Читать онлайн Собственность Шерхана бесплатно

Собственность Шерхана

Глава 1.

Лиза.

– Когда ты собиралась рассказать о том, что ты беременна?

Я задохнулась от неожиданности и слов не нашла в ответ. Да, я на шестом месяце беременности уже. Я всегда была стройной, а уж после нескольких месяцев токсикоза похудела ещё сильнее. Живот скрывала сколько могла, но в последние дни он начал расти, как на дрожжах. Мне казалось, что с рубашкой на три размера больше плюс жилет рабочий его не видно…

– Лиза, – поторопила меня администратор кафе, в котором я работала,  – отвечай.

Я на секунду закрыла глаза. Вспомнила, как тяжело было искать работу без документов. Что я беременна! И засунула свою обиду куда подальше. Мне нужна эта работа.

– Пожалуйста, – попросила я умоляющим тоном. – Не увольняйте меня, я смогу прятать живот ещё несколько недель.

Женщина улыбнулась – мои растерянность и боль, похоже, доставляли ей удовольствие.

– А потом? Родишь прямо в зале? Лиза, ты должна думать о репутации нашего заведения. Ты уволена, Лиза, мы не можем позволить себе глубоко беременного официанта. Официант – это наше лицо.

У меня кровь от лица отлила. Думала о том, что эта стерва не первая в моей жизни. Были уже…и к сожалению, наверняка, не последняя. И что сейчас она закроет кафе и пойдёт домой, в уютную собственную квартирку. А у меня только съёмная тёмная комнатушка в коммуналке, и за неё скоро нужно платить.

– Пожалуйста, – снова попыталась я.

– Лиза, нет, – даже мягко ответила она. – Форму оставь в раздевалке, в шкафчике.

– А…, – робко начала я. – А зарплата за неделю?

– Считай, что её удержали в качестве штрафа за твою ложь.

– Но это же не честно!

– А что ты мне сделаешь?

И снова улыбнулась. В раздевалке, снимая форму, пыталась не плакать. Ловила на себе сочувствующие взгляды других официанток. Интересно, они тоже знают? И то, как я стыдливо пряталась за дверцей шкафчика, переодеваясь, нисколько мне не помогло?

А самое обидное – Жанна, администратор, наверное знала это ещё днем. И все равно позволила мне работать до самого закрытия, зная, что не заплатит. Я таскала тяжёлые подносы, а она смотрела и думала о том, что скоро уволит меня.

Заплакала я уже на улице – ночь, не видит никто. Иду, плачу и вспоминаю слова отца моего ребёнка. Он сказал, что никто никогда меня больше не обидит. Ведь теперь я его девочка, девочка Шерхана. И наверное, не посмели бы обидеть, если бы я осталась…

– Прости, бабушка, –  всхлипнула, –  я так больше не могу. Я хочу к тебе…

Моя бабушка умерла больше года назад. После смерти родителей она была моей единственной опорой и поддержкой. Она просила меня быть сильной, но я больше не могу. Прости…

Недорогое кафе, в котором я работала последние месяцы, было недалеко от набережной. Два берега реки соединял мост – красивый и величественный. Он ярко светился огнями и словно звал меня к себе. Идеальное место, чтобы умереть.

Перила моста холодные и мокрые – дождь был недавно. От реки, что темнеет так далеко внизу, веет сыростью. Скоро уже… перелезть через перила, когда ты маленького роста и у тебя беременный живот – целое испытание. Но с ним я справилась.

Стою на самом краешке, рукой удерживаясь за металлический поручень. Ветер волосы шевелит. И даже не страшно как будто. Думаю о том, что бабушка поймёт. Что покончить жизнь самоубийством не такой уж и большой грех. А вот рожать во грехе, от того, кто убил твоих родителей… Это страшнее. Я все ей объясню.

Осталось сделать один шаг. Отрываю ногу, готовлюсь шагнуть в пропасть, глубоко, возможно, в последний раз, вдыхаю воздух. И слышу его. Детский плач. Вцепилась в перила руками, обернулась. На опорах моста горят огни, но здесь, внизу – темно. Два часа ночи уже, откуда здесь ребёнок? Наверняка, показалось. Нужно прыгать.

А ребёнок плачет снова. Судя по голосу – малыш совсем. И взрослых никого – уж их бы я разглядела. Может, выпал из коляски? Поползет сейчас и свалится в воду! Или замёрзнет насмерть, сентябрь! У меня сердце похолодело и зашлось, сбиваясь с ритма.

– Сейчас, мой хороший, – торопливо ответила я. – Сейчас я тебя заберу.

Поползла через перила обратно. Боюсь сорваться – кто ещё кроме меня малышу поможет? Нет никого… И ночь такая тихая, даже вода не плещется внизу, только малыш и плачет…

Он замолчал, но я запомнила откуда шёл плач, и пошла в ту сторону. У меня был простенький, дешёвый телефон, достала, включила фонарик. И поняла одно – ребёнка нет. Вообще нет, я прошла длинный мост туда и обратно, по обеим сторонам. Пешеходов не было, проехали две машины. Пусто и на тротуаре, и на проезжей части. И свалиться в воду малыш не мог – снизу все обито сеткой.

Выключила фонарик и меня обволокла темнота, мягкая, влажная. И по коже мурашки – жутко. И ребёнок в животе, рождения которого я так боялась, вдруг тихонечко ткнул меня ножкой в бок. Я заплакала и засмеялась разом, стою ночью на мосту, слезы по щекам размазываю.

– Ладно уж, – сказала я своему животу, из-за которого меня сегодня уволили. – Давай попробуем ещё пожить…

Пошла обратно. Домой в одну сторону, а я пошла к кафе. Надвинула капюшон плаща на лицо, чтобы не видно, хотя и так никого нет, кроме редких зевак. Прошлая Лиза боялась ночью ходить на улице, а нынешняя уже привыкла. Подобрала по дороге увесистый обломок кирпича.

Встала в месте, которое точно с камер не просматривалось, поэтому сюда официанты бегали курить втихаря. Размахнулась и…бросила кирпич. Прямо в огромное витринное окно дешёвой кафешки, которая гордо называла себя рестораном. Стекло сначала гулко затрещало, потом рябью трещин пошло, и громко-весело осыпалось вниз.

– Ну, а что ты мне сделаешь? – пожала плечами я и пошла домой.

И дышать, как будто, стало немного легче.

Глава 2.

Имран.

Чётки упали на пол.

Я поднял их, покрутил задумчиво между пальцев. Чётки старые, от отца еще достались, сколько лет уже всегда при мне. Бросил их на стол раздражённо. Сегодня все из рук валилось.

Настроение было напиться и забыться, но я сидел в зале своего ресторана и слушал, как Лика поет романс.

Пела она хорошо, прикрыв глаза и держась за микрофон. Вечером был аншлаг, ценник конский, а свободных столов нет, полная посадка.

Подозвал официанта, велел виски притащить. Выпил два глотка, горло обожгло терпкой крепостью.

Лучше не стало, но на мир этот смотрел уже не с такой ненавистью.

Прикрыл глаза на миг, и тут же – образ Белоснежки возник. Точёная хрупкая фигура, копна белоснежных волос, пухлые губы. Взгляд наивный.

Но, как оказалось, Белоснежка моя не была такой наивной. Она сбежала, сбежала вместе со своим дядькой, от которого когда-то просила защиты. И самое ценное с собой прихватила.

Нет, это были не бабки. Денег у меня хватало на роскошную жизнь, я мог позволить себе все, что хотел. Кроме одного.

Проклятой Лизы Вяземской.

Я искал ее. Рыскал везде, думал поначалу: найду и придушу. Не влюблен был, нет, но как-то так вышло, что она всю душу мне измотала.

Тем, что исчезла, тем, что оказалась беременной. От меня, от Шерхана. Это был мой наследник, даже если в Белоснежке текла кровь моих врагов, Вяземских. Один меня чуть не отправил на тот свет: пуля, выпущенная из его пистолета прошла всего на миллиметры левее сердца, и только чудо помогло мне выжить.

А второй Вяземский, паскуда, едва не увел у меня огромную партию оружия. За этим заказом стояли такие люди, что если бы груз не нашелся вовремя, меня бы просто уничтожили.

Но он нашелся. Во многом, благодаря Белоснежке. Вот только сама она точно под землю провалилась.

Поиски Вяземских не давали никаких результатов. Первые месяцы я ещё не терял надежду: они где-нибудь засветятся, проколятся , и я их найду. Но с нашей последней встречи миновало уже полгода…

Завибрировал, привлекая внимание, телефон. Звонил Анвар.

– Брат, ты где? Разговор есть.

– Приезжай, – ответил лениво. Махнул официанту, чтобы он убрал со стола. Лика заметила, что я собираюсь уйти, посмотрела внимательно. Я кивнул ей, приглашая в кабинет: разрядка не помешает.

В кабинете расстегнул рубашку, головой встряхнул. Нужно отогнать тяжёлые мысли, завтра предстояла важная встреча. Закурил, с наслаждением затягиваясь, стряхнул в пепельницу.

Лика зашла через десять минут. Платье красное, обтягивающее. Грудь высокая, твердая троечка. Рот алой помадой накрашен. Я на рот этот смотрю и думаю, неплохо бы засадить ей.

– Звал? – спрашивает с улыбкой. Знает, для чего пришла сюда. Я встаю, ремень расстегиваю, пряжкой звякая.

– Звал. Иди сюда.

Два раза ей говорить не нужно. Лика подошла, подцепила ногтями резинку боксеров, приспуская их вниз. Член уже налился, Лика ладошку свою лизнула, провела по его длине, опускаясь передо мной на колени. Обхватила ртом головку, лизнула языком и головой двигать начала. Губы красные по стволу скользят, во рту ее горячо и влажно. Я Лику за голову взял и на член насаживать начал, задавая темп.

Но стоило глаза закрыть, как перед глазами возникала Белоснежка.

Как наваждение, твою мать, помутнение какое-то. Будто на этой девке свет клином сошёлся. Но стоило вспомнить только ее белое тело, гладкую кожу, лобок со светлыми, мягкими волосами, как меня накрывало.

Зверь просыпался, рычать хотелось, снова под себя ее подминать, входить на всю длину. И трахать, вышибая крик.

– Имран, тут?

Дверь без стука открылась, в проёме мелькнула башка Анвара.

