проходя мимо.

– Ты ее знаешь? – спрашивает Рейчел.

– Конечно. Сколько себя помню, – отвечаю я, пытаясь изобразить приемлемое самодовольство.

– Пусть первой выйдет девица Горлойс, – злобно ухмыляется Мерлин. – Та, что не избрана.

– О чем это он? – шепчет кто-то.

– Это он о моей сестре, – хихикает Олли.

– Ферн? – окликает лорд Элленби.

– Конечно, – киваю я.

Мерлин ждет меня рядом с алтарем. Я помню слова Нимуэ о жертвах и гадаю, не собираются ли они бросить меня на тот камень, как козу, которой намерены перерезать горло. Подавленная, я дрожу, и от этого становится лишь хуже, когда лорд Элленби наклоняется ко мне:

– Нужна храбрость, чтобы разговаривать со мной так, как ты вчера, Ферн. Это сулит хорошее, да?

Потом он отступает назад – и я остаюсь наедине с мерзким старикашкой.

– Оружие, девица? – спрашивает Мерлин.

Я показываю ему кулон. И невольно оглядываюсь на Олли. Он неотрывно смотрит на украшение. Хорошо. Если я буду убита в этом Испытании из-за глупого подарка моего глупого брата, надеюсь, он умрет от стыда.

Мерлин с неожиданной силой поднимает меня на алтарь. Его белая поверхность покрыта красными полосами. «Ладно, значит, это кровь», – думаю я, чувствуя, как из моего горла вырывается истерический смех.

Феи, что теперь окружают меня, раскидывают руки и закрывают глаза, как будто входя в некий транс. Все это очень по-язычески. И вдруг воздух кажется насыщенным электричеством.

Мерлин хватает меня за левую руку, а другую свою руку вскидывает вверх. Инспайры вокруг нас скручиваются в длинное лезвие без рукоятки. Я пытаюсь вырвать руку, но хватка у Мерлина железная.

– Никогда не слыхала о кровавой клятве, девица?

Мерлин похлопывает по моему кулаку ножом, чтобы я раскрыла ладонь.

– Ни за что, – говорю я.

Дело не в том, что я не желаю чувствовать боль, – если честно, мне и похуже доводилось, – я просто не настолько глупа, чтобы добровольно ей поддаться.

Вмешивается лорд Элленби:

– Если ты не сделаешь этого, то не сможешь пройти Испытание.

Вот дерьмо. Я широко раскрываю ладонь. Ладно, это ведь просто сон в конце дня. Но, несмотря на то что говорил лорд Элленби, может ли болеть порез, нанесенный во сне?

Мерлин опускает лезвие, и на металле вспыхивает солнце.

Выясняется, что на самом деле это очень больно. Нож настолько острый, что впивается в мою ладонь как проволока для резки сыра. Я подавляю желание отдернуть руку. Я не хочу проявлять хоть какую-то слабость. И вместо этого рассматриваю порез. Сквозь кровь я различаю что-то белое и понимаю, что это должна быть кость. Меня тошнит.

– Вот так, девица, – слышу я отдаленный голос Мерлина. – Пусть льется.

У меня гудит в ушах. Кровь завораживает. Я поворачиваю ладонь так и эдак, наблюдая за тем, как алый сироп скапливается в ране. Потом он выливается и ползет по ладони, обвивается вокруг моего запястья. Некоторое промедление – и наконец первая капля падает на алтарь.

Сначала мне кажется, что я вдруг оглохла. Я не замечала шума в отдалении – бормотания сквайров, пения птиц, гула ветра, – пока он не исчез. Впрочем, и Мерлин тоже исчез. Вообще-то, я вдруг оказалась в полном одиночестве. Это как раз то, о чем говорил Элленби: я не смогу никого видеть, но, похоже, они видят меня. Я стараюсь собраться с силами и широко раскидываю руки. А потом осторожно кашляю, проверяя, и выясняю, что не оглохла; просто звуки заглушило пространство вокруг меня. Это напоминает мне о том ощущении, которое я испытываю, когда в Лондоне идет снег, когда нечто мирное наполняет воздух.

