Читать онлайн Мыльный трип в прошлое бесплатно

Мыльный трип в прошлое

Спасибо, папа!

Мой малыш пах миндальным молоком и немного репой в меду. Я кормила его, рассматривая свою грудь.  Эти два огромных бидона.  На которые нанесли карту военных действий, испещренную синими реками – венами и горячими точками, где разорваны сосуды. Сын причмокивал и сопел как ежик. ⠀ Я мать – одиночка. Конечно, попытаюсь сделать все, чтоб ты не нуждался, родной, но как?  Твой биологический создатель исчез, словно туз в рукаве карточного шулера. И скрывался от алиментов с ловкостью героев сериала «Побег», сбежавших из тюрьмы строгого режима. Думаю, для твоего отца семья оказалась «Алькатрасом». А моя главная задача теперь – выжить! Как в падающем самолете, сначала надеть маску себе. И найти способ зарабатывать. Отец заявил, что неудачный выбор спутника должен меня научить не верить, впредь, словам в блестящей обертке! ⠀ Спустя месяц после появления на свет ребенок отказался от груди, не принимая молоко, пропитанное ненавистью и отчаянием.  Он не спал ночами и истошно плакал, но мгновенно засыпал на улице. Часы спокойствия дарил морозный, убаюкивающий воздух. В год рождения сына только зима и смилостивилась надо мной, придержав про запас снежный плед в небесных закромах и промозглый холод. Мне приходилось совершать марш – броски каждую ночь. Чтоб родные могли выспаться. С седьмого этажа и назад. Я покоряла собственный Эверест. Взвалив, как навьюченный мул на спину коляску и, еле удерживая в трясущихся тощих руках, тащила вверх-вниз снова и снова, бесценный, закутанный в одеяло, кулёк. Лифт починили, когда сыну минул год. Работы с грудничком на руках не найти. Пособие копеечное позволяло купить две банки молочной смеси. Каждую неделю приходилось клянчить деньги у отца. Папа единственный, кто работал в нашей большой семье из шестерых иждивенцев и собаки. На двух работах. Двадцать семь лет пролетели стремительно как хиты Торкана, но я навсегда запомнила момент, когда отец доставал зелёную тетрадь в клетку и аккуратно выводил мелким аккуратным почерком цифры: какую сумму я взяла в долг, когда отдам. ⠀ Для меня пуще унижения не было, но другого выхода я не видела.  Отец однажды спросил: – А ты пыталась? Искала выход? – я обижалась и рыдала взахлёб, когда никто не видит. Мне было всего – то двадцать два. Я любила. Ошиблась. ⠀ Каждое утро приходилось бежать за молоком совхозным к огромной бочке на колёсах, похожей на желтого бегемота. В то утро очередь выстроилась к бочке как в миграционный отдел из выезжающих в Германию на ПМЖ, по еврейской линии в 90-х. За мной пристроилась пышногрудая круглая грузинка в сером балахоне. Когда ненароком задела меня локтем, пошутила:

– Ох, чуть не убила, какая «тхели балахи». Ветер подует – унесёт тебя, – гнусаво засмеялась.

– Пока тощий сохнет, толстый сдохнет, – обозлилась я.

– О, язычок то острый перчик, да, девка, времена тяжёлые. А то приходи, если работа нужна, чурчхелла знаешь? Вот приходи, узнаешь! – и назвала адрес, загадочно улыбаясь. Кто такая «чурчхелла» я тогда еще не знала. Более осведомленные люди просветили. Магическое заклинание «работа». И в обед следующего дня с синей коляской, моей ровесницей, обтянутой клеенкой, я звонила в дверь квартиры феи- работодательницы:

– Пришла? А я знала. Нос как собака на такие дела у Тамары, – пухлая женщина запустила меня в квартиру, пропахшую жженой карамелью и затхлостью. – О, что тут сложного, гамхадари, видишь кастрюли. Опускаешь "каакали" в этот "клэй" и вешай сохнуть тут, – потащила в ванную и показала верёвки с прищепками. – И смотри, чтоб малец тут не орал, – грузинка зыркнула на коляску. Перед моими глазами до сих пор стоят эти чаны с клейстером зелёного, жёлтого дюшесного и марганцовочного цвета. ⠀

Потом Тамара сказала, что я не ленивая корова и отвела к знакомым азербайджанцам, где я вечерами, одной рукой качая коляску – другой мыла посуду в кафешке. Позже подвернулась подработка диспетчером в мутном, что в последствие и подтвердилось, агентстве недвижимости. По нескольку часов в день приходилось висеть на домашнем телефоне и рассказывать, что есть чудесная квартира, которую срочно хотим поменять на комнату. Когда до меня дошло, что ответственность попахивает небом в клеточку, я потребовала зарплату и решила попрощаться с агентством – призраком. Меня не дослушали на том конце провода – пожелали доброго пути в сторону жилища Кузькиной матери. Оставшись без средств к существованию, я попросила отца продать или заложить все мое золото. Он под опись составил список изделий в заветной зелёной тетрадке. Я мыла полы в метро ночами. Было дело, даже охраняла склад, словно та бабуля с карабином наперевес, в тулупе, из фильма про Шурика.

Сын подрос, пошел в сад, потом подработки находили меня сами, и мы выжили. Прошло три года. Однажды папа подозвал меня и шепотом сказал:

– Если я умру, хочу тебе на память оставить этот пейзаж. Это моя первая картина. Напоминает мне мое беззаботное детство эти бескрайние поля, берёзки юные и скрюченные домишки в моей деревне «Воружке». А вон, видишь тот домик, с синими ставнями, что покрепче, это еще моя прабабка там жила, – я заметила отсутствующее выражение его лица. Поняла, папа сейчас бегает со своими друзьями деревенскими по полям, гоняет лещиной козу Дуньку. А может, ушли в ночное пасти коней. Вспомнила все отцовские рассказы о Воружке, засвербело явственно в носу от дыма костра, запахло печеной картошкой, медовым клевером. Цикады перекрикивались с лягушками. Навернулись слезы, захотелось обнять, но не положены в нашем доме ласки. Признак слабости, смахнув слезу, буркнула:

– Ох, зачем ты сейчас о смерти, ненавижу эти разговоры. А две недели спустя моего папочки не стало. Инсульт разбил на проклятой работе. Через сорок дней я осторожно, будто она хрустальная, сняла картину со стены. За холстом выдолбленное углубление. Внутри сложены пакетики с любимыми сережками, колечками, цепочками, все деньги, взятые в долг и возвращенные в срок. И зелёная тетрадь. Последняя запись: «Запомни дочь, в жизни халявы не бывает, привыкай рассчитывать на себя. Я не был нежным отцом, но уверен, я научил тебя быть сильной. Пусть прошлое останется в прошлом, но оно послужило тебе хорошим уроком! Теперь я знаю – ты в жизни не пропадешь. Иди прямо, не пресмыкайся, не оглядывайся. Вырасти из сына человека. Папа».

Я с ним иногда провожаю закаты

Перебравшись из Санкт–Петербурга в Никольское, полюбила я гулять по курганам возле дома, похожим издали на спящих драконов. Словно пришли они на берег Тосны, да так и остались. Поросли травой и разноцветием их могучие спины. Если б не торчащие местами, захваченные в плен мхом и сорняками забвения остовы фундамента, никогда бы не поверила, что здесь жили люди. Однажды у развалин такого дома повстречала мужичка, прячущегося под кустом сирени от полуденного солнца. Он сидел на единственной выжившей ступеньке крыльца, вытянув тощие ноги и дымя папиросой, которую не вынимал изо рта. Лицо его сморщилось будто шагреневая кожа и покрылось цепким коричневым загаром.

– Здрасьте – забор покрасьте! Откуда здесь такая красота взялась? Точно не местная. Местные акромя меня здесь не любят ходить, – пожилой жилистый мужичок оглядел меня словно на базаре лошадь выбирал. – А то постой, поговорим, скучно мне. Я тута каждый день буренок пасу. А тебя не видал, – коровы, услышав голос хозяина, устроили перекличку. – Я тут всю жизнь живу. Прапрадеда мово еще Петр 1 сюда прислал, его и еще восемь семей мастеровых: плиточников, каменщиков. Когда шведов разогнал с этих мест. Питер начинался отсюда, – старик гордо постучал себя по груди крючковатыми пальцами.

– Я недавно переехала. Изучаю окрестности. Красиво тут у вас. А чего ж местные не ходят? – А кому охота по костям гулять? То Невский тут шведов гнал, потом Петрушка, потом фрицы лютовали. Сколько ж здесь народу полегло. Сплошная братская могила. Говорят, иногда и голоса слышны, стоны. Даже птицы не поют, прислушайся. А выше поднимешься к дороге, там вообще одни кости с войны. Там и могилка есть, за синей оградкой, неизвестного солдатика. Отец мой, Василий Леонидович, рассказывал, как при нем косточки-то нашла соседка Тимофеевна, – старик махнул рукой в сторону трассы.

– Очень интересно, – я присела рядом. – Ну. Слушай, коли интересно…

***

– Тимофеевна, что удумала? На хрена парник ломаешь? Ты дуги–то не выбрось, я назад пойду, заберу, в хозяйстве всё пригодится, – сосед Дарьи Тимофеевны, мелкий, скрюченный, словно бесхребетный, Семён Липатович, давно глаз положил на её большой ухоженный участок. Две сотки, которые она «прихватизировала», по его особому мнению, лет 15 как не дают ему покоя. «Хоть батя и выделил по широте душевной многодетной вдове ненужный кусок, документально-то не оформил». И нёс Липатыч личную вахту, строго отслеживая любые перемены на соседских грядках. Даже вороны облетали покосившийся, обколоченный досками дом местного скупердяя стороной.

– Дочки сообщили: не поедут ко мне – мыться негде. Вот решилась. Парник сниму, местных работяг попрошу, за весну успеют, говорят, баньку поставить. Главное, фундамент, вот здесь, – Дарья поправила проеденный молью вязаный колпак неопределённого цвета и, довольная задумкой, указала на парившую землю, которая радовалась освобождению от полиэтилена. – Перекопаю, тут валунов полно. Их на фундамент и пущу.