– Пошел нах.., – бросил в дверь первое, что под руку попало. Тяжёлая пепельница пролетела через всю комнату, врезаясь в дверное полотно, туда, где мгновение назад был Анвар.

Весь настрой сбил, обезьяна небритая. Я отстранил Лику, испытывая злость. Не могла она заменить Белоснежку, как не старалась. Все не то, сплошной суррогат.

– Имран? – посмотрела вопросительно. Я кивнул на дверь:

– Иди, позову потом.

На женском лице на мгновение мелькнули настоящие эмоции, но она тут же вернула безмятежное выражение. Помнила, что целую неделю полы мыла тут. А потом, когда ранили меня, а Игнат исчез, прихватив с собой племянницу, именно Лика ездила меня выхаживать.

И без ее помощи обошёлся бы, без бульонов этих. Но оценил, что не бросила, осталась при мне. После предательства Шамиля, который был мне словно брат, а потом сдох, как крыса, я ещё больше начал ценить преданных людей.

Открыл кошелек, отсчитав пятитысячные купюры:

– Ты про мобильник новый говорила? Иди, обнови себе, – и бросил деньги на стол. Лика улыбнулась сдержанно, деньги спрятала в карман неторопливо, а потом в щеку меня чмокнула:

– Позови, как продолжить захочешь.

И ушла, виляя задницей. Отличной, кстати говоря, задницей. Но совсем не той, которую я хотел трахать без остановки.

Лика вышла, а Анвар завалился. Лицо раскрасневшееся.

– Ещё раз без стука влетишь, доделаешь то, чему помешал, – зажигая новую сигарету, сказал четко. – Чё за кипиш?

– Брат, – Анвар почти театральную паузу выдержал, – Игнат нашелся. Ребята вычислили его.

Глава 3.

Лиза.

Я проснулась от громкого стука в дверь моей комнаты. Желудок сжало спазмом. Токсикоз уже отступил, слава богу, но иногда вот так накатывала тошнота, и сразу страшно становилось, что он опять начнётся.

Я вздохнула поглубже, слюну сглотнула. Меня не тошнит, все хорошо. Почти убедила себя в этом и пошла открывать. Думала – Людка. Людка, это моя соседка. Всё моё воспитание противоречило тому, что кого-то можно так называть, это же не вежливо, но… Людка была просто Людкой. И стучать вот так было в её характере, поэтому я открыла без страха.

За дверью стоял полицейский.

– Иванова Лиза? – спросил страшным голосом.

Фамилию я придумала устраиваясь в кафе. Я кивнула, делая шажок назад, вглубь своей комнатушки. Мужчина без спросу прошёл за мной.

– А где вы, гражданка Иванова, были вчера ночью, между двумя и тремя часами?

Я похолодела. Меня посадят! Дался мне этот кирпич. Теперь в тюрьме буду сидеть, как настоящая преступница. И ребёнок там родится, будет потом в детдоме жить… Как хорошо, что этого не успела увидеть моя бабушка!

Воспитание данное мне было такой силы, что врать мне и в голову не пришло. И молчала я только потому, что от страха язык отнялся. Стою, смотрю на мужчину. За его спиной, зевая и  потягиваясь, показалась растрепанная со сна Людка.

– Сергеич, – укоризненно сказала она полицейскому, которого, судя по всему знала. – Ты зачем ребёнка пугаешь?

– Ребёнок этот вчера ночью огроменное стекло в ресторане вашем расколотил!

Людка утомленно закатила глаза и на меня рукой показала.

– Да ты посмотри на неё, олух царя небесного!

Полицейский посмотрел. Я знала, что он видит. Худенькую девушку с голубыми глазами, которые на отощавшем лице лице огромными кажутся, коса длинная через плечо, да беременное пузо, которое под узким домашним платьюшком хорошо видно. Маленькая собачка до старости щенок – это про меня, пусть и двадцать мне уже скоро.

– Мне заявка поступила, – сердито рыкнул дядька.

– Ночью я её сама из кафе встретила, – сказала Людка. – Двух ещё не было, одна она ходить в темноте боится. Потом мы сидели чай пили и спать легли! Иди, Сергеич, в другом месте бандитов ищи!

Полицейский матюкнулся, ушёл. Я разревелась. Людка меня по спине гладит, я плачу, халат на плече ей слезами вымочила.

– Ты разбила? – спросила она.

– Я, – ответила еле слышно.

– Горе же ты луковое…пошли чай пить.

Людка пила. Старалась держать себя в руках, но первую рюмку выпивала уже после завтрака, да так на работу и шла – она поваром в кафе работала, и меня туда устроила. Сначала мне казалось диким это, потом привыкла, да и к Люде привязалась.

– Я пошла работать, – сказала она потом. – Посмотрим, может выцаганю зарплату твою, Жанна, сучка, конечно. Армен приехать должен, это ко мне, ты не пугайся, хорошо? И на ужин приготовь чего-нибудь.

Я кивнула. Посмотрела на свои руки. Пальчики тоненькие, беленькие. Раньше я ими только на пианино и бренчала. А теперь и полы мою, и подносы таскаю, и готовить худо-бедно научилась. А ещё я беременна от того, кто убил моих родителей.

– Он нас не найдёт, – сказала я своему животу. – Да и не нужен ты своему папе. Ты же из моего рода, рода Вяземских… Он ненавидит нас.

Ребёночек пнул меня тихонько в живот. До вечера я возилась по дому, пытаясь не думать о том, во что превратилась моя жизнь, и что работу искать нужно, иначе просто помру с голоду. Приготовила ужин. Открылась дверь, забренчали замки. Я подумала – Люда. Должна была уже, время подошло.

– Ты значит, – хмыкнул входя бородатый мужчина, – новая Людкина подопечная?

Он мне сразу не понравился. Не в национальности дело. Шерхан, которому я отдала свою девственность, дагестанец. У этого – глаза плохие. Не добрые.

– Я, – тихонько согласилась я.

Он усмехнулся, сбросил куртку прямо на пол, уселся на стул, раскинув ноги так, что мне пришлось бы через них перешагнуть, чтобы с кухни уйти.

– Армен я. Да ты не бойся, добрый я…

Нало в комнату уйти, решила я. Закрыться там, и сидеть ждать Люду, пусть сама со своими любовниками разбирается. Перешагнула, не без страха, через ногу. Вот чуть чуть осталось и выйду из комнаты. Но… Армен схватил меня за косу и на себя дёрнул. Голову обожгло болью, я закричала и упала.

– Добрый и ласковый, – продолжил мужчина. – Да не бойся ты, порезвимся немного, ниче не будет. Всё равно пузатая, порченая уже…

И платье моё наверх задрал. Ноги мои пытается раздвинуть, а я не кричу больше – голос пропал. Отталкиваю от себя его руки, пытаюсь выбраться из под мужского, такого тяжелого тела. Он – сильнее. Он не Шерхан, которому я уступила бы, ему невозможно не уступить, слишком сладко-запретно с ним. Если этот надо мной надругается, я точно с моста прыгну, никто не остановит. Мужская рука добралась до трусов. Даже снимать не стал, просто сдвинул полоску ткани между ног, и коснулся рукой там, там, где никто кроме Шерхана не касался.

И вот тогда я закричала. Закричала так, что у самой уши заложило. Так, что наверное, у соседей, посуда в шкафах задребезжала. Ору и света белого не вижу. Даже не поняла, что нет на мне больше мужского тела. И не сразу слышать начала, что происходит.

– Ах ты паскуда сраная! – кричала Людка и лупила своего любовника пакетом, в котором гремели бутылки. – Ах ты сволочь! Да я тебя… Всю водку об твою голову дурную разбила, урод!

Я на четвереньках проползла мимо. До комнаты далеко, ванная ближе. Заползла, закрылась. Не плачу даже, просто дышу так, словно марафон пробежала. Набралась сил, встала. На полке у раковины лежат ножницы. Большие, ржавые. Смотрю на них молча, а потом беру в руки. И так же молча начинаю отрезать свою косу прямо у основания. Ножницы тупые, от усилий, которые я прилагаю, начинает болью ломить пальцы. Но я упряма и наконец коса, толстая, светлая, моя гордость – упала на пол к ногам.

– Никто больше за неё меня не поймает, – сказала я своему отражению. Отражение было испуганным, диким, взьерошенным. – Девочка Шерхана…

Вышла из ванной. В квартире тихо. Нашего третьего соседа большей частью дома не бывает, и живём мы с Людкой вдвоём. Накидываю тонкий плащ.

– Ты чего наделала-то, дура, – всплескивает руками соседка. – Косу отрезала, бестолочь! И куда ты пошла? Выгнала я козла этого!

– Извини, – выдавливаю я. – Мне нужно одной побыть.

Выхожу из квартиры.

– Бутылку мне купи, – кричит вслед Людка. – Я об Армена все разбила!

Поневоле улыбаюсь. Но остаться сейчас не могу. Хочу одной забиться в тёмный уголок, чтобы никого-никого не было, и просто сидеть молча. Ни о чем не думать, особенно о прежней жизни – слишком больно сравнивать.

Бутылку я купила. И маленькую шоколадку – надеюсь за водку Люда денег вернёт, у меня уже нет почти. Села за домом, на лавочке. Место необжитое, тут только бабульки днем судачат. Сижу. Темно уже, страшно, надо домой идти. Но…везде страшно.

Из темноты белым пятном выплыла кошка. Коротко мурлыкнула, запрыгнула на лавку рядом со мной, потерлась о мою руку. Худая, ужасно – даже в потемках ребра пересчитать можно. Но главное, не это – живот. Поразительно большой живот, словно приклееный к худому тельцу.

– Нет у меня ничего покушать, – опечалилась я. – Только водка, и шоколадку я уже съела…прости.

Кошка вздохнула, совсем по человечески, но все равно не ушла – рядом села, лапками перебирать и мурлыкать.

– Ты совсем, как я, – сказала я кошке. – Такая же тощая, беременная и бездомная.

Та снова печально в ответ вздохнула, и я решилась вдруг. А почему бы и нет? Хоть какая то польза от меня будет, ночи холодные, кошка так худа, и котята помрут, и она.

– Пошли вместе жить… У меня в холодильнике молоко есть и сосиска.

Подхватила на руки ничего не понимающую от удивления кошку, и к себе понесла, в съёмную комнату, за которую платить через неделю.

Глава 4.

Шерхан.

Костяшки в кровь сбиты. Руку сжимаю – не болит.

Вообще не чувствовал боли. Только злость, ярость.

