Читать онлайн Мастера секса. Настоящая история Уильяма Мастерса и Вирджинии Джонсон, пары, научившей Америку любить бесплатно

Мастера секса. Настоящая история Уильяма Мастерса и Вирджинии Джонсон, пары, научившей Америку любить

Фотографии в данной книге воспроизведены с разрешения Perseus Books, LLC и: “William Masters and Virginia Johnson”: courtesy of the Photographic Services Collection, University Archives, Department of Special Collections, Washington University Libraries. “The Human Touch,” “A Sex Therapy Better Than Freud,” “Master Doctor,” “Bill and Gini”: courtesy of the Photographic Services Collection, University Archives, Department of Special Collections, Washington University Libraries. “Unmarried Researchers,” “Remembrances”: Leonard McCombe, Time & Life Pictures, Getty Images. “Feminist”: Becker Medical Library, Washington University School of Medicine. “Couple of the Year”: courtesy of the editors of TIME Magazine copyright.

© 2008 “Lost Loves”: from the personal files of Robert C. Kolodny, M.D.

Публикуется с разрешения Perseus Books, LLC

и Alexander Korzhenevski Agency.

Впервые опубликовано в 2009 году

Basic Books, A Member of the Perseus Books Group.

Дизайн обложки Анастасии Ивановой

© Thomas Maier, 2009

© Дарья Ивановская, перевод на русский язык, 2020

© LiveBook Publishing, оформление, 2020

* * *

ЛУЧШАЯ НАУЧНО-ПОПУЛЯРНАЯ КНИГА 2009 ГОДА ПО ВЕРСИИ CHICAGO TRIBUNE

«История, рассказанная обстоятельно и с вниманием… Майер пишет легко и с юмором».

– The New York Times

«Написанная Майером биография проливает свет на жизнь пары, начавшей сексуальную революцию в науке».

– Discover

«Захватывающие… “Мастера секса” – книга, которую этой весной обязаны прочитать все, кто желает вернуться к бурному периоду начала сексуальной революции».

– The American Prospect

«Титулованный биограф Майер… впервые предлагает глубокий взгляд на историю сложной пары, сотворившей революцию в изучении сексуальных реакций человека. И серьезные ученые, и сексологи-любители будут в восторге».

– Library Journal

«Великолепно написанная и крайне увлекательная история выдающейся пары».

– Booklist

«Написать читабельную, но при этом серьезную биографию Мастерса и Джонсон – задача непростая. Естественным образом тянет отказаться от разбора личных страстей и оставить лишь историю их крестового похода. Книга Майера постоянно сопротивляется этому. Она о героях и их слабостях, о двух людях, чьи жизни легли в основу доброй половины того, что мы наверняка знаем о вещах, кажущихся нам общеизвестными».

– The Buffalo News («Выбор редакции»)

«„Мастера секса“ – поразительная книга о паре непохожих людей, запустивших сексуальную революцию. Это не просто биография – это сокровенная история секса в XX веке».

– Дебби Эпплгейт, обладательница Пулитцеровской премии 2007 года за книгу The Most Famous Man in America: The Biography of Henry Ward Beecher («Самый известный человек в Америке: Биография Генри Уорда Бичера»)

«Томас Майер написал очень интимную и интересную биографию, как и заслуживают Мастерс и Джонсон. Критики часто обвиняли их в “дегуманизации” секса своими исследованиями – в лишении его тайны. Но как сказала Playboy Джини Джонсон в 1968 году, тайна – это просто другое название предрассудков и мифов. Чем больше мы знаем о физиологии возбуждения, тем сильнее мы можем наслаждаться уникальным человеческим опытом занятия сексом ради удовольствия. Мастерс и Джонсон проявили в своих исследованиях невероятную смелость».

– Хью Хефнер, главный редактор журнала Playboy

«Тема этой книги – секс и любовь – должна заинтересовать практически каждого. К тому же Томас Майер – хороший писатель, опытный биограф и проницательный репортер. Если в этом году вы намерены прочесть всего одну биографию – выбирайте этот первый в истории взгляд на тайную жизнь Мастерса и Джонсон».

– Нельсон Демилль, знаменитый автор книг The Gold Coast («Золотой берег») и The Gate House («Дом у ворот»)[1]

«Прекрасно написанная и информативная история Мастерса и Джонсон, в клиническом смысле знавших, вероятно, о сексе и супружеской любви больше, чем кто-либо в Америке».

– Гэй Тализ, автор книг Thy Neighbor’s Wife («Жена твоего соседа») и A Writer’s Life («Жизнь писателя»)

«Трудно представить такого исследователя секса или серьезного ученого-сексолога, который не вынес бы для себя пользы из этой книги. Информация, представленная в “Мастерах секса” никогда прежде не раскрывалась – и помимо того, что книга вносит важный вклад в историю науки, она еще и с упоением читается!»

– Профессор Пеппер Шварц, бывший президент Общества научного изучения сексуальности, автор книги Prime: Adventures and Advice About Sex, Love and the Sensual Years («Прайм: приключения и советы о сексе, любви и чувственных годах»)

Моим крестным, Джун и Уильяму Андервудам

Величайшее из всех наших чувств – это чувство истины.

– Д. Г. Лоуренс
Рис.0 Мастера секса. Настоящая история Уильяма Мастерса и Вирджинии Джонсон, пары, научившей Америку любить

Уильям Мастерс и Вирджиния Джонсон

Прелюдия

Так что же зовут любовью?

– КОУЛ ПОРТЕР

Секс во всех его великолепных проявлениях был неотъемлемой частью тех типично американских историй, которые я рассказываю в четырех моих биографических книгах – а именно: о Си Ньюхаусе, Бенджамине Споке, обоих Кеннеди, а теперь о Мастерсе и Джонсон. Как однажды с обезоруживающей откровенностью сказал мне доктор Спок, востребованный эксперт, вырастивший поколение американского беби-бума, «всегда все дело в сексе». Действительно, в самом глубоком и возвышенном смысле, секс – это всегда о развитии видов, о начале самоидентификации, о наиболее интимном способе взаимодействия взрослых особей.

История Уильяма Мастерса и Вирджинии Джонсон, пожалуй, как никакая другая, напрямую связана с вечными тайнами секса и любви. Их публичная жизнь беспрецедентным образом открывает окно в американскую сексуальную революцию, и она до сих пор меняет историю и культуру, но их личные отношения олицетворяли большую часть основных желаний, трений и противоречий, возникающих между мужчиной и женщиной. Впервые я брал интервью у доктора Мастерса после его выхода на пенсию в декабре 1994 года. Он уже страдал от первых симптомов болезни Паркинсона, из-за которой и умер в 2001 году. После нескольких неудачных попыток к 2005 году мне удалось наладить полноценное сотрудничество с Вирджинией Джонсон; я проводил с ней многочасовые интервью и побывал с длительным визитом у нее в Сент-Луисе. Несмотря на всемирную известность, «мы были самыми скрытными людьми на Земле», признавалась Джонсон. «Нас просто никто толком не знал. Домыслов очень много, но люди, на самом деле, ничего не знают», – уточняла она.

Долгие годы работа Мастерса и Джонсон велась в режиме строгой конфиденциальности, поскольку они сами хотели избежать пристального внимания общественности. Только сейчас, когда многие готовы давать интервью, когда появился доступ к письмам, внутренней документации, к неизданным мемуарам самого Мастерса, мы можем в полной мере изучить их выдающиеся жизни и действительность. Несмотря на все клинические данные, полученные ими в ходе величайшего американского сексуального эксперимента – с участием сотен мужчин и женщин, получивших десятки тысяч оргазмов, – их история во многом состоит из эфемерных и не поддающихся определению аспектов человеческой близости. И по сей день многие задаются вопросом: «Так что же зовут любовью?»

– Т. М.Лонг-Айленд, Нью-ЙоркАпрель 2009 года

Фаза первая

Рис.1 Мастера секса. Настоящая история Уильяма Мастерса и Вирджинии Джонсон, пары, научившей Америку любить

Джини в детстве

Глава 1

Золотая девочка

Все часто начинается с заднего сиденья припаркованной машины. Давай быстрее, не тяни. На заднем сиденье автомобиля не особо много возможностей для самовыражения.

– УИЛЬЯМ Х. МАСТЕРС

Два луча пронизывали темноту. Резкий свет от фар «плимута» прокладывал путь сквозь неподатливую тьму проселочных дорог Миссури. Авто с Мэри Вирджинией Эшельман и ее школьным бойфрендом Гордоном Гарретом медленно тарахтело по Шоссе 160, широкой асфальтовой дороге без единого уличного фонаря, и только звезды и луна освещали ночное небо.

Для свидания с Мэри Вирджинией Гордон одолжил новехонький автомобиль семейства Гордонов – зеленый седан 1941 года выпуска, с сияющей хромированной решеткой радиатора, выпуклым рисунком на капоте, мощными крыльями и вместительными задними сиденьями. Они проезжали мимо домов с приусадебными участками и огородов, врезанных в покрытые высокой травой прерии. Тем вечером они с друзьями ходили во «Дворец», единственный в городе театр, где мелодии и хореография голливудских мюзиклов спасали их от уныния Голден-Сити. Кинохроника показывала им другой, большой мир, лежащий за пределами крохотного городка с населением в восемьсот человек. Расположенный рядом с плато Озарк Голден-Сити казался более похожим на провинциальную Оклахому, чем на большой Сент-Луис, – и по количеству грунтовых дорог, и по степени религиозного фанатизма.

По пути домой Гордон увел «плимут» с дороги и погасил фары. Шорох шин, жестко трущихся о гравий, вдруг прекратился, и за ним последовала почти осязаемая тишина. Мэри Вирджиния и ее бойфренд припарковались в безлюдном месте, где никто не мог их заметить.

Все еще сидя на переднем сиденье, Гордон расстегнул блузку Вирджинии, задрал юбку и прижался к своей спутнице. Она не шевелилась, не сопротивлялась, просто в изумлении смотрела на него. Мэри Вирджиния никогда прежде не видела пениса, разве что, как она вспоминала уже позже, когда мама меняла подгузник ее младшему брату. Тем вечером, вскоре после своего пятнадцатилетия, Мэри Вирджиния Эшельман, позже известная как Вирджиния Джонсон, познала тайны человеческой близости. «Я ничего и ни о чем не знала», – признавалась женщина, чье выдающееся сотрудничество с доктором Уильямом Мастерсом однажды станет для Америки синонимом к словам «любовь» и «секс».

В ее пуританском доме на Среднем Западе Мэри Вирджинию приучили, что секс – это нечто греховное, что-то далекое от захватывающих романтических книжных историй, знакомых ей по довоенным фильмам. Как и многие женщины ее поколения, она считала, что секс был в лучшем случае неблагодарным делом, имеющим слабое отношение к браку и семье. Спустя годы она будет называть Гордона Гаррета просто «мальчиком с огненно-рыжими волосами». Она скрывала его личность так же, как любую неприятную правду о своей жизни, как ускользающее воспоминание о любви. Спустя десятилетия она признавалась: «Я никогда не была замужем за мужчиной, которого по-настоящему любила». Но она так и не забыла ни Гордона Гаррета, ни тот вечер, когда двое подростков потеряли невинность на окраине Голден-Сити.

У дороги, в тени, юная парочка тискалась на тесном переднем сиденье, а потом перебралась назад. От тяжелого дыхания запотели окна. Автомобиль, все еще редкость для такого места, как Голден-Сити, казался относительно подходящим местом для уединения. Гордон потянул ручной тормоз, чтобы машина не укатилась, пока их внимание было занято совсем другим.

