Читать онлайн Верноподданный разбойник Антут бесплатно

Верноподданный разбойник Антут

Пролог

Вы думаете, у лесных разбойников весёлая жизнь? Летом душно и насекомые кусаются, зимой… Зима – вообще отвратительное время года. Голодно, холодно, на дорогах пусто.

Одной такой зимой запланировали мы набег на деревеньку. Думали, хоть там найдётся чем поживиться, но и у них пусто оказалось. Да как так-то?! Чтобы с целой деревни было взять нечего? Оказалось, барон тутошний всему виной. Он игорную открыл, чтобы селяне там последний хлеб проигрывали.

Но мне ли, атаману разбойничьему, рассуждать о морали? Самому только укажите, кого и как. А указано было.

Так я направился к игорной, что возле самого замка. Прибыл уже затемно, гляжу – внутри пусто. Опять какая-то блажь! Да как же это так, чтобы игорная в игорное время пустовала? Где все, спрашивается? Чутьё разбойничье подсказало: что-то нечисто. Тут уж либо война, либо похороны – не меньше.

Оказалось второе: баронского наместника в тот вечер хоронили. Во как! Ещё не играл, а уже фартит. Ну, я, не будь дурак, вернулся к лесу, да своих свистнул. Наелись мы на тех похоронах от пуза, а то кто ж знает, когда ещё выпадет случай. И кое-чего я там наслушался: на следующей неделе, а точнее, в мидвох1 приезжал новый наместник. И снова у меня одни вопросы. Они ж ещё этого не закопали, когда нового вызвать успели? Заранее что ли знали, что помрёт? Ещё и чужестранца. Да, именно так. Чужестранца из Баркии. Вот этого тоже не понял. Баркийцы же враги! Зачем эта собака здесь нужна?

Уж я-то законов не чту, налоги не выплачиваю, и то с этими борзыми дел бы иметь не стал. Не даром же мы с ними на северной границе воюем. Сам-то я там не бывал, но Графчонок мне поведал. А он парень толковый: из рогатки в цель попадает, кверху ногами висеть подолгу умеет, сложные слова выговаривает. И глаза умные.

Вот он мне и сказал, что страна – это эта, как её? Сруктура2 сложная! А король – не жмот, просто он за этой сруктурой всем сразу помочь не может. Он же сверху сруктуры, а я аж под ней. Короче, поверил я Графчонку на слово, и с тех пор я отчизник…

Но я отвлёкся.

В общем, вывод один я сделал: барон странный на всю голову. И хоть и на верхах сруктуры, но не отчизник.

Нужно ли говорить, чем мы в следующий мидвох занимались? Разумеется, долг отчизне отдавали, поджидали собаку-баркийца, чтобы свершить самый верноподданнический грабёж за всю историю.

Глядим – едет. Повозка чёрная, конь чёрный, костюм у возницы чёрный. Видимо, хотел, чтобы мы его на белом снегу не просмотрели. Но только где же он сам?

Оказалось, это он и есть, сам лошадьми правит. Не гордый, стало быть. Ещё и не богатый, потому что денег у него с собой не оказалось. Уж мы в этом убедились. Мы его до самых панталон раздели. Кстати, он не волосат, как о ему подобных рассказывают. Обычный такой.

А вот оружие при нём странное: тонкий и чуть загнутый меч. Только толку от него? Далее, конь средний, шмотки не модные. Впечатление, что он сам проигрался в какой-нибудь игорной по дороге. От скуки я взял его бумажки, заставил читать на баркийском. Хоть поржали с их языка собачьего.

И звали его тоже смешно, что-то вроде Шозалинкас прата-Завианка. Я только «Прата» запомнил. Бумажки, кстати, тоже забрал, ибо в чём он их понесёт, за панталоны заправит?

Забрал, что мог, короче, да и дальше думать стал. Зима в самом разгаре, а жрать так и нечего. При этом во всей округе также, только у барона иначе. Хоть уезжай на юг на зимовку. Но ведь только обустроились, только зажили.

Сидел я, сидел, вдруг почувствовал, что-то шелестит за пазухой. Оказалось, что бумаги этого Праты до сих пор у меня. Да уж, пустили мы его по миру, и поделом. А то наши голодают, а он там жировать возле баронской кормушки собрался! По какому праву? Вот чем мы хуже него?

И тут я подумал, что ничем я не хуже него. Что вообще определяет место человека в этой самой сруктуре? Шмотки? Повозка? Бумаги? Так у меня всё это теперь было.

Пока он там доковыляет до ближайшей деревеньки, пока отогреется, пока в себя придёт, пока со своим акцентом объяснит селянам, что да как. По крайней мере, дня три в запасе есть.

По счастью, мы с ним похожи оказались: оба худощавые, патлы чёрные, глаза карие, рост тот же, обоим двадцать шестой год пошёл… Всего на полгода он меня обогнал, я летом родился, а он зимой, не люблю зиму.

Не без отвращения, но ради дела надел я чёрное собачье шмотьё, потренировался «га» и «ра» как он выговаривать – получилось. Свистнул я двух своих, а то совсем никуда не годится, чтобы наместник, да сам лошадей погонял, и поехали к замку.

Первый день в замке

Замок барона со стороны почти не отличается от скалы: скучный, серый. Кто бы мог подумать, что внутри он сияет, как чёртовая Пещера Чудес из сказок. Жемчужные колонны, расписные потолки, рамки картин – неужели золотые? И всё будто светится изнутри и пахнет какими-то цветами… Может это магия?

Никогда её толком не видел, разве что однажды целительница в трактире залечила слуге пробитую башку. Ещё пару раз замечал, как сияют фонтаны у храмов, но близко не подходил. А в высшем свете, говорят, вообще дело обыденное, у короля даже придворный маг есть, герцог.

Меня с почётом проводили в приёмную, которую мне хотелось обчистить с потолка до пола. Присвоить всё, на что только падал взор. Особенно торшер в углу. Вот это вещь! Гладкий, блестящий, переливается красноватыми бликами как самое дорогое золото. Я засмотрелся, опомнился, когда дверь напротив распахнулась.

В тёмно-розовом камзоле и голубых панталонах, дополняя обстановку, в приёмную заявился сам барон. Четыре человека по бокам от меня и двое стражников у дверей согнулись в поклоне. Я повторил за ними.

Барон уселся в кресло, вздохнул и принялся что-то говорить. Я, наконец, вспомнил, зачем я здесь и потупил взгляд. А что мне оставалось, когда глаза разбегались по сторонам, сосчитывая стоимость баронского богатства?

Глядя в пол, я засмотрелся, как свет отражается в дощечках. Неужели тоже магия, можно ли человеческими силами так начистить куски дерева?

– Что? – я вздрогнул, поняв, что барон задал мне какой-то вопрос.

Один из его людей поспешил мне на помощь:

– Ваши бумаги, господин! Бу-ма-ги.

– Я думал, вы хорошо говорите по-серенидски3, – барон приподнял одну бровь.

– Да-да, – закивал я и вынул бумаги из-за пазухи.

Человек сбоку с лёгким поклоном взял их и передал своему господину. Тот долго сопел над ними, перебирал в руках, что-то бормотал. Он был всего лет на пять меня старше, но какой скучный! Типичный представитель знати: яркое шмотьё, тусклый взгляд.

«Сколько я таких ограбил…» – именно эта мысль была у меня в голове, когда он оторвался от бумаг, и наши глаза встретились.

– О! В тебе, и правда, что-то есть, – одобрил барон. – Как, говоришь, тебя зовут?

Я сказал то, что помнил:

– Прата.

– И всё? – брови барона взлетели.

– Этого хватит, – я оголил зубы – свою гордость. Зубов у меня полный набор, редкость для людей моего ремесла.

Барон усмехнулся:

– Рад приветствовать, наместник. Вы наняты.

Меня отвели в мои покои. Собственные покои! Ими оказалось целое крыло. Моих ребят, что остались возле повозки: Унора и Ледена привели следом. Унор нёс на спине большой сундук с вещами баркийца. Леден его подбадривал.

Как только мы остались одни, то принялись бегать взад и вперёд, разбив пару ваз и чуть не устроив пожар. И только под вечер без сил, улеглись на ковёр возле лестничного пролёта. Мягко, удобно, к тому же оттуда хорошо просматривалось всё крыло.

– Вот это жизнь! – вздохнул Леден.

– И всё наше! – добавил Унор.

Я уже хотел им возразить, что наше это до тех пор, пока мы ведём себя как нужно, но тут двери внизу распахнулись. Наше внимание переключилось на вошедшую в холл колонну людей с длинными палками с горящими наконечниками. Они принялись зажигать бесчисленные свечи на стенах и большой люстре. И тут я вспомнил о торшере из приёмной. Я изучил отведённое мне крыло, но такого торшера не нашёл. Я хотел торшер.