Игнат сидел напротив, руки за спиной связаны, изо рта кровь течет. Глаза заплыли, оскаленная кровавая пасть зияет дырами в том месте, где раньше были зубы.

– Придурок долбаный, –  сплюнул он, кровь потекла по подбородку. Я подошёл и снова врезал ему в рожу:

– Хлебало свое заткни, тварь. Где она?

Вяземский молчал, лыбился только, чем доводил меня до приступа. Да, я искал его, чтобы отомстить. Он пытался меня подставить, убить, а такое не прощают. За такое – только пролитой кровью расплата. Но не меньше меня интересовало, куда делась Белоснежка.

Я помнил тест, забытый – специально или нет, – в ее комнате. Две полоски на нем.

Если она сохранила ребенка, я заберу его себе. Он мой. Шерхана. А с ней что делать ещё не решил. Убить хотел, за то, что предала. За то, что с Шамилем сбежала к своему дяде.

Ненавидел их всех. Сейчас, когда Вяземский снова был рядом, остро чувствовал, что не прошло ещё ничего, что не зажило, не отпустило.

Хуже, сука, шрамов. Те хоть затягиваются.

– Что с ребенком? – следующим ударом сломал нос. Вяземский взвыл, а потом вдруг захохотал, как безумный:

– — Ребенок? Ребенок… Сбежала твоя бедная Лизавета, чтобы не рожать от тебя ублюдка.

Дальше я не помнил: молотил его, превращая лицо в кровавое месиво. Глаза застилало от ненависти, от мысли о том, что Белоснежка могла на аборт пойти и избавиться от моего ребенка.

Не знаю, кого в тот момент ненавидел больше. Ее, Вяземского, себя.

Оттащил меня Анвар. Ему тоже попало, но он стерпел:

– Брат, остановись, брат! Не трогай эту гниду, нам ещё узнать надо все!

Я дышал тяжело, грудь вздымалась, сердце стучало бешено. Как зверь, желание убивать и рвать врага, больше ничего.

Но я сдержался. Через силу, кулаки сжимая.

Отошёл от Игната, потерявшего сознание. Ребята его подвесили за руки на крюк, подняли над землёй. Исмаил водой плеснул в разбитую рожу, чтобы Вяземский пришел в себя.

– Разберитесь с ним, – я вышел на улицу, вытирая руки от крови врага салфетками. Сентябрь уже, пасмурно было, темнело. Вдоль гаражей темно, собаки лают где-то вдали. Над головой небо, чёрное, с россыпью звёзд. Задрал голову, его разглядывая, достал сигареты из пачки. Затянулся глубоко, чтобы дым до самой глубины лёгких дошел.

– Он раскололся.

Анвар подошёл тихо. Встал рядом, тоже затянулся. Стоим, курим, вслушиваясь в тихую осеннюю ночь. Стоны из гаража не доносятся, Игната не слышно.

Я докурил, бросил окурок под ноги, раздавил ботинком.

– Говори.

– Это Чабаш оружие заказал у Игната.

Я грязно выругался.

Мы почти не пересекались. Жили в разных городах, нас разделяли десятки километров. Но тех, кто занимался крупными закупками оружия, так или иначе, приходилось знать. Так какого лешего Чабаш пошел на меня?

– Убью его, – с холодной ясностью сказал Анвару. Он мне положил руку на плечо:

– Брат, нам в тот город дорога закрыта. Ты же знаешь, кто там держит все. Только приедем, сразу на ножи положат.

– Какая-то сука будет пытаться нас опрокинуть, подставить, а мы сожрем? Да каждая шавка после этого решит что так можно обращаться с Шерханом!

Я его руку с плеча скинул и пошел к машине, печатая шаг.

Сам не знал, куда тянет. Разогнался и помчался по городу, выжимая почти до двухсот. Мотор ревел, а мне мало было.

Белоснежка так и не нашлась. Мы людей гоняли, ища ее вместе с дядей, а она сбежала от него. И неизвестно, где ее искать.

Как вспоминал слова Игната, так кровь глаза застилала. От меня, значит, рожать не хотела. Княжна, мать ее, поломойка в штопаных трусах. Найду, мало ей не покажется.

Домой приехал под утро. Дом, пустой, встречал меня темными окнами. Поднялся в ту комнату, где Белоснежка жила. После ее побега все здесь разгромил, ничего целого не осталось, ни мебели, ни вещей.

Только шмотки ее не выбросил. Так и остались висеть, как напоминание о собственной слабости.

В дополнение ко всем отметинам, которые Вяземские мне нанесли.

И снова я собрал всех своих людей и велел носом рыть в поисках Белоснежки. Беременной или нет. Убью ее лично, если она на аборт пошла.

Раньше мы ее с дядей искали, но гниде этому Чабаш помогал. И если бы он обратно в наш город не сунулся, мне бы выцепить его не удалось.

Это бесило: со всеми своими связями, с проплаченными людьми, я не мог найти одну единственную девчонку. Как ей удавалось скрываться полгода, для меня оставалось загадкой.

Настроение портилось с каждым днём. В ресторан не ездил, после того как швырнул стул в стену, на глазах у гостей. Кровь кипела, зверь во мне требовал выхода эмоциям, но я никак не мог его успокоить.

Сидел дома, накачиваясь виски. Утром седьмого дня подошёл к зеркалу. Пьяный уже с утра. Рубашка мятая, когда менял – не помню. Щетина отросла, уже почти борода. Рожа мятая, взгляд мутный. По дому голые девки ходят, ни имен не помню, ни как трахал.

Лику, певичку свою, в очередной раз нахрен послал.

Б**ть, так дело не пойдет. Умылся холодной водой, выгнал баб из дома, смахнул со стола в мусорку стройный ряд бутылок, окурки.

Мыслить ясно ещё не получалось, но дальше падать уже некуда, дно там.

Раз оступишься, упустишь из виду свою команду, сожрут тут же.

Достал телефон, пропущенных накопилось до хрена. Больше всего от Анвара.

– Ну чего тебе, – башка болела с перепоя, но свежий воздух, который тянул из открытого окна, помогал не раскинуть до конца.

– Шерхан, племянница нашлась.

Я замер, сжимая трубку. Анвар помедлил, точно решимости набирался:

– Ее с Чабашем видели.

Ещё немного – и от телефона только куски пластика остались, так сильно я в трубку вцепился. Отбросил его на стол, провел рукой по щетине.

– Ну что, Белоснежка, держись. Шерхан на охоту вышел.

Глава 5.

Лиза.

Отмытая ночью кошка поутру оказалась такой белой, что моя темная комнатушка казалась наряднее и светлее.

– Снежинкой будешь, – тут же решила я.

Ночью мне Шерхан снился. Как будто стоял за окном, что вовсе удивительно – я живу на втором этаже барачной двухэтажки, и на меня смотрел. И я хотела прочь от него бежать, да только сил нет, ноги не слушаются, и под гипнозом его взгляда поневоле делала шаг за шагом вперед, к нему…

Сейчас к окошку я подошла с опаской – но там пусто. Конец сентября, дождь моросит, скоро холодно совсем станет, а у меня окно щелястое… Вот о чем нужно думать, а не о мужчине, который разрушил всю мою жизнь.

Людка не звала меня пить чай, и скоро я поняла, почему. Она спала в коридоре, перегородив мне путь в ванную. Работать она работала, но в выходные дни давала себе воли и ни в чем себя не ограничивала.

– Люда, – попросила я. – Пусти меня в ванную.

– Не страдай херней, – чётко сказала Люда, перевернулась на другой бок и дальше уснула.

Умываться пришлось на кухне. Я сидела и смотрела газету с объявлениями о работе, мой телефон интернет не тянул, да и не очень я и разбиралась в мировой сети – бабушка считала, что молодой девушке это не нужно, а сейчас и научить некому. Уже поняла давно, что без документов можно устроиться только на самую черную и низкооплачиваемую работу, вздохнула, перелистнула страничку, и тут Снежинка заорала. Не закричала, а именно заорала, протяжно, низко. А она все утро себя вела странно – бегала по комнате, словно спрятаться хотела.

Я, придерживая свой живот, бросилась к ней. Кошка забилась под старое продавленное кресло на высоких ножках, и дышит тяжело.

– Прямо так сразу и рожать, – испугалась я. – Что же ты…

И Людка пьяная спит, и помочь некому. Принесла свое полотенце, подложила под кошку, погладила её тихонько по спине, поймала измученный взгляд жёлтых глаз.

– Женщина должна быть сильной, – сказала я кошке. – Меня так бабушка учила. Вот я пытаюсь, и ты давай тоже будь.

Она очень старалась. К обеду родила четырёх котят, похоже, всех, что были. Вылизывала их и мелко тряслась от усталости. Покачиваясь со сна и алкоголя, в комнату вошла Людка.

–Родила твоя приблуда? – спросила, обдав запахом алкоголя. – Что же ты ревешь тогда, радость же?

– Три котёнка погибло, – глухо сказала я. – А кошка никак не поймёт этого…

– А как поймёт, так сожрёт, – заключила соседка. – у них так положено. Дай, я во дворе их закопаю…

Унесла. Кошка кружила по комнате, искала, потом пошла к оставшемуся ребёнку, рядом легла.

А я глядя на них поняла многое. Первое – как этой кошке мне никто не поможет. А ещё мне нужны деньги. Чтобы не быть такой же вот безнадёжно слабой, когда придет время рожать. Я ещё не умею любить ребёнка, который во мне, не научилась. Я едва свыклась с тем, что рожать придётся от врага своей семьи. Но…я не хотела, чтобы он родился такой вот беспомощный, пищал, открывая ротик, и потом умер.

Значит мне нужна работа. Решительно вернулась на кухню, открыла свою газету и ткнула пальцем в первое попавшееся объявление. Читаю – ночному клубу «КАБАРЕ» требуются официантки, уборщицы, работницы кухни… Туда и пойду, сразу, не откладывая, только душ приму.

– Я устраиваться, – тихонько пискнула я охране.

Дюжий дядька мне кивнул, и я вошла внутрь. Заведение открывается только вечером, поэтому сейчас здесь рабочая, знакомая мне уже кутерьма.

– Уборщицей? – спросила меня женщина, после того, как я отстояла короткую очередь соискателей.

– Кем угодно, – сказала я.

Посмотрела презрительно на меня, наверное, и спрятанный под плащом живот разглядела.

– Трудовую давай и медкнижку, – сказала она.

