Читать онлайн Большие надежды бесплатно

Большие надежды

Глава 1

Одиночество – страшное чувство. Оно одновременно и испуг, и тоска, и опустошение, и нервное ожидание, которое больше похоже на плохое предчувствие. Когда приходит одиночество, нервно переплетаются пальцы, а взгляд шарит по сторонам в поисках кого-то… чего-то. И если подождать, то можно почувствовать, как начинают ныть кости, – это мозг просит о помощи, боясь захлебнуться в порождённых им ощущениях. Одиночество – это страх, ненужность и, в конце концов, злоба, которая толкает нас на самые страшные преступления.

Наш Город был создан, чтобы сбежать от этого чувства. Построенный на остатках былого могущества, он стал убежищем, основой существования и, конечно, ловушкой. Ведь без Города не будет и нас. И в этой клетке мы начали выживать, учились не чувствовать и не сострадать, учились умирать во имя жизни, и жить ради будущей смерти. А потому не заметили, как идея стала доктриной в руках человека, которого я имела несчастье любить.

Дневник Руфь Мессерер

Мерзкий дождь бил по маске, закрывавшей лицо, так сильно и точно, словно хотел стать шрапнелью. Артур Хант чуть повернул голову, вопреки правилам отводя взгляд от заключённой, и оглядел собравшуюся толпу. Люди молчали. Они стояли ровными группами и все, как один, осуждающе смотрели на возвышавшийся в центре площадки помост, что служил продолжением одного из «зубцов» огромной, прятавшейся в облаках Башни. Никто не шевелился, не пробовал отереть мокрое от дождя лицо или поправить сползавший с головы капюшон. И в этой тишине общественного порицания шум падавших капель, которые дробью отскакивали от плащей, мостовой и прозрачного куба со смертницей, казался до того громким, что то и дело заглушал собой гул Щита. От этого становилось немного тревожно, но страх для главы Карательной службы стал давным-давно чем-то привычным. В конце концов, чем отличается страх наказания или ошибки от страха подохнуть прямо сейчас? Ничем. Хотя бы потому, что за каждый проступок ему и так была положена смерть, которую он, разумеется, обязан встретить со всей данной ему благодарностью. Ибо его жизнь ничто. Жизнь Города – всё!

Едва заметно передёрнув плечами, Хант скрестил за спиной руки и принял позу «Спокойствие». В голове невольно всплыли строчки из кодекса:

«Встречай опасность с той же уверенностью, с какой смотрит на тебя Великий Суприм. С открытым лицом и безоружный».

Захотелось хмыкнуть, но Хант сдержался. Тезис про «открытое лицо», очевидно, добавили исключительно ради метафоры, а не из практичности. В условиях Города маска порой была необходимым условием выживания, а уж за Щитом и подавно. Кому хочется захлебнуться собственной кровью из опалённых Бурями лёгких?

Впрочем, сегодня здесь было слишком сыро, а потому безопасно. От разлетавшихся вокруг мелких брызг воздух стал таким влажным, что это чувствовалось даже за респиратором маски, а набухший от воды ворот чёрного кителя с каждой минутой всё невыносимее натирал шею. Кажется, проклятый дождь оседал даже в лёгких, вызывая желание откашляться, но глава Карательной службы не мог позволить себе такой вольности. Не сегодня. Не в этот момент. Поэтому он терпел, зная, что другой погоды в Городе, в общем-то, никогда не бывало. Это там, за пределами Щита, можно иногда увидеть фиолетовое солнце или кусок зеленоватого неба, в Городе же из-за перерабатывающих углекислый газ станций всегда было облачно. И холодно. Здесь вообще существовало лишь два времени года – мокрая зябкая дрянь и ледяной дождь. Утром на календаре значилась «дрянь».

Хант снова скользнул взглядом по собравшимся сегодня на площади. На фоне их тёмных от влаги фигур было видно, как, повинуясь налетавшему со стороны Щита ветру, дождь густыми полосами ложился на мощённую плитами площадь. И это, пожалуй, было единственным доступным сейчас развлечением. Обычно казнь проходила во внутреннем дворе Башне, в тени массивного здания, но эту должны были видеть все жители. В назидание и, разумеется, для проверки. Те, кто не вместился на площадь, будут смотреть трансляцию на больших экранах и внимать речи Суприма прямо на улицах, пока их методично будут сканировать отряды народной полиции и, разумеется, его личных Карателей. Артура Ханта учили не верить, и он, конечно, не верил. Никому. Поэтому сегодня он мог скупо порадоваться громоздкости форменного обмундирования, которое полагалось надевать на такие мероприятия. Маска позволяла незаметно рассмотреть нужных людей, а большой плащ прекрасно скрывал нюансы движений. И поскольку Ханту было скучно, нудно и давным-давно не интересно, он позволил себе немыслимую вольность пошевелиться. Правая рука Верховного Канцлера поглубже натянул капюшон и внимательнее вгляделся в первый ряд, который контрастно выделялся серым цветом плащей.

В голове билась одинокая, но оттого яркая мысль: «Кто?» Кто будет следующим? Есть ли кто-то ещё? И, если есть, то где он? Хант шарил взглядом по шеренгам людей, выискивая малейший намёк, что у предателя были сообщники, но никто не повернул головы и не отвёл взгляд. И в их глазах было только презрение и яркая ненависть к стоявшей в Стеклянном кубе фигуре. Ничего лишнего. Артур поджал губы и медленно выдохнул.

О том, что в мягком брюхе Канцеляриата завёлся предатель, он понял где-то полгода назад. Сначала случайности сложились в подозрительные совпадения, а те, в свою очередь, в дорожку закономерностей, по которой глава Карательной службы крался долго и тщательно, пока не наткнулся на сопротивление. Хант не был наивным и, конечно же, знал, что в любом замкнутом обществе всегда найдётся парочка тех, кто возомнит себя новой властью. Тот, кто захочет перечеркнуть и обесценить то, что создавалось трудом, кровью и ценой жизни, не дав взамен ничего, кроме хаоса и беспорядка. Верховный Канцлер тактично именовал их вредителями. Хант был прямолинейней и открыто называл выродками. И, по сути, они ими и были. Бракованный материал эволюции, который следовало найти и уничтожить до того, как он пустит корни… расплодится. Хант ненавидел их, и, судя по всему, это было весьма взаимно. По крайней мере, оставленные на железных пластинах Щита надписи оказались довольно доходчивыми.

Собственно, пойманный предатель должен был заниматься именно этим – выявлять выродков и уничтожать их ещё в зародыше. Но вместо этого помогал ублюдкам появиться на свет, и Хант этого не понимал… не находил ни одной причины, зачем спасать тех, кто заранее обречён эволюцией. Они ведь не просто ущербны. Эти люди опасны.

Хант бросил взгляд на спокойно стоявшую в Кубе женщину и скрипнул зубами, пока в памяти строчка за строчкой всплывало её досье. Руфь Мессерер. Пятьдесят лет, вдова. Обучалась при интернате Суприма и подавала большие надежды. Десять лет руководила службой Регулирования Единообразия Населения. Генетического продолжения не имеет. Стерильна. Всё. На этом и без того скупое описание резко обрывалось, давая оскорбительно насмешливый намёк, что самое интересное было давным-давно уничтожено. Кем? Хант не знал, но определённо сделает всё, чтобы найти всех причастных.

Вообще, в том, как глупо попалась Мессерер, чувствовался настолько откровенный подвох, что Хант был готов взвыть от бессилия. Ей было пятьдесят. Ещё один год, и эта женщина получила бы почётную «инъекцию Милосердия», после чего о ней можно было забыть. Но нет! Она позволила себя поймать, и ему только предстояло понять – зачем.

От вспыхнувшего в крови бешенства Хант сжал затянутые в перчатки кулаки, но тут на плечо опустилась чужая рука, и послышался голос:

– Не спеши, Артур. Ты же не хочешь разочаровать Суприма своим беспокойством? – Великий Канцлер говорил шутливо, но его сухие старческие пальцы сдавили броню на плече Ханта с удивительной силой, недвусмысленно приказывая взять себя в руки. – Ты удостоен великой чести…

– Быть палачом.

– Быть рукой правосудия. Закон – путь к единству. Гармонии. И ты его верный страж.

– Не лучше бы мне охранять его там? – Хант кивнул в сторону толпы, но послушно принял положенную позу. Он скрестил за спиной руки и расправил широкие плечи, вынудив Канцлера отступить. – Мы не знаем, были ли у Мессерер сообщники. Они могут прийти сегодня и попытаться…

– Остановить тебя? – перебил Канцлер, и в его вопросе явно слышалась улыбка. Он был наставником Ханта с раннего детства, и прекрасно знал, что представляет из себя его подопечный. – Мой дорогой Артур, это нелепо.

– Разве?

– Абсолютно. Тебя боятся, и это лучший гарант их бездействия. Они ждут, что ты будешь искать их, но это логика примитивных. Тебе нужно больше.

– Страха?

– Да. И ненависти.

– Кхм…

– Страх и ненависть идут рука об руку у людей ограниченных, у тех, кто вследствие ошибки природы лишён беспристрастности, а значит, зависим. Мессерер думала, что делает их сильнее, но, на самом деле, только ослабила. Так что где-то среди этих людей стоят те, кто прямо сейчас тонут в своих страстях и эмоциях. Они ждут. Они копят свою общую боль. И однажды её будет столько, что та вплетётся в узор из их слов и поступков. Точно цепь, она свяжет этих людей по рукам и ногам, а страх и ненависть, порождённая страхом, заставят сделать ошибку. И вот тогда, они будут твои. Все. До одного.

Последние слова Канцлер прошептал едва слышно, но Хант понял. Он повернулся к прозрачному кубу, в котором по-прежнему в ожидании своей участи стояла Руфь Мессерер, и в этот самый момент ощутил на себе чей-то взгляд. Не злой, не отчаянный, но обещавший исключительное наслаждение в попытке найти его хозяина. Это будет хорошая игра. И в предвкушении отличной охоты Хант почувствовал, как его рот растянулся в хищной улыбке. Да, он знал, что никогда не отличался терпением, но теперь был готов ждать сколько потребуется. Приз стоил того.

***

Флор стояла не шевелясь и смотрела в одну точку. Она не могла отвернуться, не могла отвести взгляд, не имела права даже зажмуриться, обязанная, как и все здесь, смотреть казнь от начала и до конца. С неба капал надоевший до смерти дождь и остервенело барабанил по крышам, людям и площади, но Флор не слышала. Вернее, разумеется, он вплетался в какофонию звуков, но не больше, чем треск отсыревших под дождём проводов и шум дыхания собравшейся перед эшафотом толпы. Фон. Нечто неважное и несущественное, потому что главным всегда был проклятый Щит. Утром, днём, вечером, вместо еды и с едой, во сне, в рождении, в смерти. Щит сопровождал их всю жизнь, и было нечто забавное, что стоило один раз осознать этот звук, как его нельзя уже было не слышать. Он проникал в разговоры, вынуждая повышать голос до этой вибрирующей частоты; от него на окраинах Города мелко звенела посуда; даже сердце со временем начинало биться с ним в такт. Флор знала, что он сводил с ума чаще, чем любые лекарства, опыты или бесконечное ощущение обречённости, которым были пропитаны стены их Города. Те самые, с которых за двадцать лет, что прошли с той трагедии, так и не смыли ни копоти, ни следов жёлтой краски, которой были отмечены выжженные квартиры сепаратистов. Где-то там была и квартира её родителей. Флор не знала, где именно. Детям изменников обычно не сообщают подобных подробностей, и ей следовало быть благодарной, что она вообще выжила.

Живорождённая. Таким здесь не место. Низший сорт, который, по мнению Канцеляриата, был слишком опасен и годился лишь для биореакторов. И никто так и не понял, в какой же момент высокая цель идеальной селекции стала вдруг оправданием для чисток и убийств и без того редких живорождённых. Люди давно потеряли способность к естественному размножению, а теперь подобные Флор вовсе стали изгоями. Говорили, что это для безопасности. Ха! Будто бы это не служило причиной для любого безумия Канцлера. «Город превыше всего!» – было выбито на каменных плитах, которыми замостили все улицы, и Флор едва слышно хмыкнула, стараясь, чтобы жужжавшие в воздухе «глаза Канцлера» её не заметили. Соглядатаи. Помещённые в защитные сферы крошечные камеры, что помогали Городу следить за людьми. Связанные с его искусственным разумом, они были надсмотрщиками похуже Карателей. Вот и сейчас Флор ожидала облавы, которые неизбежно начнутся после сегодняшней казни.

За эти пять дней, что прошли с момента ареста, она успела несколько раз впасть в отчаяние, поймать кураж и, наконец, просто смириться. Принять чужой выбор непросто, а уж если он вовлекает судьбы десятков людей и твою собственную… Нельзя быть готовым к подобной ответственности, но Руфь почему-то была уверена, что они справятся. Её внутренняя убеждённость была такой сильной, что смогла взрастить веру в сердцах всего их небольшого сопротивления. Это нервировало, ошибиться было до ужаса страшно.

Никто не признавался, но Флор знала, что ни один из них не представлял, как будет жить дальше и нести бремя вины. В конце концов, Руфь была лучшей из них, и Флор не представляла, кто сможет её заменить. Как вообще это возможно. Ведь это совершенно бессмысленно, потому что символом была, есть и будет одна только Руфь…

Взгляд скользнул по серой тунике, которую нацепили на Мессерер, и думать о том, что осталось скрыто под ней, было тошно. Они знали, что такое Отдел Благонадёжности Граждан. В Городе это место иногда называли Чистилищем, которым распоряжалась служба Карателей, и оно в точности олицетворяло всё, что Флор ненавидела в системе и в людях. Расчётливость, жестокость, бездушие. Было доподлинно неизвестно, что именно происходило с теми, кто туда попадал, но нормальными их назвать уже было нельзя. Да и рассказать бедолаги уже не могли, – Канцеляриат надёжно хранил свои тайны за сожжёнными языками и перебитыми пальцами. Но главным злом были вовсе не палачи на допросах, а тот единственный, кто выслеживал, подстерегал и отдавал тот самый приказ.

Флор невольно скосила глаза. После стольких лет у неё мастерски получалось маскировать свои взгляды, но рядом с главным Карателем лучше было не рисковать. Так что, опасаясь быть пойманной, она осторожно посмотрела на высокую фигуру в чёрном форменном одеянии, что так контрастно выделялось среди серых роб на помосте, и медленно выдохнула. Этот человек был самой сложной и безумной деталью их плана. Обмануть его просто не выйдет, а потому, если у них не получится, то это значит конец… Каждый в Городе знал, что Артур Хант убивает быстрее, чем думает и за меньшее прегрешение, а уж если у него под носом найдётся сепаратист! Флор ещё чуть-чуть повернула голову, внимательнее вглядываясь в блестящую чёрную маску, по которой стекали капли дождя, и едва сдержалась, чтобы не передёрнуть плечами. Черепоподобные контуры с блестящими свинцовыми вставками вызывали приступ тошноты, а сам главный Каратель – бессвязный ужас.