Кровь быстро капает с моей ладони. Она не собирается лужицей на алтаре, а расползается по нему. Я предполагаю, что должна сойти с него, но я испугана. Я не знаю, что может произойти, если я это сделаю. Потом кровь просачивается в подошвы моих кроссовок. Через мгновение вокруг них начинает клубиться ароматный дымок. И в нем вспыхивают картины. Семилетний Олли дает мне изюм из своего мороженого. Клемми при нашей первой встрече обнимает меня уж слишком энергично. Дженни рассматривает меня, стоя на другой стороне площадки для игр. И именно ее лицо и лицо Олли возникают снова и снова. Дженни, Олли, Дженни, Олли, Дженни – а потом она вдруг стоит прямо передо мной, висит в воздухе, ее глаза совсем рядом с моими.

– Привет, ведьма, – злобно шипит она.

12

Рис.1 Полночные близнецы

Я падаю с алтаря. И как только мои руки касаются земли, я уже не на ярком солнечном свете и не на травяном ковре. Я снова в Уонстед-Флэтс, и стоит ночь. Прежняя паника наполняет меня. Я точно знаю, что случится сейчас. Веревки затянутся вокруг меня, держа у дерева, а потом загорится огонь. Если честно, я в бешенстве на саму себя из-за того, что ввязалась в нечто столь очевидное. И еще больше злюсь на себя потому, что до сих пор каменею при мысли обо всем этом. Память о пламени слишком жива, хотя прошел год.

Появляются веревки. Они обвиваются вокруг моих рук, вокруг талии, вокруг ног, их гораздо больше, чем было в день настоящего события. «Это действительно происходит, – думаю я. – Если ты умираешь в этом мире, ты и в реальном мире тоже умираешь». Но на этот раз рядом нет Андрасты, чтобы помочь мне.

Я могу лишь шевелить кистями рук, но они слишком сильно дрожат, так что пользы никакой. Кулон скользит в моих пальцах. Я едва не теряю его, но в последний момент подхватываю пальцем цепочку. Это ведь вроде как мое оружие. И как, черт побери, я могу защититься кулоном от яростного огня?

Как по сигналу, Дженни чиркает спичкой у моих ног. В воздухе вокруг меня взлетают листья, лишь для того, чтобы тут же сгореть в языках пламени. Жар подбирается к моим кроссовкам, ища слабое место. Я не хочу кричать. Не хочу. Десятки людей наблюдают за тем, как я это выдержу. Я не намерена доставлять им удовольствие, показывая, насколько я испугана.

Думай, Ферн. Единственный шанс выжить – понять, как использовать медальон. Огонь мешает мне сосредоточиться. Он уже пробирается сквозь кроссовки и ползет вверх по ногам. Где-то неподалеку кто-то стонет от боли. Низкое «ууххх…». Потом я осознаю, что это я сама. Я наматываю цепочку на пальцы, пока серебряный полумесяц не врезается мне в ладонь. Укол помогает мне сосредоточиться. Я думаю о лезвии, сотворенном Мерлином, и гадаю, могу ли я сделать то же самое. Я представляю острый клинок и крепкую рукоятку. Что-то вроде бы мелькает в глубине моего сознания. Какая-то боль, мгновенный острый приступ боли в мозгу, которая тут же будто выскальзывает из головы, проходит по плечу и вниз по руке. Мои пальцы дергаются, я снова чуть не теряю кулон. Искры летят с кожи на металл.

Цепочка мгновенно разогревается, она горячее, чем огонь, пожирающий мои ноги. Она дергается в моих пальцах, как кузнечик, пытающийся сбежать. И растет, растет, пока в моих руках уже не кулон, а нечто мягкое. Маленькая сумка. Вовсе не полезный нож, на который я надеялась. Но сумочка слишком тяжела, чтобы оказаться пустой.

Пламя уже добралось до моих бедер. Я больше не чувствую ног. То, что лежит в сумке, тихо звенит. Мне приходится двигаться очень осторожно, я не могу позволить себе упустить сумку. Я сую внутрь один палец. На ощупь там что-то вроде мраморных шариков. Я осторожно поднимаю один вверх.

Сквозь дым я слышу крик и теряю концентрацию. Один из шариков выскальзывает из сумки, мне его не поймать, и он падает на землю.

Оглушающий удар, как в огромный басовый барабан, стирает все остальные звуки. Дым вокруг меня сгущается, но жар ослабевает. Когда дым рассеивается, я вижу, что костер погас. И остатки дыма пахнут как только что скошенная трава. Что бы там ни вывалилось из этой сумки, оно явно погасило пламя.