– У меня их нет…

Здесь не было Шерхана, на которого я могла бы сослаться и меня не приняли, жаль, зарплата тут хорошая, в этом я уже разбиралась. Иду по длинному служебному коридору и слезы глотаю. И слышу вдруг – поют. Я так не пела давно… Иду на голос. Это, наверное, комната для репетиций, сцена небольшая, длинный зал, несколько стульев. Тоже небольшая очередь – на работу устраиваться.

– Ты бы член изо рта достала, прежде чем петь, – сказал высокий мужчина очередной певичке. – Слазь давай со сцены, следующая… Все не то!

У дверей стоит девушка молодая, наверное, организатор прослушивания, недовольна, руки на груди скрестила.

– Я могу спеть, – тихо сказала я ей. – Я с пяти лет пою.

– Набор на прослушивание уже закончен, – ответила она не глядя.

И так мне обидно стало. Что из-за равнодушных людей мы с маленьким можем погибнуть. Я же не денег прошу – просто работы, и работать буду на совесть. И я сделала невероятно смелое для себя – запела. Громко. Не поняла даже со страху, что пою, первое что в голову пришло, а когда поняла, поздно уже было тормозить.

– В юном месяце апреле, – выводила звонко я, и все разом замолчали, – в старом парке тает снег. И крылатые качели начинают свой разбег…

Мужчина у сцены обернулся и я испуганно заткнулась.

– Чего замолчала? – спросил он. – Давай на сцену лезь, микрофон возьми, посмотрим, на что способна…

Я полезла. И запела – терять мне нечего. Глаза зажмурила и пою. Петь это хорошо, петь я люблю, позволяешь голосу лететь на волю, преодолевая любые ноты, и как будто легче на душе становится.

Так я внезапно устроилась на работу. Хозяина заведения звали Чабашев Давид, он просто потащил меня в отдел кадров, чуть не за шкирку, как нашкодившего ребёнка.

– Эту мне оформи, – бросил он.

– Она приходила уже, у неё документов нет.

– Так нарисуй их сама! – раздражённо бросил Давид.

Выступать сказали уже завтра. Мне – страшно. Пустили в комнату с нарядами, велели выбирать, а у меня одна мысль – живот спрятать. Та девушка, организатор, со мной.

– Беременная? – догадалась она.

– Да…

– Сейчас мы твоё пузо спрячем… Чабаш если решил что, уже не отступится, петь теперь будешь даже если на сцене рожать решишь.

Самый страшный – первый раз. Меня так трясло, что Людка порывалась налить мне водки.

– Ты что? – испугалась я. – Я же беременная!

– Для нервов, – икнула Людка, ещё не вышедшая из запоя.

– Валерьянки лучше дай.

Наверное, все первые столики ресторана, входящего в большой развлекательный комплекс, весь вечер сидели и просто дышали этой валерьянкой – столько я её выпила. Зато выступила. Страшнее всего это на сцену выйти и начать, а петь уже не страшно. А ещё главное – не петь про качели и прочую лабуду, это мне уже Чабашев сказал.

Через неделю после того, как я устроилась, ночью ударили первые морозы. Моя коммуналка от центра недалеко, хожу я пешком, даже хорошо перед сном, но сегодня – скользко. Машину, выезжающую из ворот за ночным клубом я заметила слишком поздно, попыталась рвануть в сторону, но с животом непросто… Упала прямо под колеса, благо затормозить успел.

– Живая? – спросил Чабашев, выходя из машины. – Пузо цело?

– Живая, – ответила я, поднимаясь с его помощью. – Целое, спасибо. Извините, что я так неловко…

Он замолчал. Смотрит на меня в упор, словно думает о чем-то важном.

– Как зовут тебя, говоришь?

– Лиза, – послушно говорю. – Лиза Иванова.

– Иванова, – хмыкнул он. – Залазь, Иванова, в машину, довезу до дома.

Я думала, он просто высадит меня у подъезда, но он поднимается со мной. В квартире пахнет алкоголем, на кухне спит пьяная Людка. У меня нет привычки стесняться своих друзей, какими бы они не были, но перед начальством неловко.

– Нельзя так жить, – назидательно говорит Чабашев. – Я у себя целый этаж купил, четыре квартиры….хочу хоромы отгрохать, да все лень. Давай-ка, Иванова, собирай манатки и ко мне едь, один хер три квартиры пустые стоят.

Глава 6.

Шерхан.

В чужой город заехали ночью.

Темень, дождь льет, ни черта не видно, хоть глаз выколи.

Ехали на двух машинах, Анвар уговорил не рисковать и взять с собой бойцов. Никто нашего визита здесь не ждал, но на теплый прием рассчитывать не стоило, тем более ехал я за своим.

А Чабаш просто так делиться не будет. Он, сука, тот ещё гондон.

Всю дорогу душила ярость, дикая, необузданная. Кровь кипела. Зверь внутри меня жаждал возмездия.

Я столько сил положил на поиски Белоснежки, а она все это время путалась с моим врагом. Вот почему я найти ее не мог: под защитой Чабаша это было неудивительно. Прятал он мою девчонку, гнида.

Закрыл глаза.

Снова захотелось выпить, алкоголь глушил чувства. Но теперь мне требовался ясный и чистый ум, потому к выпивке больше не притрагивался. Нельзя было расслабляться.

Вспомнил, как полгода назад валялся на больничной койке. Вроде и ранение было – несерьёзное, бок заштопали, но начался сепсис. И пока я на больничной койке валялся, истыканный системами, моя невинная полотерка с Чабашем мутила.

Я на ноги с трудом вставал, заново ходить учился. На палку опирался, и от бессилия собственного орал во всю глотку, срывая голос. Ненавидел ее.

А она развлекалась, дрянь. Снова накатила волна гнева.

Трахалась с ним? С кем-то другим? Даже от мыслей о том, что ее мог касаться чужой мужчина, хотелось вытащить пистолет из наплечной кобуры и выпустить ему мозги из своего "Макара".

Теперь я знал адрес, по которому жила моя Белоснежка. Знал, где она работает. В "Кабаре", – у Чабаша под крылом. Пошла протоптанной дорогой, дрянь…

К клубу подъехали за полночь. Соваться туда было плохой идеей.

В самое логово, к серьезному человеку, но я туда собирался ввалиться с одного пинка. Не мог тянуть больше, все, баста.

И так полгода прождал этого дня, да только чувства оставались все такими же. Острыми. Ядовитыми. Отправляли, разъедали изнутри.

К "Кабаре" подъехали к часу ночи. Не стал откладывать на завтра.

Мне нужно было заглянуть в лицо этой маленькой княжне, которая всю душу мне вывернула. Узнать хотел, спросить: каково было меня предавать? Когда с Шамилем спуталась, до того, как в мой дом попала, или после? И про дядьку все это – обман был? Зачем тогда флешку мне подсунула?

Шамиль был мертв, с него не спросишь. А если б остался жив – я бы ему мозги по новой выпустил, предателю. Вяземский скорее подохнет, чем правду расскажет, а может, от боли, у него и вовсе крыша поехала. Бред нес, я с этим псом даже разговаривать не стал.

Я схватился за ручку автомобиля. Нужно было идти. Вон вывеска  «Кабаре» огнями сверкает, так и манит.

– Имран, оставь оружие. На входе рамки, обшмонают и не пустят.

Анвар был прав.  Но пистолет холодил руку, успокаивал приятной тяжестью. Я подкинул "Макар" несколько раз в руках, а потом в бардачок закинул.

– Здесь сидите, – велел бойцам. Анвар собрался было возразить, но его оборвал, – непонятное что-то сказал? С прицепом меня точно не пустят.

На фейсконтроле местные пацаны разглядывали чересчур пристально. Ещё бы, даг, рожа небритая, а до этого неделю бухал. Но костюм дорогой, часы, мобила – и меня пропустили.

Я не знал, где Белоснежку искать. Но все равно найду, никуда не денется. По сторонам глянул, не видно ли уборщиц. Вдруг, Лиза и здесь в полотерках? Кем-то же ходит сюда работать. Или повысили уже?

Спустился вниз, в большой зал. Свет приглушённый, народу дохрена. И где ее тут разглядеть?

Подошёл к бару, чувствуя, как настроение с каждой минутой моего здесь пребывания все хуже и хуже становится.

– Виски, – щёлкнул бармену, а потом вспомнил. Не пью же больше. Твою мать. Поморщился, – не, давай спрайт.

Сделал глоток, разворачиваясь к сцене,  и чуть не подавился. Там Белоснежка стояла. Платье темное, длинное, волосы короткие. Обрезала. Поет, за микрофон держится, глаза прикрыты. От лица взглядом вниз скользнул. Кровь к лицу мигом прилила.

– Сука, – живота не было видно. Значит, сделала все-таки от меня аборт. Побежала под нож к врачу, дрянь, чтобы не рожать от Шерхана. Чтобы не пачкать свой грёбаный княжеский род моей аварской кровью.

Перед глазами – пелена, ничего не вижу, только ее на сцене. А она выводит свои песни, и кроме высокого девчачьего голоса будто ничего не осталось.

Я шел на него вперёд, расталкивал попадающих под руку людей. Как ты смогла, Белоснежка, как посмела со мной – вот так? Предательница. И снова больно стало – нет, уже не шрамы, что Вяземские оставили, внутри. В душе саднило.

До сцены совсем немного осталось, но мне на плечо тяжёлая ладонь опустилась, заставляя остановиться:

– Притормози, уважаемый.

Развернулся, с разворота короткий хук – вот тебе, мля, уважаемый. За одним охранником второй подтянулся, но даже вдвоем со мной – не справится. Я был как зверь. Загнанный, а оттого опасный. Получил под дых, пропустив один из ударов, но вывести из строя не сумели, второму засадил в пах. Жаль, "макар" в машине остался, я бы тут всех положил.

А Белоснежка пела. Не слышала, не видела – оттащили меня, твари, подальше от сцены, скрутили. Тащили меня вчетвером, словно животное. Я успел оглянуться, бросить последний взгляд на сцену – Белоснежка повернулась боком, и я увидел. Все еще беременна.

Она все еще носила у себя под сердцем моего ребенка. А значит, отсюда, из этого города гребаного, без нее я не уеду.

Снова взял себя в руки. Теперь, когда была цель, требовалась засунуть эмоции куда подальше.

– Пацаны, все хорош, перебрал. Больше не буду, кому отстегнуть за причиненные неприятности?