– Ну, давай, давай, посмотрю я, какую ты баню поставишь, – хмыкнул в отвисшую нижнюю губу старый стручок, так что она задрожала, словно студень. Мимо любопытного Липатыча прошуршал калошами дед Пихто: – Хто тут? Чё за партсобрание, ядрёна вошь, ни проехать – ни пройтить! – дед походил на древний артефакт, пролежавший в торфяниках, поэтому хорошо сохранившийся. Латаная куртейка свисала с его тощих плеч. Отчего издали, когда останавливался передохнуть, опираясь на палку, напоминал пугало. – Ты там сильно-то не шуруди, Дашка! Тамочи ещё с войны неразорвавшиеся снаряды могут быть. Бои-то ж страшные в Красном Бору шли. Немчура бегит, всё жжёт или минирует. Топтали ж мы, етицкая сила, их тут. К городу Ленина рвались, – Пихто услышал обрывок Дарьиной фразы, тяжело вздохнув, поделился воспоминаем. Почесал куцые, прогорклые от дешёвых папирос волосёнки на бороде, и поковылял дальше. На рынок в вещмешке потащил на продажу молодые кустики.

– Пихто, не переживай, здесь уж всё копано-перекопано, с войны 60 лет как, – Тимофеевна махнула рукой.

– Хто? – отозвался старик, подставив руку к уху. – Иди ты, тетерев глухой, – окрысился Липатыч.

– И ты бывай здоров, Семён, дел и без тебя хватает, – Дарья нагнулась, кряхтя, и принялась выдёргивать пожухлые сорняки. Времени до лета всего полтора месяца оставалось, а надо под фундамент для баньки ещё яму вырыть. Рабочие только по выходным могли работать, Дарья Тимофеевна спешила. Очень уже хотела с внуками лето провести. «А то всё по морям да заграницам, у бабки, видите ли, не «олклюзив», – бурчала по-доброму женщина, лопатой выворачивая из оттаявшей земли замшелые валуны. Каменные ошмётки твердыни словно блуждали под землёй: только с трудом выкорчуешь один – другой красуется на том же месте. Вросли гранитными корнями, не хотели расставаться с нажитым местом. Дарья поднатужилась, схватила упрямый валун двумя руками за бок, упёршись ногами в яму и чуть сдвинула его. Исполин подмигивал искрами слюды и кварца на солнце. Синие прожилки на каменном теле будто вены. Казалось, что по ним вот-вот побежит кровь, и многотонный гигант восстанет из подземного царства. Женщина присела на край выщербленной земли отдышаться. Из–под камня показался длинный мохнатый корень. Дарья скинула потную куртку, похотливо липшую к спине. Засучив рукава растянутого свитера, дёрнула корень изо всех сил. Камень сдвинулся. Упёртый склизкий корешок потянул за собой обнаженные ломти ещё мёрзлой земли. Солнечный луч со снайперским прицелом мгновенно подсветил железяку среди чёрных комьев. Удивлённая находкой женщина аккуратно потянула за торчащий край, покусанный бурой ржавчиной. Металлический огрызок напомнил ей крышку от школьного пенала, только посреди алюминиевой, едва уцелевшей пластины зияли две дыры с острыми зазубринами. Когда она догадалась, что это часть портсигара, рука дёрнулась. Дарья застыла над ямой, боясь вздохнуть и даже подумать о последствиях. «Может быть, под камнем и вторая часть покоится?» Придя в себя, женщина начала рыть землю руками, словно дикое животное, которое яростно роет нору, чтоб укрыть в ней своих детёнышей. Рукой наткнулась на что-то твёрдое. Потащила чуть на себя– сломанная кость с обрывками истлевшей ткани. Дарья не испугалась. Она вернула останки на место последнего приюта и тихо заплакала: – Как же так, защитничек мой, значит, я уже 15 лет не одна закаты-то провожаю. Поди ж, тебя искали родные, горе-то какое! А ты меня охранял! – она обхватила голову чёрными от земли-матушки руками, стоя на коленях, зарыдала. Беззвучно. Затем, раскачиваясь как маятник, подняла огрызок портсигара и прижала к груди.

– Дашка, ты не забыла про дуги? Чё сидишь на земле, ополоумела или клад нашла? Там земля и моя, если что, не забыла? Клады все пополам, слыхала? –Липатыч, будто почуял своим «Варвариным» длинным носом нечто секретное, крадучись, прошмыгнул в калитку к соседке. Та повернулась на скрип несмазанных петель, утёрла рукавом свитера красные от слёз глаза и металлическим голосом пригвоздила ноги соседа к земле:

– Кладбище тоже делить будем? – сосед тут же оценил обстановку, юркнул хищным взглядом на раскуроченную землю. Затем развернулся с неожиданной прытью и рванул на почту для дежурного звонка племяннику – местному участковому. Уже вечерело. Уставшее солнце в апреле рано ложится спать. Дед Пихто тащился по тропинке вдоль домов с мешком нераспроданных кустов малины. Угловатая тень волочилась слева от старика. Он припадал на одну ногу, отчего калоши чавкали, угрожая хозяину сбежать прочь.

– Хто? Хто случилось, Дашка? На рынке болтають, едрит твою на коляске, что клады нашла. Едрёна корень, – он забавно хрюкнул, и беззубый рот расцвёл в добродушной улыбке.

– Клады? Вот сказочники! Как бы с этой находкой в каталажку не загрести. Дед, подойди ближе, чё спросить хочу. Ты ж с Красного Бору родом? Здесь что в войну-то было? Ты воевал не в этих местах? – Дарья Тимофеевна заметно нервничала и расхаживала вокруг расхристанной земли.

– Эх, тут выжженная земля да обугленные деревья были. Ничегошеньки фрицы не оставили. Красный Бор удерживал целый батальон, етит твою мать, СС. Фашистская срань, «Фландрия» величали себя, ишь ты. Мы им тут задницу-то надрали. Тут же передовая проходила Ленинградского. Пытались Саблино отбить, железную дорогу то бишь. В Ульяновке той изверги соорудили, едрит твою на коляске, загоны, местных тама, как скот, держали. О, вспомнил историю одну. Когда вернулся с войны, кто уцелел после прорыва в 44-м рассказывали: повар один, ушлый дед, на кухне у немцев работал. Заключённым кашу из гвоздей, себе рульку аль шпикачки со столов. Пёр всё, што не приколочено. Знамо дело, фрицев как наши погнали, лагерь-то изверги и прикрыли, всех убогих да болезных сразу к стенке. А тех, кто мог передвигаться, на пользу Германии держали. Наша 55-я Армия тогда шибко продвинулась, лётчиков отправили уничтожить огневые укрепления, етитская сила. В 43-м, кажись, было дело. На ИЛ-2 двоих-то ребятишек сразу подбили. А третий здеся же и упал, говорят, катапультировался. Парашют бабки, что в погребах прятались, нашли на дереве. А лётчика не видали. Только слухами земля полнится. Повар тот, гнилая душонка, немцам доложил, чтоб выслужиться, так да эдак, лётчик в лесополосе, найти поможет. Подсобить, мол, победе Германии над проклятыми коммунистами. Документы при красноармейце имеются, так он запросто раздобудет. Тварь такая, местный же, все дорожки знал. Нашёл его быстро. Истекал лётчик кровью. Фотокарточку даже отдал девчульки: «Невесте, земляк, мол, сообщи». Молил придушить – лишь бы не плен. Нога на лоскуте кожи болталась ниже коленки. Так этот же душевный, так сказать, человек на себе волок его к железной дороге. Чтоб у фрицев расположение заиметь. Там патруль их и принял. Говорят, иуду с парнишкой тем, лётчиком, после пыток зверских вместе и расстреляли. У немцев свои понятия. Высшая раса, – Пихто, загадочно прищурившись, поднял вверх палец. Неожиданно густо закашлялся и смачно сплюнул. – Предатель – он везде предатель. Говорят, возле ивы козьей где-то прикопали солдата местные. Глянь-ка, правда ж, а не ракита у тебя возле теплички?

– Ой, Пихто, ракита или нет, точно не знаю. Как заснуть-то теперь после рассказов твоих? – Дарья с болью в глазах посмотрела на металл, воняющий смертью.

– Дай-ка взгляну, – костлявая высушенная рука с набухшими шишками потянулась за находкой. – Фу-ты, ну-ты, лапти гнуты, так то ж из самолётного металла, портсигары делали лётчики, ещё писали на них: «Кури своё». Точно, едрит кудрит, точно тебе говорю, видал такие на фронте. Ты спецов, Дашка, вызывай. Они как это экскумируют. Пошёл я, – Пихто, почти глухой ветеран Василий Леонидович, похлопал по руке соседку и поплёлся, опираясь на палку к дому. Спустя сутки возле дома Дарьи Тимофеевны лисой увивался Липатыч с местным участковым в ожидании знакомых копателей с металлоискателем. Клад пришли искать. Неравнодушные работницы почты, подслушав разговор Липатыча по телефону, вызвали вместо «черных археологов» милицию. Те приехали с поисковиками из военно-патриотического движения и военным прокурором. При останках советского солдата, пропавшего без вести в страшном 1943, обнаружили чудом уцелевший позеленевший смертный медальон, жетон и фрагмент кожаной куртки. А в капсуле хрупкая весточка из прошлого: бланк бойца и записка в ржавых пятнах. Опытный поисковик тогда сказал, вскрыв осторожно «ладанку» бойца:

– Заполненный бланк все равно, что черная метка, верная примета…, – он бережно положил документ в полиэтиленовый герметичный пакет и развернул выцветший отсыревший обрывок газеты. С лупой сумел прочесть: «Передайте Лидусе люблю ее до последней капельки жизни. Отомстите за меня.» Позже установили личность. Белорус. Сын учителей. Умерли к тому времени, не дождавшись сына с войны. Останки лётчика захоронили торжественно в начале 2000-х рядом с братским захоронением погибших местных жителей и солдат-защитников в Никольском. Суворов говорил: «война не окончена, пока не похоронен последний солдат». Я мечтаю о конце войны, теплится огонек надежды, и семь лет уже навещаю могилку Неизвестного Солдата. Надпись стёрта. Нет у защитника Отечества даже таблички, только белые цветы искусственные. По иронии судьбы рядом с лётчиком вечным сном и повар спит. Правдив сей факт или нет– история пастуха умалчивает. Провожаю иногда закаты с тем лётчиком, Павлом Даниловичем.