Прежде чем я начинаю радоваться, обжигающий жар снова взрывается в моей ладони. В ней образуется нечто твердое и прохладное. Рукоятка. Наверное, это как раз тот нож, который я просила, и появился он в нужный момент. Неловко изогнув запястье, я умудряюсь перерезать веревки, что удерживают меня. Еще несколько взмахов – и я свободна. Я шагаю из ночи на яркий солнечный свет. Уонстед-Флэтс исчез, я снова в поросшем травой кругу, алтарь невинно стоит в нескольких метрах от меня.

Я прошла проверку. Вместо того чтобы положиться на Андрасту, я спаслась сама. Нет больше девицы в беде. Эта новая, изменившаяся Ферн добыла нож и гасящий огонь мрамор, и она не побоялась воспользоваться ими.

Это невероятно. Может, я и сплю, но чувствую себя куда более бодрой, чем когда-либо прежде. И дрожь в моих руках – это уже не страх, это возбуждение. Мне хочется снова это сделать. Ощутить силу моих мыслей, протекающих по моему телу и меняющих все вокруг меня.

Я сосредоточиваюсь на своем новом оружии. Это не нож, это изогнутый меч, он сделан из тусклого, покрытого пятнами серебра. Кожаный эфес выложен поблекшей золотой проволокой. Он похож на то, что могло быть найдено в каком-нибудь древнем захоронении. В сумке всего два мраморных шарика. В каждый вставлен бриллиант. Они напоминают мне о крошечных звездочках на моем кулоне. Погоди-ка… это и есть звезды с моего кулона. А серебряная цепочка, что стягивает сумку, выглядит точно так же, как цепочка кулона. А это значит… изогнутый меч имеет форму полумесяца. Действительно оружие!

Засунув сумочку в карман и сжимая в руке ятаган, я жду новой иллюзии. В крови бушует адреналин, но постепенно во мне всплывает и другое чувство. Разочарование. Да, огонь – худший из моих страхов, но, если подумать, все это выглядит немножко… просто.

– Какой симпатичный меч, – шепчет мне в ухо голос Дженни. – Интересно, каково это – знать, что я намерена убить тебя им?

Я резко оборачиваюсь. Дженни усмехается, глядя на меня, и она не одна. Я лишь мельком замечаю его лицо перед тем, как осознаю, что он делает, и пригибаюсь к земле. Что-то свистит над моей головой и падает на алтарь. Зазубренный диск. Не только Дженни пытается меня убить. Олли тоже. Спасибо тебе, подсознание. Всегда возвращаешь меня назад.

Я выпрямляюсь. Олли за спиной Дженни хватает другой зазубренный диск.

– Ты мог побить меня дома, но здесь ничего не выйдет! – говорю я видению, взвешивая в руке меч.

Олли что-то отвечает, но я не слушаю. Я непроницаема для слов, и я вооружена против них. Ну же. Давай. Мой первый удар отшвыривает Дженни с дороги, второй приходится по руке Олли.

– Сука! – кричит он, зажимая рану.

Ну да, попробуй на вкус собственное лекарство.

Он уклоняется от моего второго взмаха. Меч, возможно, и создан специально для меня, но я управляюсь с ним неловко. Мои руки привыкли рисовать, а не бить кого-то острием меча в грудь.

– Не слишком ты хороший боец, а, ведьма? – мурлычет Дженни. – Тебе кто-нибудь говорил, что тебе здесь не место?

Она не спеша идет ко мне. И по мере того, как она приближается, ее ногти растут и растут, и каждый превращается в копье. Я шагаю ей навстречу, пытаясь почувствовать естественное движение ятагана, позволить ему направлять мою руку под правильным углом. Дженни пригибается и раскачивается, ее когти нацелены в меня. Мы словно танцуем, все трое, делая пируэты и кланяясь, расходимся и разворачиваемся от одного партнера к другому, пока движения моего ятагана не завладевают моим телом и я совершенно перестаю видеть, с кем сражаюсь. Я захвачена моментом. Я подвижна. Я…

Когти Дженни скребут по моему лицу, и я спотыкаюсь и отбрасываю ятаган в сторону, чтобы не упасть на него. Я пытаюсь встать на ноги, но ятаган лежит слишком далеко.

– Спать пора! – ухмыляется Дженни.

Она скалит зубы и прыгает ко мне.