В дорогом заведении с дорогими людьми конфликты решались по-свойски. Не думаю, что каждый холуй здесь знал, что я – Шерхан. Охрана глядела настороженно, но больше меня не крутили. Я из лопатника купюры вытащил и ближайшему секьюрити в карман пиджака засунул.

– Все, замяли? Достаточно? Я пойду, воздухом подышу.

Достал на ходу пачку сигарет, тряхнул – после потасовки переломались все. Курить хотелось до жути. Смял пачку, выкинул в урну, и к машине пошел. Чувствовал, что вслед мне смотрят еще. Сколько времени до того, как Чабашу доложат о моем визите?  Здесь ловить нечего, значит, надо к Белоснежке домой ехать и там ее выцеплять.

– Ну, что? – Анвар все это время двигатель не глушил, и пистолет наготове держал, – там она?

– Там, – кивнул, – певичкой устроилась… Едем к ней домой. Там будем выцеплять. Здесь охраны дохрена…

Внутри все от предвкушения замирало. Я в азарт вошел – все, ловушка захлопнется скоро, попадет полотерка обратно в мои объятия. Уж я-то с ней по душам поговорю.

К ее дому подъехали, я на улицу вышел, оглядываясь. Халупа халупой, старый, покосившийся барак. Открыл подъезд, завоняло мочой и кошками. Поднялся на второй этаж, дверь на хлипких петлях. Хватило одного удара, чтобы она открылась.

Зашел внутрь. Коммуналка, видимо, длинный коридор упирался в кухню. Пошел на голоса, руку с пистолетом вниз опустил. Как тут жить можно было? Нищета, полы под ногами скрипят, дом того гляди и развалится. Не удивлюсь, если еще и толчок уличный.

На кухне застал отличную картину. Баба без возраста сидела на коленях у мужика, по внешности на армянина похож. На столе облезлая скатерть, поверх – бутылка с водкой, на самом дне осталось, две стопки, закуска.

– Ты кто? – окинула меня мутным взглядом баба.

– Где Лиза?

– Лиза, – икнула она, – уехала твоя Лиза к принцу из сказки. Опоздал, басурманин.

Глава 7.

Лиза.

Сердце пропустило удар, почти до боли сжался живот. Малыш внутри затаился в страхе, а потом забился, упираясь в меня руками и ногами – ему не нравилось, когда так тесно.

Я велела себе дышать во что бы то ни стало. А ещё – петь. Петь – самое главное, мой голос давал деньги и мне, и моему нерожденному ещё ребёнку. Последний куплет. Припев повторить два раза – кто придумал такие длинные припевы? А потом спуститься со сцены, у меня небольшой перерыв. Обычно в это время я просто отдыхаю, пью воду, а сейчас…

– Мужчина такой темноволосый, – торопливо сказала я начальнику охраны. – Несколько минут назад вывели из зала, вы знаете, кто это?

Мужчина посмотрел на меня, как на дурочку.

– Если бы я знал всех местных алкашей… В коридоре подожди.

Никаких алкашей в это заведение не пускали, а если и пускали, то таких богатых, что сами им в попы дули и пылинки сдували. А я…я увидела мельком только, но почему-то почти уверена была – это Шерхан.

И страшно так стало. Вспомнились дни, проведённые с дядей. Бесконечная, выматывающая гонка на автомобиле, из города в город, без ночевок и остановок – и слава богу, он не трогал меня, спешил. Но его слова…

– Думаешь, нужна ему? – смеялся он, а в салоне машины пахло алкоголем и немытым мужским телом, меня тошнило ужасно, часто так, я все боялась, что он догадается, что я беременна, и уничтожит и моё дитя, и меня. – Да он ненавидит нас. Весь наш род, деточка. Ты бы видела его радость, когда он убил твоих родителей… А ведь мать твоя у меня на руках умерла, все просила позаботиться о тебе… Дяденька позаботится. А ебарь твой, никакой он не тигр, шакал, распечатал девочку, просто назло… Он попользовался тобой и все.

Сотни слов и все об одном. Каждое из них прожгло дырочку в моей душе, и теперь она словно решето. И сейчас…мне страшно. Я не знаю, кого больше боюсь, дяди или Шерхана и почти уверена, начальник охраны не договаривает мне. Лжет. Я слышу, что он кому-то звонит, но слов не разобрать. Потом выходит ко мне.

– Постоянный клиент это, Витька Череп, иди, птичка, пой. Не волнуйся из-за ерунды.

Я почти поверила в то, что это какой-то Витька. Отработала, вернулась домой. Точнее, меня довезли – Давид дал мне водителя. Сказал – чтобы не задавили нигде. Его забота меня пугала, я успела чётко понять – за все в этой жизни платить приходится.

Квартира была огромной и почти пустой – только спальня и кухня обставлены, в остальных комнатах пусто и голая штукатурка на стенах, похоже и правда скоро ремонт. В дверях меня встретила Снежинка.

– Что, моя хорошая? – заботливо спросила я.

Она потерлась мне об ноги и повела к корзинке, в которой спал единственный выживший котенок. Бледно-рыжий, такой слабый, что не пищал даже, только спал все время.

Всю ночь мне Шерхан снился. Во сне говорил, что я отняла у него кое-что. Его ребёнка. И ребёнка надо вернуть. Проснулась – живот снова тугой и твёрдый, надо к врачу… Я, которая ещё недавно хотела с моста прыгнуть, с тревогой прислушивалась к своим ощущениям.

Снежинка снова волновалась. Я взяла котёнка на руки – головка безжизненно повисла, но сердечко билось, и маленькой бок неровно вздымался.

– Я его спасу, – обещала я кошке.

Завернула в полотенце кото-ребенка, быстро оделась, заспешила на улицу. Тут надо сказать – дом охранялся капитально. Внизу охранник и камеры, и тут, наверху, при входе на этаж Чабашева крепкая стальная дверь и свой охранник. Он всегда меня без проблем пропускал.

– Куда? – спросил он меня.

– К ветеринару, – ответила я послушно. – Котенок слабенький, мне кажется, он умирает.

– Не было никаких распоряжений, идите к себе.

И…и все. Как я не умоляла, дверь мне не открыли. Сам же Чабашев приехал только к вечеру. Вошёл ко мне, я на полу сижу, кулёк с котёнком на руках баюкаю.

– Ты чего это, – хмыкнул он. – Иванова Лиза, попу морозишь?

– Я пленница тут, – мой голос звучит гулко и глухо. – Меня не выпустили просто и из-за этого котенок умер. Последний котенок Снежинки. Теперь она бегает и ищет его, а я не знаю, что делать.

Снежинка волновалась. Я не показала ей крошечное рыжее тельце. Я не знала, как будет правильно. Я вдруг представила себя на её месте и мне стало до боли жаль эту тощую кошку, что металась по огромной квартире не в силах отыскать свое дитя.

– Ну, прости, – легко сказал Чабашев. – Виноват, сглупил, не сказал охране, а без моего разрешения они ничего не делают.

– Ваши извинения не вернут котёнка.

Чабашев внимательно смотрел на меня сверху вниз. Я совершенно не могла его понять. Он…казался добрым. А глаза холодные. Меня взял на работу, приютил. Кажется – добрый. А сам…я видела, как он ударил официантку за то, что она пролила вино гостю на брюки. У Чабашева было две стороны, и я подсознательно его боялась, а ещё думала – что ему от меня нужно?

– Вот же блядь, – выругался Чабашев и ушёл хлопнув дверью.

Я вздрогнула. Отсутствовал он недолго, вернулся уже через двадцать минут. И на вытянутых руках брезгливо, за шкирку держит котёнка. Маленький, чёрный, глаза закрытые ещё, недовольно извивается и пищит.

– Где вы его взяли? – изумилась я.

– На складах кошка окотилась три дня назад, там шестеро, сама столько не выкормит. Держи, мамаша.

На пол котёнка положил. Слепыш головой крутит и плачет. Снежинка опасливо подошла к нему, обнюхала, а потом жалобно на меня смотрит, не зная, что делать. Её-то котенок другой был, да и пах иначе… А этот чёрный и шумный такой.

– Чужих детей не бывает, – тихо сказала я ей.

Она словно поняла меня, подхватила котенка осторожно зубами и понесла в корзинку. Потом долго вылизывала, урчала, а мелкий черныш с удовольствием сосал сиську, и все равно ему было, что эта мама иначе пахнет…

Я долго ими любовалась, спохватилась, когда поняла, что Чабашева нет в квартире, ушёл молча. У меня в руках все ещё кулёк с котёнком. Надо его похоронить. В кладовке есть совочек, крошечную могилку им я вырыть смогу. Вышла из квартиры, остановилась у злосчастной двери, охранник глаза отвёл.

– И теперь нельзя? – со слезами спросила я.

– Не было распоряжений…

Глава 8.

Лиза.

Чабашева так и не было. Кулёк я убрала подальше, чтобы Снежинка не нашла погибшего от людского равнодушия малыша. Но кошка всецело была занята своим подкидышем и на меня внимания почти не обращала.

Я не знала точно, сколько времени, но нужно было собираться на работу. Я умылась, расчесала волосы – все ещё трудно было привыкнуть к тому, что они короткие. От неровной стрижки волосы топорщились, я пригладила их мокрой рукой.

Платье у меня было одно – черное, трапецией. Оно почти скрывало живот, который в последнее время стал расти не по дням, а по часам. Ребенок во мне набирал вес и сил, и удары его становились все чувствительнее.

Я коснулась живота рукой:

– Я позабочусь о тебе.

Никто за мной не приходил. За окном стемнело давно, в это время я уже к выступлению должна была готовиться, но про меня забыли точно.

Я подошла к большому окну, выглянула: вокруг деревья, а вдали машины едут, фонари зажглись, снова дождь затянул. Осень…

Снова нужно было думать о теплой одежде, на мой живот ничего уже не лезло, куртка не застегивались.

А для этого – только бы из дома выйти. Я зажмурилась сильно-сильно и о бабушке подумала. Почему ты не научила меня быть сильнее? Кому сейчас нужно умение вышивать? Стало горько, но слезы я сдержала. Разве слезами делу поможешь? Только дитя в животе напугаешь…

Дверь хлопнула. Чабашев пришел. Встал в коридоре, на волосах и пальто – капли дождя. Смотрит на меня, внимательно, аж до жути. Я снова живот рукой обхватила, чувствуя себя перед ним абсолютно беззащитной. Так хотелось спросить – вы же меня не обидите? Но я уже знала, что люди не всегда свои обещания сдерживают. Дядя защищать обещал. Шерхан – тоже…

– Поехали, Иванова Лиза.