Если быть честной, где-то в глубине души Флор не верила, что он им поможет. Всем своим скудным умишком не могла представить, с чего вдруг в самом жестоком мече Канцеляриата проснётся хоть капелька человечности. Это смешно! Она так и сказала однажды Руфь. Артур Хант – это безнадёжный продукт системы, синтетически выведенный, отобранный среди лучших, венец генной инженерии, где нет места ошибке. Каждая молекула в его ДНК была тщательно просчитана сотней искусственных интеллектов, прежде чем робот соединил две идеальные клетки. Он ведь даже не человек, а так… гуманоид. Будущее, которое уже наступило. И оно отвратительно. На это Руфь лишь улыбнулась и почему-то попросила оставаться собой. Бред! Может, они все сошли с ума? Потому что затевать переворот и убеждать Ханта перейти на их сторону – чистое сумасшествие. С чего бы ему это делать?

Флор едва заметно презрительно дёрнула верхней губой, и в этот момент, словно почувствовав, а может, заметив это движение сквозь визоры маски, Хант поднял голову. Он прервал разговор с Великим Канцлером, медленно расправил огромные плечи, которые из-за защитных пластин казались непропорционально большими, и повернул голову, уставившись точно туда, где стояла под дождём Флор. Дерьмо. В глазах потемнело, когда она ощутила, как скользнул по лицу тяжёлый буравящий взгляд, но продолжила упрямо смотреть в сторону Стеклянного Куба. Хант же, оглядев всех вокруг, вернулся было обратно к изучению Флор, но тут большие двери Башни открылись, и на помост вышла Служба Исполнения Приговора.

Их было шестеро. В красных робах цвета свернувшейся крови, что казалось символичным на грани пошлости, и с выбритыми головами, от которых, словно от шариков, отскакивали капли дождя, они выстроились вокруг куба со штандартом Суприма в руках. А следом за ними шёл сам Великий Суприм – глас Города, его сердце. Человек, связанный с искусственным разумом окружавших их стен так тесно, что, наверное, уже почти не был живым существом. Флор слышала лязг, с которым его протезы ступали по каменным плитам, видела кипенно белую мантию. Суприм шёл тяжело и очень медленно, пока не остановился слева от Стеклянного Куба и ровно напротив главных ворот Башни. Чиркнув последний раз железным протезом, отчего с тихим шипением осыпался веер огненных брызг, он замер, а потом из-под белоснежного балахона показалась обтянутая кожей рука. Длинными и кривыми, похожими на когти ногтями она подцепила плотную ткань капюшона, а затем медленно сдёрнула вниз, обнажив провалы глазниц, лысый череп и беззубый рот. А может, это губы так втянулись во внутрь, что образовали похожую на прорезь щель в высохшей на костях коже.

– Начинайте, – проскрипел Суприм, и это было так странно.

В обычные дни такого официоза не требовалось, Флор вообще не могла вспомнить, чтобы ради кого-то на улицах и площадях собрали весь Город. Но проклятый Канцеляриат понимал, кто попал им в руки, и хотел провести наглядную демонстрацию для устрашения, ну и усвоения базовых правил существования. Всех, кто был не согласен, с удовольствием ждали на дозу инъекции, а потом в крематории.

Так что эта казнь должна была стать очередным наглядным уроком, на который Флор очень не хотела смотреть. Она отдала бы всё на свете, чтобы оказаться сейчас в родных Теплицах или, на худой конец, в старой квартире. Даже гул от Щита больше не давил на уши, когда из серой массы вышел и замер перед кубом сам Канцлер. Позади него, словно гигантская тень, остановился глава службы Карателей.

Это смотрелось чрезмерно картинно – высокий тощий старик, с золотой цепью Канцлера, и его ручной пёс. Но толпа, повинуясь давно вышколенной привычке, синхронно склонила головы, и Флор вместе с ними. Смотреть на Канцлера или осуждённого вовремя оглашения приговора было запрещено. Прямо сейчас им всем следовало слушать и, не отвлекаясь на посторонние мелочи, полностью проникнуться тяжестью преступления и суровостью наказания. Послышался треск чуть сбоившей от дождя и электромагнитных помех техники, а потом по площади и каждой улочке Города, из всех динамиков и экранов донёсся визгливый голос.

– Руководствуясь установленным Супримом законом и исходя из собранных доказательств Канцеляриат принял решение. – Флор закусила губу, вслушиваясь в дыхание окружающих и не слыша его. Это и правда конец… – За несанкционированные манипуляции с биологическим материалом, которые привели к сокрытию бракованного генома, обвиняемая признана виновной в создании угрозы безопасности Города и, как следствие, в измене. А потому, во избежание дальнейших провокаций и в качестве наказания за содеянное мы отказываем в праве на «инъекцию Милосердия» продукту генетической службы под номером 3251, носящему имя Руфь Мессерер, и приговариваем его к публичной смертной казни. Так же Канцеляриат заочно приговаривает к немедленной казни все двадцать пять обнаруженных дефектных граждан и объявляет их в бессрочный розыск. Приговор вступает в силу немедленно, его исполнение возлагается на Карательную службу. Да здравствует Суприм! Город превыше всего!

– Город превыше всего! – немедленно откликнулся вокруг Флор стройный хор голосов, и она вместе с ними.

Двадцать пять. И в сердце так больно кольнуло, что на мгновенье стало трудно дышать. Двадцать пять… Невероятно. Флор знала их всех. Была дружна с половиной, с некоторыми не раз совершала вылазки за пределы Щита, а двое были так же близки ей, как брат и сестра, которых у Флор никогда не было. И их всех, включая двухлетнего Джона, только что приказали убить. Это было…  Ладно, это было неожиданно. Руфь предполагала, что однажды их вычислят, но не так скоро. Неповоротливый организм Канцеляриата впервые превзошёл сам себя и отработал так чётко, будто давно этого ждал или… знал?! Свой ответ Флор нашла в глазах повернувшейся Мессерер, и их взгляды встретились всего на долю секунды, но этого было достаточно. Значит, Канцлер действительно знал. Оставался лишь один вопрос – было ли там её имя. Было ли имя Флоранс Мэй в списках людей с проснувшимся состраданием.

Внутри заворочался страх. И он был такой силы, что Флор едва заметила, как открылась грань Стеклянного Куба, и внутрь вошёл один из Карателей. Можно было даже не сомневаться, кто будет выбран на роль палача. Ради всего святого, Великий Канцлер слишком давно метил в кресло Суприма и, конечно, готовил замену. Ещё более жестокую, ещё более безжалостную, ещё более бесчеловечную, чем он сам. Поэтому, когда Артур Хант замер позади своей жертвы, что на фоне его облачённой в доспехи фигуры казалась почти игрушечно маленькой, Флор едва не трясло. Она не сводила взгляда с лица Мессерер, которая почему-то вдруг улыбнулась, когда ей на плечо легла мужская рука в чёрной перчатке. И только выдрессированная годами привычка стоять ровно помогла не дёрнуться прочь, когда на стекло брызнула кровь.

Не было ни блеска клинка, ни крика, ни звука. Просто вот Руфь стояла, а вот её тело распластано под ногами Карателя, который, словно ничего не случилось, вытер о серую робу уже мёртвой женщины чёрное лезвие и спокойно направился прочь. Задание выполнено, и он не испытывал ни малейшего сожаления. Ну а Флор, застыв, не могла отвести взгляд от Мессерер. Она видела, как медленно растекается внутри Куба кровь, и как липнут к дощатому полу намокшие волосы. И эти глупые детали почему-то сильно бросались в глаза. Видимо, разум был достаточно милосерден, чтобы образами попытаться отвлечь от впервые вспыхнувших в нём сомнений. И глядя в спину спокойно удалявшегося Ханта, ошалевшая Флор вдруг честно задумалась: так может, не сочувствовать, не сострадать, не сожалеть – это и правда благо? Что будет правильно равнодушно принимать смерть, как должное? Что, если Руфь ошиблась, и они все обречены? Потому что видеть смерть близкого, почти родного человека оказалось настолько больно, что Флор была к этому не готова. Она хотела кричать, плакать, разбить вдребезги проклятый Куб, но…

Мелко дрожавшие пальцы едва ощутимо сжала чья-то холодная ладонь. Прикосновение вышло очень мимолётным, но оно словно встряхнуло потерявшуюся в своих страхах Флор. Она осторожно посмотрел вниз и встретилась взглядом с незнакомым маленьким мальчиком. И его взгляд, как и минутой раньше, рассказал всё. Флор осторожно сжала детские пальцы в ответ.

Она снова посмотрела на помост, но теперь совершенно спокойно. Флор не сомневалась, что Хант будет искать их. Перевернёт проклятый Город, заглянет под каждый камень, проверит все дыры, канавы и сточные воды, в попытке добраться до сообщников Мессерер. И, конечно, найдёт. Но они должны успеть первыми.

***

Наверху главной городской Башни, почти под самыми небесами и лишь на один этаж ниже личной Оранжереи Суприма, находились апартаменты Верховного Канцлера. Они располагались выше серо-зелёной пелены облаков, где не было ничего, кроме тусклого неба и холодного Солнца, чьи лучи за желтоватыми просвинцованными стёклами ощущались на коже едва заметным теплом. По меркам Города, окна в Башне были огромны, но всё равно пропускали так мало света, что в небольшом кабинете всегда царил полумрак. Он оседал сизой тенью на пустых, без единого украшения стенах, забивался в щели и делал без того небольшую комнату ещё меньше.

Впрочем, Артуру Ханту, который стоял, прислонившись к одному из книжных шкафов, не было до этого дела. За последние несколько лет он выучил здесь каждый дюйм и, наверное, смог бы сориентироваться даже ослепнув. С громким парным щелчком отстегнув маску, он с наслаждением стащил надоевший шлем и тряхнул головой в попытке хоть как-то привести в порядок спутавшиеся волосы. Но те лишь вяло колыхнулись в ответ, так что Ханту пришлось их взлохматить рукой.

– Бесполезно, – донеслось из глубины кабинета, очевидно, подразумевая глупость подобных потуг.

Канцлер сидел за столом и сосредоточенно что-то читал. Он хмурился и то перекладывал пару бумаг из одной стопки в другую, то потом возвращал, что-то черкал, хмурился ещё сильнее, а потом всё же оторвал взгляд от документов. Какое-то время его маленькие глазки внимательно изучали замершего у стены Ханта, который с наигранным интересом разглядывал свою страшную маску, но затем Канцлер выпрямился, откинулся на спинку кресла, и его тяжёлая мантия вспыхнула в фиолетово-алых лучах заходящего солнца искрами золотого шитья.

– Будь добр, в следующий раз оставь своё недовольство за порогом или не приходи вовсе, – процедил он.

– Я молчал, – хмыкнул Хант и пожал плечами. Однако в этот раз лёгкая дерзость вызвала не улыбку на губах Канцлера, а раздражение.

– Слишком громко. В твоём положении это следует делать потише.

– Вот как? – Хант выпрямился и в два больших шага достиг стола Канцлера, громыхнув по нему маской. Свинцовые грани, что походили на контуры черепа, вспыхнули жёлто-фиолетовым переливом, придав шлему ещё более отвратительный вид. – А каково моё положение?

– Мне казалось, эта тема на сегодня закрыта. Я ошибся? – Канцлер поднял в наигранном недоумении брови, но Хант видел, как стянулись в едва заметную нить и без того по-старчески тонкие губы.

– Считаю, что обсуждения были недостаточными. Хотелось бы уточнить.

– Зачем?

– Чтобы в следующий раз быть готовым…

– А ты был не готов? – перебил Канцлер. Он бросил на Ханта насмешливый взгляд, а затем вернулся к бумагам. – Что же, тогда следует поднять вопрос о твоей компетентности.

Артур длинно выдохнул, пытаясь усмирить вызванный пренебрежительным тоном гнев, выпрямился и сцепил за спиной руки. Спокойствие.

– Моя работа требует осторожности. Если я начну направо и налево отрезать головы каждому провинившемуся, то…

– Разве ты не делаешь именно так во время своих патрулей? Разве кто-то из твоих людей поступает иначе? Десять пойманных нарушителей в этом месяце, и среди них ни одного, кто дожил бы до камеры. К чему это двуличие, Хант?

– Я цербер, а не палач!

– Ты будешь тем, кем я скажу! – неожиданно заорал Канцлер, и швырнул на стол очередной документ. – Цербером, палачом, пресмыкающимся или никем! Я здесь решаю. А ты, всего лишь высшее звено в службе Исполнения приговора, и будь добр, вспомни об этом в следующий раз, когда решишь отнять моё время!

Канцлер замолчал, какое-то время сверлил взглядом застывшего Ханта, а потом поднялся и подошёл к окну, за которым уже темнело мутно-красное небо. Повисла тишина, нарушаемая лишь гулом преобразователя воздуха, а потом послышался вздох.

– Вот поэтому я до сих пор не ввёл тебя в совет Канцеляриата. Ты слишком молод, импульсивен. Со временем твоя горячность перейдёт в ценную способность быстро принимать самые сложные решения, но пока рано. И потому ты обязан следовать мне, и букве закона, которую я несу.

Голос Канцлера был тих, а сам он не отрывал взгляда от поднимавшейся вдалеке Бури. Она стеной вставала меж Городом и садившимся солнцем, искажая и без того неестественный свет до оттенков какой-то неведомой грязи, а потом длинно взвыла сирена. Канцлер повернулся.

– Объяснись, чем я обязан этой… пубертатной выходке?

Хант на мгновение стиснул в кулак сцепленные за спиной руки, но промолчал.

– Артур? Я разрешаю тебе говорить.

– На площади я почувствовал взгляд.

– Вот как? – кажется, Канцлер был удивлён, но не сильно. – Значит, наши крыски лично пришли посмотреть.

– Мало того, они были где-то в первых рядах.

– Похвальная смелость, – хохотнул Канцлер. – Но я по-прежнему не вижу оснований для твоих истерик.

Ханту потребовалось несколько секунд, чтобы молча проглотить оскорбление и не сорваться. Он дотронулся до своей маски, провёл пальцем по свинцовому контуру около визоров и зло щёлкнул по респиратору. Но это было единственное, что Хант себе позволил. Наконец, он проговорил:

– Они не будут ждать и копить злость, как вы считали, наставник. В них нет ни страха, ни сомнений. Взгляд, который я ощутил, скорее, говорил об интересе, чем о… – Хант махнул рукой в попытке подобрать нужное слово. – Это было любопытство, Канцлер. Холодное. Расчётливое. В их головах есть чёткий план, которой им предстоит воплотить. И сегодняшней казнью мы не смутили их, а всего лишь внесли несколько коррективов. Теперь за мной будут следить, и это свяжет мне руки. Я не смогу больше легко использовать свои методы.

– Методы? – с насмешкой переспросил Канцлер.