***

Рассказ написан по мотивам реальной истории. Из Архивных данных Центрального военно-морского архива МО РФ: «Мякинький Павел Данилович, 1923 г.р., сержант, летчик 3 АЭ 57 ШАП ВВС КБФ (Ил-2). 11 февраля 1943 года звено лейтенанта Солдатова вылетело на подавление огневых точек противника, мешающих продвижению частей 55 Армии в район Красный Бор. При подходе к цели над территорией противника атакованы ФВ-190 и Ме-109. Истребители прикрытия были скованы боем, штурмовики вместо вступления в оборонительный круг продолжали идти прежним курсом. В результате ни один из самолетов звена на аэродром не вернулся, все пропали без вести. 16 мая на станции Пустынька Тосненского района Ленинградской области поисковиками было обнаружено место захоронения летчика, погибшего в перестрелке с немцами. Неучтенная могила находилась прямо под огородами, на ней стоял парник. Была проведена эксгумация, и теперь 22 июня 2006 года останки летчика будут захоронены на воинском мемориале в городе Никольское Тосненского района Ленинградской области. …».

Любкино счастье

Было дело, отдыхала я с мужем в деревне. Не на дачных шести сотках, а в настоящей деревне, окружённой непроходимым лесом, состоящей из пяти жилых домов, между которыми тянется единственный провод электрический. Этот провод повизгивал и гудел при каждом дуновении ветерка, оставляя местных жителей без всяких признаков цивилизации. ⠀ Жизнь наша, порой, покруче гимнаста в цирке – шапито, таких кульбитов накрутит. Вот и со мной в той деревушке случился один, почти цирковой, случай. Бабушка мужа неожиданно почувствовала себя плохо. Схватилась за сердце. Губы посинели, рука плетью повисла. Любимый внук бабушку на заднее сиденье жигуленка уложил, и рванули они в Питер. Дорога дальняя, около пяти часов в одну сторону. А меня оставили гостей дожидаться, московских родственников. Смартфонов тогда не было, связь телеграфная отсутствовала за ненадобностью. Кастрюлю на столб пришпандорили у центральной дороги. Вышел, стукнул со всей дури поварешкой. Тут же пять дверей настежь со всех избушек. Сельсовет в деле. Утром ранним, со вторыми петухами, с резного крыльца плюхнулась в изумрудную некошеную траву, ромашки перешептывались на ветру с колокольчиками. Запах детства пьянит. Валялась в медовом разноцветье, пока бока не отлежала. Открыла парник, закрыла. Воды натаскала из колодца. Полила грядки из ржавой лейки. Прошлась вокруг бирюзового сутулого дома с облупившимися плечами и лохматой крышей. Радио не ловит, телек – далёкое будущее в Ольховке. Выдула банку молока, что соседка принесла: «Парное, сладенькое, только из – под Зореньки. Вечернее то оно самое полезное, вона щёчки сразу порозовели. А пошто сычом сидишь, Кузьмич на гармонии сыграет – душу на тряпочки. Все наши – то уж собрались. Приходь». Бабка Маланья указала на дальний пригорюнившийся скрюченный домишко среди курчавых берёз. Я не пошла, и так слышно «Чёрный ворон, че ты вьёшсиии». А к вечеру зашла Любка. Если зашла она, уже рукой не отмахнешься. С розового блюдца, покрытого пушком, на меня смотрели маленькие серые глазки. Скорее пялились, да так, словно тут же измеряли артериальное давление, температуру тела и материальное положение. Сверкнула спичка, как столб пламени изо рта факира. Загорелась фезалисовыми огоньками в летнем вечере папиросина, приковав мой взгляд к беззубому Любкиному рту, похожему на дупло дятла: – Красапета, вот скажи мне одну вещь? – краснолицая здоровенная тётя нависла надо мной грозовой тучей, упершись рукой о стену дома. Клубы дыма превратились в едкий тюль, отделивший меня от незваной гостьи.

– Да, ладно, целку валдайскую не строй из себя, – она махнула мозолистой ручищей и протянула мне папиросу.

– Не курю, и вам не советую, – попыталась отодвинуть гром – бабу, чтоб спрятаться в доме.

– Да ладно выделываться – то, – словно щупальца спрута, Любкины руки меня обвили и потащили за собой. – Ты, это, городская ж, учёная, небось, скажи, что важнее в жизни счастье или здоровье?

– Люба, извините, я не настроена философствовать с незнакомыми, – мне была неприятна эта назойливая деревенская жительница.

– Анекдот хочешь? – дыхнула Любка чесноком и кислым перегаром. – Два мужика в кабаке поспорили, что важнее счастье или здоровье? Один говорит: – Счастье! Другой долго думал, и заявляет: – Не, Дружище, здоровье. Вот несколько дней назад я встретил свое счастье – а здоровья не хватило, – Люба загоготала на всю деревню. – Пойдём, куколка, яиц тебе дам свеженьких, да хоть о жизни городской расскажешь. Мне пришлось подчиниться. Сумоистка и жердь – возражения неуместны. Любка за руку втащила меня в дом. Прошла в светлую комнату настоящей деревенской хаты, пропахшей былинами, лесом, немного подпольной сыростью и печным дымом, душицей, мятой. На окнах забавные занавески из прошлого в рюшках и кружевах. Домотканые половички пестрели на полу, вызывая детский восторг. Со стены над столом взирали строго лица из прошедшей эпохи, в сюртуках и античных платьях из барежа.

– Мой род, из аристократов, – заметила удивлённый взгляд хозяйка дома, выставляя на стол с накрахмаленной скатертью огромную круглобокую бутыль с мутной жидкостью, блюдо, доверху наполненное свежими, ещё со следами помёта яиц, и тарелку с ломтями сала, луковицу чищенную, украшенную душистым пучком укропа. – Садись, выпьем за знакомство, такого ты не пробовала ещё, городская! Любка, закатав рукава мужской рубахи, разлила пахучий самогон в граненые стаканы. Меня чуть не вывернуло от ядреного аромата дрожжей и отдаленного запаха лимонной цедры. – Пей, и вот так, – женщина разбила яйцо об блюдо и, задрав лицо к верху, влила себе в рот тягучую консистенцию. Внутренности скрутило в морской узел, по спине побежал холодный пот. Любовь закусила сальцом, облизнулась и срыгнула. – Будем знакомы, – в моей руке возник стакан. Пей-пей, только не дыши. Граненый опрокинулся мне в рот, следом залили яйцо, запихнули ветку укроп и шмат сала. – Ну как? Я ж говорила, Красапета, кайф! Даже бесплодие лечит мой самогон и туберкулёз! – она бахнула, не чокаясь, ещё одну порцию домашнего вискаря. – Сейчас будем бороться, чем ещё в деревне заниматься, а? И она поставила локоть на стол, кулак походил на гирю. Моя цыплячья лапка исчезла в жаркой ладони. Попыталась изобразить борьбу. Безвольно тощая ручка через минуту лежала на скатерти.

– Я в туалет, – понимала, если не дам дёру, неизвестно, что скучающая аристократка из «Кацапетовки» ещё удумает.

– А ты через дом, там бревно, по нему и вниз по лесенке, жду! Голова после первой ловила вертолёты. Собрала волю в кулак. Помню: распахнулась дверь из дома, заполонил сознание запах коровьего навоза, устрашающие возгласы буренок и мой бреющий полет в тёплую вонючую неизвестность. Потом я отмокала в корыте, приходя в себя, мне снова вливался самогон, запихивался укроп, после тарана в навоз самогон пошёл успешнее. После был чай с вареньем из крыжовника и «дискач»: я на крыше трактора с магнитолой, из которой надрывался «Сектор Газа». Затем из конюшни вывели старого Ветра, и Любка предложила мне исполнить роль джигита. Мечтала, мол, она с детства мужа иметь кавказских кровей. И роль выбрала себе в постановке соответствующую: ждать мужа – героя с войны. Пьяная, счастливая, беззубая Любка в драном платье, усыпанном маками, стояла с коромыслом на пороге, размахивая платком. Джигит, уткнувшись носом в живот дряхлого Ветра, изображал прямое волочение и казачий вис. Стрелять из лука по горящему соломенному чучелу не вышло, чучело успело сгореть, пока я доламывала осиновый импровизированный лук. Помню, смутно уже, как упала. Дождавшаяся с войны «жена» опять меня лечила в корыте. К утру мы обнимались и еле ворочающимися языками говорили «за жизнь». Любка – о вдовьей доли, а я о своём бесплодии. И городской бытовухе. Новая подруга предрекла мне зачатие со стопроцентной гарантией после её волшебного самогона. И умоляла, прощаясь, навестить её хоть разок. ⠀ Кстати, с диагнозом «привычное невынашивание» и «бесплодие» мой сын был зачат сразу после незабываемой вечеринки в стиле «деревня-стайл». ⠀

Прошло уже двадцать восемь лет, а я иногда вспоминаю аристократку Любку из деревни Ольховка. А что важнее, счастье или здоровье, я точно теперь знаю. Счастье – иметь здоровье.

Брошь

Эту историю мне рассказала случайная попутчица. "Я люблю барахолки. И почему их прозвали в честь блох? Зато там можно найти вещицы, о которых антиквару только мечтать. Однажды я купила у деда, от которого несло махоркой и перегаром, брошку. Бабочка цвета васильков, только крылышко сколото, сидит на веточке черемухи. И таскала её и в "пир и мир, и в люди". Возвращаясь с работы в метро, задремала. Проснулась от того, что кто-то настойчиво теребит за плечо. Приоткрыла глаза, на мою грудь неотрывно смотрит бабуля. В шляпке. Я поправила плащик, проверила наличие брошки. Людей в подземке всяких хватает. – Деточка, продайте бабочку! – Нет, она не продаётся! – Вы все же подумайте, ведь она не ваша! Я заплачу, сколько скажете! Я комнату за брошь отдам! ⠀ Старушка всучила мне клочок бумаги с номером телефона и вышла из вагона на остановке. Я долго размышляла, вспоминала день покупки. А вдруг тот бродяга выкрал украшение у неё? Спустя два дня перезвонила. Старушка пригласила в гости на чай. И рассказала историю. Бабочку ей подарила мама на пятнадцатилетие. Она её сразу узнала, по крылышку со сколом. Мама умерла в блокаду. Чтоб эвакуировать брата и сестру девушка продала все, что было. Тогда нужно было платить пособие. А сама работала на Кировском заводе делали мины, без света и отопления. Я плакала, слушая старушку. Вытащила из сумочки брошь и вручила ей. – Она ваша. – Дитя. Если вдруг тебе негде жить, живи со мной. Комната пустует. Я одинока. Мы обнялись. Я жила в общежитии. Теперь живу недалеко от Триумфальных ворот, почти в центре. Одна в квартире из трех комнат. Как бабушку Лиду схоронила.