Не задумываясь, я перекатываюсь, чтобы схватить ятаган и поднять его вверх, к ее животу. Миг сопротивления – а потом клинок погружается в ее тело, словно оно сделано из желе.

– Ведьма! – выплевывает Дженни и рассыпается, превращаясь в инспайров.

Шипение ее последнего слова висит передо мной.

Я не могу задумываться над тем фактом, что только что кого-то убила, пусть даже не настоящего. Не сейчас. Олли все еще здесь, он на другой стороне площадки, держится за раненую руку. Я пытаюсь угадать, что может чувствовать настоящий Олли, наблюдая за этим.

Мы снова кружим друг возле друга, нереальный Олли и реальная Ферн, испытывая решимость друг друга. Его рука почти незаметно сжимается на диске. Я не жду, когда Олли метнет его. Бросаясь к нему, я замахиваюсь клинком. Может, я и не слишком ловко им владею, но, если просто махать ятаганом в правильном направлении, можно выиграть несколько очков. Олли блокирует мой первый удар, потом второй, третий…

– Ферн… – начинает он, но я не намерена слушать его насмешки.

Мы не дома, где я ничего не могу сделать, чтобы заставить его заткнуться. Я просто яростно размахиваю клинком, не желая позволить ему атаковать. Я в бешенстве, и мне это нравится. Из-под страха вырвалась чистая свобода. Но в глубине сознания я чувствую, что здесь что-то не так. Олли даже не пытается напасть на меня.

– Почему ты не бьешься? – кричу я.

На этот раз я задеваю его ногу. Олли испускает бешеный рев и швыряет в меня свой диск. Острая боль пронзает мою грудь. Я прижимаю к ней ладонь и ощущаю кровь. Ну вот, теперь в мире все встало на свои места.

Мы продолжаем.

Воздух вокруг нас превращается в сплошной вихрь металла и тяжелого дыхания. Я совершенно теряю способность думать, представление о правильном и неправильном, о какой-то стратегии. Я позволяю ятагану вести меня в схватке. Я побеждаю, в том нет сомнений, но на самом деле это меня беспокоит. Я знаю, на что способен реальный Олли, так почему же мое воображение заставляет вот эту его версию поддаваться ударам? И почему этого Олли из кошмарного сна так затормаживают раны?

Когда Олли оказывается прижатым к алтарю, приведшему меня сюда, я знаю, что не могу проявить милосердие. Я его победила. Я должна ударить. Сейчас. Сделай это немедленно.

Мы смотрим друг на друга. Олли приподнял диск, защищаясь, его грудь тяжело вздымается от усилий и боли. Я крепко сжимаю рукоять ятагана, но не поднимаю его. Истина пробивается ко мне, как свет сквозь туман.

– Ты настоящий!

– Додумалась, гений.

В моей голове вихрем проносятся вопросы. Соблазнительная возможность. Я могла бы убить его сейчас. Папа никогда не узнал бы, что это сделала я; он просто нашел бы Олли остывшим в его кровати. Воображение вспыхивает на мгновение, потом разваливается. Я отступаю назад, внезапно чувствуя полное изнеможение.

– Наверное, приятно, – говорит Олли, – чувствовать себя праведником, убивая кого-то.

– У меня, по крайней мере, была причина. А вот что насчет тебя?

Когда Олли выпрямляется, весь покрытый грязью и кровью, снаружи в каменный круг проникает звук. Крики. Громкие голоса. Потом я вижу их: Мерлина, лорда Элленби, других сквайров.

– Я думала, это мое Испытание, – глупо говорю я, когда к нам подходят Мерлин и лорд Элленби. – А он-то что тут делает?

– Хороший вопрос, – кивает лорд Элленби. – Твой брат умудрился прорваться сюда.

– Хотел удостовериться, что кошмары сделают свое дело? – спрашиваю я у Олли.

Он пожимает плечами:

– Что-то вроде того.

Мерлин тычет меня в живот, потом пихает Олли.

– Да, конечно, – бормочет он. – Они же высижены из одного яйца.

– Простите? – Я смотрю на него.

– Близнецы. Из этого следует, что им необходимо пройти Испытание вместе. Я однажды уже видел такое. Но в том случае они сражались бок о бок, а вот вы, – он пристально смотрит на Олли, – вы – проверка друг друга. Да. Теперь вижу. В этом, безусловно, есть смысл.