Я велел ребятам ждать и покинул свои покои. Однако это был не мой родной лес, в котором невозможно потеряться. Передо мной раскинулся чёртов лабиринт каменных клеток, размалёванных в случайном порядке. Отсутствовала всякая закономерность. Вот в чём смысл этих цветов? Как понять, где юг, где север?

Помещения были разными, но одинаково бессмысленными. Я блуждал по ним, пока окончательно не потерялся и, выбившись из сил, плюхнулся в какое-то зелёное кресло.

И тут он предстал передо мной! Торшер сам нашёл меня. Мои руки обхватили его гладкую тёплую ножку, прижали к плечу. Я уже встал и направлялся к дверям, когда уши резанул писклявый голос:

– Что это вы творите?

На меня пёрла остроносая старуха в зелёном платье, что делало её невидимой на фоне зелёной мебели.

– Вы меня слышите? Поставьте торшер на место!

Она думала, что могла остановить меня. Я продолжил двигаться к выходу, но она не отставала, продолжая причитать. Вдруг я почувствовал резкий удар в спину:

– Ты что, тронулась?

– Вандал! Ворюга чёртов! – визжала она, вооружившись шваброй. – Немедленно верни торшер!.. Куда?

Я пустился наутёк, торшер в моих руках трясся, я уговаривал его потерпеть. Едва оторвавшись от преследовательницы, снова оказался в ловушке в непроходной комнате.

Бабка направилась на меня, угрожающе поднимая швабру над головой.

Ветер засвистел в ушах, когда я кинулся прочь из комнаты ей наперерез. Слева, наконец, заметил лестницу и побежал вниз по ступенькам.

Старуха пыхтела, визжала, спотыкалась, но преследование продолжала.

– Что за шум? Что здесь происходит? – вдруг послышался совсем другой голос.

Передо мной возникла женщина такой красоты, что я потерял дар речи. И чуть не выпустил торшер из рук. Её белое гладкое лицо, её огромные ресницы, её пухлые губки, лебединая шейка. Ткань платья приоткрывает…

– Баронесса-торшер-вандал! – скороговоркой прокричал голос сзади, за ним последовало тяжёлое хриплое дыхание.

– Ах, наместник, – уголки пухлых губ чуть заметно дёрнулись. – В ваших покоях недостаточно светло?

Я сморгнул, собрался с мыслями и выговорил:

– Достаточно.

– Зачем же тогда… – женщина кивнула на торшер. Я сжал его посильнее:

– Он мне нравится. Я видел такой же в приёмной барона.

Её брови взлетели:

– Да? А мне говорили, это уникальный дизайн.

Понятия не имею, что такое «уникальный дизайн», но на всякий случай расправил плечи и отёр пот со лба чёрным баркийским рукавом.

– Так почему же вы не взяли из приёмной? – продолжила она, наблюдая за моим жестом.

– Я заблудился…

– Миледи! – подсказал из-за плеча старушечий голос.

– Миледи, – повторил я.

Хрупкие плечи дёрнулись:

– Что ж, наместник, если он вам так приглянулся, можете себе его оставить. Считайте это подарком в честь вашего прибытия.

– Зерда, – она устремила взгляд мне за плечо. – Пусть мне принесут тот, что в приёмной.

– Спасибо, миледи, – я отвесил поклон настолько низкий, насколько позволял торшер. Щёки горели, как при проклятой лихорадке.

Надменно усмехнувшись, баронесса пошла дальше, потом чуть замедлила шаг:

– И проводите наместника в его покои.

Второй день в замке

И началась сладкая жизнь, длилась она часов двенадцать. А потом я столкнулся с кислой бароньей рожей:

– Ты чем это занят?

Последовала долгая лекция о том, чем я должен быть занят. Оказывается, он нанял меня, чтобы самому ни черта не делать. Я должен работать, а он – нет. Я должен всем управлять, а он только владеть. Потому что он барон, а я нет. Сруктура!

Вышел я в баронский двор, оглядел баронский замок, представил, что это всё моё, и тут же понял, что надо делать. Проверил склад, сходил в амбар, прошёлся, собрал ответственных, наорал, уволил, назначил новых, снова наорал. Пошли дела.

Руководить этими ребятами было легче, чем моей шайкой. Они не лезли драться, не огрызались, не искали выгоды. Я раздавал пинки и подзатыльники, а они извинялись. Я даже иногда проверял, раздавая за так – всё равно извинялись. Забавно это: бам – извините, хряц – простите.

Хорошо они работали или плохо, я обращался с ними одинаково. Точно также, видимо, делал и барон, потому что под вечер он встретил меня всё с такой же кислой харей и спросил:

– Ты чем это занят?

Мой друг, Графчонок, говорил, что я быстро учусь. И это правда, поэтому я тут же извинился. Барон оценил. Улыбнулся и похлопал по плечу. Сказал, что приглашает меня отужинать с ними.

Cтол в трапезной был накрыт человек на двадцать – так мне показалось, когда я взглянул на бесконечные ряды горячих и холодных блюд. На самом деле на столе стояли всего три кубка из серебра. Один возле самого барона с торца стола, другой справа от него, где сидела баронесса, мне барон указал на стул слева, напротив которого, стоял третий.

На другом конце у столика с кувшинами и подносами мельтешило ещё несколько человек. Двое ещё совсем мальчики в коротких плащиках и пышных панталонах, видимо, пажи.

Я сел, но есть не мог. Может, потому что весь день жевал всё, что только выглядело съедобным, а может потому, что на ужине присутствовала баронесса в таком нежно-розовом платье и с такими тонкими манерами, что ничего в горло не лезло. Вдруг она взглянула на меня и что-то тихо сказала мужу. Барон хмыкнул и произнёс:

– Слышал, что вы, Прата, желали прочесть нам некую баркийскую балладу.

«Что? Да ты с сосны свалился, баран нерезаный? Пусть тебе гаджай4 баллады читает!» – подумал я, но не сказал. Видать, успел окультуриться. А тут ещё поймал на себе пламенный взгляд баронессы, и понял – отступать нельзя.

Я быстро прожевал что-то острое и поднялся. Что я знал на баркийском? «Беретрацо!» – что означало «Здравствуйте». Но, вспомнив, как барон сопел над моими бумагами, заподозрил, что он и сам не силён в языках.

– Беретрацо, беретрацо, – начал я. – О, Шозалинкас прата-Завинацо, – сочинил дальше, чуть изменив концовку имени собаки-баркийца.

После следовали слова, выдумываемые на ходу. Я складывал их из случайных слогов, не забывая гакать и ракать в точности как моя последняя жертва. Мне даже понравилось, я принялся жестикулировать, один раз сложил руки на сердце.

Барон впал в ступор и только переводил взгляд с меня на баронессу. Та жмурилась, прижав к губам салфетку, время от времени плечи её лихорадочно вздрагивали.

Я старался не думать об этом, вёл свою речь громко и серьёзно и закончил, с чувством подняв руку.

– О, просто превосходно! – барон похлопал, похлопали и все присутствующие: трое слуг и два пажа. Не хлопала только баронесса, она промакивала уголки глаз краем салфетки.

– Всё в порядке, дорогая моя? – обратился к ней барон.

– Ах, простите, Ваша Милость. Я никак не ожидала, что комедия окажется настолько смешной.

– Да? – его нижняя губа подалась вперёд, он слегка покачал головой, потом глянул на меня.

Ничего не оставалось, как с улыбкой кивнуть. Тогда он усмехнулся:

– О да, это было весьма остроумно… – взгляд его всё ещё метался. – Гартен, – вдруг обратился он к одному из пажей. – Вот ты уже полгода учишь баркийский, а поведай-ка нам, о чём была комедия.

Низенький паж вскочил, глотая ртом воздух, потом залился краской. Я смотрел на него, мысленно умоляя быть мужиком и размазать барона, как это сделал я. Паж не подвёл, голос его зазвучал ровно:

– Там было много старинных слов, но, как я понял, это о том, как хитрый торговец обсчитал одного господина.

Я сел, схватил кубок, чуть приподняв его за здоровье паренька, и припал к краю.

– Нет, нет, – вдруг вздохнула баронесса, – не совсем так, Гартен. Это комедия об одном проходимце, который одурманил приличного человека, присвоил бумаги и вещи и стал выдавать себя за него.

Я так резко вдохнул, что даже забыл оторваться от кубка, вино залилось мне в горло и принялось душить. Я дёрнулся и встретил лбом тарелку.

– А забавно! Мне нравится, – меж тем звучал голос барона. – Гартен, запиши эту комедию. Хочу, чтобы она у меня была.

– Обязательно запишет, – усмехнулась баронесса.

Слуга уже был возле меня и хлопал по спине. С трудом вдохнув, я встал и попятился к двери…

– Куда это ты собрался? – нахмурился барон.