Он снова отвернулся к окну, наблюдая, как вдалеке исчезает сизое небо за тяжело поднимавшимися пластинами Щита. Его слегка ржавое тело постепенно накрывало Город, оставляя единственный зазор для шпиля Башни. Ещё пара часов, и Буря будет неистово бить в окна этого кабинета. Не так сильно, конечно, как близ земли, но достаточно, чтобы нагнать тоску. Свет мигнул, сообщив, что здание перешло на автономные генераторы, и со скрежещущим лязгом Щит замкнулся в усечённую полусферу. Убедившись, что Город под защитой, Канцлер повернулся.

– Так, что там с методами? Ты говоришь об облавах? Или о бедолагах, вышвырнутых за пределы Щита прямиком перед Бурей? Если ты взялся оспаривать решения Канцлера, будь готов обосновать чем-то получше, чем просто чутьём. Что ты не можешь сделать сейчас, чего делал тогда?

– Я не могу действовать тихо и незаметно. Вся моя агентурная сеть окажется под угрозой, потому что они теперь знают, кто именно будет искать.

– А раньше они, по-твоему, не догадывались?

– Раньше они не знали, что мы ищем сообщников. Теперь эти люди будут готовы и станут вдвойне осторожней. У нас нет ни времени, ни возможности перепроверять генетические карты каждого жителя, чтобы найти тех, кого скрыла Мессерер.

Канцлер задумчиво прищурился, не сводя взгляда с Ханта, а потом опустился в своё кресло. Несколько секунд он разглядывал лежавшую на столе маску, прежде чем открыл один из ящиков стола и достал металлическую банку. Артур знал, что за мазь в ней находится. Искалеченная радиацией кожа требовала особенных мер, но об этом знали немногие. Как и о том, что в своё время Канцлер дважды участвовал в ликвидации последствий падения Щита. И Хант готов был поклясться здоровьем Суприма, что ни один из совета Канцеляриата не входил в число избранных. Жизнь Города превыше всего! Однако, наблюдая, как глава Города втирал белёсого цвета дрянь в огрубевшие, как кора дерева, руки, Хант впервые заметил, насколько Канцлер был уже стар. А тот сжал пальцы в кулак, проверяя, насколько эластичной стала вновь кожа – шершавая, вся в буграх и застарелых трещинах на сгибах между фалангами.

– Ты думаешь, они знают друг о друге? – спросил он после молчания. – Это не похоже на Мессерер. Весьма опрометчивый шаг, который легко может привести к катастрофе. Упадёт один – рухнут и все остальные.

– Или, наоборот, ещё больше сплотятся. Мне не даёт покоя, как легко мы поймали предателя. Словно, нам нарочно подсунули все улики и заставили действовать так, хочется им.

Канцлер немного помолчал, прежде чем хмыкнул.

– Это всё тебе рассказал один взгляд?

– В нём крылось достаточно, чтобы мои инстинкты сработали. Мы зря раскрыли все карты.

Послышалось недовольное цоканье, и Канцлер тяжело поднялся. Подойдя вплотную к Ханту, он положил руку ему на плечо.

– Таково было желание Суприма, и не тебе его оспаривать, Артур.

– Но… – начал было Хант, однако оборвал себя, когда перед лицом замаячил чуть кривой палец Канцлера.

– Не тебе и не сейчас. Дело сделано. Глупо сейчас спорить верным было решение или нет.

Эти слова были сказаны таким тоном, что Ханту оставалось только смириться. И всё равно он какое-то время сверлил взглядом невозмутимого Канцлера, прежде чем шумно выдохнул и закатил глаза. Послышался смех.

– Не пытайся меня обмануть, Артур. Я знаю тебя с младенчества. Двадцать пять лет, с тех самых пор, как забрал тебя из Интерната. Как увидел в тебе то, о чём остальным можно только мечтать. Ты совершенный набор генов, Хант, поэтому у тебя нет права на ошибку. Ты должен поймать всех щенков Мессерер и покончить с этой угрозой, не дожидаясь, когда поднимется волна бунтов. Жизнь города превыше всего, а они трещина в нашей защите.

– Почему? Они лишь кучка эмоционально нестабильных граждан. Что в них такого?

Хант бросил внимательный взгляд на наставника, который явно колебался, решая доверить ли главе Карательной службы ценную тайну. Наконец, Великий Канцлер на мгновение поджал губы, почему-то отвёл взгляд и сухо проговорил:

– Мессерер долгое время вела один важный проект.

– Селекция?

– Вроде того, – уклончиво ответил Канцлер. Он пожал тонкие губы, прежде чем заговорил: – Ген сострадания – это мутация, которую мы думали, что искоренили очень давно. Рудимент. Его обнаружили в первые годы, пока ещё строился Город, а куцые остатки человечества прятались в подземельях, пытаясь пережить катастрофу. Они были напуганы и истощены. Но будущий Суприм был дальновиден, он сразу понял, какую опасность несёт в себе тяга людей к ненужным эмоциям. И тогда генетики взялись за работу. С каждым новым поколением мы выводили расу свободную от бремени совести. Мы так же любим, грустим, дружим, но не сожалеем. Наши чувства поверхностны, позволяя испытать радости жизни, но без побочных эффектов в виде разочарования или тоски. Город просто не мог себе это позволить. Мы рождаемся и умираем по расписанию, съедаем чёткую норму ресурсов, вдыхаем нормированные дозы воздуха. Ни граммом больше, ни кубометром меньше, ни днём дольше, чем это просчитано. От жизни одного зависят жизни тысяч других. И жизнь одного не стоит жизни всех остальных. Таковы правила выживания здесь. Закон. А буква закона должна быть лишена какой-либо страсти или неизбежного сожаления.

– И в чём проблема?

– Мы вырождаемся, Артур. Как бы чисты ни были наши гены, искусственный мир Генетических ферм не может тягаться с естественной эволюцией. Всё, что мы там выращиваем становится только хуже. Поэтому однажды попробовали изменить это.

– Чем вас не устраивают тогда живорождённые?

– Они неконтролируемы. Мы же хотим поместить очищенный от ненужного гена образец в тело матери, создав иллюзию натуральности. – Канцлер махнул рукой. – Естественности, если хочешь.

– Как я вижу, эксперимент не удался, – хмыкнул Хант, припомнив свой последний визит на Ферму, где генетические образцы ждали своего часа. Естественности и натуральности там точно не наблюдалось.

– Не совсем, – тем временем уклончиво ответил наставник, и Артур заинтересованно поднял бровь. – Возникла проблема. Образцы не приживались. И я подозреваю, что в этом виновата Руфь Мессерер.

– Она занималась этим? – с лёгким недоумённым смешком спросил Хант.

– Она это придумала. Это была сплошная математика, которую Руфь Мессерер, однажды поставила под сомнение и потому была отстранена от проекта.

– Что она сделала?

– Это уже неважно. Мессерер мертва и больше не сможет помешать, – процедил Канцлер. – Теперь меня волнует, чтобы исследования не останавливались. А потому во избежание новых проблем, я хочу, чтобы ты лично контролировал их.

– Но я ничего не смыслю в генетике!

– Значит, найди того, кто сможет, – отрезал наставник. – Только убедись, что это не один из выродков Мессерер.

Они замолчали, оба уставившись за окно, в которое начинали бить первые порывы Бури. Где-то внизу, на окраинах Города, прямо сейчас тело Руфь Мессерер растворялось в огромных чанах, чтобы стать удобрением. Смерть здесь определяла жизнь, и даже у предателей был шанс получить искупление. Вдруг, Канцлер покачал головой.

– У меня будет к тебе ещё одна просьба…

– Я знаю, – перебил Хант. – И мой ответ прежний. Меня полностью устраивает штатная служба… отдыха и Лина.

– Дело не только в этом. Ты слышал, что я сказал. Это необходимая вещь хотя бы для продолжения твоего генетического потенциала. – Канцлер дотронулся до лица Ханта, поворачивая то к свету, и постучал по подбородку. Как раз там, где была ямочка. – Совершенство не знает предела. А твой исходный материал просто превосходен. Осталось найти достойную пару хромосом, а остальное – дело лаборатории…

Канцлер собрался сказать что-то ещё, но в этот момент в дверь постучали.

– Это твои, – вздохнул он и улыбнулся в ответ на скептически поднятую бровь. – Только у этих ребят хватит наглости искать тебя в кабинете Верховного Канцлера.

Хант хмыкнул, а потом рассмеялся.

– Пожалуй, – покачал он головой, в два больших шага пересёк кабинет и распахнул дверь.

Сначала Ханту показалось, что там никого нет, но потом из тени коридора, освещённого лишь авариными лампами, отлепилась чёрная тень и материализовалась в Юджина Варда. Правая рука Ханта и главный претендент на его пост в будущем был, по обыкновению, бледен, что лишь усиливалось на фоне тёмных одежд, а собранные в аккуратный хвост светлые волосы и вовсе светились немного потусторонне.

– У нас проблема, – без предисловия начал он, и Хант уже знал, о чём пойдет речь. – Южная окантовка Щита. Датчики засекли движение, а потом и прямой контакт.

Взгляд на площади не соврал, игра началась, и только что был сделан первый ход. Хант осклабился, что, видимо, больше походило на какой-то оскал, потому что Вард непонимающе поднял брови.

– Собирай всех, – вместо ответа бросил Артур. – И проинформируй службу Щита. Полагаю, они до сих пор помнят, кто такой Стивен Джонс. Так дадим им отомстить.

С этими словами он захлопнул дверь и вернулся к столу, чтобы взять шлем. За окном всё ещё мерзко выла сирена, а значит Буря в самом разгаре. Что же, крысы выбрали идеальное время, когда патрулировавшие улицы «глаза Канцлера» были бесполезны из-за работавшего на износ Щита, а возможные свидетели сидели в убежищах по домам. Блестяще. Взяв в руки маску, Хант уже щёлкнул было замками, но ощутил лёгкое прикосновение и оглянулся.

– Не подведи меня.

Наставник смотрел внимательно, словно хотел, подобно токсичной пыли, что сейчас заметала улицы города, просочиться в каждую пору, проникнуть в вены и добраться до сердца своей личной ищейки. Лучшей из лучших. Собственноручно сотворённой. И Хант ответил ему короткой кривой усмешкой.

– Не подведу. – Голос из-под маски прозвучал глухо.

Послышался щелчок замков, и Хант подхватил со спинки стула тяжёлый плащ. Небрежная фраза, брошенная как будто бы невзначай, настигла его, когда он уже взялся за ручку двери. И по её содержанию стало понятно, что Верховный Канцлер специально выбрал этот момент.

– Хант. Когда евгеника получает под собой научную почву, она становится генетикой. Запомни.

На это глава Карательной службы ничего не отвел. Лишь коротко кивнул и вышел за дверь.

Глава 2

Совершенство внутри не означает совершенства снаружи, как не означают совершенное общество создающие его совершенные люди. Подчас именно из неправильностей складывается наиболее прочная структура, которая держится, сцепившись между собой всеми неровностями. Она не даёт частям соскользнуть и распасться.

К сожалению, человек слишком любит приводить всё к общему знаменателю, сглаживать до идеальности, создавать обтекаемость, чтобы получившийся результат возвести в высшую степень и назвать эталоном. Наш максимализм неисчерпаем, как не заканчивается жажда познаний и страсть к улучшениям. Возможно, именно это и привело человечество сначала к катастрофе техногенной, затем телесной, а потом и духовной.

В погоне за идеальностью мы утратили то, что дала нам природа. Словно бактерии, мы теперь размножаемся лишь в стеклянных пробирках, а потом выращиваемся на инкубаторной ферме, потому что больше ни на что не способны. Мы утратили единственный шанс на выживание, решив, что селекция и сегрегация помогут избежать других катастроф, если мы создадим гены идеологически верных людей. Канцеляриат называет это «истинной эволюцией», но, глядя на продукт наших лабораторий, я знаю, что это провал. Мы деградируем с того самого мига, когда под личиной пользы для Города евгеника получила научную почву. Именно тогда она превратилась в генетику, а учёный стал её палачом. 

Я знаю, о чём говорю. Я один из верных рабов этой программы. И я намеренно выращиваю искусственных людей, которые не способны к естественному размножению. Бесчувственных, бессмысленных, бесполезных. Но также я знаю, что обмануть природу практически невозможно, и раз в несколько лет случается сбой. Мы называем их бракованными, но, на самом деле, они самое правильное, что может быть в нашем исковерканном мире. Живорождённые. 

Дневник Руфь Мессерер

Лифт спускался удручающе медленно. Из-за перехода на резервные генераторы приходилось экономить доступные мощности, и ни о каком ускорении не могло быть и речи. Поэтому Хант прислонился к стене и приготовился ждать – путь со сто пятого этажа будет небыстрым. В кабине было тихо, только где-то вверху чуть поскрипывали стальные тросы, да едва слышно трещали лампы аварийного освещения. Вдох-выдох. Неожиданно респиратор издал сиплый звук, будто кого-то душили, поток воздуха на мгновение прервался, но затем послушно засвистел дальше. Хант знал, что фильтр давно требовал замены и накопил порядочно радиоактивной пыли, но всё медлил с ротацией. Он не знал почему. Каждый день находил сотни причин, что ему некогда или не до того, но сам в них не верил.

На самом деле, для него было нехарактерно подобное пренебрежение к собственной безопасности. Хант жил по инструкции и чётко следовал правилам, потому что его работа требовала постоянной собранности и внимания, а этого невозможно достичь, если позволяешь себе хоть на минуту расслабиться. За годы учёбы в Академии и работы на Канцлера в свои неполные тридцать Хант научился не спать по несколько суток, переносить зубодробительный холод, молча терпеть боль, не пить, не есть и даже иногда не дышать. Поэтому существование в рамках кодекса Хант считал наиболее эргономичным. Но этот фильтр…

Хотя маска не считалась обязательным атрибутом существования в Городе, на людях Хант предпочитал её не снимать. Ужас не имеет лица, а он был именно им. Страхом. Безысходностью. Смертью. Тем последним, что видели некоторые, прежде чем стать городским удобрением. Но, вопреки расхожему мнению, Артур не получал от этого удовольствия. Это была всего лишь работа, для которой он был рождён и которую обязан был выполнять со всем тщанием верного служителя Города и Суприма. Ничего личного. Так было до Ханта, так есть сейчас, и так останется впредь. Каждый Каратель считался олицетворением правосудия, ибо кодекс гласил, что только через страх смерти рождается послушание, которое держит людей в деснице Закона. Их девиз был прост и понятен – «Сила и Справедливость». Но только мало кто знал, насколько надо быть сильным, чтобы оставаться всегда справедливым.

Сегодня на площади Хант ощутил это сполна, когда от стоявших у него под ногами людей повеяло привычным смирением. И это наверняка успокоило бы его тренированное чутьё, не поймай он тот самый взгляд, от которого внутри поднялась волна странных эмоций. Этот кто-то явно был зол, а ещё совершенно в отчаянии. Там, на помосте, Хант так ясно почувствовал чью-то боль, что его сердце вдруг сильно забилось. Он не мог назвать это удовлетворением или же радостью. Если честно, Ханту вообще было плевать, где убивать очередного предателя: перед всеми на эшафоте или в очередной вонючей дыре где-то на окраине Города. Но тот взгляд, который так выделялся на фоне однотипной толпы, явно считал по-другому. И от этого внутри всё нетерпеливо сжималось, толкая как можно скорее найти источник этих эмоций. Интересно, они уже сталкивались? Была ли это личная неприязнь или абстрактная злость?