– Вот как? – говорит Олли, он явно категорически отвергает такую возможность, как и я чувствую отвращение при мысли, что мы что-то разделяем.

– Уж точно не так, – заявляю я.

– Вы боитесь одного и того же, – говорит Мерлин. – И вы боитесь друг друга. Но один страх вы должны победить вместе, а другой – каждый должен одолеть сам. Вы прошли оба экзамена.

Прежде чем я начинаю разгадывать загадку Мерлина, вперед выходит лорд Элленби.

– Как бы то ни было, думаю, мы получили ответ, не так ли, милорд?

– Да. Да. Думаю, так.

– Ваше оружие все сказало, – говорит лорд Элленби. – Ятаган и пара чакрамов[18]. Вы оба станете рыцарями.

Мне хочется прыгать на месте, непристойно визжать, впервые в жизни мне нравится мысль о том, чтобы обнять кого-то. Я смотрю в сторону Андрасты, но она и остальные феи еще погружены в глубокий транс. Мне приходится довольствоваться тем, что я обмениваюсь взглядом с Олли. Лорд Элленби пожимает нам руки и выводит нас из круга. Я следом за Олли подхожу к Эмори. Сквайры хлопают в ладоши. Рамеш кричит:

– Блестяще, Олли! Отлично, Ферн!

Мне приходится сделать над собой усилие, чтобы не закатить глаза. Какой же он милый парень – и совершенно безнадежен…

Эмори сжимает мою руку и осторожно улыбается.

– Рада вас принять, – говорит она. – Мне раньше никогда не приходилось иметь дело с близнецами. Да уж, схватка была что надо. Братская любовь, а?

– Ну да.

Я не слишком понимаю, к чему она ведет, потому что сарказма в ее голосе не слышно.

– Не беспокойся, я уже привыкла к тому, что Олли пытается меня убить.

– Что? – Эмори теряется. – Убить тебя? С того места, где я стояла, похоже было, скорее, на то, что твой брат пытается тебя спасти.

13

Рис.2 Полночные близнецы

У меня нет времени подумать над словами Эмори, да мне и не хочется. Она ошибается насчет Олли. Он всех их одурачил, заставил думать, что он благороден, – точно так же как заморочил голову папе. И я прогоняю щекочущую мысль о том, что Эмори, возможно, права. Прямо сейчас передо мной лежит целый новый мир, который мне предстоит познать, и я должна сосредоточиться именно на этом.

В нашу первую ночь нам устроили быструю экскурсию по замку. Мы прошли по галерее мимо длинного ряда письменных столов харкеров, где теперь обосновалась Рейчел, и вышли в сад, где аптекари выращивали целебные травы. Наверху, на террасах, окружавших купол, мы увидели других харкеров, которые стояли на страже, наблюдая за Аннуном и сообщая об активности ночных кошмаров коллегам на нижних этажах. Потом мы стремительно спустились на нижние уровни. Цоколь замка разделен на две половины, и между ними – маленький двор, где рееви заботятся о правильной работе огромного портала, что перенес нас в Стоунхендж. По одну сторону от него – темницы, а по другую – архивы, и потайная дверь между деревянными панелями открывается к бесконечным рядам книжных стеллажей.

– Мы все держим здесь, – сообщает нам один из проводников-рееви. – Это подлинная история танов, от их возникновения до нынешнего дня.

После экскурсии нас отправляют в гардеробную, где мы должны получить униформу. Глядя снаружи на скромную деревянную дверцу, втиснутую в темный угол южного крыла, было бы простительно подумать, что слово «гардероб» уж слишком величественно для того, что скрывается за ней. Однако самое удивительное в Аннуне как раз то, что здесь не применимы обычные законы физики, потому что этот гардероб – самое роскошное из всего, что только можно вообразить. Пусть в нем нет окон, но потолки высотой в три человеческих роста избавляют от клаустрофобии. Каждая стена скрыта за полками и вешалками, и все это загружено роскошными тканями, которые так и хочется погладить. Красные шелка харкеров; черный бархат для венеуров; тонкий белый лен для аптекарей; и мягкая зеленая шерсть для рееви. На сводчатом потолке висят шлемы всех видов и форм, они позвякивают, как колокольчики.