Я не знал чего ожидать, шутка, правда и ложь кружили по залу в диком танце. И каждая обещала то озолотить, то казнить. Я не трус, я замер и стал ждать.

– Я спрашиваю, куда это ты собрался?

– Мне нехорошо, – коротко выдал я.

– Вернись и сядь! – рявкнул барон.

– Ах, милорд, – баронесса бережно обхватила запястье мужа. – Наместник всего лишь смущён неприятностью, постигшей его во время питья. Прошу вас, Прата, – она повернулась ко мне, – не стоит переживать, здесь такое случалось с каждым. Даже с бароном, – неподвижная маска на мгновение сменилась улыбкой. – Помните, Ваша Милость?

– О миледи, ну зачем? – барон тяжко вздохнул и подпёр лоб рукой. – Зачем вы вновь об этом вспоминаете? Ведь вы знаете, чем всё закончилось.

– Ну что вы, Ваша Милость, – ладони баронессы двинулись от его запястья к локтю. – Вы же были ещё так молоды! К тому же, всем известно, что тому виной забавы Его Высочества, ныне… – вздох, – Его Величества.

В тот вечер я стал ещё большим отчизником.

– Ну прошу вас, миледи! – барон отнял ладонь от лица и стукнул ею о стол. Скорее просто уронил руку, не громыхнула ни одна тарелка. Но баронесса задохнулась:

– Я не права. Я так неосмотрительна! – она резко поднялась, прикрыла глаза ладонью и поспешила прочь. Я уступил дорогу, дверь за моей спиной хлопнула.

Тут же, как по команде, поднялись и пажи и построились перед бароном.

– Вон! – махнул им барон, и они вышли вслед за баронессой. – Вон! – повторил он, и слуги тоже оставили нас.

Лицо его напоминало лицо ребёнка, что прятал обиду. Нижняя губа непослушно выехала вперёд, глаза покраснели. Я обошёл стол, прихватив кувшин, и наполнил его кубок. Он не шелохнулся.

Внутренний голос подсказал, что делать. Я метнулся к своему месту и налил вина и себе:

– Ваше здоровье, Ваша Милость!

Тогда, подняв свой кубок, барон так быстро осушил его, что я после даже подался вперёд проверить.

– Ты садись, баркиец, садись, – бормотал он. – Ты молодец, что не вышел. Вся рубаха в вине, все бриджи в салате, но ты не вышел!

Мне показалось, или он всхлипнул? Я оглядел себя – да я, оказывается, засвинячился по уши!

– А я тогда вышел! – прокричал барон.

Я снова наполнил его кубок.

– А мой брат… Он же сморчок был! Ну какой из него паж?

Я кивал, пока его голова с кубком не запрокинулась.

– Есть такое правило, Прата, – он неоднозначно покосился в сторону кувшинов, и я понял, что делать. – Есть такое правило: если кому-то верой и правдой служить собрался – не выходи. Плачь, плюй, пачкайся, но не выходи и не просись выйти, пока тебя самого не попросят. Никого не заботит, что тебе плохо. Оставайся и до последнего заботься, чтобы твоему господину было хорошо, – он посмотрел на меня пьяными глазами и шепнул: – Не выходи!

На этот раз он лишь пригубил, а после закричал так неожиданно, что я вздрогнул:

– Ты короля любишь?

– Да! – вырвалось у меня. Повисла тишина.

Барон догонял мой ответ секунд двадцать, потом махнул рукой:

– Да не, не вашего короля! Хотя, согласен, вопрос странный. Не собираюсь я трогать твои политические взгляды. Но и ты к нашим не лезь, ясно?

– Ясно.

Когда в следующий раз его рожа рассталась с кубком, он выдал:

– Значит, слушай. Это шмотьё никуда не годится – у нас на похороны так одеваются, – в его глазах полыхнул азарт дуэлянта.

– Да? А мне говорили, это уникальный дизайн,– выдал я и опешил сам.

Барон поставил кубок, с хрустом заломил пальцы и опустил глаза:

– Я… не знал. Вполне возможно. Прошу принять это как развёрнутую метафору.

«Как развёрнутую метафору…» Надо запомнить.

– Но всё ж оденься как человек, ты тут второй день уже! – выдал он, допив-таки свой третий кубок. – И это… баркийский, конечно, язык великий, но лучше без акцента говорить по-серенидски учись. Баллады он читает! Ты попробуй «гэ», «рэ» скажи.

– Гэрэ.

– Вот, можешь же! И вообще, ещё раз это «гара» услышу – велю казнить. Ясно?

«Ну а что не ясно! Чужестранец тем лучше, чем больше похож на серенидца. Так и знал».

После четвёртого кубка барон и сам разучился говорить по-серенидски. Я дал волю желаниям и снял с него четыре кольца и две цепи, и тут он повис на мне. Ничего не оставалось, как отвести его в покои, хорошо, он хотя бы мог показывать направление, а то бы мы блуждали до утра.

– А разденет меня кто? – вскричал барон, когда я, собравшись с силами, бросил его на кровать.

На таком ложе могла бы заночевать вся моя шайка и даже не подраться из-за подушек.

– Не я! Может, мне ещё и рядом улечься? – пробормотал я, но барон меня услышал:

– А что, хочешь?

Я отпрыгнул подальше, отвесил пару поклонов и поспешно удалился.

Баронские драгоценности приятно позвякивали в карманах. Теперь главное – добраться до нижнего этажа, а там можно хоть в окно. Унор и Леден сами выберутся, свистну им из леса.

Я спускался по широкой роскошной лестнице, пританцовывая. Думал о том, как теперь заживём в лесу, отоваримся на базаре под завязку. Я, может, даже прикуплю пару собственных шмоток, не всё в обносках своих жертв рассекать.

А потом в щегольский кабак закатимся – пить дорогое вино, заказывать музыку, соблазнять красоток… Эх, настоящих бы красоток! Не этих напомаженных девок, что за вечер напиваются похлеще, чем все бароны вместе взятые, да сверкают панталонами из-под юбок.

Красота, она в изяществе, она в загадке. Как у баронессы… Вздох сам вырвался из груди – такая женщина никогда не будет моей. Я бестактный неуч, неотёсанный бродяга, жалкий вор, и никакие деньги мне тут не помогут!

Передо мной раскинулся холл нижнего этажа с его мозаичными колоннами и расшитыми гобеленами, даже в темноте сверкающими золотыми нитями. Первая же дверь вывела меня в комнату с большим письменным столом. Ряды книг сплошь занимали боковую стенку. Графчонок учил меня читать, вот только мне дан другой путь: ему наверх, мне в сторону. Что мне нужно – хватать и бежать.

Вот только куда? У меня ж ни кола ни двора, лишь несколько десятков таких же оборванцев, собирающих осколки роскоши, что падают сверху, проваливаются под сруктуру.

Лохмотья, объедки, осколки чужого счастья. Я как зверь впиваюсь в кусок мяса на брошенной кости, пока не сгнило. Подбираю остатки, за которыми уже ничего быть не может. Прав Графчонок: я в самом низу.

Снял побрякушки с жалкого обессилившего аристократишки. Что дальше? Ни у одного ростовщика не хватит денег выплатить и долю их стоимости. Дом на них не купить. Ни один рабочий свой труд на цацки не променяет, а на поместье их не хватит.

Всё, чего я добьюсь – это обеспечу жратвой и пойлом себя и шайку на зиму. Может, десятком-другим тёплых шмоток, из-за которых они будут грызть друг другу глотки. Потом закатим пару пьяных пирушек, да разнесём на радостях в пух и прах очередную деревеньку. После чего продолжим голодать и грабить.

Это золото – та же охапка дров. Сгорит в топке, да развеется по ветру. И снова станет холодно, и вновь нужны будут дрова… Моя жизнь – порочный круг, и я не умею иначе.

Я осторожно вынул одну пластину окна, морозный ветер ударил в лицо, пробрал до костей.

«Иди, Антут, мёрзни, там твоя жизнь. А барон пусть лежит на своей гигантской кровати у камина. Ему, бедняге, так не хватает острых ощущений, что он открыл игорную, ты же вечный ловец фортуны. За душой у тебя ни гроша, и поэтому твоя вечная ставка – жизнь. Покой и счастье тебе не по карману».

Я принялся вынимать вторую пластину. Баркийские бумаги зашелестели за пазухой. Интересно, скоро он сюда доберётся? Может, мне пока понежиться в тепле денёк-другой, оглядеться? В конце концов, нельзя же пробраться в Пещеру Чудес и сбежать, чуть переступив порог.

Из окна был виден замёрзший лес: «Подождите, мужики, я о вас не забыл».

Я вернулся.

Покои барона содрогались от храпа, я выложил его побрякушки на столик у зеркала. Руки чесались при виде шкатулок. До боли закусил губу. Не сейчас, успею. В доме полно ценностей.