В старших классах Мэри Вирджиния проводила довольно много времени с Гордоном. Он был шести футов ростом[2], с телосложением юного фермера, и достаточно крепким, чтобы играть в школьной футбольной команде, но при этом весьма восприимчивым к изящным музыкальным пристрастиям Мэри Вирджинии. Весь последний год обучения они были парой, их постоянно видели вместе. Гордон был ее кавалером.

Мэри Вирджиния «перепрыгнула» через два класса, и оказалось, что она значительно младше своих одноклассников в Голден-Сити, в том числе и Гаррета, которому уже исполнилось семнадцать. Она была славной – длинные светло-каштановые вьющиеся волосы, внимательные серо-голубые глаза и привычка серьезно поджимать губы. На ее лице часто блуждала загадочная полуусмешка Моны Лизы, которая в любой момент могла превратиться в широкую откровенную улыбку. Как и у остальных Эшельманов, у нее были характерные высокие скулы, прекрасная осанка и идеально прямые плечи. При всей изящности фигуры она обладала довольно выразительной грудью, что позволяло ей выглядеть весьма зрелой, хотя некоторые мальчики из школы отпускали весьма нелестные замечания. «Долговязая, тощая и плоская, – вспоминал Фил Лоллар, парень чуть младше ее, живший на соседней ферме, – обычная девчонка». Но большинство подростков в Голден-Сити восхищались чувством стиля Мэри Вирджинии, которого так не хватало этому месту. Городок был маленьким, а она разговаривала, одевалась и держалась как настоящая леди, так что даже ее друзья из класса выпуска 1941 года не догадывались о ее реальном возрасте. Ярче всего был ее запоминающийся голос – влекущий, тонко настроенный инструмент, развитый благодаря занятиям пением. Старшая сестра Гордона, Изабель, говорила, что одежда Мэри Джейн никогда не выглядела изношенной или неопрятной, как у многих фермерских детей во времена пыльных бурь в 1930-е годы. Девушка ее брата «всегда была чистая, аккуратная и женственная», вспоминала Изабель. «Такая хорошенькая», – добавляла она.

Поездка в новеньком «плимуте» папаши Гаррета казалась верной и правильной идеей – Гордон изо всех сил постарался устроить королевский экипаж для своей принцессы прерий. В отличие от остальной молодежи времен Великой депрессии, Мэри Вирджиния всегда вела себя как человек, уверенный в завтрашнем дне, – может быть, потому, что ее мать, Эдна Эшельман, не допускала других вариантов. «Думаю, она очень нравилась Гордону, – вспоминала другая его сестра, Каролин. – Ее мать жила по принципу “бери от жизни лучшее”, и Мэри Вирджиния была такой же». Сестры Гаррет считали Мэри Вирджинию славной девушкой, такой, которую парень вроде Гордона мог бы с гордостью сопроводить на выпускной бал, а однажды даже подумать и о женитьбе. В общем, они полагали, что она-то уж точно не будет резвиться на заднем сиденье семейного авто Гарретов.

Уже в столь нежном возрасте Мэри Вирджиния поняла, какие двойные стандарты уготованы молодой девушке вроде нее в современной Америке. Она знала, что нужно говорить, какие правила соблюдать, и видела, с каким фанатизмом моралисты и фундаменталисты рассуждают о роли женщины. Она приняла твердое решение никогда не терять независимую часть себя. Она будет жить по своим правилам, какими бы ни были наставления матери или кого-либо еще. Она честно изображала «хорошую девочку» – и в школе, и дома, – но в глубине души знала, что это не так. «Я всегда притворялась маленькой маминой леди, но на самом деле всегда поступала так, как считала нужным, – объясняла она. – Я просто никогда не действовала открыто».

В тот вечер, когда Мэри Вирджиния потеряла девственность, ее опыт не сопровождался принуждением, усилиями или позором. Незамысловатый акт длился всего несколько минут. Секс показался ей занятием весьма приятным, хоть и совершенно непривычным. Никаких мыслей об оргазме, сексуальном поведении или взаимном удовольствии – о том, что стало объектом ее тщательного, длиною в жизнь, научного исследования с Мастерсом, – в ее голове в тот момент и близко не было. Она просто позволила своему бойфренду делать то, что он делал. Уже позже она поняла, что в тот раз, вероятно, с Гордоном это тоже произошло впервые. «Все просто случилось, как-то очень естественно, – задумчиво и удивленно говорила она, вспоминая их вечер на заднем сиденье. – Моя мама была бы до смерти шокирована».

Жизнь Мэри Вирджинии во многом состояла из случайностей – взять хотя бы историю появления ее семьи в Голден-Сити. Ее отец Гершель Эшельман, которого все звали Гарри, и его супруга Эдна жили в Спрингфилде, когда 11 февраля 1925 года родилась их дочь. Родители Гарри считались мормонами из расположенного неподалеку округа Кристиан, при этом ни он, ни его жена не были особо религиозны. Эшельманы были родом из Гессена, их предки прибыли оттуда в период Войны за независимость. Во время Первой мировой войны сержант Гарри Эшельман из батареи «А» Пятого полевого артиллерийского полка на всю оставшуюся жизнь насмотрелся на кровь, смерть и вечное небытие на полях боев Франции, где его младший брат, Том, был ранен, но все же выжил. После войны, как Гарри Трумэн, оставивший Индепенденс, двадцатидевятилетний Гарри вернулся на юго-запад Миссури искать простой жизни для себя и своей невесты Эдны Эванс. Их познакомила младшая сестра Гарри, ученица из класса 20-летней Эдны, преподававшей в местной школе. Вскоре новоиспеченная миссис Эшельман дала понять Гарри, что не согласна на его скромный план. «Мама хотела устроиться получше и была полна решимости стать его женой», – вспоминала взрослая Вирджиния.

Хотя у Гарри Эшельмана были все задатки фермера-любителя, его не распаляли амбиции. Подтянутому и стройному Гарри, казалось, было достаточно иметь свою собственную землю и щедро осыпать вниманием своего единственного ребенка. На фотографиях Гарри, длиннолицый, скуластый, напоминает Рэя Болджера, сыгравшего приветливое Пугало в «Волшебнике страны Оз». Мэри Вирджиния наслаждалась ролью отцовской любимицы. «Всегда считалось, что я больше похожа на отца и родных по его линии, – с гордостью говорила она впоследствии. – Я была папиной девочкой». Гарри мог разобраться в чем угодно – от строительства дома до дочкиного домашнего задания по алгебре. Как бывший кавалерист он много знал о лошадях – достаточно, чтобы они выполняли различные трюки, развлекая работников фермы, или чтобы позволять дочери кататься по двору на жеребцах-першеронах. «Мама кричала ему: “Следи за ребенком!” – а он улыбался, махал рукой и сажал меня на коня», – вспоминала Вирджиния. Дома Гарри мог учить дочь утюжить плиссированные юбки или делать «деревянные» туфли из картона к костюму для школьного концерта. «Не было такого, чего бы он не умел», – говорила она.

К тому времени когда Мэри Вирджинии исполнилось пять, ее родители, уже ощущая хватку Великой депрессии, решились покинуть юго-запад Миссури. Они отправились на поезде в Калифорнию, чтобы начать все сначала. В Пало-Альто Гарри устроился смотрителем в пышную оранжерею в саду государственной больницы, обслуживавшей в основном раненых солдат. «Хорошая была работа, – вспоминала Вирджиния. – Мы жили на земле, на прекрасной земле с красивыми домами». Ее отправили в прогрессивную школу с детским садом, и она преуспевала в учебе. Хорошо подвешенный язык и сообразительность помогли ей закончить восьмой класс уже в двенадцать лет.

Для тех, кто бежал с засушливых равнин Миссури, эта больничная территория, наверное, казалась Эдемом, райским садом, готовым укрыть от яростного натиска депрессии. Вместо подпирающих небеса серых пыльных облаков они видели восхищавшее их неприкрытое величие Тихого океана, рассматривали туманное великолепие его береговой линии. Как-то раз Вирджиния рассказывала, как ее отец отправился прогуляться по пляжу в костюме и соломенной шляпе. Его фото, сделанное в тот день, помогло ей освежить детские воспоминания. «На мне был купальничек, я играла у кромки прибоя, – вспоминала она. – А потом зашла чуть дальше от берега, и меня накрыло волной. Я-то была довольно миниатюрной». Волны опрокинули Мэри Вирджинию и потащили в глубину. Гарри Эшельман, полностью одетый, не стал тратить время попусту и поступил в глазах дочери как герой. «Он просто подбежал и спас меня», – вспоминала Вирджиния.

Как и следовало ожидать, Калифорния Эдне надоела. Это была в первую очередь ее идея – переехать в Золотой штат вместе с другими жителями Среднего Запада, переживающими трудные времена. Но вскоре она начала скучать по дому, а работа мужа садовником в госпитале для ветеранов уже перестала казаться ей замечательной. К большой досаде супруга и дочери Эдна приняла решение, и Гарри знал, что спорить бесполезно. Он не особо сопротивлялся желаниям жены. «Мама настаивала, что нужно вернуться домой, к друзьям и родным», – объясняла Вирджиния, хотя на самом деле большинство родственников ее матери тоже перебрались в Калифорнию. – Она просто очень сильно хотела обратно». Гарри связался со своим отцом, все еще жившим в округе Кристиан, попросил помочь найти им новую ферму поближе к Спрингфилду – и тот нашел, примерно в 50 милях к западу. Эшельманы и их маленькая дочь собрали вещи, сели в машину и поехали назад, в Миссури, где все было еще хуже, чем до их отъезда. «Мы вернулись, и оказалось, что у дедушки есть земля только в Голден-Сити», – рассказывала Вирджиния. Положение усугублялось полной безвестностью места. «Крохотный городишко, – вспоминала она, – буквально ни души». Голден-Сити называли степной столицей страны. Для молодых людей с амбициями «Голден-Сити был местом, из которого надо бежать», вспоминал Лоуэлл Пью, один из ровесников Мэри Вирджинии, дослужившийся до директора похоронного бюро города. Он считал, что у девушек вроде Мэри Вирджинии было всего два пути: «выйти замуж, или уехать из города – собственно об этом мечтала каждая девушка, которая еще не была замужем и не ждала ребенка».

Бегство Эшельманов из Калифорнии в Миссури подчеркнуло еще один важнейший факт: хотя Мэри Вирджиния и преклонялась перед отцом, жизнью семьи управляла мать. Противостояние их желаний было основной драмой в жизни юной Вирджинии. Именно представления Эдны задавали золотой стандарт женственности. Ее дочь послушно принимала правила – во всяком случае, на виду у матери – и бунтовала против них, выходя из-под надзора. В доме Эшельманов на первом месте стояла внешняя атрибутика. «У нее были очень четкие представления о том, какой должна быть жена и мать, – и она держала марку, – рассказывала Вирджиния. – Она действительно считала себя лучше всех – ну или хотела такой быть».