Подняв голову, Хант уставился на обшитую углепластиком стену кабины и хмыкнул. Будет интересно побеседовать с этим «взглядом» с глазу на глаз. Он презрительно фыркнул на сомнительный каламбур, и в этот момент воздуха в лёгких стало вдруг не хватать. Респиратор снова споткнулся на вдохе, и руки было сами потянулись к креплениям маски, но тут же замерли, а потом вернулись в позу «спокойствия». Хант размял плечи, словно хотел скинуть доспех, медленно выдохнул и замер. От фильтра несло затхлостью и влажной пылью, что вернуло вновь к мыслям о маске. И появилось странное ощущение, будто ему тесно в этом форменном облачении, которое до недавнего времени он носил с присущим ему равнодушием.

Хант нахмурился и попытался вспомнить, когда всё началось. Наверное, с допроса Руфь Мессерер. В её серой камере, с отдушиной где-то на уровне пола, было тесно и удивительно темно даже ему. Визоры почти не справлялись с царившим по углам сумраком, и только многолетняя привычка ориентироваться на слух позволила Ханту чувствовать себя довольно свободно. Однако застывшую около стены немолодую женщину темнота, кажется, не беспокоила вовсе. Хант чувствовал, как она внимательно следит за ним взглядом, словно могла рассмотреть чужое лицо даже за толстым слоем из металла и углепластика. Чушь, но он впервые ощутил себя… Хант не мог подобрать нужного слова. Неуютно? Тревожно? Обычно такие эмоции испытывал кто-то другой… кто-то по ту сторону допросного стола или двери в камеру. Но Мессерер его не боялась. Она будто бы знала каждый следующий шаг, который предпримет главный Каратель, и старательно отыгрывала свою роль.

Это раздражало. Бесило настолько, что Хант однажды не выдержал. Он понимал, что сломанное плечо и тридцать ударов кнутом вряд ли добавят показаниям Мессерер чёткости или откроют парочку новых сообщников, но остановиться не мог. Ему хотелось хоть на минуту прервать этот всезнающий взгляд и вырвать глаза… Выдавить пальцами и сжать в ладони, чувствуя сквозь кожу перчатки, как они лопаются в кулаке. Наверное, в конце он так бы и поступил, но приказ Канцлера вынудил бойцового пса сесть на цепь.

Хант не знал, почему так возненавидел эту чёртову Мессерер. Он ведь даже не знал её толком. Мельком сталкивался в Генной Лаборатории, когда приходил с очередной формальной проверкой, и на паре приёмов у Канцлера, где решал всё-таки появиться. Она была абсолютно непримечательна. Самой обычной. Тем, в ком так сложно заподозрить прогнившее дно, которое могло стоить Ханту карьеры.

Он в бешенстве зарычал и со всей силы приложился затылком о стенку кабины. Раздался скрежет металла о свинцовые «рёбра» на шлеме, аварийные лампы тревожно мигнули, и тут лифт остановился. Двери открылись на одном из подземных этажей Башни, откуда немедленно потянуло сыростью улицы и сладковатым ароматом жжёной карамели выхлопных газов.

– Мы засекли попытку пересечь границу Щита, – немедленно отчитался Вард, который поджидал Ханта у лифта. Он коротко кивнул остальным и зашагал рядом, стараясь успеть под размашистый шаг главы Карательной службы. А тот скосил взгляд сквозь визоры и коротко приказал:

– Надень маску. Вряд ли ты хочешь сдохнуть от интоксикации и стать для нас биотопливом.

– Не дождёшься, – хмыкнул Вард, а потом со вздохом добавил: – Что-то фильтр… в последние дни барахлит…

На этих словах Хант вдруг замер и повернулся к Карателю, который как раз герметизировал шлем. Последовал тихий свист, и с глухим всхлипом соединилось последнее из креплений.

– Что ты сказал? – едва ли не по слогам медленно спросил Артур, пытаясь догнать ускользавшее неясное чувство.

– Фильтр, – уже глухим и немного электронным голосом отозвался Юджин. – Иногда его словно заклинивает на вдохе, но проходит пара секунд, и всё снова работает… до следующего такого же раза. Пока не критично, но весьма раздражает.

– Действительно, – задумчиво проговорил Хант после паузы, а в мозгу уже щёлкали одна за другой странные мысли. Он ещё толком не понимал, что именно его настолько насторожило – странное поведение респиратора или неожиданное совпадение, – но подушечки пальцев уже приятно покалывало. Верный признак, что чутьё снова не подвело. И всё же, вынужденно отвлекаясь от такой интересной загадки, Хант сосредоточился на текущей проблеме. Его ждал Щит и бушевавшая в Городе буря. Так что он отвернулся и ровно проговорил, ничем не выдав своей настороженности. – Зайди к техникам и замени.

– Он новый, Хант. Похоже, с браком вся партия.

– Возможно.

Или же нет.

Хант нетерпеливо скрипнул зубами, но двинулся в сторону припаркованных глиссеров, где из-под широких задних колёс стелился тот самый дымок, что пах карамелью. Этот запах пробивался даже сквозь респиратор, оседая на языке ядовитой горькой слюной, отчего Хант поморщился. Он натянул посильнее перчатки, а потом привычным движением уселся на свой личный глисс, заводя огромное сердце тяжёлой машины. Коленями он чувствовал вибрацию корпуса, которая то и дело пробегала от двух передних колёс по независимым стойкам. Она отдавала приятной дрожью в ладони, которые сжимали ручки акселератора, и глохла где-то в карбоне чернёного заднего диска. Хант снова машинально поправил перчатки, ожидая пока все соберутся, и шрамы на правой руке, что оставил на память ему этот глиссер, привычно заныли.

Управлять подобной махиной из металла, резины и углепластика было непросто. Да, из-за двух независимых передних колёс, глисс прекрасно входил в повороты на узких улицах города, за что и получил своё прозвище. Но в остальном он был созданием довольно тяжёлым, и дело было не только в его немаленьком весе или довольно токсичном выхлопе. Особенностью каждой машины был её искусственный интеллект, соединённый с «разумом» Города. Как и любая подобная электроника, начиная от базовой вентиляции, заканчивая самим Щитом, она подчинялась заложенным давным-давно алгоритмам, за которыми следил Великий Суприм. Именно он определял нормы воздуха, воды или время комендантского часа, отвечая за безопасность целого Города. Да, со временем глиссер идеально подстраивался под владельца, но Ханту, очевидно, достался особенно своевольный. Несколько раз тот откровенно пытался его убить, прежде чем они нашли общий язык и, можно сказать, подружились. Хотел ли его смерти сам Город, или то было особенностью данной машины, Артур не знал.  Но именно из-за этой особенности пользоваться чужим глиссером считалось опасным, впрочем, и желающих было немного. Если честно, Хант вообще не мог вспомнить хоть один случай, чтобы кто-то на это осмелился. Самоубийц в Городе было предсказуемо мало.

Тем временем позади послышался равномерный гул проснувшихся моторов, и, когда по полу уже начал растекаться густой дым из выхлопных труб, Хант резко дал по газам. В визоры маски немедленно забарабанила мелкая песчаная пыль вперемешку с надоевшим дождём, в ушах тоскливо завыла сирена.

Ну, здравствуй, Буря.

Они пробирались тёмными улицами, не сбавляя скорости даже на поворотах, и чем ближе становился периметр Щита, тем сильнее были потоки набегавшего воздуха, и тем громче выла сирена. Когда они пересекли мигом проржавевшие рельсы одного из заводских путей на краю Города, стало понятно – этот шторм совсем не похож на те, что Хант видел раньше. А видел он многое… Частицы, что до этого били по корпусу глиссера и высекали лишь бледные розоватые искры, теперь стали крупнее. Они молотили по шлему, по коже перчаток, по передним колёсам и бензобаку, отчего электризовали уже налипший радиоактивный песок, вынуждая тот светится призрачным алым светом. Экран навигатора сначала забарахлил и покрылся сеткой помех, а потом совсем отключился, не подавая больше признаков жизни. Хант попробовал было включить запасной, но электрический ветер вокруг был таким плотным, что двигатель, который и без того едва не задыхался в пыли и воде, взвыл ещё громче в попытке добрать недостающие обороты, и пришлось сосредоточиться на управлении. Синтетический разум машины боролся изо всех сил с разряженным воздухом, а Хант вместе с ним.

Скрипнув зубами, он ещё немного ускорился, уже понимая, что эта ночь станет самой непростой для привыкшего к подобному Города. Ему нужно успеть найти хоть пару следов, прежде чем те засыплет песком, а потом смоет очередным реактивом в сточные трубы. Артур знал, что рискует. Приближаться к Щиту и в обычные дни было опасно, но сейчас его магнитное поле работало с полной отдачей, пожирая всю мощность четырёх огромных реакторов, что размещались под Городом. А потому уже на полпути Хант почувствовал, как мелко задрожала под колёсами глисса земля. С каждой секундой это гудение становилось невыносимей, а потому мелькнула и тут же исчезла тревожная мысль, что жителям на окраинах сегодня придётся туго. Интересно, сколько из них утром привезут в общественный крематорий? Впрочем, нет. Не интересно. Сейчас Ханта интересовал только Город, который явно был чем-то обеспокоен. Это чувствовалось по тому, как торопливо вспыхивали дежурные уличные фонари, и как надсадно выли сирены предупреждения. А потому Артур наклонился вперёд, почти слившись с чёрным корпусом глисса, а ещё через пару минут вылетел прямо к закрытым воротам и резко затормозил.

В попытке сократить тормозной путь ему пришлось почти уложить глиссер на бок. И разбрызгивая по сторонам искры, вспыхнувший алым шар проскользил по каменным плитам, после чего замер. Следом, повинуясь вскинутой Хантом руке, остановились и остальные. Запах озона стал невыносим даже под маской, и он машинально потянулся к встроенным в шлем кислородным баллонам. Дальше предстояло идти своим ходом, так что надо быть осторожным.

Артур спрыгнул с глиссера, покачнувшись под порывами безумного ветра, и посмотрел вниз, где тяжёлые сапоги немедленно замело слоем песка и какого-то мусора. Наклонившись, он набрал горсть этой пыли и вгляделся в неё через визоры. Странно. В лицо ударил новый порыв, и по доспеху, наверняка оставляя на нём след из царапин, с такой силой забарабанили мелкие камни, что Ханту пришлось опереться коленом о землю. Странно и очень неправильно. Он медленно повернул голову и всмотрелся в мерцавший сиянием Щит. Неправильно, странно и очень опасно.

Чутьё Ханта взвыло вместе с надоевшей сиреной, от продиравшего визга которой уже ныли кости. Но, поднявшись на ноги, он отстегнул от глиссера плащ, что немедленно захлопала крыльями в безумных ураганных потоках, закутался в прочную ткань и медленно, через силу делая каждый шаг, двинулся в сторону железной стены, которая простиралась от земли и до небес от самых ворот. Передатчик в ушах попробовал было всхлипнуть волной помех, видимо Вард пытался что-то ему сообщить, но Хант лишь вновь вскинул руку, приказав остальным оставаться на месте. Он сам.

Щит представлял собой первый и последний из эшелонов защиты, которой окружили себя те, кто сумел выжить в те далёкие и смутные дни. После нескольких лет бесконечной зимы, которая наступила из-за застывших в воздухе частиц пепла, выползшие из подземных тоннелей люди сделали всё, чтобы никогда не вернуться туда. Поэтому и появилась она – система из заграждений. Магнитной, физической и даже психологической обороны, что куполом накрыла построенный на костях и остовах зданий тот самый Город. И гул Щита считался здесь таким же символом жизни, как воздух, вода и продолжение рода. И именно это должен был защищать Хант. Город. И потому, когда он увидел… Когда он и вправду увидел…

Забавно, но там не было ничего. Совершенно. Железные защитные плиты, что поднялись по сигналу тревоги, были, как и прежде, прочны и незыблемы. Ни дожди, ни бледное солнце, ни ветры, ни шторм не оставили на них почти никакого следа, кроме налёта из ржавчины. А потому Артур стоял, из последних сил сопротивляясь налетавшему неизвестно откуда дикому ветру, и молча смотрел, как мерцает сиянием купол – опасно и страшно. Наконец, Хант сделал несколько шагов, чувствуя, как жжёт кожу даже под защитным слоем доспеха и коснулся шершавой поверхности. Дюйм за дюймом, несмотря на то что на подушечках пальцев уже наверняка плавилась кожа, он вёл по одной из металлических плит и мерцавшему под ней гексагональному контуру, пока вдруг не замер. Его колебания длились только мгновение, прежде чем рука сама потянулась к нацарапанной на ржавой поверхности надписи:

«Смерть Канцлера – надежда Свободы!»

Пальцы в перчатке судорожно проскребли по плите, словно хотели содрать её прочь, но вместо этого лишь немного осыпали налипший песок и смазали текст. Дрогнуло полыхавшее вокруг сетчатого контура бледно-зелёное свечение, руку пронзило ошеломительной болью, отчего показалось, будто она вспыхнула тем же холодным огнём, а потом Хант резко развернулся и зашагал прочь.

– Уходим, – приказал он, как только ожил динамик.

– Но, Хант! – попробовал возразить один из Карателей и тут же заткнулся, когда в его защищённую доспехами шею впились сгоравшие от дикого жжения пальцы.

Артур стиснул их с такой силой, что послышался треск, перекрывший стоявшую вокруг какофонию звуков, а потом в предплечье вцепились руки задыхавшегося любителя спорить. И в другой день он усмехнулся бы этим потугам, но сейчас это лишь подстегнуло и без того пылавшую внутри злость. Так что протащив тело Карателя до его глиссера, он швырнул его тушу прямиком на машину и отвернулся.

– Что за… – послышался в динамике голос недовольного Варда.

– Я сказал уходим. Сообщите службе Щита, что их услуги не требуются. Надо было беспокоиться раньше.

Хант замолчал, излишне резко запахнул полы плаща, чувствуя, как ветер уже почти сбивает с ног, а потом огляделся по сторонам. Трущобы окраин всегда выглядели весьма удручающе, сегодня же, в холодном свете Щита, чьё поле переливалось от зелёного к фиолетовому, они больше походили на склеп. Каковыми, в общем, и были. Город ошеломлённо молчал, так что Ханту ничего не оставалось, как усесться на глиссер и завести натужно взвывший мотор.

– Пусть утилизаторы зачистят район. Вряд ли здесь будут выжившие, но если найдут… – Он вновь бросил взгляд на тёмные окна, что зияли пустыми провалами там, где некогда были стёкла. Что, чёрт побери, происходит?! Ответа, конечно же, не было, и Артур стиснул ручки руля.  – Если найдут, то добейте. Нам не нужна лишняя паника.