Я вышел в коридор, прошёл пару пролётов и безнадёжно заблудился. Усталость взяла верх. Сначала я улёгся на широкую ступень лестницы, потом присмотрел аккуратный низенький диванчик у стены. Не худший вариант.

Я устроился поудобнее, было жёстко, тихо и темно, совсем как в лесу, только тепло и сухо. Подлокотник пришёлся как раз под голову. Я расслабился, прикрыл глаза…

– Да что ж это делается! – резанул слух до боли знакомый голос. Но на сей раз меня не стали колотить: – Господин наместник! Козетка-то, козетка!

Её бы ко мне в шайку, вечно наших добудиться не могу. Я приподнялся:

– Сама такая!

– Козетка! – она указывала на диван. – Вы лежите на козетке!

– И что? Ты поклялась охранять её честь? Что ты вечно орёшь? – я сел, старуха испортила всё удовольствие. – Лучше показала бы дорогу.

– Как долго вы собираетесь тут теряться?

– Я здесь не теряюсь, я здесь нахожусь! А теперь либо отколись, либо покажи, куда идти, а не то я как… – я встал, нависнув над ней.

– С вашим появлением, наместник, у слуг появилась скверная привычка кричать ночами, – усталый голос баронессы заставил моё сердце забиться, я вытянулся.

Светильник в её руке отбрасывал блики на серебристую мантию, озарял лицо. Ну чем не ангел? Подойдя, она села на край козетки и поставила светильник на столик рядом.

– Итак, вы передумали, это производит впечатление, – сказала баронесса.

Я оглядывался – больше не доверяю я этим каменным клеткам. Только подумаешь, что ты один, как нате вам. И всё же, мы были одни, старуха куда-то пропала.

– Не понимаю вас, миледи, – произнёс я.

Взгляд баронессы обжёг, но я не поддался. Горелый уже.

– Продолжайте в том же духе, – сказал она, – и вы не продержитесь здесь и часа. Я вам это гарантирую. И через окно не спасётесь.

– У вас много окон.

Её брови дёрнулись, потом она опустила глаза:

– Значит, бедняга баркиец убит?

– Нет, мы отпустили его, – пробубнил я себе под нос. Разговор был довольно странный, мы оба словно делали вид, что не понимаем, о чём речь.

– Всё равно, что убит, – вздохнула она.

– Да чего уж, – поморщился я. – Ежели такой слабак – сам виноват.

Она вздохнула:

– Как же ваше настоящее имя?

Я молчал, она ждала.

– Я преступник, – снова пробубнил я, будто сам себе.

– Вы в любом случае преступник.

– Тогда все преступники.

– Ах, господи… – её ладонь коснулась лба. – Зачем?

– Ребят кормить нечем.

– Так у вас есть дети?

– Нет, хотя… – я задумался, еда была нужна не только взрослым. – У Биры и Керна есть, но не очень маленькие, уже ходят. А у Булана сын уже почти юноша… – не заметил, что рассуждаю вслух.

– Кто все эти люди? – плечи баронессы дёрнулись.

– Шайка моя, – я закусил губу – разговорился. Как быстро я себя выдал! Околдован?

Губы баронессы округлились:

– Разбойничий атаман? Собственной персоной? – в глазах играли одновременно страх, азарт и восхищение – слишком по-детски, я ввязывался в игру.

Баронесса глядела сквозь меня, в глазах её отражался огонёк светильника:

– Да-а-а, – протянула она. – Неслыханное нахальство, а может, глупость или…

– То есть, мне уходить?

Её взгляд стал насмешливым:

– Что это вы вдруг решили спросить? – она откашлялась. – Доброй ночи, Прата, – она поднялась и взяла светильник.

Я тоже поднялся:

– Может, один из слуг миледи укажет мне дорогу в мои покои?

– В ваши? – не поворачиваясь, повторила она. – Ах, вы имели в виду покои наместника, – она пошла дальше.

Я последовал за ней:

– Мне подойдут и ваши.

– Наместник, – она остановилась. – Идите налево, вверх по лестнице, пройдите овальный пролёт наискосок, тоже налево, спуститесь вниз, там и будет ваше крыло. А теперь оставьте меня.

– Благодарю, миледи.

В ту ночь я всё-таки добрался до своих покоев. Ребята спали в моей спальне, на ковре возле камина. Кровать мы сочли неудобным местом для сна, лежишь и будто тонешь.

Я улёгся между ними и сразу уснул.

Третий день в замке

– Ах, наместник, вы так и не съели салат со своих бриджей? – раздался из-за угла голос баронессы.

– Что? – я оглядел себя. Пара присохших кубиков овощей прилипла к панталонам. Совсем забыл о них.

– Да переоденьтесь вы! – вздохнула она.

– Как скажете, – хоть я и не видел смысла в полном переодевании: запачкались только бриджи, рубаха давно высохла.

Я вернулся в покои и распинал своих парней.

– Ну-ка, новую одежду мне! Серенидскую.

– Антут, на дорогах же пусто! – вытаращился на меня Унор.

– Да и дорога далеко, – развёл руки Леден.

То ли я стал умнее, то ли они отупели от сна и бесплатной жратвы.

– Вы недоумки! – только и смог простонать я.

– А что делать, батя?

– Что делать? Пойдите снимите одежду с любого лопуха. Тут их немерено! – не сдержался я.

Мужики переглянулись и вышли за дверь. Обиделись. Придётся самому. Я открыл шкаф, набитый модными шмотками, и вскоре облачился в жёлтую рубаху с тёмно-зелёным камзолом. Бриджи и пояс я подобрал в тон. Ботфорты выбрал чёрные, утеплённые.

Когда баронесса увидела меня в новой одежде, грудь её лихорадочно приподнялась, губы округлились, щёки вспыхнули… Здесь две выдумки и одна ложь, сами думайте, где правда. По крайней мере, незамеченным я не остался.

– Лишь хотела сказать, наместник, чтобы вы следили не только за нашим двором. Барону принадлежат восемь деревень. И вы за все отвечаете…

Она перечислила мне несколько названий, отвела в кабинет и показала карту владений барона. Я обещал разобраться, удивляясь, что она будто забыла о ночном разговоре, пока не услышал:

– Если справитесь так же хорошо, как справились в нашем дворе, я вам помогу.

Вот это да!

Я невольно прижал руки к сердцу:

– Спасибо, миледи!

– Но и вы мне поможете.

– Я вам? В чём?

– Об этом после, – она закатила глаза. – Не знаю как у вас, э-э, в Баркии, но в Серениде господам кланяются, а руки к груди прижимают в знак благодарности или уважения к тем, кто ниже по происхождению.

Встрепенувшись, я убрал руки от груди, но поклониться не решился. А баронесса уже кивнула кому-то в дверях. Я обернулся, на пороге топтался тот самый хитрый паренёк, что «переводил» мою балладу.

– Наместник, это Гартен. Я поручила ему довести до блеска ваши знания серенидского языка и культуры, – она мигнула обоими глазами.

– Беретрацо, сен Шозубринкас, – поклонился паж.

Захотелось выругаться, на помощь пришла баронесса:

– Гартен называет вас как принято в Баркии по вашему первому имени, уважаемый Шозубринкас прата-Завианака, – она поджала губы и покачал головой. – Гартен, можешь называть сена Шозубринкаса просто господином.

– Беретрацо, господин, – снова отвесил поклон паж.

– Беретрацо.

– И говори с господином только по-серенидски! Никаких поблажек, – уголки её губ дёрнулись.

В этот момент с первого этажа послышался грохот. Мы кинулись к лестнице и увидели лежащего на полу стражника, шлем упал с его головы и валялся рядом. Мои ребята работали: Унор зажал рот и удерживал голову, Леден снимал с несчастного доспехи.

Баронесса замерла, ресницы затрепетали. Я лишь старался не загоготать в полный голос. Унор и Леден нисколько не смущались.

– Охранников испытываем, – сказал я наконец, вдохнув. – Сами видите, миледи, это никуда не годится, – я спустился по ступеням, подошёл к стражнику и склонился над ним. – Почему не на посту?

Охранник ответил возмущённым мычанием.

– Ещё дерзит! Уволен, в общем. Унор, Леден, достаточно, а ну за мной, надо посоветоваться, – скомандовал я и зашагал в свои покои, оставив баронессу с раскрытым ртом.

– О чём вы думали? – сказал я Унору и Ледену, когда мы остались одни. – Как это вы барона не раздели!

Они переглянулись.

– У него не твой размер, бать, – сказал Унор.

– Не, ну если надо, – дёрнул плечами Леден.

– Не надо, никого в пределах замка не грабьте. И за пределами пока тоже, – сказал я и пообещал себе впредь выбирать слова.