Эдна Эванс была средним ребенком в семье более скромной, чем семья Эшельманов. Она была привлекательной женщиной, тонкой и гибкой, с коротко подстриженными каштановыми волосами. Если ее муж смотрел на мир дружелюбно и наивно, то во взгляде Эдны всегда читались скепсис и жажда укрепить положение в обществе. Она как будто постоянно с кем-то негласно конкурировала. В семейной жизни Эдны все сложилось не совсем так, как она рассчитывала. Увязнув в Голден-Сити, она, казалось, решила взять под контроль максимально возможную часть реальности и передать эти уроки своей дочери. «Все были без ума от меня, и я выросла с ощущением, что таланты и успехи – это прекрасно, но на первом месте все равно стоит брак», – вспоминала Вирджиния. Миссис Эшельман настаивала, чтобы все называли ее дочь двойным именем – Мэри Вирджиния. «Во времена, когда всех звали “Джуди Энн” или “Донна Мари”, она хотела, чтобы и у меня было двойное имя», – рассказывала Вирджиния. Естественно, из подросткового духа противоречия она просила друзей в Голден-Сити звать ее просто Вирджинией.

Эдна стремилась к изяществу, она записала дочь на уроки фортепиано и вокала, учила ее шить и готовить. Когда супруг отсутствовал, Эдна бралась и за мужские обязанности. «Бывало, летом во время сбора урожая мама – моя миниатюрная хрупкая мама – выходила работать в поле: заводила трактор, все такое, – вспоминала Вирджиния. – Если было нужно, она что угодно могла сделать».

Эдна, живущая на ферме в пяти милях[3] от центра пыльного городка с несуразным названием, отчаянно нуждалась во внимании и общественной жизни. Раз в месяц миссис Эшельман и миссис Гаррет, а с ними и другие матриархи Голден-Сити поочередно собирались друг у друга дома – разговаривали, делились сплетнями и наслаждались женской компанией, которую не так часто удавалось собрать жительницам равнины. «Эдна была более легкой на подъем [чем Гарри], более амбициозной в личном и семейном плане, – рассказывала Изабель Гаррет-Смит. – Она так гордилась Мэри Вирджинией. Она хорошо ее воспитала». Хотя ее муж стал демократом «Нового курса», отреагировав на политику гувервиллей по всей стране, Эдна решила самореализоваться в Республиканской партии. «Она всю жизнь пыталась выделиться», – объясняла Вирджиния. Политика внесла оживление в довольно скучную жизнь на ферме Эшельманов. Но никто не ощущал изоляцию так остро, как Мэри Вирджиния. Старая груша позади фермы стала ее читальным залом, и в хорошую погоду она сидела там, листала Библию или припрятанные от матери романы и мечтала о незнакомом ей мире. «Играть было не с кем, – вспоминала она, – так что я просто наблюдала за людьми. Мне всегда было интересно, как они живут. Мои бабушка, дед и прочие взрослые родственники приезжали к нам, и я постоянно просила их рассказать о своем детстве. Мне нравилось слушать о чужой жизни – наверное, потому, что я была в семье единственным и поэтому одиноким ребенком».

Как-то летом Мэри Вирджиния целую неделю гостила у старшей сестры Эдны, и та позволила ей побродить по ее просторному дому. В одном из шкафчиков она нашла личные вещи своей тети, в том числе и стопку писем, написанных мужчиной, руководившим частной школой для мальчиков в предгорьях Миссури. Согласно семейным преданиям, ее тетя, которой тогда было за сорок, чуть не вышла за него замуж. Мэри Вирджиния узнала, почему свадьба не состоялась. «Я нашла эти чудесные любовные письма, перевязанные лентой, полные страсти, которую я не забуду до конца своих дней, – рассказывала она. – Но вот что оказалось: от него забеременела какая-то девушка из их города, и с тех пор тетя с ним не разговаривала. Она его бросила и так никогда и не вышла замуж. Вот какая потрясающая драма».

Подобные тайные истории об опасностях плотской любви, безусловно, повлияли и на то, как Эдна воспринимала зарождающуюся сексуальность ее дочери, и на ее желание оградить девушку от любого искушения. «Со мной никогда не говорили о менструации и подобных вещах, – признавалась Вирджиния. – Все сексуальное жестко отрицалось. И не обсуждалось». Разумеется, на ферме, населенной лошадьми, свиньями и другими теплокровными животными, было сложно, если вообще возможно, избежать горячих проявлений реальности жизни. Историки Озарка, этого покрытого лесом плато посреди прерий, подтверждают непристойный образ фермерской жизни. Игнорируя Священное Писание, некоторые сельские жители, например, практиковали свои собственные языческие обряды в 1980-х, совокупляясь прямо на полях, чтобы обеспечить хороший урожай. «Я росла и узнавала, насколько женщины боятся беременности или статуса городской проститутки», – вспоминала Вирджиния. По словам гробовщика Лоуэлла Пью, который также спорадически вел историю этого города, среди ровесниц Мэри Вирджинии из Голден-Сити были целых три «ночных бабочки», весьма процветавших в Канзас-Сити.

Уходить от обсуждения интимной близости стало все сложнее, когда мать внезапно забеременела и родила мальчика, Ларри, спустя двенадцать лет после рождения Мэри Вирджинии. Тем не менее Эдна решила, что все уроки сексуальности – как и все важное, чему она учила дочь, – будут проводиться на ее условиях. Однажды вечером, перед сном, когда Вирджиния читала книгу, к ней в комнату вошла мать. Ее узкое лицо выражало обеспокоенность. Мама что-то бормотала о сексе, пользуясь эвфемизмами и витиеватыми фразами. «Я была очень юной, когда она пыталась рассказать мне о беременности и о том, как она возникает, – рассказывала Вирджиния. – Но ей не удалось сказать ничего внятного». Юная Мэри Вирджиния слушала молча, но невнимательно.

К тому времени когда Мэри Вирджиния достигла половой зрелости, а тело ее повзрослело, чувство одиночества, которое она испытывала дома, стало невыносимым. Ее интерес обращался к мальчикам, и она постепенно замечала, что может завоевать их внимание лишь внезапно улыбнувшись, приняв определенную позу или встряхнув волосами. Вон Николс, ее одноклассник, живший неподалеку, вспоминал жаркие летние дни, когда он приезжал на грузовике на ферму Эшельманов. Каждую неделю он забирал два или три ящика яиц – по тридцать дюжин в ящике – и другие продукты, чтобы отвезти их на рынок. На ферме Эшельманов не было ничего особенного. Гарри и Эдна жили в белом двухэтажном доме, которому было примерно лет сто, а вокруг простирались 160 акров[4] пшеницы, кукурузы, овса, люцерны и сена. В хлеву примерно триста кур несли яйца, несколько коров ждали дойки, а в грязи валялись свиньи и поросята. Но Вон не мог оторвать глаз от Мэри Вирджинии. В памяти Вона навеки отпечатался образ Мэри Вирджинии «в коротких шортах – очень коротких, – видимо, она знала, что я приеду». Даже если он и нравился Вирджинии, «она не говорила мне об этом», признавался он. По вечерам после посещения кинотеатра Вон и другие ребята ходили потанцевать с девушками из местной школы, в том числе и с Мэри Вирджинией. Позади серебристого экрана кинотеатра располагалось маленькое кафе «Зеленый фонарь», где они общались и танцевали фокстрот. «Все девчонки танцевали лучше нас, – смеясь, рассказывал Вон. – А Мэри Вирджиния была действительно выдающейся девушкой». Но в старших классах никто так не занимал Мэри Вирджинию, как Гордон Гаррет, чья семья жила на ферме в двух милях от дома Эшельманов. «До нее он ни с кем так долго не встречался, – рассказывала его сестра Изабель. – Мне кажется, она была из тех немногих, кому хватало смелости с ним спорить».

При этом выдающийся молодой человек по имени Гордон, более известный как Рыжий или Флэш, волне мог украсть пару бутылок пива вместе с друзьями в сухом штате Миссури и не быть пойманным. Ему также удалось сохранить в тайне автомобильные прогулки под луной с Мэри Вирджинией. В отличие от других парней, Гордон никогда не хвастался своими похождениями. Он просто намекал на свое особое место в ее жизни. «Он знал, что был у меня первым, – вспоминала она. – Он упоминал об этом. Как мужчина может не знать, что он у девушки первый? Это же очевидно». Вероятно, боясь, что причинил боль, Гордон нежно поинтересовался, все ли в порядке, когда они закончили. «Он не был поэтичной натурой, – рассказывала она, – но все равно спросил, как я себя чувствую, понравилось ли мне. Не знаю, как он оценил ситуацию, но он проявил внимание, переживал за меня. Я даже не знала, что ответить». Мэри Вирджиния не собиралась подтверждать, что он у нее первый. Она считала, что было не нужно, потому что «он и так знал».

В выпускном альбоме их фотографии нарочно поместили рядом. В разделе «Пророчества», где не без иронии предсказывалось будущее учеников, написали то, чего на полном серьезе ожидал весь класс:

ЧИКАГО: мистер и миссис Гордан [sic![5]] Гаррет сообщают о поступлении их дочери в специализированную школу для девочек мисс Вирджинии Таунли в Санни-Слоуп, Чикен-Крик. Миссис Гаррет – в девичестве мисс Мэри Вирджиния Эшельман.

Накануне окончания учебы, весной 1941 года, мир Мэри Вирджинии, ограниченный Голден-Сити, прежде медленный и скучный, стал быстро расширяться по мере приближения военной угрозы, охватывающей все ее поколение. Старший брат Гордона пошел на службу в береговую охрану и дислоцировался в Нантакете до конца войны. Гордон получил отсрочку на год, чтобы остаться работать в поместье Гарретов. «Единственная причина, по которой я не вышла за него – и даже не думала об этом, – заключалась в моем нежелании жить на ферме, – признавалась Вирджиния. – Я хотела в колледж, я хотела в большой мир». Некоторым также казалось, что семья Эшельманов считала Гордона недостаточно хорошей партией. «Она бросила Гордона, – рассказывала его сестра Каролин. – Она не хотела его, потому что он был фермером. Она хотела уехать. Ей не подходила фермерская жизнь. Она была очень требовательной». Эшельманы решили отправить Мэри Вирджинию изучать музыку в Друри-колледж в Спрингфилде. «Я всегда мечтала петь в Метрополитен-опера или гастролировать по всему миру как классическая певица», – рассказывала она. В конце концов Гарри и Эдна тоже уехали из Голден-Сити и вернулись в свой родной Спрингфилд.

Спустя год после окончания школы Гордон решил записаться в армию, охваченный патриотической волной, последовавшей за событиями в Пёрл-Харбор. В день отъезда – как позже рассказывала Эдне миссис Гаррет – Гордон в отчаянии стоял на вокзале со своей семьей и ждал, когда его вместе с остальными добровольцами увезут в окружной центр в Ламар. Он надеялся, что Мэри Вирджиния придет попрощаться. Гордон разочарованно осмотрелся, а потом обратился к своей маленькой племяннице. «Придется тебе быть моей девушкой, – простонал он. – Потому что девушки у меня больше нет».

К тому времени когда мать рассказала эту печальную историю, Мэри Вирджиния давно уже не жила в Голден-Сити. «Меня не тронуло. Мне было более чем все равно», – вспоминала она об отъезде Гордона. Мы к тому времени уже и не бывали вместе. Я много с кем встречалась. А теперь я оглядываюсь и думаю: боже, неужели я была такой бесчувственной? Я же вообще не думала, как я с ним поступаю. Весь город ведь понимал, что если он не женится на мне, то не женится вообще никогда».

Глава 2

Там, где сердце

Не дай свету звезд ослепить тебя, Я вернусь, только сохрани для меня свое сердце, И ты поймешь, что я всегда любил только тебя.