С этими словами он выжал акселератор и с визгом шин нырнул в черноту, которая скрыла за собой Щит. В спину ударило мелкое крошево пыли.

***

Раз, два, три, четыре, пять… Флор торопливо считала секунды до момента, когда придёт её очередь. Мимо неторопливо проехал длинный состав городского пассажирского поезда, похожий на чью-то металлическую кишку, сверху по виадуку промчался ещё один, и обдал стоявших у самого края дороги вонючими карамельными выхлопами. Флор постаралась незаметно задержать дыхание. С её наполовину работавшими лёгкими не стоило лишний раз рисковать.

– Пожалуйста, дождитесь сигнала. Не пересекайте жёлтую линию без разрешения. Это небезопасно. Пожалуйста, дождитесь сигнала. Не пересекайте… 

Мягкий электронный голос уличного оповещения с тщательно замаскированной угрозой подсказывал путь спешившим по делам жителям Города. Люди двигались небольшими ровными группами по тщательно установленным маршрутам, что проложили для них в отделе Управления, и не было ни одного лишнего жеста, вдоха или ненужного шага, который сломал бы этот идеальный порядок. Это был своеобразный геометрический танец, красивый мир параллельных прямых и пересечений, где каждая фигура чётко знала своё место и положение. И горе тому, кто решит это нарушить! Флор чуть скосила глаза и посмотрела на одного из Карателей, что стоял на её перекрёстке. Как всегда, чёрный и в маске.

После сегодняшней ночной Бури их число возросло кратно, и она знала, в чём было дело. Послание, так по-ребячески оставленное Стивеном, достигло своего адресата, и тот повёл себя в точности, как и думала Флор. Впал в ярость. Вообще, она не относила Ханта к предсказуемым людям. Узнать, что творится в голове самого одиозного приспешника Канцлера, было почти невозможно, а ещё просто опасно! Главный Каратель был скрытен, а удивительное даже по меркам их равнодушного общества пренебрежение к жизням других, вынуждало обходить его стороной. Он был груб, когда не молчал. Жесток, если того требовали его внутренние стандарты. И крайне опасен в любом состоянии. За всё время работы Флор видела его всего дважды и отчаянно не хотела увеличивать это число. Поэтому она была против выходки Стивена, хотя понимала, что ему просто хотелось выплеснуть боль. Вчера им всем было плохо, и, будь её воля, Хант первым отправился бы к праотцам с перерезанным горлом, за всё, что он сделал, но Руфь… Руфь. Флор судорожно вздохнула.

– Согласно данным министерства Нормирования, в этом месяце ожидается профилактическое отключение от городских фильтров частных и общественных зданий. Суммарное безвоздушное время составит… тридцать минут. Будьте внимательны, – ласково проинформировал голос, принадлежащий разуму Города, и Флор поудобнее перехватила маску.

Никто из них не понимал, почему Мессерер так настаивала на личности Ханта. Что в нём было такого, отчего стоило побороться за эту весьма мерзкую душу? На его руках кровь тысяч таких, как они – бракованных. Живорождённых и тех, кому не повезло «подцепить» вирус того самого сострадания. А теперь и кровь Руфь, что отчаянно просила Флор хотя бы попробовать.

– Я не стану говорить о прощении. Боюсь, даже ты не сможешь найти в себе столько сочувствия, но он может помочь, – сказала она однажды.

В те времена Флор ещё не догадывалась, насколько чудовищный в своей трагедии план зрел в голове Мессерер, и легко позволила себе согласиться. Тогда всё казалось таким… умозрительным, далёким, необязательным, слегка философским. «Зерно добра есть в каждом зле». Ха! Что ж, теперь она осталась один на один с обещанием и Артуром Хантом, к которому непонятно даже было, как подступиться. Флор скрипнула зубами, и в этот момент что-то больно ударило под лопатку.

– Пошевеливайся!

От сильного толчка Флор едва не потеряла равновесие и вдруг обнаружила, что впереди стало неправильно пусто. Задумавшись, она пропустила разрешающий сигнал перехода и теперь задерживала группу. Это, разумеется, заметил один из Карателей, который уже заносил её промах в личное дело. Рядом, полные электронного любопытства, зависли несколько «глаз Канцлера». Вот же дерьмо!

– Да-да, простите, – торопливо пробормотала она и под сопровождение прохладного голоса поспешила нагнать остальных.

– Переход разрешён. Пожалуйста, держитесь безопасной зелёной линии. Переход разрешён. Пожалуйста, держитесь безопасной зелёной линии…

Флор украдкой взглянула на обочину дороги, где ещё виднелся не убранный с ночи песок, и поджала губы. Однажды это закончится. Однажды они смогут забыть о раздирающем звуке сирены… смогут забыть о необходимости смерти, что завтра им может не достаться талонов на баллон с кислородом, что их дети вовсе не дети, а продукт человеческих Фабрик… что кто угодно мог стать непригодным на основе своей же генетической карты, если появится кто-то лучше, умнее, идеальнее. Однажды они смогут сами решать, чем заниматься – пробовать, ошибаться, искать что-то новое. Однажды, да. Однажды и это станет историей. Но для этого им нужен проклятый Хант. Знать бы ещё почему.

– Пожалуйста, наденьте маску. Ожидается ветер. Пожалуйста, наденьте маску. Ожидается ветер…

О нет, как же не вовремя! Она же теперь опоздает! Однако людские колонны послушно замерли, раздался нестройный шум от множества щелчков, а затем завыла сирена. Флор сделала пробный вдох безвкусного воздуха и на мгновение прикрыла глаза.

Сегодня, слушая разговоры своих хоть и добрых, но весьма недалёких соседей, с которыми делила выданную им на троих квартирку почти на самой окраине Города, она знала, о чём спросит Стивен, как только её увидит. Когда? Когда закончатся эти ненужные смерти? Когда они наконец положат конец власти искалеченных евгеникой полубезумцев? Когда… когда… когда… Он рвался действовать и пылал настолько искренней ненавистью, что Флор иногда становилось от этого страшно.

Стивен Джонс был тем самым фанатиком, что возглавил после Руфь их Сопротивление. И если раньше Мессерер ещё могла его урезонить, то теперь, вкусив единоличной власти, он стал почти неуправляем. «Сильный лидер для тяжёлых времён», – говорил Стив, но Флор в это не верила. При всей её любви к Джонсу, он был не тем, кто смог бы возглавить Город. К сожалению. Слишком импульсивный, слишком неосторожный, слишком эгоистичный и авторитарный… ох. В нём всего было слишком, что грозило большой катастрофой. Флор не знала, почему ей так казалось. Она просто чувствовала. Или это был Город, который каждый раз будто вздрагивал, стоило Стивену пересечь границу Щита. Глупости, конечно. Происки напуганного воображения. Но Руфь говорила, что для искусственного интеллекта Джонс был предателем, и, к своему стыду, Флор его понимала. Город. Не Стива. Так что к проблеме «Тифона» и его дитя Цербера добавилась новая – кто встанет во главе, когда всё закончится? Кто возьмёт это бремя безопасности Города и сможет его унести? Флор думала, что им станет Руфь, но та, похоже, считала иначе.

Тем временем колонна людей всё же двинулась, и Флор поспешила следом ней. Она безбожно опаздывала…

Лаборатория Перспективных Исследований располагалась недалеко от Теплиц на одном из верхних этажей западного «зубца» главной Башни. Аккурат над ангаром с Теплицами. Как дочь предателей Флор не могла рассчитывать на высокую должность, но божьим случаем гены сложились настолько удачно, что её сначала распределили в специализированный интернат, ну а потом в школу имени Первого Канцлера. Она не знала, кем были родители, но, судя по тому, что ей всё-таки сохранили жизнь, Флоранс Мэй представляла небольшой интерес. Ровно столько, чтобы не отправить младенца на биотопливо, а дать очень узкоспециализированное образование. Похоже, природное дарование, которое так рьяно отрицали правители Города, всё-таки показалось Канцеляриату важнее установленных правил. И пусть, она не была ценным специалистом… – бога ради, для этого её генетическая карта и собственная голова были изуродованы клеймом «живорождённая»! – но работу любила. В огромных, светившихся изнутри стеклянных Теплицах, где среди последних сохранившихся цветов и деревьев можно было легко заблудиться, Флор пряталась от всего мира. Она следила за молекулярным и витаминным составом вверенных образцов, а в свободное время занималась попытками вывести устойчивый к Бурям вид. Что-то на грани запрещённого в Городе клонирования и вольной фантазии. Тогда она ещё действовала без какой-либо цели. Это был просто душевный порыв, который отчего-то заставил насторожиться Руфь Мессерер – главу той самой Лаборатории – во время рутинной проверки лояльности.

И Флор не знала, что случилось бы, обнаружь это кто-нибудь раньше. Не представляла да, в общем, и не хотела, потому что помнила вспыхнувший внутри животный страх смерти, стоило увидеть чёрную полосу в той самой графе, где до этого дня ничего не было и никогда не должно было быть! Ведь если «бракованным» жить в Городе сложно, то у людей с геном Симпатии не было ни единого шанса. Никакого. Совсем. На таких даже не тратили инъекцию тихого яда под названием «Милосердие», а просто кидали за границу Щита. Флор знала, что так любил делать Хант. И уже почти чувствовала на своём плече его хватку, когда одним лёгким движением Мессерер стёрла этот анализ и заменила другим. Идеальным. Теперь только глава Карательной службы мог узнать правду, если бы взял кровь Флоранс Мэй на анализ, но она не собиралась ему попадаться. Верно? Ведь какое дело Артуру Ханту до живорождённой девчонки из ненавистных ему Теплиц? Все знали, что он ненавидел всё сущее.

Флор не знала, сколько на самом деле людей спасла Руфь. Десятки? А может быть, сотни? И сколько легли мёртвым грузом на совесть? Мессерер никогда не рассказывала. Сначала не доверяла, потом не хотела лишний раз беспокоить, а потом стало просто опасно. Однозначно она знала только о тридцати, в общем, о тех, с кем была лично знакома, и кто составлял костяк их маленького восстания. Об остальных Флор могла только догадываться: по брошенным взглядам, по оставленным знакам, по тем мелочам, которые по одиночке могли показаться досадными совпадениями, но в целом складывались в картину организованного противостояния.

Но, как бы ни была обширна деятельность Мессерер, им всё равно приходилось быть осторожными. Особенно в Лаборатории. Особенно с тех самых пор, как после начала расследования место Руфь занял амбициозный, но глупый, льстивый, но истеричный, а ещё неотёсанный, грубый невежа по имени Кеннет Миллер. Этот человек был полной противоположностью Мессерер и почему-то питал особые чувства к брезгливо морщившейся рядом с ним Флор – то ли был тайно влюблён, то ли хотел придушить. В общем, ей приходилось быть вдвойне осторожной, и сегодняшнее неизбежное опоздание было явно некстати. Но, увы, Флор ничего не могла поделать.

Она влетела в Лабораторию как раз в тот момент, когда удар электронного колокола ознаменовал начало рабочего дня. Проскользнув на своё место, Флор постаралась как можно незаметнее стянуть серый плащ, но не рассчитала, и на пол с грохотом полетела тяжёлая маска, стопка бумаг и клочок какой-то записки. Он закружился, и Флор успела подхватить его в последний момент, прежде чем дверь в кабинет главы Лаборатории распахнулась, и на пороге возник Кеннет.

– Ты! – Он ткнул пальцем в замершую в неудобной позе Флор. Его невзрачные белёсые кудри типичного сына Генетической Фермы были взлохмачены больше обычного, а веснушчатый нос так сильно блестел выступившей на нём испариной, что это было видно даже с другого конца большой комнаты. – За тобой сейчас придут.

– Что? – Флор показалось, что мир перед глазами качнулся шальной каруселью, в голову немедленно полезли тысячи панических мыслей, но тут Миллер решил закончить свою мысль.

– На тебя есть запрос из службы Регулирования Единообразия Населения. Им нужен ещё один человек для каких-то исследований.

От облегчения она едва снова не выронила дурацкую маску. Господи, с этими бесконечными проверками она раньше помрёт от разрыва сердца, а не от положенной инъекции через десяток лет. Флор покачала головой. Служба Регулирования занималась подбором генов по запросу получивших разрешение на размножение жителей Города, прежде чем сделать забор и отправить на Ферму. И это была ужасно нудная, совершенно бесперспективная работа.

– Почему я? – попробовала узнать подробности Флор. – Я же ботаник…

– Ты генетик. Ну и не мне же этим заниматься?! – с искренним недоумением фыркнул Кеннет, и все возражения умерли сами собой.

Действительно. О чём это она. Глупость какая! Это Миллер был генетически совершенным, но никак не Флор, которой всего лишь волей случая повезло вытянуть хороший билет лотереи под названием «Эволюция». Пусть и выглядел Кеннет, как сущее пугало, а изо рта его постоянно несло чем-то кислым, он всё равно стоял выше на иерархической лестнице Города.

– Собирайся. Они придут за тобой с минуты на минуту. – Кеннет махнул рукой, как бы очерчивая круг абстрактных задач, о которых, на самом деле, не имел ни малейшего понятия, но потом замер и чуть скривился: – И это… приведи себя в порядок.

Он хотел сказать что-то ещё, но тут из кабинета донёсся писк коммуникатора, и Миллер поспешил ответить. Флор же, так толком и не разогнувшись, вгляделась в своё лохматое отражение, которое виднелось в хромированном боку лабораторного холодильника, и скрипнула зубами. Длинные каштановые волосы стояли торчком, на лице была какая-то сажа уличной пыли, а стандартная роба из искусственной ткани перекрутилась и, похоже, готовилась треснуть по всем своим хилым швам. Как же не вовремя! Неожиданно рядом возникло лицо генетика Бетти Андерсон, которая бросила взгляд на застывшую Флор и принялась торопливо собирать разлетевшиеся по полу бумаги.

– Начались проверки, – прошептала она едва слышно.

– Не удивлюсь, если это будет одна из них, – так же тихо ответила Флор.

– Стивен был прав. Тебе нельзя было сюда приходить.

Взгляд Бет был полон тревоги, и Флор хотела было её успокоить, однако тут вдалеке послышался шум, а затем вход в лабораторию вновь с грохотом распахнулся. И на этот раз не со стороны кабинета Миллера, в котором вдруг стало тихо. Дождавшись, пока отскочившая от стены дверь закончит положенную траекторию, из ярко освещённого коридора в помещение вошло трое мужчин, и Флор затаила дыхание. Тяжёлые ботинки со специальными креплениями, мягкое чёрное углеволокно слоёных, точно мелкая чешуя, доспехов под плотной тканью плащей, тяжелый шаг и… дыхание. То самое, спутать которое попросту невозможно. Металлическое и механическое. Такое долгое, что казалось, будто этим людям и вовсе не нужно дышать… Что, может, это и не люди. В конце концов, никто ни разу не видел их лиц.