Если ты идешь через ад – продолжай идти

 ⠀Однажды, зимой, я пришла на нашу «сходку» собачников в лесопарке, не застав ни одного знакомого, побрела по свежей лыжне среди елей. Моя собака, немецкая овчарка, радостно подпрыгивала, дергала зубами за ёлочные лапы, скидывая на меня искристые белые хлопья снега. Ее приводило это в щенячий восторг. Вдруг, навстречу нам, выбежала краснощекая женщина в свалившейся набок розовой шапке, догонявшая с пыхтением, свою собачонку, миниатюрного криволапого пинчера. Тот тявкал и визжал. А за ними размашистыми, пружинистыми прыжками, настигая, неслась из чащи собака Баскервилей. Черный королевский дог с метр в холке. Я рванула, быстро оценив ситуацию, и в охапку поймала улепетывающего тявкуна. Кричу: «Где хозяин – то?» Дама, поправляя розовое подобие шапки, пробубнила, махнув в сторону леса: «Да этой, лыжницы долбанутой!» Снег белизной слепил глаза, дог танцевал смешной павлиний танец возле моей собаки. Несомненно, она была более достойной парой, чем тот трусливый пинчер. Вдали замелькал уверенно двигающийся по лыжне силуэт мужчины, в синем спортивном костюме моды 70х годов. Треники, на коленках растянутые, были заметнее всего остального прикида. Профессионал, усмехнулась я про себя.

– Граф, молодец! – донесся старческий голос из-под вязанной буденовки. Лыжник остановился, зардевшийся от мороза, обстучал лыжи о сосну. Затем, словно циркач, ловко выпрыгнул из них и представился: – Валентина.

 ⠀Я чуть не упала со смеху от этой комичной ситуации и вида лыжника Валентины, которую я приняла за мужчину – спортсмена. Мы подружились с первого приветствия. Старушка поведала мне о своей судьбе спустя полгода нашей дружбы, когда я зашла на чай и увидела на стене фото девушки, чья грудь была увешана не бусами, а медалями и орденами. Валентина прорывала блокаду Ленинграда в составе лыжного батальона, получила тяжелейшее ранение. Она не вернулась в тыл, а села за баранку ЗиЛа и колесила на передовой. В этом аду она влюбилась, вышла замуж, любимый погиб при взятии Берлина. Женщина не сдалась, продолжала идти. После войны не ныла, восстанавливала город после разрухи, поднимающийся с колен. Вся семья Валентины погибла в холодном, голодном блокадном плену. Судьба подарила ей шанс снова обрести счастье, семью, сына. Часть ее сердца умерла, когда он погиб в Афганистане. Что дало ей силы жить дальше? Чуть позже похоронила, не проронив ни слезинки, второго мужа после продолжительной болезни. Мужественная женщина всю жизнь проработала в Скорой Помощи водителем, когда ушла на пенсию продолжила работать, не поверите, таксистом. Всю жизнь она параллельно вела лыжную секцию для детей при спортклубе. Она так и не вышла замуж. Но вырастила двух приёмных детей. Эта маленькая сморщенная старушка навсегда останется в моей памяти ярким лучом солнца, перевернув своей историей и бесконечным жизнелюбивым огромным сердцем, мою жизнь на «до и после».

Жареные факты

Факт не лошадь, обратно не повернешь, особенно жареный. Консерваторы не поймут. В 80-е не платили зарплату по полгода предприятиях. Я, как старшая сестра, придумала способ не дать умереть с голоду семье. Организовала банду велосипедистов. Мы совершали ежедневные хазарские набеги под прикрытием дымчатого утра и кочанов капусты на совхозные поля. Велосипеды после операции «Поле» выглядели как машина у врагов Безумного Макса. Трансформер из брезентовых мешков с капустой, морковкой, свеклой, рюкзак с водой у водителя на хилых плечах, штурман – сестра, стоял на багажнике. Однажды нас выследили дружинники, но мы банда сплоченная, каждое действие выверено. Ретировались и спрятались в защитном изумрудном подлеске среди желейного мха. Два велосипеда дружинники обнаружили и на ЗиЛе увезли, чтоб не повадно было. Мы улепетывали, сверкая драными сандалиями, не оглядываясь. Двадцать километров проделали на одном средстве передвижения вчетвером. Проносящиеся мимо машины в восторге семафорили проезжающей мимо них овощной лавке на колёсах. Рядом бежал, высунув язык до пыльной трассы, главный предприниматель, наша собака. Она всегда задорно тявкала при каждой приближающейся кочке, зная, что в таких случаях овощебаза разваливалась на части. Это был наш последний «налет».

 Лихие 90 – е. Аллюзия та еще. Не мне вам рассказывать. Вы уже знаете, я ждать милости судьбы не буду, и в переход с протянутой рукой не пойду. Далее будет факт из жизни слегка пережаренный, конечно, но не сотрешь из биографии. Случайно сплетенные обстоятельства в одно не самое изящное кружево привели меня на железнодорожный вокзал. Там меня знали и величали как Мама Аля, не иначе, братки в кожанках со свирепыми лицами и другие крышующие элементы со сбитыми кулаками. В депо привокзальном я организовала подпольный видеосалон в одном из заброшенных плацкартных вагонов. Успешный был бизнес, зрители посещали тайный кинотеатр ночами. Вход платный. Дым коромыслом. Видак достал друг – моряк загранплавания. Телевизор «Фунай» цветной и с солидной диагональю. Но власть сменилась в одночасье, вместо «Сосновских» пришли «Лютиковские», и я спешно сменила род деятельности.

А напоследок я пошлю или лапша строкатто на ушах

Между третьим и четвёртым замужеством я встретила его. Копна волнистых волос цвета бескрайнего пшеничного поля, мужественное лицо с волевым подбородком и испепеляющие изумрудно-зеленые глаза с хитрым прищуром. Надо ли говорить, что он свёл меня с пути Джедая – недотроги очень быстро. Он исполнял любое желание, клялся в любви так вычурно и витиевато, что позавидовал бы любой сказочник. В мой день рождения он подготовил незабываемый сюрприз. Ильгара я звала Икар, прилипло в шутку это прозвище после его рассказа о полёте с тарзанки в бурлящую реку. Икар снял часть помпезного, стильного приюта для странствующих мореплавателей всех мастей. Я же по знаку зодиака Рыбы. Стены увешаны штурвалами и якорями. Зловеще нависая, пялились грудастые фурии с бутафорского носа корабля под потолком. Сцена пестрила рыболовецкими страстями: сетями, огромного размера рыбами морскими, гарпунами и прочими фишками. Ресторан мне не понравился, но главное – компания! Поздравления, милые тосты, объятия, подарочки. Присоединились к празднику несколько общих знакомых. Под звуки поцелуев я услышала голос конферансье, больше похожего на хиппи 70-х, но кто-то из гостей выкрикнул из зала, что вылитый Джек-Воробей. У каждого свои ассоциации. Пиратствующий Хиппи объявил певицу, которая сейчас исполнит песню, любую, предложенную из зала. Я спряталась под стол, когда в третий раз назвали мое имя и фамилию. Друзья и организатор сюрприза со смехом вытащили меня из укрытия и закинули в сети сцены. Я продемонстрировала тембр голоса и вдохновенную манеру исполнения песни «Лебединая верность». Вошла в роль, воодушевленная овациями. В молодости я грезила о певческой карьере, но не сложилось. Сейчас за мной стояла группа поддержки, музыканты и две певицы. Не так страшно.

 Неожиданно из темноты зала вышла шатенка в струящемся красном платье в пол, вручила мне букет чайных роз. Так трогательно. И тут я заметила в цветах конвертик, раскрыла в предчувствии того самого момента: «Какая следующая песня, решать тебе. В конверте кольцо моего мужа. Постоянно его забывает в ванной».

 Зал и Икар рыдали, когда я пела: «А напоследок я скажу…» прощай, но лучше я пошлю.

Нарочно не придумаешь

– Ложись, пригни голову! Да, брось, ты уже свой чемодан! – Даша убила взглядом взбалмошную Марину. Мы затаились среди мандариновых благоухающих медово – цитрусовым запахом деревьев, он прогонял страх.

– Девочки, нас здесь выследят как охотники дичь, они у себя дома, надо уходить с плантаций к дороге, – осторожно приподнимая голову от земли, приняла решение я.

 Четыре беглянки с громыхающими чемоданами ползли сквозь мандариновый рай. Обдирали нежные ноги горные колючки и молодые эвкалипты. Скальные выступы и расщелины грозили травмой. Мы спустились со взгорья на тенистую вихляющую трассу среди гор. Отпуск не задался с первого дня. Мы с сестрой повелись на рассказы двух наших попутчиц поехать в заброшенный санаторий. Дешево сдают номера. Но не учли, что Война в Абхазии только закончилась. Разруха. А местные мужчины одичали без туристов и женской курортной ласки без обязательств. Мы спаслись, но осадочек остался, ведь наши спутницы искали приключений, отдыхая от мужей, а я и сестра приехали к морю, солнцу за спокойствием души. Для ремарки: водитель газели с другом, которые нас подобрали на дороге, запросили натуральный обмен за проезд. Девушки согласились. Мы с сестрой совершили нереальные кульбиты, выскакивая на ходу из машины. Опытные каскадеры бы позавидовали исполнению трюков и зрелищности. Измученные жарой, голодом, жаждой, мошками и приключениями добрались до Гагр, где нам встретились милиционеры. Они же предложили подходящее жилье, до моря десять мин пешком. Отпуск пролетел как мода на песни Таркана. За три дня до нашего отъезда к нам присоединилась подруга сестры. Ее похитили из прибрежного кафе тем же вечером. Мы искали всю ночь блондинку в красном платье. Подсознание предлагало разнообразные хоррор – картинки. Сознание успокаивало логическими выводами. Наутро она заявилась, пьяная и счастливая. Скандал не заставил себя ждать, и я поменяла билеты на поезд. Вышла на перрон взвинченная, не стала предупреждать мужа о возвращении, пусть будет сюрприз. А вышло как в том анекдоте, про жену, вернувшуюся из командировки раньше времени. Сюрприз ждал меня. Грандиозный. Разделивший жизнь на "до»: с планами на общий бизнес, мечтами о большом доме, и пятерых детях, носящихся по этажам нашего семейного гнезда босыми ногами. И "после", когда я иду под проливным дождём босиком, с чемоданом и полотенцем на голове по улице. Рыдающая, мокрая, униженная. Мужа не было дома. Своих вещей я тоже не заметила ни в шкафу, ни в комоде. Позже я обнаружила их в мешках на балконе. Захотелось упасть и спать, спать. Разберусь потом! Устала неимоверно от долгой дороги "в восточном экспрессе", обратный путь был «детективнее» некуда. Встряхнула одеяло, а из-под него на меня смотрели, гнусно скалясь в ухмылке, зеленые кружевные стринги. Не мои. Я огляделась внимательнее. Расфокусированное зрение выхватило чужую расчёску, бюстгальтер на спинке стула, тапочки с пухом гусиным у входа.