А у меня сердце удары пропустило. Я вот так сразу поняла – не на работу он меня хочет отвезти.

Чабашев все понял по выражению моего лица.

– Не бойся. Переедем в квартиру с хорошим ремонтом. Негоже беременную девочку в таких условиях держать.

– Спасибо, – тихо ответила, – вы и так для меня много делаете. Мне и здесь хорошо…

Казалось, он меня не слышит даже. Лицо у него было приятное, в волосах седина появилась. Ему лет сорок было, а может, больше, и между нами пропасть – и в годах, и во всем остальном.

– Пять минут вещи собрать хватит?

Вот и все, мои возражения мимо прошли. Он хозяин, это его дом. Я вспомнила, что воспитанная девушка, кивнула и вещи пошла собирать. Их не так много оказалось, в два пакета уместились. Посмотрела на Снежинку, лежавшую в корзинке – та снова младенца кошачьего вылизывала, как не устаёт?

Чабашев мой взгляд поймал.

– Их потом заберём. Поехали.

Пакеты он у меня забрал, и смотрелось это очень странно. Высокий, на две головы почти меня выше, в дорогой стильной одежды по фигуре. А в руках – два пестрых ярких пакета, набитые одеждой, тапочки в одном из уголка выглядывают. В старой квартире полы холодные были, и ноги мёрзли…

С нами была охрана. Я шмыгнула в машину, на заднее сидение. Пристегнулась ремнем, аккуратно огибая живот. Малыш затих, прислушиваясь.

Чабашев сел рядом, от него пахло сигаретами и мужским одеколоном. К счастью, от запахов теперь меня уже не тошнило.

– Где твои документы, Лиза?

Он разглядывал меня, а я чувствовала себя очень неуютно. Хотелось вжаться в спинку сидения, чтобы подальше от него быть. Шерхан тоже пугал, но рядом с ним было и страшно, и хорошо одновременно. А Чабашев просто пугал, хотя даже пальцем меня не обидел…

– Потеряла.

Врать я не любила и не умела. Но в последнее время приходилось часто. Сказала неправду и покраснела, выдав себя с головой.

Он мне не поверил, да и кто поверил бы? Когда только от дяди сбежала, у меня были ещё деньги, немного – я смогла стянуть их из дядькиного бумажника, вся трясясь от страха. Но иначе – мне бы не выжить никак.

Первое, что я решила, что мне нужно документы на эти деньги купить. Чтобы никто не нашел, если я буду жить под чужим именем.

И случай представился скоро: я на автобусном вокзале стояла, смотрела, сколько стоят билеты. К себе прижимала кошелек, до потери памяти боясь, что его стащат. Видимо, выглядела я странно, и ко мне подошёл мужчина. Полный, губы толстые, неприятные, как пельмешки.

Я на него с опаской взглянула, ожидая от каждого незнакомого человека гадостей.

– Проблемы? – поинтересовался, а я так перепугалась, головой из стороны в сторону замотала. Мужчина хмыкнул только:

– Могу помочь. Под залог телефоны беру, золото, – потом, окинув взглядом с ног до головы, добавил, – с документами могу помочь.

Я отказалась, сказала, что не надо ничего. Он отошёл, но далеко уходить не стал. А я от одного окошка к другому переместилась, знала, что он на меня смотрит и нервничала сильнее.

А потом увидела полицейских. Они документы проверяли у парня, уснувшего на лавке. Если ко мне подойдут – то все, конец…

Отчаянье придало решимости, я заметила, куда свернул тот мужчина, что помощь предлагал, и пошла за ним следом.

Он курил на улице, заметил меня и снова усмехнулся:

– Надумала?

– Мне паспорт нужен.

– Паспорт, говоришь, – протянул он, а потом цену назвал. Такую, что у меня уши загорелись. Это была как раз та сумма, что я у дяди стащила, но если документы будут, тогда я и на работу смогу устроиться, заработать ещё…

– Давай решайся быстрее. Предложение пять минут действует, – поторопил, – надо или нет?

– Надо.

– Ну идём тогда, вон там офис мой. Бабки только заранее давай, – и протянул ладонь. Пальцы у него тоже были короткие, пухлые. Неприятные.

Я отдала деньги, выбора-то не осталось. Мы дошли до неприметного двухэтажного дома, вывески на дверях не было.

– Здесь жди, сейчас спущусь. Какое имя хочешь?

– Лиза… А фамилию любую.

– Ну, Лиза так Лиза, – кивнул он, улыбнувшись, дёрнул ручку двери и скрылся.

Естественно, документов никаких я не увидела. Ждала, пока в туалет не захотелось, а отойти боялась. Вдруг, он выйдет, а меня тут нет. Когда совсем невмоготу стало, зашла в подъезд, он был проходным, с другой стороны – оживленная улица. А сам дом нежилой, никаких фирм там не было.

Так я осталась без документов и денег. Паспорта у меня с тех пор так и не появилось, но не рассказывать же об этом Чабашеву.

Машина ехала, скорость большая, дождь за окном все лил. Чабашев на меня не глядел, занят был телефонным разговором.

Я не вслушивалась, откинулась назад, чувствуя, как ноет уставшая поясница.

И в этот момент прозвучал оглушительный взрыв. Я сначала даже не поняла, что это было, наша машина затормозила резко, а потом пошла юзом. Все внутри от страха сжалось, я держалась одной рукой за ручку дверную, а другой – за живот. Чабашев орал над ухом, сердце колотилось отчаянно. А дальше – выстрелы, я никогда не слышала их вживую, но точно знала, что это они.

– Твою мать!

Чабашев заставил меня пригнуться, стекла машины разлетелись на осколки, осыпая нас с ним. Мне дышать было трудно, в позе такой болел живот, ребенок пинался отчаянно, требуя убрать давление, но я не могла сбросить с себя руку Чабашева и пошевелиться.

Вот и все, подумала, скоро с бабушкой увижусь… Отмучились мы.

Но умереть мне не дали. С моей стороны распахнулась дверь, ветер бросил в лицо порывом капли дождя, и я поняла, что Чабашев больше меня не держит. Кто-то расстегнул ремень, выдернул меня за руку из автомобиля. Я спотыкаясь безропотно последовала за мужчиной в маске, лишь бы не упасть на живот, это самое страшное.

Первая машина, в которой ехала охрана, полыхала. Темно уже было, а от яркого пламени все вокруг казалось красным. Несколько человек с автоматами и в масках, наверное, ОМОН, стояли рядом с ней.

– Сука, я тебя урою, – зарычал Чабашев, которого волоком тащили по мокрому асфальту. По его лицу струилась кровь, темная, – на полоски порежу, гнида.

Движение, и один из нападавших резко ударил его прикладом по голове. Чабашев резко замолчал, я закрыла рот рукой, чтобы не заорать.

Меня повели в микроавтобус, на руках подняли в салон – ступени высокие, самой не забраться. Следом запрыгнули все остальные, водителю отдали приказ, и автобус помчался вперёд.

Я боялась дышать, шевелиться. Пока никто на меня не смотрел, был шанс, что забудут, не тронут. Только живот крепче обнимала, и молилась без конца. У всех, кто был в салоне – оружие, автоматы, пистолеты. Видно только глаза в прорезях балаклавы.

Наконец, один, что сидел напротив меня, посмотрел в глаза. И от его взгляда кровь застыла в венах. Медленно, очень медленно он стянул с себя маску.

– Ну вот мы и встретились, Белоснежка, – произнес Имран.

Глава 9.

 Шерхан.

Я все думаю, главное, в глаза ей заглянуть. Может, и правду говорят, что глаза не лгут. Хрен знает, что я в них увидеть хотел. По факту они огромные, голубые, как небо весеннее и блестят от непролитых слез. В них, презрение, а ещё – страх. Меня горечью затапливает от осознания этого, на что надеялся, идиот…

В салоне машины полумрак. Лиза забивается в самый угол, прижимается к дверям, как можно дальше от меня. Мне не видно её живота, а хочется убедиться своими глазами, что есть он.

– Быстрее гони, – бросаю водителю.

У границы города пересаживаемся в другой автомобиль – этот слишком заметен, парни сдергивают бронежилеты. Всё молча. Белоснежка не выдерживает и начинает тихонько плакать. Подхожу, ловлю за подбородок, вынуждаю её смотреть мне прямо в глаза, ненавижу её сейчас за эти слезы.

– По любовнику своему скучаешь? – спрашиваю я.

Она отшатывается, словно я её ударил. Мне и правда хочется сделать ей больно. Просто потому, что больно мне, изнутри, словно расковыряли дырку в груди, которую ещё её отец сделал. Но понимаю – не смогу. Просто не смогу и все. Бью кулаком по капоту машины, оставляя вмятину, ловлю осуждающий взгляд Анвара – машину-то за что, говорит он одними глазами, лучше уж мне в морду дай…

Гоним домой молча и очень быстро. Я еду в другой машине, просто потому, что не могу дышать одним с Белоснежкой воздухом, слушать, как она всхлипывает. По другому мужику плачет, сука. Курю всю дорогу, сизый дым нехотя вытягивается в приоткрытое окно.

Я говорил ребятам —ни одного волоса не должно было упасть с женщины, что носит моего сына. Им не нравится то, что под одной крышей со мной будет жить дочь того, кто едва не убил меня. Они горят местью. Но то, что у неё в животе мой сын, все меняет. Они будут оберегать её, даже если ненавидят.

Это был наш единственный шанс, я понимал. Чабаш вёз ее в такое место, где я бы не смог её достать. Поэтому… Пули, которыми лупили по окнам, были холостыми, но силы их хватило, чтобы автомобильное стекло расколотить. Взрыв был призван не калечить, а отвлечь внимание, дезориентировать, что нам с блеском и удалось. Ребята обсуждают, довольные – им дай только воли пострелять, адреналин в крови бурлит, а у меня на душе мрак, хоть волком вой.

– Охрану по периметру усиленную, – отдаю команду я, когда приезжаем домой, уже под утро.