– Это точно служба Регулирования? – едва слышно пошутила Флор, но Бет не улыбнулась.

Тем временем двое Карателей заняли места около входа, а один медленно прошёл вглубь Лаборатории и огляделся. То, что это не Хант, осторожно выпрямившаяся Флоранс поняла сразу. Не тот рост, хотя и тоже высокий. Не тот размах плеч, хотя мужчина был достаточно крупным. Не те движения, другая походка, наконец, совершенно иной взгляд, который она ощутила, стоило ему повернуть к ней свою маску. И всё же он медленно чуть склонил голову набок, почти повторив излюбленное движение Ханта, и скрестил за спиной руки.

– Флоранс Мэй, – утвердительно произнёс он, даже не попытавшись облечь неизбежность в вежливый вопрос.

– Да. Чем я могу…

– Идёмте, – коротко бросил он и приглашающе простёр руку в сторону двери. Однако, заметив, как колеблется Флор, с небольшим нажимом добавил: – У нас есть приказ. Давайте не станем тратить время на его бессмысленные обсуждения. Вас ждут.

Флор ничего не ответила, только выпрямилась, поставила на стол злополучную маску и, сунув правую руку с зажатой в ней запиской в карман, направилась к выходу. Следом прошествовали два молчаливых охранника, замыкал небольшую колонну тот самый разговорчивый Каратель.

Они шли по людному коридору, одним своим видом вынуждая всех встречных торопливо прижиматься к стенам и отводить взгляд. На Флор никто не смотрел, и это было не удивительно. Обычно те, кто уходил в такой траурной компании, больше никогда не возвращался, а потому все старательно отводили взгляд. Никто не хотел попасть под горячую руку, справедливо опасаясь, что одна-две сопутствующих жертвы вполне вписывались в протокол Карательной службы. Так что до лифта они дошли довольно быстро и в полной тишине. Нажав кнопку вызова, Флор оглянулась.

– Куда мы идём?

– Боюсь, туда, где у вас уже нет доступа. Если вы позволите, я покажу, – ответил всё тот же велеречивый Каратель. Флор лишь пожала плечами и отступила, пропуская вперёд свою свиту.

– Я не настаиваю.

– Разумеется. Здесь настаиваем только мы, – в механическом голосе маски послышался самодовольный смешок, и повисло молчание.

В полной тишине они вошли в удивительно пустую кабину, один из Карателей вставил ключ-карту в положенный разъём, и, судя по моменту инерции, лифт стремительно двинулся вниз. Гораздо быстрее, чем помнила Флор, а ведь она пользовалась им каждый день. Табло этажей не горело, так что вскоре ориентация в пространстве дала сбой, и оставалось только гадать, в какой именно точке пространства оказалась кабина. В пределах Башни? Подвальные уровни? А может, глубоко под землёй?

– Зачем я вам нужна? – не выдержала наконец Флор. По её подсчётам они давно преодолели уровень цокольных этажей, и теперь упрямо двигались вниз. Уши закладывало.

– Вас проинструктируют.

– Это прекрасно, но у меня есть работа, которую мне нужно работать. И я не могу позволить себе…

– Ваши потуги в ботанике подождут, – перебили её ровным тоном, но за ним Флор почувствовала тщательно отмеренную дозу недовольства. Именно столько, чтобы она замолчала. Так что ничего не оставалось, как захлопнуть рот, но в этот момент кабина дёрнулась, замерла, а потом двери открылись.

– Где мы?

Вопрос вырвался сам, и Флор удивилась, услышав ответ.

– В месте, которого официально не существует.

– Я думала меня вызвала служба Регулирования.

– Это один из её отделов. Идёмте.

Вопреки всем ожиданиям и предрассудкам, коридор, куда вышла напряжённая Флор не был тёмным или страшным. Облицованные светлыми панелями стены, обычные лампы на потолке, ряд дверей, что уходил вглубь и пол, залитый бесшумным пластиком. Ничего, что напоминало бы катакомбы и пыточные. Только шум вентиляции и… тишина. Флор даже проверила, не заложило ли у неё уши, настолько здесь было тихо. Ни голосов, ни звона лабораторной посуды, ни гула Щита. Именно последнее, наверное, настораживало больше всего и казалось пугающе неестественным. Тем временем тот самый Каратель подошёл к третьей по счёту двери, которые были здесь совершенно одинаковыми, распахнул её и вновь приглашающе протянул руку. Сквозь визоры маски он сверлил взглядом Флор, которая замерла в нерешительности, а потому двое помощников мягко подтолкнули её в спину, и ничего не осталось, как шагнуть внутрь.

Однако стоило только переступить порог, как захотелось немедленно выйти прочь, закрыть за собой дверь и исчезнуть, но вместо этого Флор всё ещё аккуратно, но уже настойчивее, снова толкнули в спину, и она влетела в небольшую абсолютно белую комнату. За спиной хлопнула дверь, затихли шаги и повисло молчание. Флор боялась поднять взгляд и нервно сжимала в кармане записку, пока её разглядывали с головы до пят. И она не знала, сколько длился этот безмолвный досмотр, прежде чем наконец-то последовал вздох сквозь респиратор, шорох бумаг, а потом душное ощущение взгляда исчезло.

– Флоранс Мэй, – раздался механический голос, и Флор едва не зажмурилась.

Считалось очень дурной приметой, если хоть один из Карателей знал вас по имени, а ей, похоже, не повезло дважды. Но деваться было некуда, и она подняла взгляд, посмотрев прямиком в чёрные визоры знакомой маски со скелетообразным остовом.

Артур Хант стоял около небольшого стола, и теперь Флор не сомневалась, что это действительно он. Перепутать десницу Верховного Канцлера с кем-то ещё было попросту невозможно, хотя бы из-за тотального гнетущего ощущения, которое он распространял на десять метров вокруг. Сегодня он был без плаща, отчего его долговязая широкая фигура казалась ещё внушительнее, а ощущение безысходности – неумолимее. Так что Флор поёжилась и кивнула.

– У вас довольно любопытное резюме, – заметил тем временем он. – И не стану скрывать, меня больше удивляет факт, что вы вообще живы, чем ваши карьерные заслуги. Интернат, потом научная школа, работа в Лаборатории. Вы ведь… ботаник?

– Да, – едва шевеля языком ответила Флор. – Занимаю генети…

– На мой взгляд, весьма скучная и ненужная область, – перебил Хант. – Но вас характеризовали как успешного и довольно честолюбивого учёного. И, видимо, это действительно так, раз три выписанных запроса на вашу утилизацию из отдела Нормирования граждан так и не были приняты к исполнению. Довольно непривычное достижение для такой, как вы.

Он перебрал несколько лежавших на столе документов, подцепил нужный лист и протянул Флор, видимо, предлагая ознакомиться. Но она не решилась взять бумагу, опасаясь даже моргнуть лишний раз.

– Вы хорошо осведомлены, – наконец произнесла она, чувствуя, как от волнения язык едва не прилипал к нёбу.

Если её сейчас бросят в камеру… Или устроят допрос… Дерьмо! Надо было послушать Стива и остаться в Убежище. К чёрту просьбу Руфь! К чёрту вообще всё! Враз стало жарко, а сердце от страха забилось так часто и громко, что, кажется, Хант это услышал. По крайней мере, он издал странный звук, который должен был означать что-то вроде смешка, а потом вновь повернулся к столу.

– Это моя работа, – механически отозвался глава Карательной службы, а потом уселся на край стола и, видимо, по привычке хотел было опереться на правую руку, но почему-то вдруг передумал. Он выпрямился и повернул свою страшную маску в направлении Флор, которая лишь чудом не отшатнулась. – Руфь Мессерер была вашим руководителем. Чем вы занимались?

– Все данные находятся у доктора Миллера.

– Чем. Вы. Занимались.

– Я же сказала, – нервно огрызнулась она. Серьёзно, какое ему дело до корешков и ботвы? Решил проникнуться живой красотой и засадить бетонные улицы кустарниками да полевой травой, над которой Флор корпела уже битый месяц? Вряд ли. Она едва сдержала скептическое хмыканье. Однако Ханта, видимо, что-то всё же очень интересовало.

– Чем. Вы. Занимались!

– Господи! Чем ещё можно заниматься в Теплицах? К тому же, я не понимаю такого внимания. Лаборатория не подчиняется…

– ЧЕМ. ВЫ. ЗАНИМАЛИСЬ!

От громкости крика, кажется, задрожал даже пол. Флор отшатнулась, но налетела на одного из Карателей, который тут же схватил её за плечо и толкнул обратно в сторону Ханта, заломив руки. А тот с такой силой сжал её челюсть, что Флор едва не заскулила. Она попробовала было вырваться, но хватка сзади была слишком сильной, вынудив зашипеть от прострелившей всё тело боли. Впрочем, Флор немедленно забыла о таком неудобстве, когда к ней приблизилась черепоподобная маска. В лицо ударил фильтрованный выдох, скрипнула кожа перчаток, в ушах зазвенело.

– Итак. Может, теперь всё же расскажете, чем вы занимались.

– Контролирую молекулярно-генетический состав в вверенных мне теплицах 3, 4 и 17, – выдохнула она, едва шевеля стиснутой пальцами челюстью.

– И всё? Довольно… скучная работенка для того, чтобы три раза избежать утилизиции. Что ещё вы там делаете?

– Пытаюсь вывести устойчивый к электронному излучению тип.

– Это санкционированные работы?

– Нет. Личная инициатива в свободное время.

– А оно у вас есть?

– Случается, – процедила Флор.

За свою дерзость она ждала новых вопросов или очередную порцию боли, но вместо этого хватка стала немного слабее, а потом и вовсе исчезла. Следуя невидимому приказу, который наверняка отдал Хант, державший её Каратель вдруг отступил, и Флор выпрямилась, разминая ноющие плечи.

– И как успехи?

– Весьма любопытные. Могу я узнать, это официальный допрос? – спросила она сквозь зубы, пока пыталась поправить перекрутившееся мешковатое платье. Послышался ещё один каркающий смешок, и Хант вновь повернул к ней свою страшную маску.

– А вам есть, что скрывать?

– А вам есть о чём спрашивать?.. Не считая очевидных вещей.

За спиной послышалось недовольное дыхание сторожевых псов, но Хант поднял руку, и в кабинете стало тихо.

– Ваши ответы не добавляют вам очков, – произнёс он и чуть склонил голову набок, снова разглядывая Флор.

– Не знала, что будут ставить оценки. Так я могу узнать причину, по которой нахожусь здесь?

– Вы довольно дерзки для простой служащей.

– Зато вы чрезвычайно обычны.

– То есть?

– Внушаете ужас и ничего более. Вы ответите на вопрос?

Повисла пауза, во время которой Хант, очевидно, раздумывал стоит ли продолжать беседу или проще сразу свернуть Флоранс шею. Но вдруг он поднялся, вплотную приблизился к замершей Флор и неожиданно коснулся волос, поднимая несколько прядей.

– Нет, – наконец произнёс Хант голосом, в котором не было ни следа веселья. Закончив ему одному ведомые размышления, он отвернулся и направился к выходу. – Приемлемо. Она подходит.

– Подхожу для чего?

Хант не ответил. Лишь махнул рукой и походя бросил:

– Досмотрите её и обрейте, если необходимо, чтобы сверить идентификационные номера.

– Что?! – Флор подумала, что ослышалась. Хант же остановился и оглянулся, окинув её долгим взглядом, словно засомневался в только что принятом решении.

– Я должен убедиться, что вы это действительно вы, – всё же снизошёл он до ответа и открыл дверь.

– У вас паранойя!

Секунда молчания, и лишь короткое пожатие плеч.

– Это работа.

Щелчок замка поставил однозначную точку.

В комнате стало тихо. Ни механического дыхания респираторов, ни шороха одежды, только равномерный гул вытяжки, что качала воздух через две сотни фильтров. Флор посмотрела на стоявших вокруг неё Карателей и сделала шаг назад, потом ещё один и ещё. Она пятилась, пока не налетела на стол, а потом замерла, стиснув в кармане уже ставший влажным клочок бумаги с запиской.

– Надо идти, – наконец проговорил тот же Каратель, что привёл сюда Флор.

Уже знакомым движением он приглашающе простёр руку, но Флор не шевельнулась. Ей вообще показалось, что она приросла к полу и краю стола, а оторвать её от этой надёжной опоры можно только, пожертвовав парой конечностей. Видимо, догадавшись об этом, Каратель вздохнул.

– Давайте не будем всё усложнять.

– Я никуда не пойду, пока мне не объяснят, что происходит, – торопливо проговорила она.

– Сначала досмотр – затем всё остальное. – И даже исказивший звук респиратор не смог скрыть, с каким нажимом была сказана эта фраза. – На вашем месте я бы послушался. Так будет проще.

– Но вы не на моём месте, – буркнула Флор, однако заставила себя оторваться от стола и на негнущихся ногах вышла в коридор. От страха её замутило.

Шли недолго. Буквально через несколько метров перед Флор распахнули одну из дверей, и она почувствовала несильный толчок под лопатку, который дал ясно понять, что лучше не мешкать. Ступив за порог, она оказалась в ещё одном стерильно белом кабинете, где от яркого света немедленно заболели глаза. Здесь было людно, если сравнивать с пустым коридором. Трое мужчин с совершенно лысыми головами и в одинаково мешковатых костюмах сидели за своими столами и равнодушно смотрели в экраны, где непрерывно бежал ряд буквенных столбцов. Ещё один стол пустовал, и Флор всмотрелась в стоявший на нём монитор, а потом нервно выдохнула.

Она знала, что это. Предпочла никогда бы не видеть, но увы, вся её жизнь была предопределена вот из-за этих столбцов. Это были те самые генетические карты, которые составляют на каждого жителя Города ещё в тот момент, когда в пробирке соединяют две клетки. От этого списка из бессмысленных, на первый взгляд, символов зависело, появится ли в будущем человек или его материал отправится в путешествие по сточным водам канализации. Обычная математика была основой существования Города, где давно не рождались обычные дети. Годами Канцеляриат урезал доступные квоты «на естественное размножение», пока полвека назад не запретил вовсе. Они мотивировали это вспышкой генного вируса, но Флор знала, что дело в другом. Базовая, заложенная природой функция просто оказалась недоступна для выведенного Канцеляриатом «сверхчеловека». На Генетических фермах чётко регулировали численность, навыки, склонности будущих жителей и даже цвет глаз и волос с помощью искусственных систем воспроизводства, но люди больше не были объектом живой природы. Теперь они просто синтетика.

– Вы знаете, что это такое? – прервал её размышления механический голос, и Флор вздрогнула.

– Генетические карты. Но зачем…

– Досмотр, – напомнил Каратель и распахнул незамеченную ранее дверь, которая была почему-то железной.