Явно куда-то спешащий рееви передает мне узел с одеждой и отводит к кабинкам для переодевания. Я уединяюсь в той, что в углу, и задергиваю занавески. Ткань занавесок зеркальная изнутри, и хотя это зеркало волнистое, мое отражение не искажается. На одной стене – полки с разными аксессуарами, вроде кошелей и головных платков. У другой стены – шезлонг.

Стараясь не смотреть в зеркало, я снимаю свою обычную одежду и кладу униформу рыцаря на шезлонг.

Кожаные легинсы в обтяжку – это первое. К счастью, они не жесткие и не жмут, кожа мягкая, так что они ощущаются как нечто среднее между любимыми джинсами и шелковыми колготками. За ними следует кольчуга с длинными рукавами, настолько легкая, что я почти не чувствую ее веса. Она подбита тонким слоем шерстяной ткани, которая явно соткана из снежных равнин Аннуна и предназначена для того, чтобы регулировать температуру моего тела. Крепкие башмаки – поверх легинсов, их низкие каблуки наверняка подходят для езды верхом. Форму завершает хлопковая туника рыцаря, ярко-синяя, с вышитой на ней эмблемой – меч на фоне круга.

Я смотрю на себя. И впервые в жизни мне нравится то, что я вижу. Пояс, на котором висят мой ятаган и сумочка с мраморными шариками, тяжело давит на бедра. Мою фигуру не назовешь женственной, но пояс создает иллюзию, что у меня есть талия. Кожаная лента удерживает волосы в низком узле, не давая им падать на лицо, это практично, но в реальной жизни я никогда и не думала о таком, я всегда использовала волосы как завесу, чтобы скрыть глаза и шрам. В Итхре вся моя одежда выбиралась из соображений удобства, доступности по цене и возможности замаскироваться, если мне хочется затеряться где-нибудь на заднем плане. Одежда, в которой можно хорошо выглядеть и хорошо себя чувствовать, – это для других. Но не здесь. В Аннуне я, может, и не хорошенькая, но потрясающая. Здесь я выгляжу уверенной, суровой. И из-за того, что я это вижу, я почти и чувствую то же самое.

«Действительно женщина-воин», – думаю я, припоминая слова Андрасты.

Мне ужасно хочется показать ей, какая я теперь, увидеть ее горделивую улыбку. Андраста – единственный человек, которого я позволяю себе воспринимать как друга, но в ту ночь, когда она привела меня в Аннун, она дала понять, что я не смогу видеть ее часто. И я вдруг чувствую себя очень одинокой.

Когда я покидаю безопасное пространство кабинки для переодевания, из своей кабинки выходит Олли. В униформе он выглядит старше своих пятнадцати лет. Сначала он не замечает меня, так что у меня есть мгновение, чтобы удивиться мрачному выражению его лица, – но тут он поворачивается ко мне, и с его лица исчезают все эмоции.

– Ты прямо на человека стала похожа, – говорит он.

– И ты тоже, – отвечаю я.

Униформа дает нам право войти в палату рыцарей – длинное узкое пространство в задней части центрального холла замка. Там нет окон, только одно огромное отверстие в потолке пропускает солнечные и лунные лучи в центр помещения. Скамьи с подушками и кресла с высокими спинками выстроились вдоль стен под изображениями прежних рыцарей. Каждому из нас выделен шкафчик, где мы можем держать свои вещи. Но эти шкафчики не стоят в ряд вдоль стен, как в школе. Они находятся в неожиданных местах. Олли досталось потайное отделение внутри огромного письменного бюро. Я получила освещенный свечами альков, который появляется, когда я нажимаю ладонью на левую сторону камина.

«Хотелось бы мне знать, где мамин шкафчик», – думаю я, наблюдая за тем, как новые рыцари весело открывают свои шкафчики. Воспринимала ли мама все это спокойно, как пытаюсь делать я? Или визжала от волнения, как Рамеш?

По комнате расставлены столы, каждый украшен какой-то картой, и на всех стоят статуэтки. Райф, всадник, который помог мне несколько ночей назад, показывает нам, как из фигурок можно строить на картах боевые формирования. На одних изображены большие открытые пространства, на других – путаница улиц или сложные многоэтажные здания. Рамеш тут же бросается к столам, вовлекая в игру других сквайров. Поначалу Олли держится в стороне, как и я, но потом Рамеш просит его помочь выстроить модель боя, и вскоре уже они болтают, как обретшие друг друга братья. Рамеш и кое-кто из сквайров пытаются применить ту же тактику и ко мне, но я сделана из материала покрепче и лишь вежливо качаю головой, когда меня зовут присоединиться. То, чем они занимаются, – это не учеба, это выстраивание связей, а меня это совершенно не интересует.