Целый день я мотался от деревни к деревне: назначал нарядных, считал скот, чинил крыши, проверял колодцы, раздавал поручения. Унора и Ледена таскал за собой, при виде этих мордастых верзил селяне понимали меня с полуслова. За день не раздал и пяти подзатыльников.

Паж Гартен таскался за нами на подножке повозки и без устали задавал вопросы. Когда солнце перевалило за полдень, отпросился, сказал, у него занятия. Я отвёз его обратно в замок, а сам отправился по делам.

У бедных селян по-прежнему было нечем разжиться, так что я принялся трясти нарядного5 игорной. Уж этот штукарь за полгода наворовал больше, чем я за жизнь. Мужик оказался понятливый. Так что я послал Унора отвезти ребятам в лес четыре мешка споряной6 каши, три кувшина масла и два мешка хлебных булок и передал, чтобы ждали мясо.

– И пусть десятеро из дневной смены ждут меня завтра у леса, есть поручение, – добавил я. Нельзя же давать им расслабляться, тем более что работы полно.

Вечером я отчитался баронессе, что всё сделал и даже правильно, во всяком случае, мне так казалось, поклонился.

– Много сделали. Украли тоже много?

– Я? Когда? Что?

– Ну, вам же надо кормить ребят! Где-то я вас даже понимаю, – она отвернулась к окну, я перестал видеть её лицо, но руки мяли кружевной платок. – Вы можете остаться, я не буду вас выдавать. Настоящий Шозубринкас вряд ли объявится, а хороший наместник нам нужен. Оставайтесь, при условии, что выполните одну мою просьбу.

– Какую же, миледи?

Баронесса огляделась:

– Только имейте в виду, если хоть кто-то в замке узнает об этом, можете считать себя покойником! Поверьте, я легко могу это устроить, – теперь она стояла вполоборота, закусив губу, напоминала злую белочку – не более.

Я кивнул. Как странно было, что баронесса, которой достаточно сдать меня страже, угрожала смертью, но женщины – тайна за семью печатями.

Вся её просьба заключалась в том, чтобы время от времени передавать часть краденного добра какой-то бабе в столичную деревеньку. Ума не приложу, к чему баронесса устроила такую драму, могла бы просто попросить. Далековато, конечно, но моим ребятам всё равно особо делать нечего, довезут.

Двести первый день в замке

– Ой, что делается! – вопил, сползая по стене, Унор. – Леден, слышь, Антута сейчас пришьют. Смотри, смотри!

– Ты б переоделся пошёл, – сказал я, укладывая голову на спинку кресла. Рукава уже коричневые.

– Это не коричневый, это бежевый! – как из-под земли вырос Леден. И оба согнулись пополам.

– Накостыляю! – сказал я, оба разбойника испарились, и брадобрей наконец приступил к делу.

– Слышь, бать, ты без свиста к лесу не приближайся, – выступил Леден, когда я объявился выбритым и подстриженным. – Сам знаешь, у нас с такими разговор короткий.

Я не ответил – что отвечать? Я и сам старался не смотреть в зеркало, откуда взирал слащавенький пижон.

– Мне пора. Вы остаётесь, – бросил я. Уроки танцев и политеса я посещал без их ведома.

У входа в зал столкнулся с баронессой, та сморгнула:

– Наместник? Я вас не признала.

Я невольно коснулся своей щеки. Она всматривалась в моё лицо, и это было даже более непривычно, чем гладкая кожа, по которой соскользнули пальцы.

– Сегодня большой день, – сказала она. – Не терпится увидеть вас в праздничном баркийском одеянии.

– Что? – не понял я.

– Ну, вы же, конечно, не забудете свои корни, наместник. Нас радует, что вы очарованы нашей культурой, но в диковинку было бы видеть вас на празднике в одежде серенидской знати. Это не к месту.

– Береанно, ниа алана сена7, – выдал я.

Баронесса опёрлась о стену:

– Вы учите баркийский?

– Нет, Гартен учит.

Мы с пажом великолепно сработались. Он учился, обучая меня.

– Интересно, – она опустила глаза. – Доброго дня, наместник.

Я исполнил нечто среднее между кивком и поклоном, что на языке знати означало «Удаляюсь, но ненадолго».

Ещё в первый день ребята притащили в мои покои сундук из баркийской повозки, но сегодня я впервые открыл его.

Словно назло Серениду все вещи были чёрными, серыми и коричневыми. Что из этого считается парадным я успел узнать из учебников Гартена. Да, я стал читать, оказывается, даже не забыл, как это делается.

Так что на баронский бал я заявился в длинном коричневом камзоле с медными бляшками в два ряда от пояса и ниже, чёрных бриджах, серых чулках и коротких сапогах со шпорами.

Барон сидел с торца стола, баронесса – справа от него. Я, конечно же, по его кивку уселся на стул слева. На баркийскую одежду он и бровью не повёл. Хоть я и выделялся. Ведь гости разоделись один ярче другого. В глазах рябило от алого, золотистого, голубого, оранжевого…

Сам барон был в жёлто-золотом, баронесса в тёмно-красном.

Столы ломились от яств, правда, гости к ним не притрагивались. Я предположил, что они боялись отравиться. Странно было смотреть, как слуги уносили нетронутые блюда и приносили новые. А гости только переговаривались или произносили пышные речи, поднимая бокалы.

Позже мне объяснили, что это такая традиция: не есть на балах и торжественных встречах. Сначала появился обычай не начинать есть раньше хозяина, в то время как хозяина, да и всю знать, учили не набрасываться на еду, как с голодного края. В итоге, обычай перерос в состязание «кто кого переголодает», в конечном счёте, прикасаться к еде у всех на глазах стало считаться неприличным.

Боюсь, уже не вспомню, каков был повод для веселья, но тосты звучали однообразные. И тут я услышал своё имя:

– …Шозубринкаса прата-Завианаку, моего наместника, мою правую руку в любых трудных делах и начинаниях. За чужестранца, который обрёл здесь дом. Будь здоров! – он поднял бокал.

Я встал, взгляды устремились на меня, бокалы зазвенели, люди пили за моё здоровье. Было приятно и немного стыдно, я поспешно сел, чуть не расплескав на себя вино.

Позже начались танцы, и я не упускал шанса показать, чему научился. Рук, что кавалеру полагалось держать ладонями кверху, касались пальчики то одной, то другой прекрасной дамы. В жизни не видел столько красавиц!

Мы кружились в скромных серенидских миноях8, дамы по очереди переходили от одного кавалера к другому. Самым милым я шептал комплименты на баркийском, они опускали глаза, оголяли зубки.

Когда я решил взять перерыв и, отвернувшись к стене, набил рот вафлями – ну, смилуйтесь, уже живот урчал, зазвучали аккорды баркийского фортано9. Танца, неизвестно как попавшего в программу серенидских балов.

Он выделялся на фоне других танцев также, как мой наряд выделялся на фоне серенидских. Или скорее, как серенидский наряд выделялся бы на фоне скучных баркийских.

В тот момент на меня смотрели даже слуги, забыв о подносах. От ругани в голос спас набитый рот, дожёвывая на ходу, я вернулся в ряды танцующих…

Вернулся и обомлел – на очереди в пару со мной была баронесса.

В этом танце кавалеру надлежало придерживать даму за талию и даже позволялось соприкасаться с ней одеждой. И вот моя ладонь коснулась её платья, и кожу обожгло. Я упёрся взглядом ей в плечо, но в красной ткани будто плясали языки пламени. Жар пошёл по руке, поднялся к шее.

Я старался не думать о ней, представлять, что рядом морщинистая мадам Ферта, учительница танцев. Но тщетно.

Ноги заплетались, я чувствовал удары сердца, но не ритм. Из движений выходили только монотонные покачивания, словно это не фортано, а серый миной. Я закусил губу и вовремя сделал поворот, хотя лучше бы не делал. Её лицо, её стан, её грация в одном движении пронеслись перед глазами.

Вдобавок я невольно обвёл взглядом зал, и с замиранием сердца отметил, что другие не танцевали. Мы двое были как актёры на сцене: одни в центре внимания.

Горячая волна хлынула к щекам. Я сощурился, чтобы не видеть её лица. Уверенный, что в нём досада и разочарование.

Уйти. Сбежать и закрыться в покоях, дальше через окно, в лес, оттуда на юг, подальше отсюда. Хватит! Я слишком много на себя взял – я им не ровня… Вот только кому? Кто они, и чем смутили меня? Сегодня они поднимали бокалы за моё здоровье. Моё! Антута, ряженного разбойника. Это я их, несчастных, на бобах оставил. Я жулик и вор, а не какой-нибудь там Шозалинкас. Беру, что нравится, и общественное мнение меня не гложет.

Губы сами искривились в усмешке, я сделал следующий поворот, после чего притянул её к себе и закрутил в танце.