Они оказались где-то вроде небольшой душевой, однако там тоже не задержались, а прошли дальше, и за ещё одной металлической дверью Флор обнаружила обычную раздевалку. Вдоль стен здесь стояли стандартные шкафчики, в центре была пара скамеек, ниша в стене, очевидно, для грязной одежды. В общем, и всё. Окружение здесь было такое же белое, как и везде. Тем временем Каратель повернулся к замершей Флор.

– Сейчас я попрошу вас раздеться, а после я вас досмотрю.

Она непонимающе уставилась в визоры чёрной маски, и послышался длинный вздох.

– Пожалуйста, – едва ли не по слогам проговорил Каратель. – Снимите одежду. Мне надо осмотреть вас на предмет маячков.

– Нет! – оскорблённо воскликнула Флор, которая пребывала где-то между ужасом и неверием. Да ладно! Они не могли это всерьёз… Но взгляд снова наткнулся на равнодушную маску и позу «спокойствие».

– Боюсь, что выбора у вас нет. Не вынуждайте меня применять силу. Я могу вас случайно поранить, и тогда придётся действовать по другому протоколу. Поверьте, это ещё более неприятно.

Каратель старался говорить спокойно, но Флор чувствовала, как стремительно тает его терпение. Он вообще был удивительно вежлив, что, впрочем, не отменяло дикости ситуации. И всё же она подчинилась.

Шагнув к лавке, Флор потянулась к застёжке на форменном сером платье.

– Вы… отвернётесь? – тихо спросила она, чувствуя, как от стыда начали гореть щёки.

– Нет. Вы можете этим воспользоваться.

– Боитесь, что я на вас нападу? – от абсурдности мысли Флор едва не расхохоталась, но это было больное веселье. Истеричное. Напуганное. Видимо, её надсмотрщик это понял.

– Вы можете попробовать что-то скрыть от меня.

Флор взглянула на него так, словно он был душевно больным.

– Интересно, каким образом, – процедила она, но добилась лишь очередного пожатия плеч. Поняв, что ответа не будет, Флор принялась расстёгивать платье, хотя пальцы не слушались. Однако она упрямо старалась, так что вскоре оно отправилось на скамью, следом за ним обувь. Флор повернулась. В одном нижнем белье в комнате было прохладно, так что её тут же начала бить мелкая дрожь. Хотя, возможно, это от страха. Она посмотрела на замершего у стены Карателя.

– Полностью, – проговорил он и добавил, заметив её бешеный взгляд: – Поверьте, мне тоже это не доставляет ни малейшего удовольствия.

Скрипнув зубами, Флор не удостоила его ответом и быстро стянула оставшуюся одежду. Теперь её уже колотило. Тело затрясло от холода, стыда и полного ощущения безысходности, когда Каратель стянул перчатки, обнажив бледные, почти трупного цвета ладони.

– Вам не кажется, что было бы вежливо, объяснить свои действия?

– Нет. Руки в стороны, – коротко приказал он, и, сжав зубы, Флор подчинилась.

В тот момент, когда до кожи дотронулись чужие холодные пальцы, её едва не стошнило. Это было до ужаса омерзительно. Флор чувствовала, как вместе с чужими руками по телу скользил внимательный взгляд, исследуя каждый сантиметр обнажённого тела на скрытые датчики. Он искал любой намёк на неровность или порез, на малейшую неоднородность на гладкой коже, под которой мог прятаться передатчик. И когда Каратель добрался до выпирающей косточки на плече, от Флор не укрылось, как напряглись его руки.

– Это кость, – выплюнула она.

Ради всего! Она прекрасно знала, что несовершенна, в отличие от остальных генетически правильных женщин. Не стоило об этом напоминать так откровенно и в такой ситуации. Но Карателю, конечно, было глубоко наплевать, что могла чувствовать Флор. В его идеальном геноме давно не осталось места для чего-то подобного. Поэтому она резко выдохнула и зажмурилась, стараясь отрешиться от ощущения касавшихся её рук, которые перебрались с груди на спину, а потом на живот. Однако, стоило им добраться до пупка, как их движение остановилось.

Флор приоткрыла глаза и с каким-то весельем смертника вдруг поняла, что Каратель был озадачен. Он смотрел на её бледный шрам внизу живота и, похоже, не знал, что с ним делать. Господи! Это уже даже не унизительно. Это просто за гранью морали!

– Это шрам, – протянула она сладко, чувствуя своё превосходство, пусть и на долю мгновения. Парадокс. Власть, которая сделала её ущербной, оказалась озадачена этой самой ущербностью. – Я думала, вы всё обо мне знаете.

– Мы не запрашивали ваше досье.

– Весьма опрометчиво, – брякнула Флор и немедленно прикусила язык, когда Каратель медленно поднял голову и уставился на неё сквозь визоры маски.

– Неужели? – тихо проговорил он, и в его электронном голосе явно послышались нотки угрозы.

– Тогда не пришлось бы вынуждать меня мёрзнуть лишние пару минут, пока вы налюбуетесь.

Кажется, она начала нести чушь. Но то ли от страха, то ли от холода, а может, от унижения, на Флор снизошло равнодушие. Её мозг просто не смог справиться с таким потоком эмоций и отключил все, позволив без содроганий пережить прикосновение к шраму и дальше…

– Мне раздвинуть ноги?

– Да, пожалуйста.

Каратель по-прежнему говорил вежливо, но в его прикосновениях больше не было деликатности. Видимо, насмешка подействовала чуть сильнее, чем думала Флор, а может, дело было в чём-то другом. Тем не менее, теперь его пальцы давили намного грубее, и к концу этой весьма сомнительной экзекуции кожа едва не горела. Наконец, он выпрямился и натянул обратно перчатки, после чего стремительно прошёл к двери, что вела обратно в душевую.

– За мной, – раздался приказ и тут же следующий, стоило Флор потянуться за оставленной на лавке одеждой: – Это вам не понадобится.

Стало понятно, что пререкаться больше не стоит. Поэтому, оказавшись опять в душевой, Флор молча ждала следующих указаний, ёжась от холода и пытаясь прикрыться хоть чем-нибудь. Волосами… рукой… А что ещё оставалось?

– После того как вас обреют и сверят идентификационные номера, возьмите щётку и тщательно вымойтесь. Позже я дам вам одежду.

– Вы… сами это сделаете? – наверное, её голос прозвучал удивительно жалобно, потому что Каратель повернул к ней свою тошнотворную маску и внимательно посмотрел сквозь чёрные визоры.

– Нет, – наконец выплюнул он.

– Но вы не уйдёте, – Флор больше не спрашивала, но всё-таки заслужила короткий ответ.

– Нет.

Можно было и не надеяться…

Процесс бритья Флор перенесла со странным спокойствием, которое удивило даже её. В конце концов, осознание, что она здесь воспринималась исключительно как объект с зачатками интеллекта, всё же прокралось в её перепуганную голову. Действительно, по их меркам она даже не женщина. Так… некое существо, которое прямо сейчас может быть им полезно. Так что, прикрыв глаза, она молча терпела, как какой-то служащий в стандартном белом рабочем костюме елозил по голове машинкой, потом очередной осмотр, пока Каратель тщательно сверял выжженное на коже черепа идентификационное клеймо живорождённой, и, наконец, душ, где с неё снова не сводили пристального взгляда. Видимо, опять чего-то боялись.

– На вас не должно остаться ни лишних волос, ни частиц уличной пыли, – неожиданно проскрежетал Каратель, и Флор вздрогнула, едва не выронив жёсткую щётку.

– Вы же понимаете, что это физически невозможно. Только если вы снимете с меня скальп или всю кожу, – процедила она сквозь зубы, но послушно принялась скрести руки.

Было неприятно, а в тех местах, которые особенно тщательно досмотрели, ещё и больно, но всё это не шло ни в какое сравнение с общим состоянием потерянности. Нельзя бояться бесконечно, и после ареста Мессерер, какое-то время Флор казалось, что она навсегда избавилась от этой эмоции. Просто… перегорела. Но прямо сейчас он cнова сворачивался внутри липкой змеёй. И оставалось только молиться какому-нибудь божеству, чтобы никто этого не заметил, потому что в Городе было строжайше запрещено: сожалеть, сочувствовать и, конечно, бояться… В общем, ощущать именно то, что в итоге делало человека человеком. Так что Флоранс принялась усиленно тереть себя щёткой, стараясь не вызывать подозрений. Она уже и так наболтала на целую статью выговора, и удивительно, почему Хант это стерпел. Видимо, она действительно им нужна.

Когда кожа уже горела от жёсткого ворса и мыла, наконец, пришла команда заканчивать. Флор с облегчением сполоснула сероватую пену, от которой тело будто покрыло невидимой плёнкой, вытерлась безворсовым полотенцем и взяла протянутую ей стопку одежды и обувь. Такую же белую, как у других служащих.

– Эту процедуру вы будете повторять каждый раз, когда нам потребуетесь, до тех пор, пока ваша биота не уравняется с биотой лаборатории, – проговорил Каратель, в то время как Флор одевалась. – В раздевалку есть другой вход. Им и будете пользоваться.

– Повторять всё, включая досмотр? – перебила она.

– Только если мы сочтём это необходимым.

– А как часто я буду нужна?

– Вы сами нам это скажете, – пришёл странный ответ, и Флор нахмурилась.

Тем временем её надзиратель ступил в одну из незамеченных ранее ниш, что своим белым цветом сливалась со стенами, и на него обрушились клубы странно пахнувшего пара.

– Дезинфектор, – пробормотала Флор, кожу которой мерзко стянуло после специфических процедур. – Почему со мной так было нельзя?

– У вас слишком много открытых участков кожи, – последовал ответ, и Каратель направился в сторону выхода. – Идёмте, пора обозначить ваш фронт работ.

Под звук тяжёлых шагов они ступили в пустой коридор, и голову Флор овеяли показавшиеся невероятно холодными сквозняки. Это было странное чувство. Она потянулась было огладить свой совершенно лысый череп, но…

– Не трогайте. Старайтесь вообще ни к чему не прикасаться.

И рука опустилась сама, словно на неё надавили.

Они шли не так долго, как хотелось бы Флор, которая мечтала оттянуть момент неизбежности. Но за вторым поворотом коридор вдруг резко закончился, и она замерла, не в силах поверить в то, что увидела.

Больше всего это напоминало вольеры, где за полупрозрачными дверями сидели, стояли или лежали женщины. В том, какого пола были заключённые, Флор не сомневалась не только из-за их лиц, которые немедленно повернулись к вошедшим, но, скорее, из-за контуров их странных фигур. Те просвечивали сквозь матовую часть стеклянной стены, которая, с одной стороны, создавала хоть какую-то иллюзию интимности, а с другой, не скрывала совсем ничего. И это, наверное, было первым, что бросилось Флоранс в глаза. Она обвела помещение ошарашенным взглядом, мысленно считая, сколько камер было заполнено. Добравшись до пятой, Флор споткнулась на чёрной фигуре, что слишком контрастно выделялась на фоне вездесущего белого цвета, и медленно выдохнула. Артур Хант, который стоял, по привычке сцепив за спиной руки, поднял голову и чуть склонил набок, будто рассматривал вошедших. Его маска призрачно бликовала свинцовыми контурами.

– Раз вы здесь, предположу, что сюрпризов не обнаружено, – заметил он, чуть растягивая слова, и жестом отпустил её конвоира. Хант подождал, пока стихнут в глубине коридора шаги, а потом отвернулся. – Добро пожаловать.

Респиратор выдал смешок, но Флор промолчала. Она старалась не смотреть по сторонам, но глаза сами скользили по камерам, в которых шевелились фигуры. Кто-то из женщин подошёл чуть поближе, кто-то равнодушно уселся на расположенные у противоположной стены койки, и Флор видела только их мутный контур.

– Могу я узнать, что происходит? – спросила она, усилием воли отводя взгляд от одной из… заключённых? Подопытных? Её живот прижимался к стеклу, и Флор никак не могла перестать пялиться на видневшийся тёмный круг.

– Теперь да.

Хант огляделся, словно раздумывал с чего бы начать, а потом медленно двинулся вдоль камер, отчего Флор пришлось последовать за ним. И только многолетняя привычка прятать эмоции помогла сделать первый шаг. Колени задрожали, но она стиснула зубы и вынудила себя идти рядом.

– Как я вижу, искусственное деторождение более не устраивает Канцеляриат, – произнесла Флор, возможно, излишне отрывисто. Но к горлу начинала подступать тошнота.

– Не совсем. Это пока только лаборатория. Эксперимент, который проводит сейчас Канцлер, начался ещё до вашего и моего появления.

– Но зачем?

– Мы в настоящей службе Регулирования Единообразия Населения. В центре Воспроизводства, и здесь выводят новых людей, – коротко ответил Хант и, заложив руки за спину, остановился у одной из камер, которая напоминала больничную палату. – Разработанный сразу после катастрофы первыми генетиками план оказался не столь идеальным, как все надеялись. Искусственная сегрегация населения вкупе с лабораторным отбором генов привела к нежелательным мутациям, которые начали появляться независимо от степени очистки генов.

– Вы имеете в виду… ген сострадания? – Флор нервно сглотнула.

– Не только. У них падали показатели здоровья, уровень умственной активности…

– Но данные статистики говорят об обратном!

Хант неожиданно замер и повернулся к едва не налетевшей на него Флоранс.

– Это официальные данные, – тихо произнёс он, и в его голосе послышалась пренебрежительная усмешка. – Вы же не думали, что мы подвергнем население Города опасности сомнений?

– Нет, – прошептала она, глядя прямиком в визоры маски.

– Город должен работать, как единый слаженный механизм. Если одна шестерёнка даёт осечку, высок шанс, что сломается весь аппарат. – Они двинулись дальше, явно вознамерившись обойти по кругу всё большое помещение. – Поэтому первые учёные хотели подчинить себе каждый этап. Чтобы выжить, населению и Городу нужна была регулярная ротация здорового населения. И поскольку человеческое существо морально слабо, было решено избавиться от мук совести, которые неизбежно привели бы к волнениям, бунтам и, как следствие, всеобщей гибели. К сожалению, со временем стало ясно, что человеческий геном довольно упрям и…

– На каждое действие он отвечает противодействием, – снова перебила Флор, которая слишком задумалась, чтобы вовремя прикусить язык.

– Верно.

– Это основная форма защиты от факторов извне. Мир не любит стерильности и пытается заполнить её всеми доступными способами. Чем «чище» ген, тем агрессивней ответ. Поэтому вы решили…

Флор почувствовала, как холодеют руки. Они же не хотят сказать, что выводят здесь… Что занимаются…

– Мы имитируем естественную эволюцию, – буднично отозвался Хант, и Флор затошнило. – «Усыпляем» бдительность генома и ускоряем процесс. Поэтому мы подвергли вас таким процедурам – исключаем малейшую возможность непредсказуемого влияния.

– Абсурд. Нельзя внедрить ген помидора лишь натерев человека помидором!

– Вы можете принести на себе ненужный вирус или бактерии, что внесёт непоправимые изменения. Работу придётся начинать сначала. Нам нужны лучшие.

– А…

– Бракованные? Уничтожаем.