 ⠀ Я ушла в чем была. Рыдания и отчаяние застыли где-то в грудине. Мужа, уже бывшего, я увидела спустя год. Он решил вернуться. Но… было уже совсем не нужно!

Случай на озере

История о том, как я учила плавать подругу несмотря на то, что сама чуть не утонула в бассейне. Мой папа всегда говорил:

– Дочь, запомни, чаще тонет тот, кто не боится воды, а не тот – кто не умеет плавать. В семь лет родители меня привели в бассейн. Я мечтала научиться рассекать волны брасом, как Сальников. Имитация заплывов на резиновых ковриках возле бассейна и изучение технических моментов плавания меня раздражала. Но спустя месяц тренер объявила:

– Сегодня водный день. Всем выстроиться у тумбочек и по свистку прыгать в воду. Я же, как та девочка с цветиком-семицветиком, считала ворон, и выстроилась в очередь за детьми из другой группы, которые плавают как рыбы. Свисток, сиганула в воду. Помню яркие блики на воде, звенящее бульканье в ушах, гадкий привкус хлорки во рту, все! Думаю, вы догадались, что с бассейном я завязала. Страх перед водой долгие годы сковывал мысли и движения, если глубина воды достигала колен. Папа говорил, хорошо, что боишься, вспоминай технику и плавай там, где достаёшь ногами дно. Морская черепашка до пятнадцати лет ползала по прибрежному песку всех водоёмов, пугая отдыхающих. Однажды оказалась на отдыхе в компании мальчишек. Они с разбегу прыгали с песчаного откоса в медное озеро. Стыд оказаться слабее парней сотворил чудо, а из меня – дельфина. С образом черепашки было покончено. И я возомнила себя инструктором по плаванию, пообещав подружке – научу.

 ⠀ Мы с подругой детства каждое лето совершали марш-броски с палатками на великах по всей Ленинградской области. Озер у нас много. Есть и бирюзовые, и бурые торфяные, даже ледяные есть, со дна которых пульсируют источники. Встречали и с зеркальной гладью водоемы цвета голубого топаза, и радоновые. Подруга устала наблюдать в позе поплавка у берега за мной, барахтающейся в середине водоема. Пришлось выполнять обещание. После пары упражнений подружка не плохо плавала по-собачьи.

В то раннее утро, на пустынном торфяном, цвета изюма, озере мы были одни. С криками и шутками забежали в прохладную воду. Чуть сводило икры от леденящих иголочек из подземных источников. Я приказала Светке вцепиться в мое плечо, дышать ровно, усиленно и технично работать ногами. Отплыли метров пять. Вдруг подруга почувствовала, как ее ноги обвила и затягивала тугой узел на ноге бурая водоросль-спрут. Вода тёмная, дна не видно. Нас обуяла паника, Светка побледнела и стала захлёбываться.

– Не смей сдаваться, – заверещала на все лесное озеро я. Скорее я кричала себе, чем подруге. Своим остервенелым барахтаньем и борьбой за жизнь, мы взбаламутили все озеро, водные лианы уже зацепились за мою лодыжку. Я изо всех сил тянула Свету за волосы, а она тянула меня вниз. Неожиданно над водой возник борт резиновой, в сем-то склизком, лодки. Я шлепнула обессилено по ней рукой и подтащила утопающую подругу. Лодка с шипением и свистом перевернулась. На нас зловеще смотрели закатившиеся стеклянные глаза, а руки скользили по вздутому иссиня-черному мерзкому животу. Мельком заметили зеленые плавки.

В этот момент подъехали на помывку солдаты на военных ЗиЛах, и в одинаковых трусах – флагах попрыгали в воду, быстро поравнявшись с нами. Нас спасли. Потом была милиция, допросы, верёвка на ногах утопленника, медицинские эксперты и мы – в центре расследования. Мужчина давно считался пропавшим. С тех пор я никого не учу плавать, и вообще не учу делать то, что сама не умею делать очень хорошо.

Дед в мешке или приключения челночниц в Невском Экспрессе

Тот летний день 2000-го года я не забуду никогда. Прошло двадцать лет, а эта история до сих пор коронная в любой общей компании с моей подругой. После того случая со мной боялись отправляться в путешествия знакомые. Так родилась традиция – путешествую одна! На вещевом рынке, позже он был снесен с лица земли и растерзан экскаваторами, бурлила в то лето торговля. Мы, челночницы. Гоняли в Москву по два раза в неделю за товаром. Помните тёток в спортивках, на шее с сумкой – антиворовайкой, пузатой от кровно наторгованных, которые тащат волоком «рисовые» сумки, набитые товаром по вокзальному перрону? Это про меня. Мы с подругой опоздали сделать заявку на доставку товара автобусом. Пришлось стартовать самим, и использовать тощие спины как верблюжьи горбы. Иногда приходилось таскать по шесть – семь баулов с обувью на себе. Вес каждого превышал 50 кг. Уезжали в ночи на поезде, в 6 утра в Москве. Нет уже и знаменитого Черкизовского рынка. Ностальгия душит и щекочет воспоминаниями. Загрузились в поезд. В нашем купе девочка лет четырнадцати. Провожали ее три мужичка с военной выправкой. Непроницаемые лица универсальных солдат не располагали к беседе. Кивок, и медленно растворились в вокзальное серое утро. Бабка в цветастом платке шуршала пакетами и бухтела, что на верхней полке ей не место. У нас были нижние места, купленные с боем. Я сдалась, предложила обмен. Поезд тронулся. Мы разлили в стаканы из – под чая пиво. Девочка наверху слушала плеер. Бабуля крехала, ерзала, пинками ног, намекая – на верхней полке ей было бы лучше.

 ⠀Простучал колёсами поезд и покинул окрестности Питера. Было слышно мерное храпение мужчин из соседнего купе, шорканья молодёжи в тамбур и обратно. Бабуле не удалось поскандалить, уползла, расстроенная, к проводнице. Вернулись вместе, привели деда в орденах, опирающегося на костыль. Бравый ветеран, в пиджачке цвета сливы, видавшем виды, брючки а-ля вельвет, присел рядом со мной. Бабка, собрав пожитки и причитая, сменила купе. Дед бряцал медалями и нарочито теребил их, привлекая наше внимание. Мы с Лизкой переглянулись с пониманием, что-то в нем напрягало и фальшивило. Дед шлепнул себя по колену и выставил из сумки пять бутылок Охоты крепкой. Мы уже почали свое пиво из кружек, настроение – пора ложиться спать, но дед только разошёлся. Прорезался басистый тембр, пьяные бордельные шуточки, тут же возник из ниоткуда альбом семейный. По морщинистому лицу, похожему на запечённую картошку, полились слезы, до неприличия, театральные. Я предложила старику закругляться. Уже три ночи, вам пора бы прилечь, откуда столько здоровья допивать пятую бутылку пива. Дед начал размахивать костылем, звон покатившихся бутылок разбудил вдалеке ребенка.

Моя подруга гном, ростом мне по плечо, поэтому велела не лезть. Я все решу сама. Попыталась урезонить разбушевавшегося Фантомаса. Он, матюгаясь, сказал, что бабы мы не компанейские, и нас он е....ть бы не стал. Дословно. Я запихнула пожелавшего спать на верхней полке ветерана по месту временной дислокации. Улеглись. Настала напряжённая тишина, такая бывает, говорят перед землетрясением или цунами, звенящая, пугающая. Только мерный стук колес. Снится сквозь полудрему сон: маньяк орудует кинжалом, хлещет фонтаном алая кровь, женщина закрывается руками, надрывно орёт "спасите". Я медленно открываю глаза и вижу, что это не сон. Девочка, закрываясь одеялом, пытается спастись от полоумного старика. Рука в крови. Я бывший мент все же, реакция мгновенная. Скидываю со всей дури вниз извращенца, получаю ногой по голове. Лизке четко отдаю распоряжение открыть рундук и бежать к проводнице. Подруге никто не открыл, она бегала по поезду и кричала: «Убивают!» Поезд затих, все спрятались, притворились умершими.

– Беги в первые вагоны, там или менты или начальник поезда, если никого не найдешь, рви стоп-кран. Мой верный гном умчался. Я прижала коленкой деда, тот барахтался, сплевывая и угрожая. Кое-как утихомирила. Поднялась, чтоб попытаться помочь девчонке. И в этот самый момент та, собрав мужество, из-под одеяла, выливает на меня газовый баллончик. Ощущения адовы! Вернулась подруга, безрезультатен был ее марафон. Соседи по вагону оживали, потому что стали задыхаться от слезоточивого газа, раздирая лёгкие спазмами кашля. До сегодняшнего дня не знаю, кто нажал стоп-кран, поезд остановился. Влетел линейный наряд. Дед был утрамбован в рундуке под моим местом, его вытащили три милиционера и поволокли по вагону. Перебил запах экскрементов все остальные запахи. Он обделался. Поезд стоял в Твери. Врачи скорой на носилках вынесли пострадавшую без сознания. Меня вернули к способности дышать, но я была в состоянии говорящей мумии. Дед оказался сидельцем, только что откинувшимся, сидел всю жизнь. Украл, убил, изнасиловал, в тюрьму. И лет ему было меньше, чем выглядел. И ордена чужие. Промышлял в поездах. Отец девочки, известный предприниматель из Москвы. Его люди нас с подругой позже поблагодарили, совершенно неожиданно. Меня назвали смелым человеком, спасшим жизнь, рискуя собой. История поучительная, будьте внимательны в дороге.

Секонд – хэнд по тарифу «Антошка, поговорим немножко»

– Все, хватит с меня работать на дядю! – откинула я в сторону газету "Работа для вас". Протаптывателем тропинок не берут, нужен блат. На вакансии "Собутыльница на час" и "Подружка-подушка, с водонепроницаемой вставкой на плече" – вообще конкурс непомерный. Открываем интернет – магазин! Весь мир блуждает с широко закрытыми глазами только там! Обсудили наболевший вопрос в "переговорке" с мужем, пока соседи по коммунальной стране спят. Нет толчеи на двенадцатиметровой обшарпанной кухне, грохота сковородок, и свиданий "карданов" у плиты.