Я не думаю, что Чабаш ответит нападением уже сегодня, но я должен быть готов ко всему. Я не знаю, насколько ему Белоснежка нужна, готов ли он убивать ради того, чтобы не плакала молча, как сейчас, а ночами обнимала, маленькими пальчиками выводя узоры на груди… Снова хочется убивать. Рычать хочется. Хочется вернуться и заново пережить этот момент превосходства над соперником, уронить мощным ударом на грязную землю, наступить ногой на грудь, слыша, как хрустят ребра… Жаль, не убил. Убивать его сейчас просто нельзя было – это развяжет войну, в которой полягут мои люди.

– Куда её? – спрашивает Анвар, в голосе плохо скрываемое презрение.

– В ту же комнату.

Я слишком зол. Мне нужно держаться от Белоснежки подальше, чтобы не натворить бед, я это знаю. Смотрю в её тонкую спину, когда уводят – так и не догадаешься, что беременна. Говорю себе – потом. Завтра. Хотя бы через час. Не иди к ней, ты же не хочешь её уничтожить.

Срываюсь и иду. Сидит на кровати, при виде меня вскочила, живот свой беременный руками прикрыла – до боли стискиваю зубы. В потасовке ей все же перепало, хоть и сразу на руках вынес. Платье немного порвано, короткие волосы взлохмаченные, на щеке полоска пыльная.

– Зачем волосы отрезала? – спрашиваю я, заставляя себя быть спокойным.

– Я не твоя собственность, – отвечает Белоснежка, вдруг ставшая не в меру своевольной. – Что хочу, то и делаю.

– Ты, – рычу я. – Моя. Блядь. Собственность.

Вскидывает подбородок. Хочу снова заставить её плакать. Чтобы сука, из-за меня плакала, а не по ёбарю своему слезы лила. Но в ее глазах упрямство, и сила, которой я раньше не замечал.

– Ты убил моего отца, – тихо отвечает она. – Мою мать. Ты лишил меня семьи. Я никогда не буду с тобой.

Вот оно какое – бешенство. Оно бурлит изнутри, кажется, вот-вот и порвёт меня на части, и уничтожит все вокруг, и беременную Белоснежку тоже.

– В тебе мой сын, – выдыхаю я, все ещё держа себя в руках. – Родишь его. Я его заберу, не хочу, чтобы он рос с матерью шлюхой. А потом проваливай, куда хочешь, стелись под кого хочешь.

Выхожу из комнаты, так хлопаю дверью, что окна дребезжат. Всё ещё пытаюсь в руках себя держать. Закуриваю, но жалкой дозы никотина не хватит, чтобы унять моё бешенство. Наливаю виски в бокал, делаю глоток. Представляю, как голая Белоснежка под Чабашем стонет, стыдливо прикрывая грудь рукой. А потом… Потом притягивает его к себе, открывает ему навстречу розовый рот… Бокал с хрустом разбивается в сжатом кулаке, стекло впивается в кожу. Похер. Вытаскиваю крупный осколок из ладони. Иду к ней, пачкая все каплями крови, как в тот вечер, когда Белоснежка меня покинула.

В комнате её нет. Захожу в ванную. Увидела меня, вздрогнула, попыталась прикрыться руками – голая совсем. А я стою, смотрю на неё, на небольшой, такой, сука, красивый круглый живот, внутри которого мой ребёнок. На грудь, которая налилась, соски розовые крупнее стали. Что думал до этого – не помню. Пусто стало в башке до звона, в горле пересохло, шагнул к ней.

– Руки убери, – приказал осипшим голосом.

Замерла на мгновение, но убрала послушно. Провел пальцем по животу, оставляя за собой след крови. Тугой. Тёплый. Наверх, к груди потяжелевшей, обвел по кругу сосок. Сжал немного грудь, Белоснежка вздрогнула, наверное – больно. А я смотрю, как зачарованный, на густую белую каплю, что из соска выступила.

И со стоном признавая, что это, сука, сильнее меня, наклоняюсь и слизываю её языком.

Глава 10.

Лиза.

Его язык обжигал. Меня как молнией пронзило, когда Шерхан коснулся моего соска, и мурашки по позвоночнику побежали.

Это было бесстыдно и упоительно одновременно. Я стеснялась стоять перед ним обнаженной, с большим животом, который ни скрыть, ни спрятать. Даже если там, под сердцем, было дитя Имрана. Даже если он – убийца моего отца. И ещё вчера я считала, что ненавижу его всем сердцем.

Но сейчас я не видела лица Шерхана, только темную макушку, чувствовала горячее дыхание на своей груди.

Она стала чувствительной, налилась, и его прикосновения были острыми, даже болезненными. Я напомнила себе, что из-за него я сиротой выросла, и почему сбежать хотела из его дома. Он плохой человек.

Попыталась оттолкнуть, но это как гору сдвигать: Имран даже не почувствовал, как я упиралась в его плечи ладонями со всех сил.

Он припал жадно губами к соску, втягивая его языком, а руки при этом скользили по телу. Я охнула, внизу живота разлилось приятное тепло, я давно не испытывала ничего подобного.

– Не трогай меня, – последняя попытка, чтобы вывернуться из его объятий, но Шерхан не дал. Подхватил меня на руки и понес куда-то.

Я боялась вырываться – у меня ребенок в животе, лишь бы не навредить, а куда руки девать не знала.

От него пахло так знакомо. Полгода прошло, даже больше, но запах этот я помнила так хорошо, точно мы вчера виделись.

Имран меня на кровать положил, а сам встал рядом. Рубашку расстегивает, смотрит на меня исподлобья.

– Не буду я с тобой спать, – я покрывало подхватила, накрываясь, а ему все нипочём. Манжеты расстегнул медленно, рубашку отбросил, звякнул ремнем пояса.

А мне плакать хотелось: я не убегу, я не могу сопротивляться,  и сегодня я куда беспомощнее, чем в нашу первую встречу.

– Будешь, – сказал, как припечатал. Смотреть на обнаженного Шерхана было невыносимо, я стеснялась, не зная, куда отвести взгляд, и понимала, что он меня все равно против воли возьмёт.

На груди возле сердца все так же алел шрам от пули, на боку добавился новый – следы от швов, рваные, неровные.

Его руки, расчерченные темными полосами татуировок, на манер тигриной шкуры, схватились за покрывало, откидывая его в сторону, и снова обнажая меня.

– Не трогай! – крикнула, даже кулаком от обиды ударила о матрас, но слишком мягко и тихо, чтобы воспринимать меня всерьез. Слезы покатились по щекам, а Имран меня как тогда, в прошлой жизни, за щиколотки к себе подтянул и навис надо мной.

Я упёрлась в него руками, боялась, что он всем весом на живот опуститься, а там же ребенок, он такого обращения не выдержит. Мысли о малыше прибавили решительности, я стучала по его плечам, головой мотала, но он одной ладонью схватил меня за запястья и зафиксировал мои руки над головой.

– Я не хочу!

– А другого – хотела? – прорычал в ухо, зло, грубо, – с Чабашем трахалась, дрянь?

От обиды и возмущения пропал дар речи. Как он мог такое обо мне подумать и о Чабашеве? Да он же мне в отцы годится!

А Имран нашел мой рот и впился жестким поцелуем, губы терзал. Его язык проник в мой рот, а у меня слезы текли без остановки, и вкус у нашего поцелуя был соленый – соленый.

Плакала оттого, что сопротивляться не могу. Оттого, что целуя врага семьи и отца своего ребенка. Оттого, что нравится и на поцелуй этот тело мое реагирует, и сопротивляться совсем не хочется.

Только сдаться Шерхану в добровольный плен.

Он руки мои опустил, накрыл ладонью грудь, сжимая до боли. Я вскрикнула глухо.

Слишком чувствительно и горячо. Его рука дернулась, точно он испугался, что сделал мне больно, а потом двинулась дальше. Коленями он раздвинул мне бедра, коснулся пальцами чувствительной точки.

Там уже было мокро. Я горела от мысли, что такое происходит со мной, а Имран зарычал, ощущая на пальцах влагу.

– Сучка, хочешь меня, – рыкнул в ухо, а я из последних сил соврала:

– Не хочу.

А потом его пальцы оказались везде: внутри меня, в самых сокровенных местах, они ласкали, давили и заставляли задыхаться.

Он подхватил меня за бедра, переворачивая: я встала на колени, упираясь вниз, живот, такой большой, но кровати не касался. Ребенку не понравился такой резкий поворот: он толкнулся болезненно, но я не смогла даже отреагировать. Я напряглась, ожидая, что Имран сделает мне больно, сжалась вся. Но он вошёл плавно, но мне казалось, что теперь я не смогу принять его в себя целиком. Дернулась вперед, пытаясь отодвинуться, но он не дал, позволяя привыкнуть к своим размерам. Зафиксировал за бедра, пальца давили, наверняка останутся следы.

Его движения были сильными, но не болезненными, от влажных звуков, что издавали наши тела, соединяясь, горели уши. Это казалось совершенно неприлично, но при этом – приятно. Больно не было.

Он задавал ритм, убыстряясь, а с моих губ слетали стоны, хоть я и старалась молчать.

– Я убью тебя, маленькая предательница! – рыкнул он в очередной раз, а потом дернулся, отодвигаясь. Я почувствовала, как по бёдрам потекла обжигающая-горячая влага, липкая, густая. Ноги дрожали, мне тяжело было стоять в такой позе, дыхание сбилось.

Скрипнула кровать, Имран поднялся, оставляя меня.  Я перевернулась на бок, укрываясь, грудь сдавило спазмом. Я не хотела, чтобы меня считали предателем. Это была неправда.

– Ты убил моих родителей, – сказала ему, когда он выходил из комнаты. Имран замер на месте, спина напряглась, очерчивая мускулы.   – А я тебя не предавала. Я ни с кем не спала…

– Я должен проверить, что это не Чабаш прятал тебя от меня целых полгода?

Я замотала головой, короткие волосы липли к губам:

– Я сбежала от дяди, а потом пряталась в центре "Зайнаб", пока туда не пришли твои люди…

– Складная сказка, – хмыкнул Шерхан, нисколько мне не поверив. – Больше ничего сказать не хочешь?

Я задохнулась от обиды. Я не ждала понимания от того, кто лишил меня семьи, но мог поверить мне, беременной, хотя бы в малом. Потом вспомнила, что у меня хотя бы голос есть, чтобы говорить, а есть существа куда беспомощнее меня, и решила откинуть гордость в сторону – не время.