Разворот. Она оказалась ко мне спиной. Я помнил это движение и пошёл приставным шагом, она же шагала в такт, перекрещивая ноги. Я придержал её руку на весу, ещё разворот, и снова моя ладонь легла ей на талию, несколько па в сторону.

Слегка качнуться, отдалиться, шаг навстречу друг другу. Далее танец полагалось разнообразить «легкомысленными» движениями спиной и бёдрами. Начали. С правой лопатки симметрично. Для удобства я обхватил её талию обеими руками, она же держалась за мои плечи, пока движение не сменилось очередным поворотом…

Сложнейшие фигуры фортано давались играючи. Я наклонял её к полу, она перегибалась через мою руку. Я чувствовал её: её дыхание, когда она приближалась, её взгляд, когда отдалялась. Знал, куда она двинется, и как её повести. Мы двигались вместе, будто нас связывали невидимые нити. На других мне было плевать, взирал холодно и безразлично.

И вот на последних па мой взгляд упёрся в знакомый образ… чёрт возьми, барона!

Следом за фортано зазвучал очередной медленный миной. Я поклонился баронессе, она лишь наскоро кивнула мне и пропала из виду. Оставшийся вечер я сидел, желание танцевать пропало.

Случилось ли что-то? Трудно было сказать. Чем дольше я сидел и думал, тем больше казалось, что танец, он и есть танец, а странный взгляд барона адресовался вовсе не мне.

Под конец вечера я расслабился и, когда гости стали расходиться, занялся своей работой: раздал слугам указания, прошёлся по столовой и залу, ответил на пару вопросов усталых гостей.

В конце концов свечи погасли, столы были убраны, а коридоры пусты, и я направился в свои покои, еле волоча ноги от усталости. И тут меня остановил голос, который я ни с каким другим не мог бы спутать:

– Прата! Зайди ко мне!

Был бы я не такой уставший, сразу бы заподозрил неладное. Так спокойно барон разговаривал разве что с себе равными. На прислуге же вымещал недовольство, своё нормальное состояние по жизни.

Я направился к его двери и услышал за спиной в полумраке злобный шёпот:

– Ну что, скажешь, собакин ты сын, в Баркии так принято? – барон впихнул меня в двери с такой силой, что я повалился на пол, вошёл сам и закрыл дверь.

– Клянусь вам, Ваша Милость, – я приподнялся, – в этом не было ничего личного.

– Ах… – барон задохнулся, всплеснул руками. – Ах ты, щенок! – лицо его исказилось усмешкой и злостью одновременно. – Так ты знаешь, в чём твоя вина!

Сглупил я, но включать дурака было уже поздно:

– Я не имел в виду… – вместо слов получился хрип, потому что его ступня прилетела мне под дых.

– Значит, виноват! Вот, что у тебя в голове, свинячий ты потрох, – свист в воздухе, удар палкой пришёлся мне по рёбрам. – Вот тебе, скотина! Будешь знать своё место.

Снова свист, удар обжёг спину между лопатками.

– Милорд! Я ни в чём перед вами не провинился! – заорал я.

Но барон дышал как бешеный пёс, палка снова засвистела. Я перекатился, увернулся от удара и дал дёру. Но барон встал в дверях.

– Что ж ты делаешь, скот позорный? Хочешь, чтобы весь замок узнал об этом? – он угрожающе выставил палку, но я перехватил её и спрятал за спину:

– Ваша Милость! Я ваш слуга, ваша опора! Верен вам, вашему дому, вашему имени, – тараторил я, что только лезло в голову.

– А не забыл об этом, когда танцевал?

– Милорд, там все танцевали! Мне выпала очередь. Я не мог отказать миледи.

– Отдай палку, мерзавец, я на тебе живого места не оставлю! Я тоже танцую фортано, и знаю, когда танцуют, а когда… – он замахнулся, я отпрыгнул.

– Я и танцевал!

– Не притворяйся! Ты не умеешь притворяться, я видел твою рожу, все видели. И что теперь порядочные люди об этом скажут?

«Порядочные люди промолчат. Что за мир! Зачем вообще танцевать фортано, если с ним связано столько проблем?» – подумал, но не сказал я.

Барон сел, но складка меж бровей не разгладилась, он кусал губы:

– Ты почему неженат до сих пор? – спросил он.

Холодок прокатился по спине.

– Я задал вопрос, ты оглох?

– Я слышал вас, милорд. Не знаю, что ответить, я на службе, не до того.

– Одно другому не мешает, – отмахнулся барон. – Тем более теперь ты просто обязан на ком-нибудь жениться или молва пойдёт. Парень молодой, ладный, хозяйственный, живёшь в моём доме и неженат. Это никуда не годится!

– Да почему?

– Не понял, ты возражаешь, что ли? Женишься, говорю, и как можно скорее!

Желательно до отъезда гостей объявить о помолвке.

– Я, Ваша Милость, сам буду решать, когда мне жениться. Личные дела…

– Замолкни! А то танцуешь больно резво, а говоришь больно много. Смотри у меня!

Слыхал, суд у нас в Серениде проходит подобным образом. Человеку за минуту зачитывают приговор, а на его вопросы только повторяют озвученное. Так что же мне хотеть? Я безмолвно ловил ртом воздух, а барон продолжал:

– Уже даже претендентка нашлась. Виконтесса Белианна. Целый вечер с тебя глаз не спускала.

«Виконтесса? Я понравился благородной даме?».

– Правда?

– Ага! – барон оскалился. – Так и знал, что ты согласишься.

– Я не…

– Учти при расчётах, что за ней закреплены немалые владения. Плодородная почва, скот, селяне. Всё твоё будет.

Я поймал себя на том, что забыл захлопнуть рот.

– Да ведь я нетитулованный. Даже не помещик. Какой из меня жених для знатной особы?

Барон улыбнулся:

– В этом плане тебе повезло. Эту даму интересует нечто иное. Богатством своим она готова делиться, а титул не ценит и подавно. Вот бы кто сердце её завоевал, а ты, похоже, на верном пути, – он подмигнул.

Колени подломились, я плюхнулся на сундук у стены:

– Невозможно. Вам, наверное, показалось.

– Ну так к завтраку приоденься, я докажу тебе.

Так почти на согнутых коленях я добрёл до своих покоев, забыв даже пожелать барону доброй ночи.

– Меня женить хотят, – было первым, что я выговорил при виде Унора и Ледена. – На виконтессе.

Ребята переглянулись и загоготали.

– Это она тебя по полу поваляла?

Одежда моя измялась, на тёмной ткани белели следы сапог барона, а я уж забыл, почему ноют рёбра.

– Это я… танцевал, – сказал я.

Опять гогот, в покоях стоял сильный винный запах, видимо, заскучали тут без меня.

– Какой стиль чудной! – сказал Леден.

– А сбацай и нам, бать? – поддакнул Унор.

– Мне не до смеха, болваны! Говорю, женят меня.

– Ну так давно пора. Атаман на выданье.

– Ага, это… в пацанах засиделся!

До утра от них было ничего не добиться, а утром я проснулся раньше них, слишком рано. Оделся по-серенидски и пошёл судьбу свою высматривать.

Двести второй день в замке

Ушибы от палки ныли, голова шла кругом, но стоило очередной даме пройти мимо, я забывал об этом, и под рёбрами будто смыкались ледяные оковы.

Неведомо для самого себя я пленил сердце некой красавицы. Сию минуту в этом замке она думает обо мне и хранит загадку. Знает ответ, а я нет.

Стыдно признаться, но я трусил. Антут трусил. Как приятно и легко держать даму за руку в танце, но знать, что она готова отдать тебе эту руку на всю оставшуюся жизнь… На кого я произвёл столь сильное впечатление? На эту? А может, вон на ту? За мной будто бы наблюдал убийца из кустов. Каждый момент я ждал, что стрела вопьётся меж лопаток, вчерашний удар так неуместно отзывался болью.

Я и сам чувствовал себя готовой лопнуть от напряжения тетивой…

– Господин наместник, одну минуточку! – донёсся сзади женский голос. Я подпрыгнул так, что оказался на две ступеньки выше.

– Что? Это не я! Я тут так… хожу, – я выдохнул, передо мной стояла дама, разменявшая, должно быть, шестой десяток. – Простите, я задумался, – я поклонился.

Она развела руки:

– Вы не подскажете, куда идти? Тут недалеко была такая комната с золотистым ковром и красными подушечками.

– Хм. Та, что с окнами с видом на озеро?

– Ох, не знаю, но там был такой эркер с видом на парк.

С «эркером» я уже был знаком:

– Следуйте за мной.

Её рука втиснулась между рёбрами и локтем, задев ушиб, я взвыл.

– Ох, простите, сен Шозубринкас, вы не против? Здесь такой скользкий пол!