– «Не дай свету звезд ослепить тебя» в версии РЕДА ФОЛИ

Глубоко вздохнув, Вирджиния выпрямила спину и с воодушевлением начала исполнять государственный гимн. С лица ее не сходила улыбка, пока она пела вместе с квартетом Друри-колледжа. Шел 1942 год. «Там, где дом храбрецов, – расцветали слова гимна. – …и свободных страна!»

Все в актовом зале – члены законодательного собрания Миссури, сенаторы штата, местные политические авторитеты, юристы и прочие сотрудники – восхищенно аплодировали девушке у микрофона. В Джефферсон-Сити было введено военное положение. Атака японцев на Пёрл-Харбор, борьба Европы с нацистами – все это наэлектризовало столицу штата Миссури неизбежным осознанием того, что мир изменился и прежним уже не будет никогда. Со времен Гражданской войны, когда Джефферсон-Сити раскололи юнионисты и конфедераты, город не чувствовал войну так остро, как теперь.

Квартет Вирджинии выступал на политических «прожарках[6], иногда проходящих в церквях. «Я пела “Звездно-полосатый флаг” чуть ли не на каждой политической встрече, случавшейся в Джефферсон-Сити, – вспоминала Вирджиния. – Я любила хоровое пение. Мой голос позволял мне исполнять практически что угодно». Однажды они выступали на официальном мероприятии, где присутствовала супруга губернатора штата Миссури Форреста С. Доннелла, республиканца, переигравшего на выборах орду демократов благодаря политической машине Пендергаста так же, как Гарри Трумэн, ставший сенатором США. Штат Миссури жил клановыми распрями и политическими убеждениями и представлял собой микромодель всей Америки. Вирджиния узнала, что представители обеих партий участвуют в этих «прожарках» и других политических мероприятиях, просто чтобы хорошо провести время. «Я встречала множество людей, с которыми не была знакома ранее, – рассказывала она. – Здесь все друг с другом пересекались. Маленький обособленный городок».

Вирджиния присоединилась к квартету после обучения вокалу в Друри-колледже, расположенном в нескольких милях от Джефферсон-Сити, – учебном заведении, когда-то носившем имя «Йельский университет Юго-Запада». В некоторых биографических очерках сказано, что Вирджиния училась в Друри-колледже два года, но на самом деле она вообще не была студенткой очной формы обучения. «Я изучала музыку, но не была зачислена, – уточняла она. – Занималась музыкой и посещала занятия раз в неделю». С отъездом из дома ее жизнь стала вращаться вокруг здания Законодательного собрания Джефферсон-Сити, и она постаралась, чтобы все знали ее как просто Вирджинию, а не под двойным именем. Будучи дочерью Эдны Эшельман, энергичного члена Республиканского комитета округа Бартон, Вирджиния была счастлива получить должность секретаря, что давало ей возможность выйти в мир, гораздо больший, чем ферма ее семьи. «Я уехала из дома в шестнадцать и больше не возвращалась – жила сама по себе, – вспоминала она. – В течение некоторого времени моя мать была довольно влиятельным человеком в округе. Она решила, что, прежде чем поступать в колледж, мне будет полезно пожить годик в большом мире. Так что меня по знакомству взяли на работу в Джефферсон-Сити, в отдел страхования». Позже Вирджиния продвинулась по службе до законодательных органов и стала ассистенткой сенатора штата, в округ которого входил и Спрингфилд.

Мать знала, что в Джефферон-Сити Вирджиния сможет найти себе успешного супруга, а не какую-нибудь деревенщину с богом забытой фермы. Даже признавая, что ее собственные надежды пошли прахом, она ни за что не позволила бы дочери упустить хорошую возможность. И как бы Вирджиния ни отрицала, в этом смысле она сильнее походила на мать, чем на отца. Она сопротивлялась манипуляциям матери, но при этом довольно быстро влилась в светское общество. В ранней юности Вирджиния выглядела достаточно зрелой и обладала той внутренней смелостью, которая позволяла ей казаться окружающим взрослой женщиной. Она легко заводила дружбу и с власть имущими, и с их секретарями, и с прочими мелкими госслужащими. «Каждый раз, когда я хотела наведаться домой в Спрингфилд, мне достаточно было перебрать знакомых, чтобы найти попутчика – им мог оказаться кто угодно, – рассказывала она. – Я неоднократно ездила домой с сенатором, тем самым, из Спрингфилда».

Выступая с государственным гимном на большом политическом мероприятии в Джефферсон-Сити, Вирджиния познакомилась с одним высокопоставленным чиновником из правительства Миссури. Этот политик, занимавший высокий пост в правоохранительных органах, был вдовцом с детьми примерно возраста Вирджинии. Его очаровывал ее шарм, юношеская привлекательность, ее возможная доступность, пока они тайно встречались в тени сводов правительственных учреждений. Буквально через несколько недель они заговорили о браке. Но на самом деле исключительно личные приоритеты определяют, будут ли брачные клятвы принесены в действительности. «Мне было девятнадцать лет, вся эта история длилась буквально два дня», – рассказывала Вирджиния в интервью The Washington Post в 1973 году. Представители газеты подсчитали, что она была замужем четырежды. «Он был политической фигурой, ему не нужна была девятнадцатилетняя невеста. Его уже нет в живых». Эту историю о мнимом первом муже пересказывали в нескольких официальных биографиях, но в большинстве сводок ее все же не было. Во всяком случае, подтверждающих документов не сохранилось. Спустя годы Вирджиния утверждала, что была замужем всего трижды, и предлагала свою версию этого романа. «У меня была связь с очень высокопоставленным политиком, и он собирался подняться еще выше, – туманно объясняла она. – Так что отношения были обречены с самого начала. На нас обратили внимание, когда мы вместе посетили одно мартовское собрание за пределами Джефферон-Сити, и оба ехали в сопровождении дорожного патруля». Пристутствие привлекательной молодой женщины рядом с интересным чиновником – при этом ее не было в списке его штаба – означало для сплетников только одно. И хотя его влюбленность никуда не делась, политический инстинкт самосохранения взял верх. «Он решил баллотироваться на пост губернатора, – вспоминала Вирджиния. – Он еще не подал заявку как кандидат, так что мы расстались заранее, чтобы он был свободен. Так уж было решено – нельзя человеку баллотироваться на пост губернатора и при этом встречаться с ровесницей своих детей. Так все и закончилось».

В Джефферсон-Сити Вирджиния постепенно знакомилась с социальными реалиями для таких, как она, молодых и независимых женщин. Хотя Вторая мировая война дала беспрецедентные возможности для трудоустройства – чего стоил один только растиражированный образ Клепальщицы Рози и прочих женщин, занявших на фабриках и других предприятиях традиционно мужские места, заменив служащих за границей солдат, – все равно остались нерушимые ограничения, касающиеся и публичной, и частной жизни женщин. «Военная пропаганда делала сильный акцент на женственности, несмотря на то, что женщинам приходилось занимать нетрадиционные должности в промышленности», – писала Катарина Корбетт в исторических очерках о женщинах Сент-Луиса. И нигде эти двойные стандарты не были так очевидны, как в вопросах, касающихся сексуальности. Вирджинию ужасала степень невежественности женщин в вопросах собственного организма. Она вспоминала, как однажды на светской вечеринке под открытым небом к ней с обеспокоенным видом подошла ее знакомая.

– У меня есть к тебе один вопрос, – сказала знакомая. – Идем-ка в машину и там поговорим.

Вирджиния проследовала за ней к автомобилю, они сели на переднее сиденье и закрыли двери и окна. По рассказу этой знакомой, у нее были интимные отношения с мужчиной, за которого она не собиралась выходить замуж, и она переживала, как это скажется на ее будущем.

– А что если… – спросила она нерешительно. – А может ли кто-нибудь узнать, что я уже не девственница?

И хотя Вирджинии нравилось, что другие люди доверяли ей и спрашивали ее совета, она не могла помочь этой девушке. «Я сказала, что понятия не имею, – рассказывала она. – Бога ради, я даже не знала, что такое девственная плева!»

Вирджиния испытывала отвращение к лицемерию женщин, прикидывавшихся невинными овечками вплоть до субботнего вечера, а потом наутро снова надевавших маску целомудрия. «Я знала довольно много сексуально активных женщин, а ведь немало “хороших девочек” – или тех, кого такими считали, и меня в том числе, – таковыми вовсе не были, – объясняла Вирджиния, которая никогда не вела себя вызывающе с целью соблазнить мужчину. – Я никогда не пыталась “подкатывать” к кому-либо». Она всегда занималась сексом на своих условиях, по своим личным причинам, и сама определяла обстоятельства. Она никогда не делала вид, что ей неинтересно. «Я никогда не встречалась с мужчиной, с которым в конце концов не занималась бы сексом. Я любила секс».

Во время войны Вирджиния общалась со многими военнослужащими, размещенными в Форт-Леонард-Вуд, обширной военной базе в Уэйнсвилле, штат Миссури, примерно в сорока милях к югу от столицы. Ее квартет выступал на открытых сценах в шоу, которые устраивала армейская почтовая служба. Эти концерты включали в себя танцевальные номера, конкурсы талантов, а иногда там выступал и комедиант Боб Хоуп со своей труппой. Помимо популярных песенок и патриотических произведений, Вирджиния полюбила и кантри, слушая баллады Хэнка Вильямса и знакомясь с работами Реда Фоли, певшего о превратностях романтической любви под гитару и губную гармошку. В конце концов она стала выступать с кантри-балладами под именем Вирджинии Гибсон на радио KWTO (это название было аббревиатурой от «Смотри на горы Озарк»). На такой псевдоним ее вдохновил спонсор программы – компания «Гибсон Кофе».

Летние дни и выходные в Форт-Леонард-Вуд подарили Вирджинии самые страстные моменты ее юности. От мужчин, входивших в ее жизнь, она узнала, что романтическая любовь, воспеваемая в популярных песенках, в реальной жизни часто ускользает. В армейском лагере, на фоне войны, молодые мужчины и женщины становились взрослыми. Роковые вопросы жизни и смерти решались где-то в стороне. Во время развлекательных мероприятий, устраиваемых Объединенной организацией военной службы, Вирджиния чувствовала себя по-настоящему живой, ощущала причастность к чему-то большему, чем она сама. «Я увлеклась, я постоянно выступала на разных армейских вечерах, – вспоминала она. – И у меня вечно были интрижки с кем-нибудь». Зачастую Вирджиния просто удовлетворяла свои желания без какой-либо эмоциональной привязанности. Война давала возможность женщинам в тылу не только выполнять мужскую работу, но и позволять себе при случае некоторые интимные вольности. Вирджиния вспоминала роман с одним разведенным офицером, «похожим на техасского рейнджера», который был великолепен в постели. Их задушевные беседы касались в том числе и его суда с бывшей женой, танцовщицей из Лас-Вегаса, за право опеки над сыном. Вирджиния никогда не считала себя фактором, осложнявшим жизнь этого мужчины, – они были просто двумя кораблями, мирно идущими борт о борт во тьме ночной. «Он был прекрасным танцором и очаровательным человеком, – рассказывала Вирджиния. – Невозможно было его не хотеть». Ни Вирджиния, ни он не делали вид, что у них любовь – ничего такого, что, по мнению ее матери, должно обязательно предварять физическую близость. Вирджиния обнаружила, что отсутствие привязанности к человеку совершенно не означает, что ей не может быть с ним хорошо в постели. Любовь не была обязательным условием физического наслаждения, этого мощного чувства, за которым следовало ощущение разрядки. «У меня не было с этим трудностей, – рассказывала она об оргазме. – Просто с одними партнерами это получалось легче, чем с другими. Я даже не представляла, насколько хороши некоторые мужчины, пока не доходило до дела». А вскоре разведенного офицера вместе с бывшей женой и сексуальными талантами увела война.