– Может, сэконд-хэнд, дешево и сердито? Детский? – муж предположил не настойчиво, – На закупку – копейки, за аренду не платим. Ничего и не теряем.

– Точно, я знаю где база! – разгорелся во мне тлеющий огонёк предпринимательства.

 ⠀Утром мы уже слонялись по огромному складу с запахом хлорки и тошнотворного стирального порошка, напоминающего бабушкины духи "Красная Москва". В горах шмоток, кверху задами, как на грядках дачники, копошились специалисты по продаже вещей из вторых рук. Со скоростью языка ящерицы, поймавшей муху, они выхватывали из гущи вещь и кидали в тележку. Мы ускорились. Побросали самые новые и брендовые вещи к себе в корзинку и на кассу.

– Стопэээ! – дама в бейсболке и грудями, вываливающимися ей на живот из декольте футболки с надписью" FucKтически Твоя", положила ладонь мужу на плечо. Он брезгливо отстранился.

– Вы же первый раз, вам только оптом!

– В смысле, оптом?

– В коромысле, взяли мешок, там 25 кг, и потащили, – продавщица ехидно скривила тонкие губы.

– А откуда мы узнаем, что там?

– Риск – дело добровольное! Детское – там, – она махнула рукой в неопределенную сторону света.

– Ппц, – в один голос сказали мы и побрели за мешком.

 ⠀Бизнес по – русски, как говорится. Не потеряв запала и будучи уверенными в своей счастливой звезде, мы разместили объявления в газетах типа " Из рук в руки" и принялись ждать. Нет ничего мучительнее, чем ждать и догонять. Когда, спустя три месяца, нам не поступило ни одного звонка, мы отправились на поиски работы. Однажды, позвонила девушка, спустя полгода, когда половина вещей мы раздарили, раздали, пожертвовали. В трубку прозвучал заветный пароль: «Я по объявлению». Вялые тараканы в моем мозгу оживились и в надежде на успех сплясали гопак, первый покупатель, ура! Вечером того же дня первый покупатель позвонил в дверь, три коротких, к нам. Вперед зашёл рыжий, веснушчатый парнишка лет четырех, следом пухлая огненноволосая девушка с младенцем на руках, за нее пряталась девочка, с медными кудрями, утирающая хлюпающий носик рукавом. Мы пропустили странную компашку в комнату, переглянулись. Малец протянул руку и прожевал слова: «Антофка, поговорим немнофко». Мило улыбнулся наполовину беззубым ртом. Муж поздоровался по-взрослому за руку, я предложила посмотреть остатки детских вещей. Девушка сообщила, что их у нее семеро, если сделаем скидку – она заберет все! Мы сложили все вещи, пока мальчик разглядывал с восторгом старый телевизор на полу, который давно искал хозяина.

– Он, что ли телевизор никогда не видел, – удивилась я.

– Нет, у нас такова нету, – с придыханием сообщила маленькая огневушка.

 ⠀Мой любимый человек вызвал такси, загрузил в машину телевизор и все остатки нашего бизнеса с многодетной мамой и ее выводком. Пожелали удачи. Малыши долго смотрели на нас, прилипнув носиками к стеклу машины, махали ручонками. А наша дружная семья предпринимателей пошла в банк. Мы взяли кредит, раздали долги, а на оставшиеся гульнули: купили абонемент в фитнес – клуб с бассейном. Муж в первый же заныр в том бассейне потерял обручальное кольцо. Нет худа, без добра!

Прошлому закон не писан

Ноябрь 86-го заявил о себе без прелюдий. Вышла я на улицу в сандалиях и гольфах, а первые заморозки уже схватили льдом вчерашние лужи. Выбор одежды на осень так себе: гольфы или колючие серые рейтузы в виде ползущих гусениц по коленкам. Мне 15. В школе всем говорила, что это особый метод закаливания по йоге. Поверив в свою уникальность, не болела совсем. Но врать надоело. Кто о чем мечтал в восьмом классе, я всеми фибрами души – об индийских синих джинсах, как у Ирки Бритовой. И о работе. Поделилась проблемой с соседкой— почтальоном, она неожиданно предложила взять пару домов на полставки, разносить почту перед школой. Первый подъем на работу в 4:30 не забуду никогда. Дребезжащий монстр в зелёной жестяной коробке улепетывал с прикроватной тумбочки, пока не прекратила его душераздирающие вопли шлепком по кнопке, так что стрелки на будильнике звякнули. Я плелась в почтовое отделение с видом бурлака вдоль Волги, тянущего лямку. Думаю, лицо мое имело такой же бледный, изможденный вид, как у тех, чьи стоны трудовые песней зовутся. В отделе доставки пахло типографской краской, рабоче-крестьянским потом, варёными сосисками и удушающе— одеколоном Наташа. Через полчаса обучения я со скоростью машинки, считающей деньги, сортировала свежие утренние газеты. Руки были чернющие. Знатоки тогда пояснили, что в советских газетах текст печатался краской на основе сажи, свинцовых красителей и смол. Мол, привыкнешь, только пальцы не облизывать!

К весне уже была почтальоном-профи. Гоняла на велике, обвешанном пятью увесистыми пачками газет, журналов, писем. Я любила свою работу, ощущала себя дипломатическим курьером. Раньше ведь не было других способов связи. Порой судьба человека зависела от моей скорости.

В тот день будильник от меня все же сбежал, свалившись с тумбочки, и я с причёской Гекльберри Финна вылетела из дома. Вскочила на велик, как заправский жокей, и, не касаясь седла, погнала по улице, вдыхая запах свежего хлеба из проезжающих ЗИЛов. Сна будто не бывало. Белая ночь отсалютовала и сдала пост нетерпеливому утру с ласковыми лучами просыпающегося солнышка. Главная в отделе доставки пробурчала что-то насчёт того, что на почте работает одна она. Спор и я тогда еще не были знакомы. Изображая слепоглухонемую, проскочила к разобранным (сегодня не мной) пачкам прессы. Нацепила невинную улыбку, пробурчав под нос «фак ю», быстро прикрутила тяжеленные баулы резиновыми жгутами к усиленному багажнику. Спешила, ведь первый урок – алгебра. Контрольная. Алгебраичка Ирина Силовна – директор школы. Бросила велик у первого дома. Но магнитного ключа от домофона в кармане не нашла! Дедуктивным методом попыталась расшифровать код, прильнув носом к кодовому замку. В этот момент дверь резко открылась. Я, словно от порыва ураганного ветра, отлетела к лестничным перилам. Высоченный парень с ёжиком пепельно-русых волос попытался поднять меня.

– Блин, че ты тут под дверью вынюхивала? – от досады и неловкости ситуации вызверился он. «Конечно, виновата дверь, я, жаркое утро, залп «Авроры», дефолт, но не он. Мужчина, одним словом». Я отдёрнула руку. «Слез и жалоб он не увидит». Попыталась проникнуть в подъезд с кипой газет. Одной рукой судорожно поправляла волосы, напоминающие наверняка стог сена. Парень, года на три старше, придержал дверь. Ухмыляясь, наблюдал, как я с ловкостью рук наперсточника раскидывала газеты по железным ящикам.

– Че, на почте работаешь?

– А у тебя есть другие варианты? – сострила я.

Молодой человек задумался, почесав лоб, прищурился хитро, и рот растянулся в улыбке. Я хихикнула в ответ.

– Может, помочь? Меня Ромка зовут, – и он по-мужски протянул руку для приветствия. Я поздоровалась.

– Ого, ты сильная, а на вид дрыщ! – он убрал руку, изображая человека, скрючившегося от боли.

– Ладно, прощаю. А слабо вон в тот дом с этими двумя пачками сгонять и все по ящикам раскидать? У меня контрольная. Опаздываю, – и я, не дожидаясь ответа, вручила зеленоглазому Ромке тюки с почтой.

– Ну, я ж накосячил, придется исправляться! – Роман подмигнул, сердце ушло и потерялось в пятках.

Мне он напомнил фотомодель с обложки маминых журналов «Бурда Модерн» – такой весь аккуратный, стильно одетый, пахнущий одеколоном «Дзинтарс Митс». Мой нос не проведёшь, у дяди Саши, папиного знакомого, моряка дальнего плавания, был такой же. Я уносилась в своем воображении в дальние странствия, когда чувствовала эти терпкие нотки мокрого сандалового дерева и лимона. Ромка убежал, оставив мускусный шлейф. Я быстро разнесла корреспонденцию в соседний дом. Мой синий «Аист» летел, сверкая медной проволокой в спицах. Багажник, в котором при желании можно перевозить мешок картошки, даже не дребезжал на виражах. Я могла носиться на велике без седла, без помощи рук, ног, в общем-то, пацанкой называла мама. А все парни во дворе заглядывались скорее на велик, чем на меня. Влетела в класс, когда уже всем раздали листочки с вопросами для контрольной. У Ирины Силовны и так-то было лицо, смахивающее на параллелепипед, а при виде меня в фиалковых мешковатых шортах, как у Майкла Джордана, лицо учительницы преобразовалось в неведомую геометрическую фигуру. Она нависла над моей партой, находившейся на «Камчатке», шипя и припечатывая взглядом в спинку деревянного стула:

– Экзамен ты сегодня не сдаёшь, родителей в школу, вышла из класса! Клоунесса! – директриса указкой нацелилась на дверь. Казалось, что вот-вот и раздастся хлесткий снайперский выстрел из учительского атрибута.

– Подумаешь, – я схватила худой портфель, чаще использующийся как сидушка, и испарилась, словно иллюзионист Кио. Ничуть не расстроенная, через ступеньку перепрыгивая, выскочила из душной школы. Вытащила велик, тренькнув звонком на руле, и хотела было вырваться навстречу ветру свободы, но планы спутало провидение и он – Ромка. В белой футболке навыпуск,со спичкой во рту, бегающей из одного уголка рта в другой, как белка. Его широкую грудь тискала заморская блондинка. «Эх, дать бы ей. Повезло, что нарисованная».

– Че ты тут? – слезла с велика, изобразив невозмутимость и полнейшее равнодушие.

– А что нельзя? – неизменная спичка перекочевала в дерзко приподнятый уголок рта. Взглянув в его лунные глаза, вспомнила Франко Неро из любимого папиного вестерна про мстителя Джанго. От Ромки бешено разило самоуверенностью. «Зачем такому красавчику я? Любая, кому он подмигнет, кинется в объятия». Сердечко предательски ныло, мозг сигналил: остановись, улыбнись, будь девушкой. Я:

– Ладно, давай, я поехала.