– Что вы! – сквозь зубы проговорил я. – Прошу вас.

Мы пришли, я открыл дверь, а она всё не отпускала. Я подвёл её к лавочке с красными подушками, она начала садиться, но вдруг ослабла и потеряла равновесие. Руки в браслетах обвились вокруг меня так, что я чуть не упал на неё.

– Вы в порядке, миледи?

Дама глубоко дышала, отодвигала ткань на груди. Браслеты дребезжали:

– Не знаю. Моё сердце так колотится!

Не хватало, чтобы она тут отдала Богу душу.

– Мне позвать целителя?

– О нет, нет! Только никуда не уходите, не бросайте меня. Я буду в порядке. Просто налейте мне выпить, – она махнула на бар за стеклянными дверцами серванта.

Я сделал как было велено, протянул ей бокал, в который плеснул какого-то янтарного напитка.

– Ну, как же так? А себе? Что же даме пить в одиночку?

Не планировал с утра выпивать, но плеснул на полпальца и себе. Она сразу ожила:

– Садитесь же, что ж вы стоя пить будете?

Сел на другой конец лавки, не понимая, что я вообще делаю.

– Ну, за сильных и смелых мужчин! – она придвинулась и потянулась своим бокалом к моему.

Я не пил, но поднёс стакан к губам, в этот момент её рука коснулась оголившегося запястья.

– У вас шрам здесь, м-м-м, боевой, – рука скользнула по рукаву и оказалась у меня на груди, расстегнув верхнюю пуговицу рубахи.

Я так дёрнулся, что янтарная жидкость сама залилась в рот.

– Куда же вы? Как бесчестно! Завести меня в укромное место, напоить и… бросить? – хитрые морщинки в уголках глаз не давали ей сыграть дурочку.

– Вы сами попросили привести вас сюда и налить вам!

– А вы привели и налили.

Я пятился к дверям, она шла на меня.

– Да перестань, – она настигла меня и ухватила за ворот. – Я, между прочим, богатая и…

По голове будто стукнули кувалдой, мир окрасился в тёмные тона:

– Вы случайно не виконтесса?

– Ну да, – кивнула дама. – Вдовствующая виконтесса…

Ткань затрещала, но я рванулся к дверям, дёрнул ручку и понёсся по коридору, потом вверх по лестнице, через весь замок, путая следы. Сбил с ног трёх человек, перевернул две этажерки, пока, наконец, не вышиб двери в своё крыло.

– Перекрыть все входы и выходы! У нас военное положение! – заорал я с порога.

– Бать, ты что орёшь? – со второго этажа, повиснув на перилах смотрели Унор и Леден.

Не в силах управлять речью я издал истошный вопль, на который прибежала стража: двери сзади открылись, и двое человек кинулись ко мне, а по лестнице уже бежали мои ребята.

Меня подхватили, отнесли в спальню, уложили на кровать. Унор принялся заботливо обмахивать меня каким-то веером, Леден – успокаивать стражников:

– Он переработал. Переработал же, батя?

В ответ я издал неясное мычание.

– Я думаю, – подхватил Унор. – Столько ответственности.

Когда стража оставила нас, я ещё минуты три лежал и смотрел в потолок, прежде чем изложить суть своего беспокойства.

– Не, ну а что ты ждал? Молодым, им же титул подавай, им же богатство подавай, – бубнил Леден и хлопал меня по плечу.

Унор кивал и уже протягивал мне стакан:

– Даже если они любовь ищут, то среди равных.

– Им же родители не позволят. Родословная же, – подхватывал Леден.

– Только девичье сердце бы ранил запретными чувствами.

– А вот когда уже родит потомков…

– …или мужа в могилу сведёт…

– … тогда приходит свобода и тянет на острые ощущения.

– Угу! А что годы прошли не осознают.

– Грустно всё это.

– Вашу мать! – наконец вклинился я. – Я попал в орден Защитников Женских Интересов?

– А такой есть?

– Да! Состоит из двух головорезов. Кстати, неженатых.

– В Серениде так, – со знанием дела объявил Леден. – Невест назначают в три года от роду. Так что чуть опоздал – остался неженатым.

– Среди молодых девиц уже поздно выбирать!

– Да вы прям стали знатоками дворянских обычаев! – внезапная мысль пришла мне в голову.

Что если я скажу, что мне тоже выбрали невесту ещё в сопливом детстве? Но тогда где она? В Баркии? Нет, тут лучше не углубляться в подробности, тут лучше сразу отвлечь барона. Отвлечь же его нетрудно…

– Кажется, я знаю, как избежать женитьбы, – проговорил я.

– Да зачем избегать?

– Ага, всё равно концы отдаст скоро, а имение тебе отойдёт.

– О, орден Защитников только что распался.

– Почему?.. А что случилось? – всполошились они оба.

– Стал орденом Сплетников и Интриганов… Так! – я не хотел упустить мысль. – Поведайте-ка мне о главных событиях недавнего времени.

Ответ занял у них секунду:

– Коронация Бернарда Двадцать Четвёртого10!

– Признание Независимости Таприкана11!

Я всё-таки взял стакан, предложенный Унором – сегодня сопьюсь:

– Так, вы оба, срочно к целителю, – выговорил я, когда оторвался от вина. – Может, вы ещё и читать научились? Что пялитесь? Не такие события, пни вы полые! Местные новости и не старше пары недель!

– Ну так ничего новее того обвала.

– Где пещера открылась.

– Пещера?

Стоило узнать больше.

В тот день я не явился на завтрак, в конце концов, это не моя обязанность. Я сел на коня и поскакал в деревню на востоке баронских владений, что была ближе всего к событиям.

У ворот меня уже встречал коренастый мужик с длинной бородой, староста деревни. Мы пошли в его хату, и его жена, надев праздничный платок, принесла нам миску варёных яиц, солёный хлеб и кувшин сбитня. Я сразу принялся завтракать и только после заговорил:

– Расскажи-ка мне о пещере.

Глаза старосты округлились, губы сжались, лицо побледнело:

– Это нечистая сила, господин наместник! – с натугой проговорил он, поочерёдно плюнув в три стороны. – Такое даже обсуждать опасно.

– А ты попытайся.

– Хотя бы не в доме, смилуйтесь!

Мы вышли в сад, и мужик изложил мне местную легенду о нечистой силе, чёрной как ночь, что ходит по горам, да по лесу и сеет беды. Её же он обвинял в недавнем обвале, что перекрыл главную дорогу. И наконец, о пещере, открывшейся после этого обвала.

– В ней, – говорил староста, – лежит камень с виду прекрасный, светится как звезда в ночи. Внутри же смертельно опасный. Кто к тому камню прикоснётся, тот для всего белого света исчезнет! И душа его будет жить во тьме в страшных мучениях и рабстве!

– Эту сказку что, таприканцы12 придумали? – вздохнул я.

Глаза старосты опять округлились:

– Это не сказка, господин, камень лежит там, мы видели! Пойдите сами посмотрите… – он помолчал. – Хотя нет, не ходите.

– Почему?

– Вы хороший наместник, а если вас не станет, неизвестно каким следующий будет.

Я отмахнулся, поднялся, он тоже, и вдруг быстро заговорил:

– Кобыла у нас старая, та, что поле пашет.

– Я помню, – опять отмахнулся я.– Радуйся, что хоть такая есть.

– Совсем, совсем толку от неё нет, господин! – покачал головой староста.

– Ты давай тут не ной! – прикрикнул я и пошёл прочь. Не хватало, чтобы вся деревня думала, что я тут раздаю милостыню. И так уже оставил горсть серебряных под салфеткой на столе. Вернётся в дом – сам найдёт.

Я направился в замок, долго отсутствовать без повода не стоило. Барона нашёл сразу же. Разодетого, благоухающего, озаряющего улыбками холл. Неугомонные гости мельтешили взад-вперёд.

По обрывкам реплик, я понял, что одни собирались на конную прогулку, другие рассматривали картины, третьи что-то потеряли, четвёртые только проснулись и направлялись на завтрак, что благодаря им тянулся до обеда… Почему бы им не поехать по домам? Вроде вечеринка давно закончилась.

Барон только сиял и кланялся, здороваясь, ободряя, подсказывая. Я подошёл к нему, поприветствовал и сразу же перешёл к делу:

– Милорд, поймите, у нас же невесту в три года от роду выбирают.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил барон, не глядя на меня, как раз кому-то кивал и улыбался.

– То, что у меня уже есть невеста! И я обещал отцу… обоим отцам, – для уверенности добавил я. – В смысле своему и её!

Барон замер, уставился на меня, брови сдвинулись:

– Так ты помолвлен? А что же ты раньше молчал? Ты б ещё у алтаря это объявил!

– Да ведь я ещё не давал согласия!