Некоторым мужчинам удавалось воззвать к разуму Вирджинии сильнее, чем к ее вкусам. Такие случаи показали ей, насколько малую роль в отношениях играет чистый сексуальный магнетизм. У нее был парень, одаренный скрипач, призванный на службу прямо из Питтсбургского симфонического оркестра, и он очень многое дал Вирджинии в понимании музыки и ее собственного потенциала как певицы. Такие мужчины обращались к ее душе и интеллектуальным потребностям, хотя она и оставалась на удивление восприимчивой к их мнениям и суждениям. «Он был настоящим чудом, – вспоминала она скрипача, приносившего партитуры произведений, которые она исполняла с большим оркестром на крытых площадках. – Ему всегда нравилось, как я пела». И все же, несмотря на волнующие идеи, музыкальный вундеркинд оказался весьма бестолковым в плане постельных ритмов. «Он был очень наивным и неопытным, – вспоминала Вирджиния своего любовника-музыканта. – Кажется, до этого у него никогда не было [близости]. Я помню, как он чуть ли не извинялся. Думаю, он просто толком не понимал, что делать». Несмотря на его сексуальную бестолковость, Вирджиния даже подумывала, не выйти ли замуж за этого человека, обещавшего показать ей мир музыки. «Тот музыкант оказался самым бесполезным сексуальным партнером, но не это решило судьбу наших отношений», – признавалась она. Их роман охладило преимущественно высокомерное отношение Эдны Эшельман к его религии. «Он был католиком, а моя мать довольно критически высказалась по этому поводу, – вспоминала Вирджиния. – Она никогда явно не возражала против брака с католиком, но в то же время, мне кажется, предвидела связанные с этим трудности. Она настаивала, чтобы я хорошо подумала, но я бросила его не поэтому». На самом деле все решил Дядюшка Сэм, отправивший питтсбургского скрипача разрешать конфликт в Европе. Больше Вирджиния его не видела. Еще одного ее любовника забрала война.

Из всех увлечений и мимолетных романов Вирджинии всегда удавалось выйти невредимой. Она не знала, что такое разбитое сердце и не изнывала от любви, как Ред Фоли или Хэнк Вильямс в своих песнях. Она ничего такого не чувствовала, пока после очередного выступления в Форт-Леонард-Вуд не встретилась с одним капитаном. Рабочий сцены сказал, что кто-то ждет ее у гримерной. Оказалось, что это был статный капитан, с которым они уже виделись раньше в бассейне. Осознание хрупкости жизни в военное время, страстность молодости и интимность медленного танца подлили масла во вспыхнувший между ними романтический огонь. «Любовь всей жизни всегда сильнее всего связана с конкретным местом и временем, – рассказывала она позже. – Мне кажется, тот капитан мог бы быть всецело моим». В его лице Вирджиния нашла мужчину столь же умного и целеустремленного, сколь и физически привлекательного, человека, бывшего почти ее ровесником, но при этом обладавшего удивительной мудростью, которой она восхищалась и даже немного завидовала. «Ему было двадцать шесть, а мне едва исполнилось восемнадцать, – вспоминала она. – И с людьми он умел обращаться самым волшебным образом».

Тем летом они были неразлучны. И хотя их отношения держались в первую очередь на физическом влечении, капитану хватило сознательности рассказать Вирджинии, что у него есть другая девушка. «Когда мы только познакомились, я знала, что он помолвлен – он сказал, что я похожа на его невесту, – рассказывала она. – Но мы продолжали встречаться». Вирджиния проигнорировала сообщение, решив, что ей хватит собственной любви и страсти. На базе она уверенно вошла в постоянный круг его знакомых, ее с радостью приняли его полковые товарищи и их жены и подруги. Ближайшим другом капитана в Форт-Леонард-Вуд был человек того же звания, но чуть старше, женатый и с ребенком, и у него была машина. Он разрешил капитану и Вирджинии в любое время пользоваться этим автомобилем. Они выезжали на долгие прогулки по проселочным дорогам Миссури, парковались в тени деревьев и самозабвенно занимались любовью. Уверенная в своих чувствах, Вирджиния однажды убедила его проехать семьдесят миль, чтобы познакомиться с ее семьей и родителями в Спрингфилде. «Мы постоянно были вместе – все делали и везде бывали вдвоем, – вспоминала она. – Мы съездили в гости к моей бабушке, и я познакомила его с родными».

Спустя почти год Вирджиния поняла, что хочет за капитана замуж. Она забыла о признании, что дома его ждет невеста, девушка из состоятельной семьи. Но однажды вечером капитан, обычно открытый и любящий, стал вдруг мрачным и угрюмым. Он собирался кое-что сказать, и это давалось ему с огромным трудом. «Он едва смог признаться, что женится, – рассказывала Вирджиния. – Когда он вернулся к своей невесте, я буквально рассыпалась вдребезги».

Когда новость разлетелась по всей базе, их общие друзья были, казалось, обескуражены не меньше, чем Вирджиния. «Они все были за меня и страшно на него сердились, – вспоминала она. – Они были абсолютно потрясены его поступком – он все это время был со мной, а потом вдруг взял и внезапно женился». Жены и подруги, думая, видимо, о том, насколько уязвимы их собственные отношения во время войны, горевали вместе с Вирджинией. Лучший друг капитана – тот самый, который одалживал им машину, – постоянно повторял: «Я женюсь на тебе, я на тебе женюсь», словно смазывая неким эмоциональным бальзамом место укуса. Вскоре еще одна пара из их круга сочеталась браком, и Вирджиния пошла на свадьбу одна, прихватив с собой фотоаппарат. После церемонии она стояла возле старой англиканской часовни, а гости осыпали счастливых новобрачных рисом. «Я фотографировала, и вдруг кто-то взял камеру у меня из рук и снял меня. На фото я выглядела так, словно у меня умерла вся семья. Я была невыразимо печальна. Я не пришла в себя. Я была полностью сломлена, – Вирджиния показала выцветшую фотографию в старом альбоме. – Может быть, поэтому я так и не вышла замуж за человека, которого любила бы. Во мне все еще звучало эхо расставания – когда от меня отказались, когда меня бросили. Хотя меня не бросали. Не совсем. Меня, на самом деле, никогда и не принимали».

Боясь повторения этой боли, в следующие несколько лет Вирджиния заводила с мужчинами романы, в которых был интим и секс, но не было даже надежды на долгую любовь. Она научилась отделять любовь от желания – как и с теми мужчинами, с которыми просто встречалась, так и с теми, с кем в конце концов вступала в брак. «Я испытывала активный интерес к сексу, – признавалась она, – но не испытывала его к мужчинам, с которыми спала».

Глава 3

Миссис Джонсон

Не могла ли она при ином стечении обстоятельств встретить кого-нибудь другого? Она пыталась представить себе, как бы происходили эти несовершившиеся события, как бы сложилась эта совсем иная жизнь, каков был бы этот неведомый ее супруг.

– ГЮСТАВ ФЛОБЕР. «Госпожа Бовари»

Церковь была оформлена в белом цвете, чистом и свежем. Вирджиния шла по проходу Центральной христианской церкви, совсем неподалеку от дома родителей в Спрингфилде, в белом креповом платье и нарядной шляпе с широкими плетеными полями. В руках она несла белую Библию, увитую светлыми орхидеями и цветами качима. На заднем плане тапер играл популярные композиции о любви и верности.

Невинная атмосфера этой свадьбы, состоявшейся субботним утром в июне 1947 года, – когда, как было сказано в газетах, «в прошлом Мэри Вирджиния Эшельман» вышла замуж за Ивана Л. Райнхарта – несмотря на разницу в возрасте молодоженов. Ей было двадцать два. Ее жениху, юристу из Уэст-Плейнс, – сорок три. Никого из присутствовавших в церкви, казалось, не смущало такое неравенство. Старший брат жениха, Гомер, был шафером. На ближайшей скамье сидела Нора, его довольная мать. Двоюродная сестра Вирджинии, Патти, в мягком розовом платье с гардениями на корсаже была счастлива в свои тринадцать лет выступать подружкой невесты. Но Эдна и Гарри Эшельманы на той скромной церемонии в семейном кругу вели себя весьма сдержанно. Им не нравилось, что их единственная дочь выходит замуж за Райнхарта, мужчину почти вдвое старше ее. Как вспоминала сама Вирджиния, «мама и папа были в шоке».

Вторая мировая война заканчивалась, и Вирджиния боялась снова оказаться на какой-нибудь захолустной ферме в Миссури. Больше не будет никаких армейских выступлений, больше ничто не спасет от рутины. Европа отпраздновала День Победы, нация вздохнула с облегчением, и большинство американцев возжелало вернуться к спокойной жизни – с домашним уютом, браком и семейным гнездышком, полным детишек. В двадцать два Вирджинии было еще далеко до старой девы, хотя многие ее бывшие одноклассницы уже состояли в браке или собирались в него вступить. После недолгой учебы в колледже она поступила в Университет Миссури, где вступила в два женских сообщества и хор университета, но диплом так и не получила. Выйти замуж для нее означало сбежать от строгих оценок матери и отцовской бесхарактерности. Иван и Вирджиния познакомились несколькими годами ранее, в отделе государственного страхования в Джефферсон-Сити, где она работала секретарем, а он – адвокатом. И хотя у Ивана было множество других достоинств, его нельзя было назвать красавцем – высокий лоб, крючковатый нос, узкие глаза. Он стоял рядом с ней, в двубортном костюме в тонкую полоску, и больше походил на ее отца, чем на жениха. Вирджиния была несгибаема в своей решимости выйти замуж за этого человека – возможно, просто чтобы что-то доказать своим полным сомнений родителям. Она шла по проходу и чувствовала, что наконец предоставлена сама себе. Тем не менее даже на свадьбе Вирджиния вела себя неоднозначно.

Вирджиния вспоминала, как перед началом церемонии распорядитель заметил, что чего-то не хватает. В отличие от других свадеб, на этой не было фотографа. «Распорядитель спросил, не хочу ли я пригласить человека, который нас снимет», – рассказывала она.

Вирджиния отрицательно покачала головой. Ей почему-то не хотелось фотографий: «Я сказала – нет, не нужно, мне не нужны снимки». Интуитивно Вирджиния не хотела навеки запечатлеть их с Иваном счастливые улыбающиеся лица. «Я выходила замуж не за лучшего из мужчин, – признавалась Вирджиния. – Я, наверное, просто устала жить одна».

Скромный свадебный банкет прошел в церкви, а потом был недельный медовый месяц. Иван планировал вернуться в Уэст-Плейнс в качестве младшего партнера в юридическую фирму «Робертс и Райнхарт». Будучи юристом, Иван предложил Вирджинии солидную, если не сказать впечатляющую, теорию развития планов Вирджинии по созданию семьи, хотя он никогда не утверждал, что это была его инициатива. В Уэст-Плейнс, возле границы плато Озарк с Арканзасом, новоиспеченная Вирджиния Райнхарт скоро впала в разочарование. «Я думала, мы поженились, чтобы создать семью, – вспоминала она. – Когда я поняла, что он не намерен брать на себя такую ответственность, я потребовала развода». Чтобы утихомирить молодую жену, Иван согласился переехать в большой город и там строить карьеру. Перемена мест не повлияла на решение Вирджинии касаемо их брака. «Мы приехали в Сент-Луис, он устроился в фирму, и именно эта фирма помогла нам развестись, – рассказывала она. – Даже задним числом я не могу объяснить, почему вышла за него».