– Далеко поехала-то?

– Отсюда не видать, – огрызнулась.

– А, ну бывай! – отфутболил Ромка.

«Дура», – чертыхалась я про себя. «Гордая же, ну и крути педали, пока не наподдали». Я снова гнала свой «Аист» так, что он взлетал на поребриках. Спина взмокла. Глотая встречный воздух, ветровка, полная надежд, надулась, как парус. Я должна была рассказать Светке о нем. Немедленно. Только Светик знала толк в делах любовных.

– Све-е-ет, – едва отдышавшись, орала я под окном подруги, – выходи!

Через мгновение за зеленой шторкой мелькнула белая шевелюра, спустя час я хныкала оттого, что мой личный психолог вынес вердикт:

– Зачем ты ему нужна? Он же старше и сто пудов уже теток тискает вовсю, а с тобой за ручку ходить и на звезды смотреть? Тебе только пятнадцать, вообще-то это совращение малолетних!

– Ну, он такой… – я пнула камень носком потрепанного кеда. Тот обиженно плюхнулся в лужу после недавно прошедшего дождя, обдав нас брызгами.

– Ладно, знаешь, где он живет? Пойдём посидим в засаде возле парадной, посмотрим, чем дышит этот твой Роман. Имя-то дурацкое, сразу говорю, все Ромки дебильные, – Света дала понять, что знает толк в этих делах. Засучив треники, она плюхнулась на багажник позади меня.

– Водила, гони…– мы рванули в соседний двор, заливаясь смехом от собственных шуток, проводить расследование.

Ждать пришлось недолго. Притаились в кустах черемухи с торца дома, где лучший обзор. Совсем не миролюбиво жужжали осы, белоснежные серёжки осыпались с черемуховых кистей. Пудровый сладкий запах пьянил и щекотал ноздри. Его я узнала издалека. Как в той песне – по походке. Так развязно и уверенно при этом с абсолютно прямой спиной мог ходить только он. Закинув джинсовую куртку за плечо, Рома неторопливо шёл к дому, его оливковая кожа в лучах прощающегося с днем солнца особенно выделялась на фоне белой футболки.

– Тсс, – дала я сигнал подруге.

– Это он? – её глаза вылезли на лоб. Светка щёлкнула языком с едва сдерживаемым раздражением. – Нечего тебе с ним ловить, вот увидишь, пошли отсюда.

– Он, он, – психовала я, отходя ближе к стене и пытаясь остаться незамеченной в сине-красной куртёнке среди белоснежных кустов.

Ромка кинул взгляд в нашу сторону. Замер на секунду всматриваясь. В этот момент его окликнули. Женщина. Светка порывалась выскочить уже из кустов, нарушив конспирацию. Незнакомка повисла на шее Ромки. Полы её белого плаща порхали, как крылья капустницы, демонстрируя вельветовую красную юбку, чудом прикрывающую попу. Длинные ноги дамочки в белоснежных лаковых лодочках с алыми пряжками болтались в невесомости, а сильный Ромка уже кружил и чмокал её в щеки. Мы, переглянувшись, сделали вывод – альфонс. Она же старше его.

Я прилипла в расстройстве к стене здания и, если б не любознательная собака, похожая на болонку, решившая завести со мной знакомство, тявкая и облизывая руки, сидела бы там до темноты. – Завтра, короче, как разнесешь всю почту, в школу не иди, жди его у подъезда, типа ты почту разносила.

– В смысле? – я поникла.

– В коромысле! Ну нравится, так сделай что-то, хотя бы поговори, а не убегай, как дурочка.

Я решила воспользоваться советом подруги. Завтра. Мы выползли из укрытия, сели на велик, и с улюлюканьями уехали. Светка подпрыгивала над багажником после каждого преодоления бордюра, но ничто нам не мешало завывать в два голоса: «Перемен требуют наши сердца… В нашем смехе, и в наших слезах, и в пульсации вен…». Утром я не замечала косых взглядов бабы Шуры, начальника отдела доставки, на мой начес и неумело накрашенные маминой тушью «Ленинградская» ресницы. Синтетическую спортивную куртку я сменила на парадно-выходную – стройотрядовскую с нашивками и эмблемами каких-то неизвестных иностранных фирм на рукавах. Какие достала – такие и пришила. Модница. Утрамбовала почту и разнесла за пару часов в несколько домов. Упаковку писем оставила, прикрутив резинкой к багажнику, для правдоподобности объяснения моего столбового стояния возле Ромкиного подъезда. С синих кожаных кроссовок, ни разу до этого не надёванных, уже раза три стерла пыль листиком подорожника. Я так радовалась в тот момент, что бабушка привезла эти остроносые, абсолютно не современные полуботинки из Болгарии. Пусть немодные, зато импортные – Ромка, стиляга, оценит. А его все нет. Потрепанная массивная дверь внезапно распахнулась, и по ступенькам сбежал взлохмаченный Роман с пластиковым ведром. Не глядя по сторонам, насупленный и раздраженный, ускорился к помойному баку. Я не решилась окликнуть и остервенело поправляла прикрепленные к велосипедному багажнику письма.

– Опять ты? Прогуливаешь? – его приятный, низкий, чуть шелестящий голос будто проник в меня. Захотелось пролиться дождём в его ладони под глубокие раскаты его голоса, такого волнующего, мощного. По телу побежал ток. Я боялась спугнуть Рому своим нелепым ответом или угловатым движением.

– Осталось два подъезда, двух первых уроков нет, – ляпнула я. – Да и сегодня два урока, а потом на патриотическую акцию, типа галстуки на березы завязывать. А я там уже два раза с папой была.

–Где это? Вообще, терпеть не могу все эти стадные собрания, пафос сплошной: «ничто не забыто, никто не забыт», бла-бла-бла…

– Ну, не знаю, березы посадили в память о детях, погибших в Блокаду, мой папа ее пережил, – стало немного обидно от его слов. Но виду не показала.

– А-а-а. Я в гараж, короче, собираюсь, хочешь со мной? Ведро занесу, можешь велик у меня в предбаннике оставить, – Роман направился к подъезду, не дожидаясь моего ответа. Я послушно, торжествуя в душе от его внимания, юркнула в темноту парадной следом.

– Маме скажу, чтоб не орала, что велик постоит. Ты её не бойся, у неё просто голос громкий, – Роман схватил одной рукой двухколёсного коня и легко взбежал по лестнице на второй этаж. – Лифт не работает.

– Угу, – я была очарована.

– Проходи, здесь постой, я пять сек!

Застыла на коврике в прихожей. С кухни послышались стальные нотки женского голоса:

– На учёбу опять не надо? Чей? Зачем? – выглянула ухоженная женщина в халате, красный шёлк которого обвивал жёлтый змей. Меня даже передёрнуло. Дама, изобразив искусственную улыбку, кивнула: – Здрасьте!

Снова послышались с кухни нотки недовольства в голосе матери:

– Твои новые знакомые одна хлеще другой. Эту на какой помойке подобрал? Ты сын дипломата, выбирай для общения окружение себе под стать. Кто её родители? Работяги с завода, это же очевидно. В подоле она нам принесет, знаю я таких.

– Я так, мам, не серьезно. Что-то хлопнуло, скрипнуло. Ромка пытался шептать и просил мать говорить тише. Я тихо открыла дверь и исчезла из Королевства Высокомерия. Схватила велик и, бренча звонком, потащила его вниз по лестнице. Роман нагнал меня за углом дома.

– Я предупреждал, она всегда такая, как отец ушёл, вечно недовольна жизнью, моими друзьями, бесит. Да ладно тебе, я для матери так сказал, что отстала! Закатну на мотике. Не дуйся, – он приобнял и прижал к себе. Рука парня спустилась на талию и задержалась, я инстинктивно отбросила руку.

– Только целку валдайскую не строй. Не люблю.

Я напряглась из-за его резко сменившегося тона. Но любопытство взяло верх.

– Пошли в твои гаражи!

Гаражный кооператив был в пятнадцати минутах ходьбы, на большом пустыре. Мы с друзьями не раз ползали там по жестяным крышам коробков, с седьмого этажа, где я жила, они напоминали семейку опят. Шли молча, Ромка вёз моего «Аиста», постоянно озираясь. Я приняла его поведение на свой счет, наверное, боялся, что кто-то увидит в моей компании. Так же молча прошли строй гаражей, пока не уперлись в крайний, у кирпичной ограды. Ромка гордо распахнул громыхающие двери в свою вотчину. Захватившие в плен ароматы вернули меня в детство. Вспомнила дедушкин мотоцикл с коляской. Аккуратно развешанный инструмент на гвоздях по стенам гаража. Ощутила, как тогда, в восемь лет, душок от промасленных досок полка, витающие пары бензина, запахи железа и махорки.

– «Юпаха» моя, – Роман, как ребёнок, прильнул к кожзаменительному чёрному сиденью щекой, поглаживая бак вороного цвета. – Перекрасил, – он гордо схватился за руль и выволок мотоцикл на улицу.

Мне стало невыносимо скучно.

– И что дальше? – уточнила, залезая на свой велик.

– Кататься поедем?

– Я? Со мной?

– Ну, блин, если каждый на своём, как ни крути педали, «Аист» твой не полетит, – Роман усмехнулся, засучил рукава и лихо вскочил на «коня». С чёрным «Юпитером» они слились воедино. Рома крутанул вниз ручку газа, байк затрещал, пыхнул сизым дымком и заурчал во всю мощь движка. Я схватила пачку писем, засунула под куртку, смело прыгнула сзади, обхватив его талию.

Ромка самоуверенно глянул через плечо, и мы ворвались в город, глотая жадно черемуховый июньский воздух. Если меня спросите, какой момент хотелось бы вернуть, не задумываясь скажу – этот. Я прижалась своим телом к нему, мы неслись над дорогой. Казалось, что пелерина облаков обнимала, а ветер отеческой рукой подталкивала нас. В любовь… Все девчонки, конечно, в 15 думают только об этом.

– В парк? – разорвал умиротворение голос Ромки. – Костёр разожжём?

– С сосисками?

– Будут тебе сосиски, заскочим в магазин. – Или одной большой сардельки хватит?

– Чего? – я не поняла шутки.

– Проехали.

Заскочили в магазин и в парке свернули на узкую тропинку с главной аллеи. Ромка сказал, что лучше подальше уйти от собачьего дерьма и чокнутых собачников. Мы затащили байк по кочкам в наиболее густую и малолюдную часть парка. Он поставил мотик к дереву, скинул куртку и расстелил на траве, развалившись на ветровке, вытянул ноги. Я почувствовала какой-тот необъяснимый мандраж. Чтоб унять дрожь в теле и не выдать беспокойство, принялась быстро собирать хворост, положив письма на куртку.