Но нам недолго позволено расслабляться. В ту же самую ночь один из рееви тихо входит в комнату и вешает чистый холст справа от двери. Мы собираемся перед ним, и он прижимает к ткани ладонь. И от этой точки начинают проступать слова, подобно тому как проступает венозный рисунок, если ввести краситель в сосуды.

– Это расписание ваших тренировок на следующие несколько месяцев, – сообщает рееви. – До тех пор пока вы не закончите обучение до Остары и не начнете свои первые настоящие патрулирования.

– А что такое Остара, когда мы дома? – спрашивает Олли.

– Весеннее равноденствие. Ближе к концу марта.

– Но до него еще много месяцев! – жалобно восклицает Рамеш.

– А вы думаете, что достаточно просто попасть сюда – и можно сразу, без подготовки, одолевать кошмары? Ну что ж. – Рееви пожимает плечами. – Это будут не мои похороны.

После того как он уходит, ворчание продолжается.

– Я и на школьное расписание трачу достаточно времени, а теперь еще и по ночам? – бормочет Рамеш.

Рыжеволосая девочка, которую я помню по Испытанию, проводит пальцем по буквам.

– А вы посмотрите-ка на это, – говорит она с сильным корнуоллским акцентом. – И не говорите мне, что это не намного интереснее школьных уроков.

– Ничто, что называется уроком, никогда не будет интересным, Феба! – заявляет Олли.

Среди его приятелей тут же разгорается спор.

Феба пожимает плечами, и я вдруг кое-что понимаю. На Испытании она заставила многих усмехаться, потому что вышла на арену, сжимая в руке какую-то старую игрушку. Но усмешки исчезли, когда игрушка превратилась в настоящего льва. Я слышу низкий рык и, оглянувшись, вижу ее льва в другом конце комнаты – Эмори почесывает ему живот. Я ловлю взгляд Фебы, и она улыбается мне, но я отворачиваюсь. Я пообещала себе, что не стану заводить здесь друзей. И ничего не изменится от того, что некоторые выглядят привлекательнее, чем я ожидала.

1 Мидраут – валлийская форма имени Мордред. Так звали одного из отрицательных персонажей легенд о короле Артуре.
2 Сквош – легкий освежающий напиток, чаще всего из цитрусовых.
3 Флипбук (flip book) – дословно «книга для перелистывания». Маленькая книжка с картинками с альбомной ориентацией страниц, при перелистывании которой создается эффект анимации.
4 Андраста – кельтская богиня победы, а также богиня женщин-воительниц.
5 Таны – вожди шотландских кланов в старой Англии.
6 Название этих существ происходит от имени ирландской богини-воительницы Морриган, обладающей способностью принимать облик ворона или вороны.
7 Звуковой удар – очень громкий хлопок, похожий на гром или взрыв, с которым самолет преодолевает звуковой барьер.
8 Трикстер (англ. trickster – обманщик, ловкач) – архетипический образ в мифологии, фольклоре, религии, озорник и плут. Может быть человеком, духом, божеством, антропоморфным животным.
9 Локи – бог хитрости, обмана и огня в германо-скандинавской мифологии.
10 Ананси – культурный герой, демиург, в мифологии некоторых народов Западной Африки, в частности ашанти.
11 Баст – древнеегипетская богиня радости и любви, красоты, плодородия, домашнего очага и кошек. Изображалась в виде кошки или женщины с головой кошки.
12 Гор – древнеегипетский бог неба и солнца в облике сокола, человека с головой сокола или крылатого солнца.
13 Ниррити – богиня смерти и разложения в индуистской мифологии.
14 Мангала – название бога войны Марса (а также планеты) в индуистской мифологии.
15 Нимуэ – одно из имен Озерной феи, или Владычицы Озера, в цикле легенд о короле Артуре.
16 Муджаджи – династическое имя правительницы южноафриканского племени, считающейся «королевой дождя».
17 Исида – древнеегипетская богиня, сестра и супруга Осириса, мать Гора.
18 Чакрам – индийское метательное оружие, представляет собой плоское металлическое кольцо, отточенное по внешней кромке.
Продолжить чтение