Вирджиния заняла вакансию секретаря в St. Louis Daily Record, журнале для юристов, судей и воротил бизнеса – идеальном месте для поиска нового мужа. Общий знакомый из Daily Record свел Вирджинию с Джорджем Джонсоном, который намного больше подходил ей по возрасту. Он учился на инженера в Университете Вашингтона, а также, что важнее, был лидером местной музыкальной группы, выступавшей в ночных клубах. «Если вам вдруг нужна вокалистка, – сказал Джорджу этот общий знакомый, – Вирджиния прекрасно поет».

Джордж Джонсон настолько приблизился к популярности Бенни Гудмана, насколько это вообще было возможно в клубах Сент-Луиса. Это был аккуратно одетый мужчина, с гладко зачесанными волосами, тщательно подстриженными усами, в очках в роговой оправе и с плотно сжатыми губами, будто созданными для амбушюра[7]. На деревянных духовых инструментах – кларнете, а также альтовом и теноровом саксофоне – Джордж научился играть сам, и ему хватало музыкальных знаний, чтобы делать собственные аранжировки для оркестра, играющего не хуже самых модных бэндов. «Он был прекрасным музыкантом, это притягивало меня, – вспоминала Вирджиния, которая поначалу колебалась, прежде чем пойти с ним на свидание. – Я не знала, чем себя занять. У меня была подруга, которой нравилось сводничать, и она постоянно меня донимала – пойди да пойди. Она настаивала, а меня накрыло одиночество. На самом деле, мне не очень-то и хотелось».

Джордж Джонсон предложил Вирджинии то, перед чем она не смогла устоять, – микрофон и свет софитов. После многих лет выступлений в церковном хоре, университетском квартете и на концертах для солдат у Вирджинии наконец появилась перспектива выступать профессионально в качестве вокалистки в оркестре Джорджа. Его ночной мир вплетенных в дым голосов, богато текстурированных синкоп и танцев в темноте казался таким далеким от постоянного однообразия ее фермерской юности. Может быть, профессия инженера и была для Джорджа запасным вариантом, но он, казалось, был полностью поглощен музыкой. Их свадьба в июне 1950 года состоялась в саду пресвитерианской церкви, в хоре которой Вирджиния когда-то пела. На женихе был светлый пиджак, галстук с рисунком «пейсли» и такой же платок в нагрудном кармане. Вирджиния, красивая, как никогда, снова шла к алтарю в широкополой шляпе. Свадебного фотографа опять не было, только кто-то из друзей сфотографировал жениха и невесту после церемонии. «У меня есть несколько неформальных фотографий со свадьбы, но ни одного постановочного фото, – вспоминала она. – Мне никогда не хотелось свадебных фотографий».

Дома с супругом-музыкантом Вирджиния была не менее счастлива, чем в ночных клубах. «Когда они переехали в новую квартиру, я помогал им красить стены, – рассказывал Кен Барри, музыкант и друг семьи. – Мы все делали втроем – пили пиво и красили. Я видел, что у них все хорошо». Знойным низким голосом Вирджиния пела под аккомпанемент оркестра мужа на площадках Сент-Луиса, таких как «Винтер-Гарден», «Форест-Парк-Хайленд», и знаменитом зале в «Каса-Лома», где однажды выступал Фрэнк Синатра. Вирджинии нравилось гастролировать с оркестром. Ей казалось, что именно о такой жизни она и мечтала, что ей удается добиваться признания.

Спустя несколько месяцев их изматывающий ночной образ жизни перестал казаться Вирджинии таким уж захватывающим, что плохо отразилось на их браке. Накануне первой годовщины свадьбы Вирджиния устроилась секретарем в рекламный отдел на радио. Их напряженный график делал их жизнь «похожей на зоопарк – сплошной стресс», вспоминал позже Джордж. Он убедил жену обратиться к врачу, и тот посоветовал ей «найти себе менее изматывающее занятие». Она решила преподавать танцы в студии неподалеку.

В отличие от Ивана Райнхарта, Джордж был не против детей. Вирджиния в свои двадцать шесть хотела их еще сильнее. «Без детей у меня вообще ничего не было бы. Как человек я стала бы никем, – вспоминала она. – Я просто знала, что дети – это важно». Вскоре после свадьбы у Вирджинии родился сын Скотт, а спустя несколько лет – дочь Лиза. Однако для самого Джонсона дети оказались обузой, тем эмоциональным багажом, который был не под силу их браку. «До рождения детей все было в порядке, – объясняла Вирджиния, – но музыканты – ночные люди, а дети нет. Им не по пути». Ей было сложно быть нелюбезной с Джорджем, особенно когда он хвалил ее музыкальный талант. Но вдали от эстрады его недостатки было невозможно вытерпеть. «У нас не было ни общих идей, ни общих целей, – рассказывала она. – Нас объединяла только музыка».

Поскольку Джорджа постоянно не было дома – по ночам он выступал в клубах, а по выходным на свадьбах, – жизнь Вирджинии стала невыносимой. Она больше не пела. А сидеть дома с детьми в пригороде Сент-Луиса – в стиле Джун Кливер, идеальной матери, какой ее представляло послевоенное телевидение, – было не для Вирджинии. Она не зря уехала из Голден-Сити в колледж – чтобы иметь возможность не застрять в такой вот рутине. Помощи от ее вечно отсутствующего мужа было мало. Она увязла в беспорядочном быте работающей матери, зажатая между тем, чего хотела от жизни она сама, и тем, чего эта жизнь от нее требовала. «Я родилась в эпоху, когда материнству придавали большое значение, – говорила она. – Но стирка пеленок привлекала меня меньше, чем сама жизнь и общение». Наличие работы заставило ее прибегнуть к помощи няни – то есть доверить детей незнакомому человеку. Однажды вечером Вирджиния вернулась с работы, а шестилетний Скотт сидел дома один. «Исчезла и моя малышка, и няня», – вспоминает она. Вирджиния в панике позвонила в полицию, чтобы сообщить о пропаже ребенка. «Я не знала – но в итоге выяснила, – что она [няня] была алкоголичкой и решила отправиться выпить, – говорила Джонсон. – Она уехала с моей дочерью, которой было от силы два года, на автобусе к себе домой, чтобы привезти оттуда бутылку спиртного».

С двумя детьми на руках Вирджиния решила развестись. Всегда дружелюбный Джордж не возражал и не спорил. Он просто спросил о причине.

«Мне больше нечего тебе дать», – сказала она ему перед уходом. Тем не менее она сохранила фамилию мужа – Джонсон.

Хотя она уходила от мужа весьма решительно, ее беспокоило крушение уже двух браков и неприятные последствия в те времена, когда разводы в Америке были еще редкостью. Ей нравился секс с обоими мужьями, нравилось быть с ними, но у них не было той глубокой связи, которая так была ей нужна, той истинной и долгой любви, о которой она пела. По необъяснимым даже для нее самой причинам Вирджиния дважды – может, трижды, если верить некоторым источникам, – выходила замуж за мужчин, которых она по-настоящему не любила, которые не были действительно важны для нее. «Я оборачиваюсь назад и спрашиваю себя – зачем? – признавалась она. – И ответа у меня нет».

Те, кто тогда близко знал Вирджинию, говорили, что она была слишком энергичной и амбициозной, чтобы согласиться на унылое существование рядом с мужчиной вроде Джорджа Джонсона. «Она говорила, что ей в некотором роде стыдно занимать позицию жены руководителя оркестра, – вспоминал доктор Альфред Шерман, с которым она познакомилась в Университете Вашингтона. – Она хотела подняться выше. Она считала, что слишком умна для такой жизни. Ей хотелось видеть себя в более престижном статусе». Джордж знал, что ему не удержать свою супругу, что ей нужно нечто большее. «Она все время присматривалась к чему-то лучшему», – говорил он годы спустя. Но когда в сентябре 1956 года были подписаны все бумаги о разводе, миссис Джонсон сама еще толком не знала, какое оно – это «лучшее».

Большинство студентов разъехались на рождественские каникулы, и Вирджиния шла на собеседование по пустому, занесенному снегом кампусу медицинского факультета Университета Вашингтона в Сент-Луисе. Ей был тридцать один год, она была безработной, дважды разведенной матерью двоих маленьких детей, и ей хотелось начать все сначала. В декабре 1956-го в Университете Вашингтона учились в основном местные студенты, ему было еще далеко до грядущей славы международного вуза, и сам университет тогда еще недалеко ушел от консервативных традиций Миссури и символической линии Мэйсона – Диксона. Только спустя четыре года в университете произошла десегрегация бакалавриата, и в классах вместе в белыми стали появляться горстки чернокожих студентов. В то время женщины редко появлялись в Университете Вашингтона, особенно в медицинской школе.

Вирджиния шла сквозь бодрящий мороз. На собеседование она надела строгое, но достаточно изящное платье, чтобы не показать, насколько сильно она хочет заполучить эту должность. Темные волосы она собрала в пучок и слегка подкрасила губы. Она больше не была похожа на тоненькую девушку с фермы, ее фигура была фигурой женщины в расцвете лет, достаточно повидавшей в жизни. Готовясь к собеседованию, она продумала ответы на возможные вопросы и потренировалась разговаривать приятным вежливым голосом. Войдя в медицинский корпус, Вирджиния оказалась в маленьком неприметном кабинете и стала ждать назначенной встречи с человеком, с которым никогда прежде не встречалась, – доктором Уильямом Мастерсом.

В Университете Вашингтона Вирджиния планировала заняться социальной антропологией, изучать разницу в культурном влиянии естественных факторов и воспитания на развитие человека. Поскольку именно такой конкретной специальности не существовало, консультант по образованию посоветовал Вирджинии сделать выбор в пользу социологии. Чтобы оплачивать учебу, ей нужно было найти работу в кампусе. Необходимо было как-то совместить рабочий график и расписание занятий. После развода с Джорджем Джонсоном Вирджиния снова стала зависеть от родителей, Эдны и Гарри, которые только рады были помочь. Но она осознавала, что их поддержка будет стоить ей свободы. Дилемма оставалась бы нерешаемой, пока она не закончит колледж, не найдет стабильную работу и не начнет зарабатывать достаточно, чтобы самостоятельно содержать двоих детей. Она также не могла зависеть от Джорджа, который все еще мечтал задать жару на эстраде в тот же год, когда Элвис Пресли и рок-н-ролл навсегда изменили американскую музыку. Вирджинии нужен был новый старт, она хотела получить высшее образование. «Я понимала, что детей придется отдать на воспитание другим людям – а именно моей матери, – и мне это не понравилось, – вспоминала Вирджиния. – Так что я решила вернуться к учебе».

Поскольку на факультете социологии вакансий не было, ее отправили на медицинский, где мог понадобиться ассистент. «Я была довольно наивной, а медицинская сфера не интересовала меня вовсе», – признавалась она. Ее первое собеседование, назначенное двумя титулованными психиатрами, внезапно отменилось, так что она отправилась на встречу в отделение акушерства и гинекологии. Вирджиния почти ничего не знала о докторе Мастерсе, кроме обрывочных сведений от друзей, знакомых с медицинской школой. Мастерс недавно начал исследование по физиологии секса, державшееся в секрете от всего университета. Вирджиния решила, что это передовое исследование должно помочь семейным парам, безуспешно пытающимся зачать ребенка. «Я слышала о трудах Мастерса в области лечения бесплодия, – вспоминала она. – Я думала, именно для работы в этой сфере меня и нанимают».