– О, да у нас тут розжиг есть, – Роман выхватил из пачки письмо и прочитал адрес отправителя: – Горнобадахш… чего? Бадахшанская Автономная область, Хорогский район. Это где вообще такое?

– В Таджикистане.

Ромка присвистнул.

– Начитанная. От нечего делать, наверное, письма почитываешь? Все любознательные – самые умные, даже Эйнштейн считал, что любопытство важнее интеллекта, – я бросила ветки на землю и выхватила письмо.

– Дурак ты и не лечишься! – во мне нарастало раздражение. И что я могла в нём разглядеть?

– Давай почитаем, ну любое, вытащи сама, никто ж не узнает, – Роман похлопал себя по коленке, словно подзывал домашнюю собачонку. Что-то стальное, злое блеснуло в его глазах. Я застыла в недоумении. Он прикалывается или ему действительно интересно знать чужие секреты, мысли, переживания, новости? Роман вырвал из пачки ещё письмо, с голубой маркой, и резко дёрнул за уголок. Я вскрикнула:

– Не смей!

– Ещё как посмею, – он с самодовольным видом вскрыл конверт, перевернул и потряс его. – Там деньги бывают, знаешь?

– Какой же ты мерзкий!

– Только сейчас это поняла? – он ухмыльнулся, а я подумала, до чего ж неприятна его надменная рожа.

Роман, с лицом выигравшего партию в покер, развернул сложенный вдвое тетрадный лист в клетку. Я побоялась делать резкие движения, не зная, чего ожидать от парня, ставшего незнакомцем пять минут. Из письма выпал потрепанный огрызок какого-то бланка. Ромка, изображая диктора радио, уже читал первые строки:

– «Добрый день, дорогие. Мы не знакомы, но связаны навсегда. Дочитайте до конца это письмо. Оно будет не очень понятно, за ошибки простите. Я живу давно в Германии. Уже думаю на немецком. Маму угнали, она беременной мной была. Угнали Gastarbeiter. Я тут родилась. Почему пишу вам все это? Мама не смогла здесь, в Германия, хоть и замуж вышла удачно за немецкого журналиста. После падения Стены мама уехала. Говорила, в Россия тянет, умру дома. Она из Шахт родом. Это под Ростов, что на река Дон. Не смущайтесь, что подробно пишу, вы поймёте, вас доверяю. В войну, я знаю, работала мама в немецкой столовой. Она не любила рассказывать. Мой отец был партизан против немецкой власти», – Роман прервал чтение, я боялась шевельнуть губами. Боялась дышать. Понимала, что мы совершаем подлость. И не хотела в этом участвовать.

– Ну и дураки они, что сопротивлялись, щас бы жили все в Германии, как люди, – бросил парень, имя которого, по мне, так было одно – предатель.

Я прошипела змеей:

– Отдай письмо, слышишь, – мои кулаки сжались, я схватила хворостину и замахнулась.

– Вы все, совковые, такие, у вас вместо мозгов речь XXII съезда правительства. Я закончу институт, и отец меня заберёт к себе, буду при посольстве. За бугор надо валить.

– Такие, как ты, не могут быть в посольстве. Посол представляет лицо страны. А ты первый в войну полицаем бы стал! За таких как ты, предателей, наши дедушки умирали. Ты ничтожный человечек.

– А мой не умирал. Мой прекрасно на брони жил, при институте, всякие зернышки и семена редкие перекладывал. Запасы ценные Союза.

– Ты ничегошеньки не знаешь, он не перекладывал, а спасал. Да и тратить время, рассказывать— себя не уважать.

– Скучно с тобой, я думал – оторвемся! Ты такая бойкая. Секси. Акела промахнулся, – он встал с куртки и отряхнул её. – В следующей жизни встретимся. Надо было лучше подружку твою позвать.

– Катись колбаской, – крикнула вслед, едва сдерживая слёзы.

Роман схватил мотоцикл и, сплюнув, попёр его к дороге. Будто я была терновником, обогнул меня за метр, боясь, что вцеплюсь намертво колючками. Я подобрала с плюшевой кочки, покрытой мхом, чужие письма и, всхлипывая, побрела к стадиону.

Наблюдая со зрительской скамьи за легкоатлетами, бегающими монотонно по кругу, я немного успокоилась. Навязчивой мухой жужжала мысль. Если дочитаю письмо, смогу ли себя уважать? Я развернула клетчатый лист и вгляделась в старый потрёпанный бланк. Выпавший мне в ладонь желтоватый клочок больше напоминал древнюю накладную на пергаментной бумаге. Вгляделась в мелко пропечатанные буквы на иностранном языке, перевернула – на оборотной стороне корявым почерком жирным чёрным карандашом выведены строчки. Удивительно, что их можно разобрать, было понятно, что обрывок бумаги очень старый.

Глаза непроизвольно побежали по тексту. «Липа. Не увидимся ужо. Эту записку отдал женщине с кухни. Не кори её почём свет, ей детей сберечь надо, мужа ейного скинули в шахту. У неё дети. Ходила она туда. Водопад крови замершей, говорит, и децские шапочки по шурфу. Завтра и меня на Красина. Липа, если смогу, хоть одного фрица да утащу в ад. Береги детей, матушку. Прощевайте. Крепко обними всех. Навеки твой Остап».

Боль, словно паяльником, выжгла шрам на сердце. Снаряд страха взорвался внутри и сдетонировал, обдав холодом. И ошметками прошлого. Мне казалось в тот момент, что не узнать историю до конца я не могу. Своеобразная дань памяти.

«Мама никогда не говорила, что случилась с отцом. Да и я даже фотографии его не видела. Пишу и плачу. Вырастил меня немец, чужой человек. Мама вернулась в Россия, поселили её в коммуналка, комната в большом доме. Никого родных не осталось. На фабрике работала. Но не оправилась, дома хуже ей стало. Säufer становилась. И на письма не отвечала. Сошлась там с одноногим инвалидом, у того был дом. Пили водка вместе. Вместе и сгорели. Уцелевшие вещи отдали администрация. В железной коробке среди документы нашла эта записка. Важная записка. Не отдала она, значит. Или не нашла. Я хочу исправить. Это мой долг. Муж мой человек со связями. Запросы делали. Много запросов. Архивы. Узнали, что Липа в Змиевской балке с дочка, могила общая. Сочувствую страшно. Читала. Сколько людей невинных там все находят и находят в земле. Но был сын у той Липы. Он парнишка сбежал на фронт. Из архив нашли его. Жив был. Последний адрес этот. Знаем, что дали ему квартиру ваше государство недавно. Так и нашли. Так и породнились. Жду ответа. Не знаю, есть ли у Михаила Колософ, того парнишка, дети, внуки, очень надеюсь, что письмо получит те руки. Буду ждать гости. Родные мои люди. Простите за маму».

Я неслась на ту улицу, в тот самый дом, не разбирая дороги. Мне было всё равно, что скажут, подумают, увидев надорванный конверт. Дверь открыла девушка в чёрном. Бесцветное лицо, впалые щеки:

– Вы на поминки?

– Нет. А Михаил Колосов здесь живёт? – запыхавшись, выпалила вопрос.

– Жил. Умер. Позавчера. Инфаркт, – девушка закрыла лицо руками и беззвучно заплакала.

– Это вам, – протянула конверт.

Незнакомка быстро открыла конверт, развернула листок и сначала бегло пробежала глазами письмо из далёкой Германии. Затем вдумчиво, вытирая и размазывая слезы по лицу ладонью, прочла ещё раз огрызок бланка и послание из прошлого.

– Прошлому закон не писан, оно тебя найдёт, кого-то осудит, кого-то вернёт. Правда же? Уже и не знаю, где я слышала эту фразу. Спасибо, что вернула нам деда. А так, может, и не вскрыли бы письмо. Нам сейчас не до этого.

Девушка крепко обняла меня. Казалось тогда, что я тоже породнилась с этой семьёй. Позже я прочла всё, что нашла в библиотеке, о Шахтинской трагедии. Запомнила книгу Валентина Ющенко «Вечный огонь» о жертвах, навеки оставшихся в адском колодце – заброшенном шурфе. Так узнала о беспримерном подвиге перед казнью на заброшенной шахте Красина: девушка, красноармеец и партизан смогли утащить с собой в шурф перед смертью по фашисту. Хочется верить, что один из геров— наш Колосов, вернувшийся домой.

Проклятое платье

Моя первая официальная работа была курьер суда. В семнадцать лет. Труд адский. Но мой рассказ не о том, как я тащила порой по тридцать томов одного уголовного дела на ознакомление в места не столь отдалённые, на свидания к сидельцам. Этот рассказ о платье. Я достала его по большому блату через закордонных знакомых, да не из ситца, а из шёлковой струящейся черной ткани с орнаментом из белых лилий. В первый рабочий день я и подумать не могла, чем занимается курьер с красной корочкой от Министерства Юстиции. Я гордая лань, 80-49-80 несу себя по центру города. Чувствовала затылком и корнями волос, как мужики сворачивают головы. Подол платья манит, то вспорхнет как бабочка и развивается на ветру, и снова скроет мои стройные ножки. Это было первое платье с длинным разрезом, взрослое. Неожиданно небо скрылось за густыми ватными зловещими тучами, хлынул ливень. Беспросветной колючей стеной водопада Виктория. По асфальту мгновенно вышли из берегов стремительные реки воды. Зонт как у истинной петербурженки успешно валялся дома, мы привыкли мокнуть. Я рванула стремглав ближе к домам в переулке, в поисках любого подобия навеса. При рывке хлястик босоножки треснул, и сказал мне "прощай". Неожиданно в одном из домов на 2-й Советской открылась дверь. Я впорхнула на второй этаж, подальше от зловонного подвала, пахшего революцией и плесенью. Огромное окно старого дома открывало панораму исторического центра, я выжимала подол платья и тряслась как мокрый воробей. Дверь внизу хлопнула, отозвавшись в ушах эхом. Еле слышные шаги приближались. Подростковое воображение не так остро чувствует опасность, весь мир вокруг – это «all we need is love». Наверное, так бесшумно передвигаться умеют монахи из Шао-Линь: я не видела мужчины. Не успела сориентироваться, как кобра в броске что-то метнулось в мою сторону со спины. Жёсткая мозолистая шероховатая ладонь зажала рот:

Продолжить чтение