– Ой, умолкни! – вскинул руку барон, он поджал губы, секунду думал. – Доброе утро, милорд! – я и он поклонились мужчине в голубом камзоле. – И где же эта твоя избранница? – тихо спросил барон.

– В Баркии.

– И что, хороша?

Я кивнул.

– Лучше виконтессы Белианны?

Меня передёрнуло, но я заставил свои губы растянуться:

– Я, Ваша Милость, никаких других женщин в упор не вижу! Я помолвлен.

– Да что ты! Какого ж чёрта без неё приехал? Что смотришь? Пиши, вызывай, женись уже тогда. К концу месяца, чтобы… Приветствую вас!

Я кивал, на этой должности постоянно киваю, аж шея побаливает. Кто собирается служить – тренируйте кивательную мышцу.

– Ах, милорд. Разве до того? Тут такие дела творятся!

– Утро доброе, да, туда, да… – кивнул ещё кому-то барон, я привычно согнулся в поклоне. – О чём это ты?

– О Камне Смерти, – выдал я заготовленный ответ.

Название придумал сам, и остался собой доволен. Барон встрепенулся, как пёс, которому в уши попала вода.

– Он лежит в пещере, – тараторил я. – Ну той, что открылась после лавины, оползня или обвала. Он светится в темноте и приносит смерть тому, кто к нему прикоснётся.

– Что ты говоришь? Это… – очередной гость сам поздоровался. – … ужасно! Я не вам, не вам. Вы неотразимы! А ты, Прата, разберись с этим. Чтобы до обеда разобрался! Никакой каменной смерти нам не надо.

Пришло время познакомиться с местной легендой.

Пещера выделялась чёрным треугольником на белом снегу. Я спешился и подошёл ближе. В лицо пахнуло тёплым воздухом как дыханием огромного зверя.

Осторожно шагнул внутрь, подошвы ушли в рыхлую землю.

«Так это здесь обитает та нечистая сила, что убивает налево и направо? Не верю».

До сих пор единственной нечистой силой в лесу являлся только я сам.

Иногда даже обвешивался листьями и ветками и мазал лицо грязью – классический костюмированный грабёж, когда лень выяснять отношения с путниками. Путник убегает сам, а добро оставляет на дороге. А потом ходят слухи о леших, болотных, речных. Уж я-то знаю им цену.

Я двинулся вдоль стены пещеры на ощупь, когда ищешь в темноте светящийся предмет, то факел или фонарь только помешают. Вязкая грязь цеплялась к пальцам, тёмная проход уводил вправо и резко вниз. Сразу за поворотом, в полнейшем мраке, перед собой я различал белую точку, как бельмо на глазу, как навязчивое видение. Я приближался, она медленно росла.

Шаг, ноги разъехались по скользкой грязи, я упал и проехался по земле, ободрав локти и колени. Голова упёрлась в стену – хорошо, глинистую и мягкую. Светящаяся точка оказалась прямо перед глазами, если бы я опустил голову, то она коснулась бы моего лба. Вернее, это был камешек, круглый с ноготь размером.

«Камень Смерти? Глупость, это тоже выдумки. Даже если в лесу поселилась нечистая сила, то при чём здесь этот камешек? Или…»

Моя рука замерла на полпути, по спине пробежал холодок, вздымая волосы на затылке. Я сглотнул, смочив пересохшее горло, осторожно провёл пальцем рядом с камнем, потом накрыл пригоршней. Ладонь запульсировала, будто в ней билось сердце. Не к добру, не к добру…

«Предательство нельзя прощать, даже если это брат. Он желал смерти, но она не смыла позора. Его тело даже не покоится в фамильном склепе. Он виновен, но брат – изменник. Он не успокоится, и не даст покоя другим», – мгновенно пронеслось в моей голове.

Я быстро отдёрнул руку, голос смолк. Что до меня, так я брата не предавал, мы просто разделили земли: его ближе к столице, мои – к Левигане.

Я не знал, что происходит, но сердце ушло в пятки. Я не видел, но чувствовал, как хищный взгляд из темноты упёрся мне в спину. Первобытный страх гнал прочь от этого места. Но камень…

Я сгрёб сырую землю, поднял камень, не коснувшись, и побежал вверх на свет Божий. Странно, но путь обратно дался гораздо легче. На выходе я обернулся, пещера больше не выглядела такой уж страшной, не верилось, что я только что бежал оттуда.

На свету камень оказался гладкой чуть прозрачной бусиной. Я положил её на землю, разыскал в сумке мешочек и осторожно вместе с землёй отправил туда, крепко завязав. С ним и вернулся в баронский замок.

Я не успел и спешиться, как передо мной возник барон. Так и знал, теперь в голове у него только Камень Смерти, что грозится потревожить его драгоценный покой.

– Ну? Где же Камень Смерти?

Меня вновь передёрнуло, я зачерпнул земли и вывалил поверх неё содержимое мешочка. Барон уставился на бусину так, что зрачки сошлись к переносице:

– И как это может убить?

– Понятия не имею, – признался я.

Барон протянул руку, но вдруг замер:

– Эй, ты, как тебя там? – крикнул он селянину, что остервенело драил крыльцо. – Иди сюда!

Я думал, у меня есть время, чтобы ни случилось дальше. Но как только селянин приблизился, барон схватил его руку, будто инструмент, и коснулся ею бусины.

Я успел заметить расширенные зрачки селянина, тёмные круги под его глазами. Какого цвета были сами глаза, сколько примерно ему было лет, и даже, как его звали, мне уже никогда не узнать. Его тело рассыпалось в прах, и даже прах этот не упал на землю, а просто исчез в воздухе.

Мои ступни похолодели, будто я стоял без сапог на снегу.

– Да как это? – зазвучал не к месту весёлый голос.

И он принадлежал не барону, тот стоял неподвижно, переваривая увиденное. С другого конца двора приближался парень лет двадцати – хоть что-то о нём запомнил, прежде чем он с разбегу шлёпнул по Камню Смерти. Притом с таким азартом, будто хватал последнюю козырную фишку со стола.

Секунда, и на его месте развеивалось облачко пыли.

Я дёрнулся, побежал, но запутался в собственных ногах и выронил проклятую бусину. Та упала в кучу старого снега, оставив тёмное отверстие. Барон, наконец, ожил, подошёл к тому месту.

– Не обманул, значит. Но, а как же ты её держишь?

– Я её не касался, – ответил я. Неужели, он ещё может о чём-то думать?

– Трусишь, а? Я вот тоже. Интересно, оно всех убивает или только чернь?

– Проверите? – не сдержался, бесит.

– Господин наместник, – позвали меня из окна замка.

– Не до этого, – отмахнулся я. – Милорд, я отвезу эту штуку подальше и…

Барон скривил губы:

– Иди работай! Без тебя разберутся.

– Но господин наместник! – повторил голос.

– Господин Прата! – зазвучал другой голос из-за угла.

– Ох, простите, – вздохнул кто-то в дверях. – Но у меня срочно.

Казалось, они поспорили, на кого я первым обращу внимание!

Я отошёл, уверенный, что управлюсь за минуту. Но проблемы встали в бесконечную очередь. Сахарный склад атаковали муравьи, доски на крыше провалились, стражник выпал из окна на втором этаже. Это в полном доспехе, от окна ничего не осталось. Лошадь на прогулке подвернула ногу, и гостившая у нас дама упала с неё. Напоследок выяснилось, что вода в колодце покрылась непонятной зелёной плёнкой.

1 Мидвох —средний день в середине семидневной недели.
2 Имеется в виду «структура». Антут плохо образован и помнит слово лишь по звучанию, не имея понятия как оно пишется и произносится.
3 По-серенидски, т.е. на серенидском языке. Сереннд – королевство, в котором происходит действие повести.
4 Гаджай – нечисть из местного фолклора.
5 Нарядный – в Серениде так называют людей возглавляющих что-либо, то же что начальник, управляющий.
6 Споряная каша, каша из спора. Спор – злак, выращиваемый в Серениде.
7 Береанно, ниа алана сена —с баркийского «Хорошо, моя прекрасная госпожа»
8 Миной – серенидский народный танец, которому свойственны монотонные покачивания партнёров навстречу друг другу и повороты с переходами на противоположные стороны. В медленном миное кавалер и дама соприкасаются лишь кончиками пальцев. В быстром —поверхностями ладоней.
9 Фортано – баркийский танец. Отличается резкими аккордами в начале каждого такта и "навязчивым» ритмом. Во время танца кавалер должен придерживать даму за талию и даже допускается соприкосновение одеждой.
10 Нынешний король Серенида.
11 Таприкан – страна на южном континенте, населённая чернокожими людьми. До начала правления нынешнего короля была колонией Серенида.
12 Таприканцы – жители Таприкана. До начала правления нынешнего короля были рабами в Серениде.
Продолжить чтение