Во время собеседования Мастерс пристально смотрел на Вирджинию с сухой холодной отрешенностью ученого, вглядывающегося в чашку Петри. Внешность Мастерса – темные, близко посаженные глаза, плешь, окруженная коротко подстриженными седеющими волосами, улыбка тонких губ, похожая на гримасу, – делала его старше, хотя ему был всего сорок один год. Он сидел в белом халате, скрестив руки, и задавал вопросы о прошлом опыте кандидатки. Вирджиния отвечала с апломбом, едва ли не преувеличивая свои заслуги. Но казалось, что это не имеет значения. После каждого удачного ответа Мастерс расслаблялся, становился все любезнее, и в конце концов она поняла, что ее берут на работу.

Оглядываясь назад, можно сказать, что такое парадоксальное начало определило характер их отношений на долгие годы вперед. Глубокая интуиция Мастерса – то самое шестое чувство, которым владеет опытный врач, – подсказала ему, что миссис Джонсон станет идеальной помощницей в работе. При этом он почти ничего не рассказал о себе или своих планах. Он всю жизнь был человеком-загадкой, и приближенные к нему люди изо всех сил старались понять, каковы его истинные намерения и какие силы так неустанно им управляют. Наем Вирджинии стал первым из множества сделанных Мастерсом шагов, которые и взволновали ее, и вызвали недоумение. Казалось, что Мастерс на самом деле принял решение, едва Вирджиния открыла рот.

«Почему я? До сих пор толком не понимаю, – размышляла она через много лет после первой встречи с доктором Мастерсом. – Из грязи в князи».

Глава 4

Я никогда не вернусь домой

Балансируя на водных лыжах, Билл Мастерс скользил по водной глади озера Рэйнбоу, неся на плечах светловолосую девушку, чьи локоны развевались на ветру. Он лучился счастьем и махал стоявшим на берегу наблюдателям. У доктора Фрэнсиса Бейкера все еще сохранилась фотография его сестры и соседа по комнате из медицинской школы, несущихся по сияющему водному оазису среди Адирондакских гор на севере штата Нью-Йорк. «Билл и Доди катались на водных лыжах на “крис-крафте” моей матери – он сажал ее на плечи и носился по озеру туда-сюда», – вспоминал Фрэн, наблюдавший из лодки, как Билл несет его сестру, будто ценный трофей.

Озеро Рэйнбоу дарило Уильяму Хоуэллу Мастерсу редкое ощущение счастья, потому что до этого момента в жизни он не знал особой радости. Лето, проведенное в роли вожатого детского лагеря на лесистых берегах, подарило ему желанный отдых от бесконечной учебы – сперва в школе Гамильтона, потом на медицинском факультете Рочестерского университета. Три года подряд Билл Мастерс подавал заявку в Адирондакский лагерь, как только заканчивались занятия, и возвращался строго к их началу. Он решил никогда не возвращаться домой.

Однажды в августе 1938 года Фрэн пригласил Билла на ланч в семейный коттедж на озере. Хотя оба и учились в Гамильтоне, Билл и Фрэн не были близкими друзьями. Во время ланча младшая сестра Фрэна, Джеральдина, которую все звали Доди, произвела на Билла невероятное впечатление. Он стал постоянным гостем в летнем коттедже Бейкеров, стараясь проводить с Доди как можно больше времени. «Я уверен, что он приходил не ко мне, – со смехом вспоминал Фрэн. – То есть изначально, разумеется, ко мне, но как только он с ней познакомился, я стал третьим лишним». Гамильтон был учебным заведением для мальчиков, и у Билла не было особого опыта общения с девушками. Он изо всех сил старался не волноваться и не заговариваться, общаясь с Доди. «Я не очень хорошо владел искусством ухаживания, – писал позже Билл в неопубликованных мемуарах. – Я был полностью отдан ей, находясь рядом, но мы слишком редко встречались, чтобы я мог как следует это выразить».

Озеро Рэйнбоу было идеальным романтическим уголком. Долгими жаркими выходными друзья гоняли по озеру на шестнадцатифутовом моторном катере красного дерева, который миссис Бейкер, вдова, купила исключительно ради развлечения детей. Фрэн обычно управлял катером, а Билл и Доди носились на водных лыжах. «Потом они отправлялись плавать, или же мы все вместе пили коктейли на пляже», – рассказывал Фрэн. Даже в такой расслабленной обстановке Билл Мастерс постоянно был будто бы окружен невидимой стеной, заглянуть за которую позволялось очень немногим. Узнавая Билла поближе, Фрэн понимал, что тот – человек сложный, и что его жизнь дома тоже была непростой. В Гамильтоне Билл проводил все выходные в гостях у соседей по кампусу. «Билл не ездил домой на Рождество», – вспоминал Фрэн. Казалось, что Билл Мастерс пережил сильную боль, от которой будет оправляться всю жизнь. «Отношения с отцом научили его защищаться от людей, – объяснял Фрэн. – Отец очень сильно его обижал. Вот так сложились отношения с самым близким мужчиной в его жизни».

Отец Билла, Фрэнсис Уинн Мастерс, трудолюбивый, но вспыльчивый человек, дома не проявлял особой терпимости. Он был коммивояжером в компании, которая впоследствии превратилась в производителя франкировальных машин «Питни Боуз», и постоянно колесил с женой и двумя сыновьями, Биллом и его младшим братом Фрэнсисом, по Среднему Западу, открывая новые филиалы. Никогда подолгу не задерживавшаяся на одном месте семья Мастерсов жила в Кливленде, когда 27 декабря 1915 года родился Билл, а потом переехала в Питтсбург, затем в Эванстон, штат Иллинойс, после на маленькое ранчо под Хьюстоном, и дважды – в Канзас, штат Миссури. Ярость и раздражение Фрэнка Мастерса на весь мир выливались на старшего сына и его мнимые недостатки. Билл был болезненным ребенком и пережил два заражения крови, на несколько месяцев приковавших его к постели. Из-за последствий септической лихорадки левый глаз Билла стал слегка косить. Вокруг роговицы образовалось помутнение, и глаз смотрел в сторону. Это расходящееся косоглазие осталось у Билла почти на всю жизнь. Из-за него взгляд стал жестким, что многих нервировало. «Если человек ему не нравился, Билл мог смотреть прямо сквозь него, будто на пустое место, – вспоминал его школьный товарищ Эддисон Уордвелл. – Иногда его взгляд становился совершенно ледяным».

К двенадцати годам Билл был настолько умственно развит, что его перевели в старшую школу, хотя решение оказалось ошибочным. «Я просто был недостаточно взрослым для всех тех социальных проблем, с которыми сталкивается ученик старшей школы, становясь мужчиной», – писал позже Мастерс. Он был слишком мал и незрел, так что о встречах с девушками речи идти не могло. В то же время дома Билл страдал от постоянных унижений. Злость Фрэнка Мастерса на старшего сына выливалась в насилие, и побои стали обычным явлением. «Отец звал меня в спальню, запирал дверь, и порол меня ремнем, той частью, где пряжка, – вспоминал Билл. – Он сурово бил меня раз в месяц-полтора, до тех пор, пока на моих тощих ягодицах не проступала кровь». Эти наказания ремнем были абсолютно непредсказуемы, так что Билл был полностью беззащитен перед свирепыми нападками. «Он неизменно повторял, что будет лупить меня, пока я не встану на колени и не начну молить о прощении», – писал он. Билл демонстративно отказывался умолять, и побои усиливались. Билл орал от боли, а мать пыталась вмешаться. «Я очень ярко помню, как мама колотила в запертую дверь спальни, чтобы спасти меня от его гнева», – рассказывал он. Но Эстабрукс Тейлор Мастерс была слишком напугана и подавлена склонностью своего мужа к насилию, так что помочь особо ничем не могла. Фрэнк держал семью в ежовых рукавицах, настаивая на беспрекословном подчинении. Повзрослев, Билл вспоминал, как отец обращался с матерью: «Он указывал ей, что готовить и за кого голосовать, она не могла носить новую одежду без его одобрения… Все решения и действия должны были сперва получить согласие отца».

Позже Билл узнал, что отец страдал от менингиомы, опухоли головного мозга, вызывающей постоянные головные боли, изменение поведения и внезапные вспышки агрессии. Он все гадал, не были ли отцовские приступы ярости вызваны этой прогрессирующей болезнью. «Как давно у него была эта опухоль и как она влияла на его поведение, можно только догадываться, – писал он. – Мне было так трудно жить с непринятием со стороны отца, особенно в подростковом возрасте… К тому времени он постепенно отвергал меня не только как члена семьи, но и как сына».

Последний раз Фрэнк Мастерс по-настоящему общался со старшим сыном во время визита в школу Лоренсвилля в Нью-Джерси – это была частная школа-интернат между Принстоном и столицей штата Трентоном. В юности Фрэнк Мастерс сам учился в этой школе, но решение послать туда сына приняла Эстабрукс Мастерс, чтобы вырвать своего ребенка из лап отца. Салли Мастерс, двоюродная бабушка Билла, оплатила его обучение в знак признательности за то, что дед Билла проявил щедрость, несколько лет назад одолжив ей денег на открытие частной школы для девочек из состоятельных семей в Доббс-Ферри, штат Нью-Йорк. В четырнадцать лет Билл уехал из дома в Канзас-Сити и вместе с отцом отправился поездом в долгий путь до Лоренсвилля. Они останавились в Нью-Йорке, там отец водил его по знаменитым ресторанам и впервые показал ему бродвейское шоу. Биллу понравились проведенные в большом городе выходные, а великодушие отца его удивило. «Меня не покидало ощущение, что вот-вот разразится какая-то буря», – позже вспоминал он.

В поезде на полпути к Трентону Фрэнк Мастерс решил выполнить еще один отцовский долг – поговорить с сыном о сексе. «Ты знаешь, что женатые люди занимаются некоторыми интимными вещами, о которых большинство людей почти ничего не знают и не понимают», – начал Фрэнк. Сын внимательно слушал, а Фрэнк краснел и потел. Рядом в вагоне сидела женщина с дочерью – она обернулась и всем своим видом давала понять, что лекция Фрэнка ее тоже смущает. Но он продолжал. «Он имел крайне неправильное представление о многих аспектах поднятой темы, но был так твердо и однозначно уверен в своих познаниях, что выражал свои убеждения с редкой горячностью, – вспоминал его сын уже взрослым. – Я до сих пор не понимаю, что именно он пытался до меня донести».

По прибытии в Лоренсвилль Фрэнк Мастерс показал сыну свои родные пенаты. Они явились в кабинет декана, тот пару минут с ними побеседовал и пожелал Биллу удачи в новой школе. А прежде чем отправиться обратно в Канзас-Сити, Фрэнк Мастерс впервые угостил сына «джиггером» – смесью мороженого и разных сладостей, лакомством времен своей юности. «Я решил, что “джиггер” – это такая оливковая веточка в знак примирения с его стороны, – писал позже Билл. – Как же я ошибался». Вместо этого по пути к вокзалу Фрэнк вдруг остановился и сообщил сыну, что изгоняет его. Поскольку тетя Салли в ближайшие четыре года должна была оплачивать учебу Билла, отец заявил: «Мой долг по отношению к тебе полностью выполнен». Отец обещал присылать деньги, чтобы Билл мог приехать на Рождество домой, но не более того. Он запретил обращаться за помощью к матери или другим родственникам. «Пора тебе самому позаботиться о себе», – сообщил Фрэнк своему юному сыну. Он ушел не прощаясь, и той ночью Билл плакал, пока сон не одолел его.