Хант снова остановился и повернулся к Флор, которая сама не понимала, как ещё не бьётся от безысходности о прозрачные стены этой «лаборатории». Бесчеловечно. Это просто бесчеловечно! Апогей цинизма. Люди не звери! Не лабораторные мыши!

– Думаю, вам будет интересно знать, кто автор и вдохновитель этой идеи, – вдруг заметил он.

– Вряд ли.

– Отчего же? – Хант слегка наклонил голову вбок. Верный признак, что он внимательно наблюдал. – Всегда надо помнить о тех, кто работал на благо Города. Их имена выписаны на стенах Башни, а Руфь Мессерер была, без сомнений, гениальным генетиком…

Флор медленно подняла взгляд, и мыслей в голове не осталось. Руфь? Он сказал: «Руфь»? Чёрные визоры маски пялились, казалось, в самую душу, словно пытались считать эмоции. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли цветные круги, а Хант продолжил:

– Наш эксперимент начался более тридцати лет назад. И именно Мессерер, в своё время, придумала систему отбора для кандидатов. Вы понимаете, о чём я?

– Генетические карты, – едва ворочая языком пробормотала Флоранс, мир которой так громко трещал по швам, что она почти не слышала Ханта.

– Совершенно верно. Мы запретили естественное размножение, которое вносило слишком много искажений в просчитанную эволюционную цепочку, и каждый год тщательно отбираем кандидатов. Сейчас идёт работа со вторым поколением, третье, по мнению наших генетиков, должно закрепить выведенную мутацию. Ну а это, – он обвёл рукой помещение, – наши лучшие экспериментальные образцы. Будущая основа, которой вы и будете заниматься.

Флор взглянула на одну из камер, где по-прежнему, прижавшись большим животом к стеклу, стояла одна из подопытных, и почувствовала, как неистово колотится сердце. Оно забилось так сильно, что единственное рабочее лёгкое закололо от безрезультатной попытки вздохнуть. Флор попросту не могла. Пыталась, молча хватала ртом воздух, но тот словно жёг пересохшую от волнения гортань. Впервые в жизни Флор чувствовала полную безысходность.

– Чем… чем именно занималась Мессерер? – едва слышно спросила она и сама не поняла, как смогла это сделать.

– Ей принадлежит идеология и разработка методики. Скажем так, она была нашим гением. Автором «генетического совершенства». Всем этим, включая меня, но не вас, мы обязаны именно ей.

Хант полупочтительно-полушутливо склонил голову, словно отдавал дань уважения памяти собственноручно казнённой женщины, а Флор почувствовала, что её сейчас вырвет. Взгляд снова скользнул по светлым камерам. Это всё сделала Руфь? Она? Женщина, которую они боготворили? Которая была для них светом, верой… надеждой? Но как это возможно? Как вообще с этим потом можно жить?!

– В последние годы она занималась исключительно теоретическими исследованиями. И, видимо, слишком увлеклась. Тем не менее на работе лабораторий это не скажется.

Не скажется… Значит, они будут продолжать.

– Что вы хотите получить в конце… экспериментов? – сипло спросила Флор отвернувшись и вдруг ощутила горечь на языке. Она сглотнула, а потом вдруг с каким-то истеричным смешком вдруг подумала, что вот так ощущается на вкус предательство. Руфь… Руфь! Что ты наделала? Почему? Флор не понимала, как не понимала, что должно будет случиться, чтобы она смогла это простить. Невозможно. Слишком бесчеловечно!

– Процветающее общество, – тем временем с лёгким налётом электронного удивления ответил Хант, и Флор едва не расхохоталась.

Ах, конечно. Всеобщее благо! О! Это было идеальное преступление, где жертва была же его исполнителем. Ведь, на самом-то деле, люди никому не нужны. Только масса, которая обеспечила бы существование Города. Замкнутый круг из рождения, жизни и смерти, у которого нет ни цели, ни смысла. Как у самой Флор… Но она-то была обречена ещё до рождения! А они… Она снова обвела взглядом камеры и поняла, что не справится. Просто не вынесет. Никогда! Она никогда…

На плечо опустилась тяжёлая рука в чёрной перчатке, и Флор вздрогнула.

– Ваши обязанности довольно просты. – Хант встал так близко, что можно было рассмотреть контуры глаз за стеклом визоров. – Дайте нам сверхчеловека.

– Почему я? Моим делом всегда была только ботаника! – Флор облизнула пересохшие губы, чувствуя себя загнанным в угол крысёнком. Собственно, она таким и была.

– Вас рекомендовала Мессерер. – И маска опять чуть наклонилась, ещё больше приблизившись к Флор.

– Но…

– Она была хорошим генетиком независимо от… политических убеждений. Надеюсь, вы не хуже.

Респиратор с шумом выдавил из себя воздух, и Флор на секунду зажмурилась.

– Так что, вы согласны?

И вопрос в его голосе звучал лишь формальностью. Флоранс отвела взгляд.

– Зачем вы спрашиваете? Выбора ведь всё равно нет…

Давление на плечо исчезло, и Хант, развернувшись, направился в сторону выхода.

– Выбор есть всегда, – бросил он. – Хотя теперь он весьма тривиальный. Жить и принести пользу Городу, или же умереть. Видите, всё очень просто.

Действительно. Проще ведь не бывает. Флор едва не фыркнула от абсурда, но тут Хант вдруг оглянулся.

– Вы идёте?

Взгляд Флор опять остановился на той самой беременной, что весь разговор простояла около стеклянной стены. Она смотрела так настойчиво, словно пыталась что-то безмолвно сказать, но боялась быть пойманной. Только лишь когда Хант отвернулся, женщина отступила вглубь своей белой комнаты. И было что-то особенное в упрямом выражении её лица, отчего Флор против воли медленно проговорила:

– Да.

***

Полутёмный зал казался пустым, если не считать пары занятых кресел да мелькавших на фоне неоновых вывесок редких теней. На крошечной сцене томно извивалось нечто в пошлых рюшах и кружевах, в воздухе чувствовался синтетический аромат сигарет, сандала и пряной выпивки. Застывший на пороге Артур позволил дверям у себя за спиной закрыться с тихим шипением, огляделся, а потом с лёгкой усмешкой уверенно направился между столиками, стараясь не привлекать внимания к своей долговязой фигуре. Он отлично видел в этом сиреневом полумраке, а потому скривился от отвращения, заметив чью-то голую задницу в третьей кабинке, но промолчал. В конце концов, если его брезгливость и чувство меры не позволяли, точно полоумному сношаться с первой же из подвернувшихся официанток, то до остальных ему не было дела, пока всё происходило в рамках закона. А тот оставался за дверями в эту часть Башни.

Служба Отдыха, состоявшая из целого комплекса на нескольких этажах, находилась в её самом дальнем «зубце» и предоставляла услуги разного толка. Об этом месте в Городе ходили разные слухи, когда, разумеется, не могли быть услышаны посторонними, но доподлинно знали о том, что происходит за этими бетонными стенами, только привилегированные жители Башни. Здесь можно было найти практически всё. На любой вкус, цвет, размер и гендерные предпочтения… Но, главное, здесь можно было поговорить без лишних свидетелей.

Так что, нырнув в давно облюбованную кабинку, Хант на мгновение замер, а потом фыркнул.

– Иди, милая.

Сидевший в кресле Вард легко шлёпнул по ягодице улёгшуюся на нём девицу и неохотно помог той слезть с колен. Прикасаться к этим женщинам больше положенного Юджин не любил, а потому немедленно потянулся к журчащему рядом декоративному фонтанчику, где без капли стеснения сполоснул руки. Его шлем валялся на столике рядом, и Хант с наслаждением стянул свой, пригладив рукой неизбежно растрепавшиеся волосы.

– Мог бы и не прогонять её, – заметил он и уселся в соседнее кресло, впервые за день позволив себе немного расслабиться. Он не снимал доспехи уже двое суток, и плечи неистово ныли, так что Хант нетерпеливо дёрнул на груди одну из застёжек, едва не зашипев от боли в обожжённых пальцах. Вард неопределённо махнул рукой.

– Ну раз ты пришёл один, то веселья уже можно не ждать. А раз веселья можно не ждать, то намечается разговор. И поскольку я, кажется, знаю, о ком он будет, то лишние свидетели нам не нужны.

Хант поднял бровь, помолчал, а потом рассмеялся и покачал головой.

– Мда.

– И пока ты не разразился пространной тирадой, замечу – зря.

– Что именно? – устало спросил Хант, а Юджин высокомерно скривился и потянулся к стакану с выпивкой, который стоял на небольшом столике рядом. Он сделал пару глотков и указал бокалом на две тёмно-серые папки.

– Зря взял эту Мэй. Слишком молода. Я всё-таки почитал досье.

– У неё хорошие показатели интеллекта, к тому же, Мессерер готовила её своей преемницей.

– Вот именно. Мы знаем, что она подделывала результаты. И Мэй может вполне оказаться одной из этих сепаратистов, а ты впустил её в святая святых.

– Святая святых – это апартаменты Суприма, всё остальное имеет вторичную важность.

– Хант!

– Я слушаю тебя, – Артур медленно повернул голову и посмотрел прямо в глаза Юджина, которые бледно светились в полумраке кабинки. – Ну?

– Ты даже не перепроверил её генетическую карту! – воскликнул Вард, но осёкся, заметив появившуюся на лице Ханта кривую улыбку. – Ты специально…

Артур кивнул и устало прикрыл глаза.

– Первое правило крупной охоты – дай почувствовать жертве свою безопасность. Если наша зверушка ни в чём не виновата, мы ничего не теряем. Но если она как-то связана с Сопротивлением, я обязательно это узнаю. Из всех, кто остался в Лаборатории Мессерер, она единственная, кто дотягивает показателями до стандартов Канцеляриата. Если честно, выбирать было попросту не из кого.

Хант расстроенно покачал головой и откинулся на спинку кресла. Вард же помолчал, прежде чем недовольно покачал головой и сделал глоток, скривившись от приторного вкуса выпивки. Артур хохотнул. Алкоголь считался в Городе привилегией избранных, но даже это не могло заставить Ханта пить ту сладкую дрянь, которую делали из многолетней пшеницы. Невыносимая дрянь.

– Что показал досмотр? – спросил он.

– Чиста. Будь на ней что-то, я бы её не привёл.

Хант протянул руку и подцепил верхнюю папку с досье. Открыв на первой странице, он уставился на снимок Мэй. На первый взгляд в ней не было ничего необычного или настораживающего. На Артура смотрела молодая женщина весьма обычной наружности. Разве что её глаза можно было назвать хоть сколько-нибудь красивыми, – синие, как небо на старых картинах, – но и те портили нависшие веки, излишняя худоба лица и какая-то общая угловатость. Правда, череп был до странного правильным, хотя под кудрявыми волосами этого было, конечно, не видно.

– Вижу, ты уже ознакомился. – Хант брезгливо смахнул какие-то крошки, что прилипли к странице. – Партнёр? Дети есть?

Послышалось фырканье, а потом судорожный кашель.

– Живорождённая дочь бунтовщиков, Хант, – выдавил из себя Юджин, который всё никак не мог откашляться. – Хорошо, если влагалище не зашито. Так глубоко я её не досматривал.

Он хохотнул, но осёкся под ледяным взглядом и сухо добавил.

– Стерилизована в десять лет. Живёт одна.

Артур снова посмотрел на фотографию. Что же, это многое объясняло. По крайней мере, недостаточный по меркам Города рост и общую недоразвитость вторичных половых признаков до установленного Канцеляриатом стандарта. Флоранс Мэй была определённо ущербна, хоть в том и не её вина.

– Я был на казни её родителей. Сколько ей тогда было? Год? Два? – спросил он, вглядываясь чуть внимательнее в попытке уловить то неясное чувство, которое засело где-то в висках и теперь сильно зудело. Хант чуть склонил голову набок и вдруг понял – глаза. Он, кажется, уже видел этот взгляд раньше. Или нет? Артур нахмурился.

– А какая разница? – брезгливо скривился Вард. – Оба синтезированы и выращены на человеческой Ферме. Генетических карт, разумеется, не осталось. Но, насколько я понял, они были с мутацией гена. Отсюда и дурацкое восстание. Их казнили, девчонку отправили в Интернат.

– Удивительное место, – пробормотал Хант. Он захлопнул папку и поднял взгляд, когда в их кабинку вошла одна из официанток. – От шлюх до учёных. Должен заметить, у них большой разброс… образовательных программ.

– И излишняя страсть к стерилизации. Чёртова политика генетического совершенства.

– Это не прихоть, а необходимость. Вряд ли ты захочешь окончить жизнь на эшафоте, если у тебя найдут пару дефектных потомков от местной танцовщицы.

– Да я первый сверну им шею, – рассмеялся Вард, и Хант криво улыбнулся. – Но всё-таки какие-то они не такие после этой процедуры.

Артур ничего не ответил. Вместо этого он потянулся ко второй папке и открыл анкету, едва успев подхватить выпавший оттуда снимок. Ну а сидевший рядом Вард вдруг отсалютовал стаканом в сторону фотографии в руках Ханта:

– Кстати, ещё тогда хотел сказать. Ты видел? У вас с Мессерер одинаковые ямочки на подбородке. Вот правильно говорят ребята с Фермы, что мы здесь все родственники. Возможно, я даже кувыркался со своей дальней сестрёнкой два дня назад…

– Надеюсь, что нет. И надеюсь, что с этой меня не связывает ничего, – процедил Артур и брезгливо отложил снимок.

Воспоминание о треске, с которым рвались под лезвием мышцы и ткани на горле Руфь Мессерер, попробовали было прорваться наружу, но были тут же задавлены волей. Вместо этого Хант вновь посмотрел на досье. Во время суда эту карту не раз читали и перечитывали, отчего пластиковое покрытие на страницах чуть стёрлось и теперь казалось шершавым. Не задумываясь, что он делает, Хант стянул перчатку и коснулся одного из обтрёпанных уголков.

– Вот дерьмо, – послышалось бульканье, и Юджин наклонился вперёд, разглядывая сморщенную обожжённую кожу на руках Ханта. – Что за… Ты что, трогал работающий Щит?

– Оставил нашим бунтарям знак, что их послание достигло своего адресата, – сухо отозвался Артур, захлопнул досье и натянул обратно перчатку. – Посмотрим, что они выкинут дальше.

Он замолчал, всё ещё гипнотизируя взглядом фотографию Мэй, а потом тяжело поднялся.

– Ты будешь завтра на торжественной мессе по случаю очередной годовщины основания Города?

– Смотреть на святош Суприма под звуки их заунывных песнопений? – скривился Вард и прижал ко лбу зеленоватый стакан. – Нет уж. Тошнотворное зрелище.

– Церковь один из важнейших институтов Города.

– Только не говори, что вдруг уверовал, – перебил Юджин, нахально растягивая слова, и Хант фыркнул.

Нет, он не верил. Но правила всегда оставались правилами. На этом строилась безопасность, потому что Город превыше всего!

Продолжить чтение