В Лоренсвилле Билл проявил непоколебимую самодостаточность, с головой уходя в энергичные виды спорта вроде футбола, а также просиживая бесконечные часы в библиотеке – привычка, которой он не изменял ни в колледже, ни в медицинской школе. «Меня не считали замечательным учеником, так что мне нужно было больше времени на учебу, чтобы куда-то пробиться», – говорил он. В Лоренсвилле Билл подружился с другими ребятами, в том числе с Карлтоном Пейтом, чьи родители пригласили его в гости на День благодарения в Нью-Йорк. Миссис Пейт, чуткая женщина, поняла, что Билл страдает. Он вспоминал, как она спросила его об отношениях с отцом: «Я был перед ней полностью открыт и честен, и когда до конца рассказал ей свою мрачную историю, у нас обоих в глазах стояли слезы».

Перед Рождеством отец прислал Биллу письмо и немного денег, которых должно было хватить на поездку из Трентона в Канзас-Сити и обратно. За время его отсутствия ничего не изменилось. «Отец не обращал на меня особого внимания, пока я был на каникулах», – писал он. Из-за такого противостояния Билл, к ужасу матери, сообщил, что уедет сразу же после Рождества и не останется отмечать свой пятнадцатый день рождения 27 декабря. «Я просто осознавал, что мне особо нечем отомстить отцу, – пояснял он спустя годы, признаваясь в своей озлобленности. – Я принимал перчатку, брошенную им, когда он сказал, что семья больше не будет меня поддерживать».

Эстабрукс Мастерс умоляла сына передумать. Когда отец Билла ушел на работу, они долго гуляли вместе. «Она пыталась рассказать, как отец ко мне относится, – писал Билл. – Но на самом деле у нее не было никакого объяснения ни его жестоким побоям, ни его поведению». Биллу было жаль мать, томившуюся в заточении в жестком и гнетущем мире его отца. «У меня было две матери», – рассуждал позже Билл. Одна часть Эстабрукс оставалась для своего сына полной сочувствия мамой, которая изо всех сил старалась по-настоящему заботиться о нем. Вторая же была, по словам Билла, «женой отца» – в большей степени преданной прислугой, чем самостоятельной личностью, – женщиной, которой указывали, что делать и когда делать. Несмотря на уговоры, сблизиться с сыном ей так и не удалось.

На следующий после Рождества день Фрэнк Мастерс отвез Билла на вокзал, как тот и просил. В пятнадцатый день рождения у Билла не будет ни торта со свечами, ни поздравлений за обеденным столом. Мама незаметно сунула ему конверт с деньгами – три двадцатидолларовых купюры, три по десять долларов, три по пять и три долларовых банкноты. Билл гадал, не скрыт ли некий символ в ее подарке, некое тайное послание, чтобы его поддержать, но ему не удалось спросить об этом. На протяжении следующих четырех лет Эстабрукс Мастерс общалась со своим сыном тайком от мужа. Она звонила ему от соседей и в рабочее время, чтобы Фрэнк не узнал. Она посылала в интернат письма с деньгами, но он так ни разу и не поблагодарил ее, «боясь, что отец узнает, и сделает и без того непростую семейную жизнь вовсе невыносимой».

В ту неудавшуюся рождественскую поездку Билл видел отца последний раз в жизни. Фрэнк Мастерс умер от разрушающей его мозг болезни через три года, когда Билл уже закончил Лоренсвилль и поступил в Гамильтон-колледж. К тому времени Билл окончательно отстранился от матери и младшего брата, Фрэнка, зная, что их отношения никогда не наладятся. Мрачное мировосприятие научило его преодолевать чувство пустоты, возникающее, когда остальные ребята уезжали домой на Рождество и прочие праздники. Он сосредоточился на том, чтобы стать взрослым мужчиной так, как он себе это представлял. Он решил создать себя сам и управлять своей судьбой.

В Гамильтон-колледже, в трехэтажном здании братства «Альфа Дельта Фи», расположенном посреди буколического кампуса этого частного колледжа гуманитарных наук, обитали и наслаждались жизнью две дюжины братьев, в том числе и Билл Мастерс. В «Альфа Дельта Фи» его знали все. Он превратился в рослого самоуверенного взрослого человека, совсем не похожего на того, кем был раньше. «В юности я был социально уязвим», – вспоминал Билл. Но в Гамильтоне другие члены братства были в восторге от Мастерса и его взрослого подхода буквально ко всему. Он играл в футбол, и непроходящая травма колена не мешала ему завоевывать восхищение зрителей. Он умел боксировать, и это устрашало почти любого, кто рискнул бы задирать его. Он разносил в пух и прах академическую дискуссионную группу и гонял по кампусу на собственной машине, что было редкостью в то время. Завистники обсуждали семейный трастовый фонд, который, по их мнению, оплачивал расходы Билла. Хотя изначально он специализировался на английском языке, своей профессией в итоге избрал медицину. «Он всегда знал, что будет делать, абсолютно не сомневался в выборе профессиональной стези, – вспоминал Эдисон Уордвелл, с которым он никогда не конфликтовал. – И он не был особо терпим к людям, которые не очень хорошо представляли, чем собираются заниматься».

Однако самые бурные дни, проведенные Биллом в колледже, были связаны с самолетами. Первый раз он сел за штурвал еще в Лоренсвилле, его учил друг семьи, работавший в близлежащей школе летной подготовки. Билл подрабатывал на маленьких частных аэродромах в Трентоне и возле Принстона, и получил летное удостоверение. Перед Второй мировой войной авиация еще была делом новым и опасным, и Мастерсу неплохо платили за работу. Один бизнесмен, часто путешествовавший по всей стране, взял его вторым пилотом в свой многомоторный самолет. Ради дополнительного дохода Билл служил летчиком-испытателем – рискованное занятие, добавлявшее стоимости новой модели самолета, если тот был проверен на безопасность и надежность. Он также покупал и продавал самолеты, каждый раз выгодно увеличивая начальную стоимость. Ему даже хватало дерзости на прыжки с парашютом. Как-то воскресным утром он заключил пари с друзьями, что пройдет по крылу самолета и прыгнет над Лейк-Плэсидом, штат Нью-Йорк, возле озера Рэйнбоу. Но уже в прыжке Билл запутался в парашюте и стал бесконтрольно падать вниз. К счастью, ему удалось выровняться и благополучно приземлиться. Однако это был его первый и последний прыжок.

Фрэн Бейкер иногда летал со своим товарищем, и тот убедил его пойти на курсы пилотов. Как и Билл, Фрэн после Гамильтона поступил в Медицинский университет Рочестера. Авиация также сыграла ключевую роль в отношениях Билла с сестрой Фрэна. В Гамильтоне Билл встречался с девушками, у него была постоянная подружка по имени Элизабет Эллис. Но после идиллических каникул на озере Рэйнбоу, Билл мечтал жениться на Доди Бейкер. В ее присутствии Билл становился другим человеком, будто бы снова скользил по озерной глади. Его обычная сдержанность и собранность исчезали. «Билл умел показать, как сильно я ему нравлюсь, – вспоминала позже Доди. – Он выражал это не словом, а делом – был вдумчивым, добрым, помогал мне и интересовался мной».

Только они утвердились в своих намерениях, Доди внезапно заболела. Фрэн договорился, чтобы его сестру, которая все еще жила с матерью в Баффало, прооперировали в Рочестере. Биллу ни с того ни с сего пришло в голову подарить ей, когда она придет в себя, две дюжины длинных роз. Билл хотел, чтобы Доди вышла за него, и «решил, что пробил его час», как потом рассказывал Фрэн. Когда оказалось, что в Рочестере подходящих роз не найти, Билл придумал экстравагантный план, который «добавил бы ему очков» в глазах Доди. Он позвонил в Нью-Йорк и заказал две дюжины роз с доставкой в маленький аэропорт возле моста Джорджа Вашингтона. К тому времени когда он вернулся в больницу, часы посещения закончились. Медсестра заверила его, что передаст Доди и цветы, и любовную записку, когда та проснется.

Следующим утром Биллу позвонил Фрэн и сообщил, что в Баффало умерла его бабушка, а также спросил, не может ли Билл прилететь с Доди на похороны. «Конечно», – ответил Билл, уверенный, что Доди будет рада его видеть. Тем не менее, когда он приехал в больницу, Доди была грустной и еще толком не отошла после анестезии. К удивлению Билла, она ни слова не сказала ни о цветах, ни о любовном стихотворении в записке. Доди ничего не знала об этих подарках, потому что так и не получила их. Может быть, медсестра забыла передать ей розы, а может, в ежедневной больничной суматохе что-то пошло не так. Но Билл подозревал самое худшее, так что даже не стал спрашивать. «Он знал, что она скорбит по бабушке, и поэтому даже не стал поднимать вопрос, – пояснял Фрэн. – Она не упоминала о записке [и цветах], потому что не получила их, а он воспринял это как отказ».

Билл покорно доставил Доди в Баффало на своем двухместном самолете. Они почти не разговаривали, слушая глухой гул двигателя. «Я заметил, что она просто отвечала на вопросы, а не беседовала со мной как обычно, и меня это встревожило», – вспоминал Билл. Когда они сели в Баффало, Доди любезно поблагодарила Билла, не выражая ничего, кроме вежливости. Фрэн забрал Доди, а Билл залез обратно в самолет и улетел один в Рочестер, ошеломленный неудачным предложением руки и сердца. Долгое время он ничего не слышал о Доди, которую называл любовью своей юности, а однажды утром узнал, что она вышла замуж за какого-то молодого врача из Баффало. «Я мог только пожелать ей всего наилучшего, как и поступил, – писал Билл. – Но мне так долго было больно».

Многие друзья и члены семьи усомнились бы в этой печальной и невероятной истории о потерянной любви, о растворившемся в воздухе летнем романе. Может быть, Доди Бейкер была не явью, а сном, неким идеальным образом, который придумывают себе мужчины, говоря о любви к женщине, при этом не понимая, что за человек стоит за этим образом? Как мог человек с неизменно безжалостным взглядом, столь глубоко преданный точным стандартам науки и медицины, смотреть на женщину таким затуманенным взором? Годы спустя Билл Мастерс представлял, как сложилась бы его жизнь, если бы он женился на той прекрасной блондинке с озера Рэйнбоу. «Не знаю, был бы наш брак счастливым или нет, – писал он в неизданных мемуарах, – но я хотел бы попытать счастья».

1 The Gate House не переведена на русский язык. – Здесь и далее примеч. ред., кроме оговоренных особо.
2 Примерно 1,8 м, 1 фут равен приблизительно 30,48 см.
3 8 км, 1 миля равна примерно 1,6 км.
4 Примерно 65 га.
5 Так, именно так (лат.). Полное выражение: Sic erat scriptum – «Так было написано».
6 «Прожарка» – американский формат комедийного шоу, в котором ведущий и участники высмеивают приглашенную известную личность по ее собственному желанию.
7 Амбюшур – специальное положение губ при игре на духовых инструментах.
Продолжить чтение