– Хочу, – вскинула я подбородок. – Если уж пользуешься моим телом ,то будь добр плати, и не деньгами, а поступками. У Чабаша в квартире кошка осталась, с котенком… квартира пустая запертая, я боюсь, они погибнут. Пожалуйста…

Глава 11.

Шерхан.

Всё её запах виноват. От меня пахло порохом, сигаретным дымом, кровью из пораненной о стекло бокала ладони. От неё – невинностью, черт побери, несмотря на тело, которое приобрело и беременный живот и роскошные женственные изгибы. Шагнул к ней ближе, знал же, не нужно… Вдохнул её запах полной грудью. Яблоком пахнет от волос. Зелёным. Кислым таким, как те, что мы в детстве пиздили с дачных участков. Женщиной пахло. Взрослой, знающей цену своей привлекательности. Только вот Белоснежка не знала…

Уходи, заорал я мысленно себе. Поздно. Словно все мои силы, все мои мысли сосредоточены на кончиках пальцев, которыми я по животу Белоснежки вожу. Никогда раньше на беременных баб не смотрел даже – ну, пузатая баба и подумаешь. А тут… Тёплый живот. Такой тугой. Трогательно выступающий пупок. Вены, что стало видно отчетливее под белой кожей, и по каждой из них хочется языком провести. И головка члена буквально болит, пульсирует огненной болью, и унять её может только Белоснежка. Нужно внутрь неё, просто жизненно необходимо в её влажное тепло, иначе крышка, иначе с ума сойду.

Мне хватило сил не сделать ей больно. Кончил и сам испугался, все ли в порядке, цела ли? И смелость сразу покинула, но мужик я или нет? Трусливо бежать не буду, сделал значит сделал, за свои дела я всегда ответ держу.

Протянул руку коснуться бархатной девичьей щеки, но Белоснежка просто оттолкнула мою руку. И тогда я увидел. Её живот просто вздыбился, словно там внутри что-то живое. Я опешил, дыхание перехватило, когда дошло, какой я идиот. И её беременность не нечто абстрактное теперь, не тест положительный, который до сих пор в ящике стола в моем кабинете лежит. Это, блядь, правда. И вот то, что так яростно толкает Белоснежку изнутри, это не просто нечто живое. Это и правда мой сын.

– Можно потрогать? – спросил я охрипшим от волнения голосом. – Он…шевелится.

Белоснежка тяжело приподнялась и натянула на себя одеяло по самый подбородок. Моя робкая девочка…от мысли, что такой дерзкой её сделал Чабаш или какие-то другие мужчины скриплю зубами.

– Давай, заставь меня, – упрямо говорит она. – Ты же можешь, тебе же плевать, что я думаю, что я чувствую.

Обида и ненависть на самого себя захлестывает с головой. Ухожу. В кабинете моем кровь, бокал разбитый, рано, но надо прислугу поднимать, пусть убирают. Снова пью, зарекался не пить, но сколько херовых мыслей в голове, и не отключить их никак, и алкоголь тоже не справляется. Звоню Анвару, он приходит уже через минуту, заспанный, вихор волос торчит дыбом, словно в шестнадцать, когда я первый раз его увидел.

– Врача дерни, – отдаю команду. – Лучшего по этим беременным делам. Пусть полностью посмотрит и анализы возьмёт!

Анализы нужно. От самой Белоснежки только и осталось, что сиськи, да пузо. Кормить её надо, и витамины пусть жрёт какие положено, если надо, насильно буду пихать.

– Хорошо, – кивает Анвар.

– И это… центр "Зайнаб" знаешь? Были там наши?

Первые пару месяцев после того, как Белоснежка исчезла, я вообще смутно помню. Я тогда землю носом рыл, зверея от того, что предают самые близкие. Рану на боку замотал бинтами сам как смог, зубы стиснув, и забил. Думал – как на собаке заживёт. Не зажило, и заражение крови свалило меня надолго. Как не сдох, сам не понимаю, кишки изнутри горели, казалось, мозги кипят.

– Были, – кивнул Анвар. – Ты не верил тогда ещё, что она…ну, что с дядей своим сама ушла. Велел везде рыть и приюты эти тоже.

– Координаты дай.

Холодный душ, насильно сожранная каша и две чашки зубодерно крепкого кофе почти привели меня в чувство после бессонной ночи и нервяка. Центр находится в соседнем городе. Ехать по трассе часов шесть, но то если по-человечески. Я за три долечу…

Долетел. С адресом по навигатору сверился, глазам не веря. Приют в моем понимании это халупа, в которую идут от безнадёжности и нищеты. Здесь все не так. Здание новое совершенно, но не дешёвый новодел, который я не люблю, предпочитая старину, а лаконичное, стильное. Дорогое. Камеры кругом понапичканы, охрана, мать вашу. На меня смотрят пристально, чувствую – так просто не пробиться.

Морду побрил, глаза, конечно, с недосыпа красные, но зато часы с половину их богадельни стоят, похуй. Вхожу в холл, здоровый детина сразу перегораживает путь. Пожалел, что своих людей не взял.

– Куда?

– К хозяйке, – лениво ответил я.

Изнутри все пышет, но старательно остаюсь спокойным хотя бы внешне.

– Кто?

– Шарханов, – отвечаю, понимая, что в этом городе меня могут и не знать. – Имран Рамазанович.

– Документы.

Хочется двинуть его по морде, но вынуждаю себя достать права, показать их ему. Напоминаю себе – я с миром пришёл.

– В списках тебя нет, но если ты один из муженьков, – почти улыбается верзила. – Отсюда по частям выйдешь, и ничего мне за это не будет.

– Тебе будет, – спокойно отвечаю. – А с бабами я не воюю.

Говорю эту фразу и вспоминаю Белоснежку, что пряталась от меня под одеялом. Это воспоминание придаёт терпения. Иду длинным коридором, поднимаюсь на лифте на указанный мне этаж. На встречу выходит глубоко беременная белобрысая девушка, явно не Зайнаб.

– Хозяйка ваша так легко мужиков пускает, – хмыкаю я. – Не боится?

– Зайнаб Ильдаровна ничего не боится, – с гордостью отвечает девушка.

Кабинет огромный и светлый. Панорамные окна в пол, пушистый бежевый ковёр, стол посередине. Столько воздуха, что захлебнуться им можно. Зайнаб Ильдаровна, если это она, торчит кверху пятой точкой, что-то старательно выписывая на здоровом листе бумаги, который на столе лежит. Задница её интересует меня не очень – у меня другая задница в голове давно уже. Поэтому взгляд обернувшейся девушки я встречаю совершенно хладнокровно, если она жопой своей меня из колеи выбить хотела, ей не удалось.

– Что вам нужно? – даже не улыбнулась мелкая пигалица.

Темноволосая, кареглазая, такого же маленького роста, как Белоснежка. Костюм деловой, глаза умные спокойные и смотрят на меня внимательно.

– Вы прятали мою женщину, – твёрдо заявил я.

Девушка улыбнулась одними уголками губ, вопросительно вздернула точеную бровь. Самоуверенная.

– Если она сюда пришла, – качнула головой она. – То она уже не ваша женщина. Уходите.

– Послушайте, – начал я.

Я не хотел делать ей больно, не стал бы. Я хотел заставить её слушать меня. Донести, как это важно для меня. Я же не многого хочу, просто начать Белоснежке верить… Девушка отвернулась снова к своим бумагам, а я взял её за запястье. Не схватил. Именно взял, привлекая её внимание, вынуждая смотреть на меня, но она так вздрогнула, словно я её ударил.

– Зай, – раздалось от дверей. – Тьфу, Зайнаб, ты…

И нас увидел. И мою руку на тонком женском запястье. Шкаф, но набитый не жиром, а мышцами, смуглая кожа, высокий, явно бывший боксер. И выражение лица так стремительно меняется от умиротворенного до бешенного.

В тот момент я понял – это его женщина. А ещё то, что Зайнаб Ильдаровна ничего не боится не из-за охраны внизу, а потому, что такой вот мужчина её любит. Движение было почти неуловимым, крепкий кулак бросился мне в лицо, и навстречу мне – пол. На мгновение загудело в ушах.

– Сука, – сплюнул кровь я. – Я с миром пришёл, один!

Никто ещё не смел безнаказанно мне морду бить, и похер сколько на этом мордовороте мышц. Я вскочил на ноги одним стремительным движением и бросился вперёд, с удовлетворением чувствуя, как мой кулак болью обожгло, и слыша, как хрустит нос противника. И плевать, что самому по уху заехали – в бою на боль внимания не обращаешь.

Маленькая Зайнаб носилась вокруг нас, и по-моему, ругалась, причём даже не выбирая выражений. А потом…окатила ледяной водой, я даже не понял сначала, что произошло, как дворовых собак мои драки ещё никто не разнимал.

Стоим с её мужчиной, мужем, если судить по кольцам на пальцах, напротив друг друга, дышим тяжело, с обоих вода капает, а Зайнаб Ильдаровна с пустым ведром в руках и смотрит на него гневно.

– Хватит! – воскликнула она. – Как дети малые! Руслан, я просила тебя не калечить моих посетителей?

– Он тебя схватил! – упрямо возразил тот.

– Дотронулся. Просто дотронулся! И к моим девочкам он отношения никакого не имеет, я пробила по базе, пока он поднимался! А если хотите драться, идите на улицу!

Я мрачно перевёл взгляд на окно – там, за ним, стылый осенний парк. Драться не хотелось. Да что там – жить не особо хотелось. Белоснежка мне лгала.

– Простите, – устало сказал я. – Я просто…волновался. И не знал где она. Я ни разу не обидел её. И не буду…даже если не верю, все равно не обижу. Я пойду…

Зайнаб посмотрела на меня. Внимательно, не как до сих пор. И оказалось вдруг, что далеко не восемнадцать ей, как изначально казалось, едва ли намного меня моложе. И тонкие морщинки у глаз, которые только красили её. И сами глаза…казалось, что они столько боли видели, сколько не каждому суждено, возможно, даже мне, несмотря на всю хрень моей жизни. И что лгать ей – невозможно. Она и так все знает, причём лучше меня.

– Как зовут? – тихо спросила она.

– Лиза…Вяземская.

Даже в анкету не полезла, она, уверен, всех своих подопечных знала и в лицо, и по имени, и судьбу каждой.

– Была, – кивнула она. – Почти два месяца. От дяди пряталась. Про вас…не говорила ничего. Проблемные девочки у меня не здесь живут, я их берегу от чужих глаз. Её искали вооружённые люди, я рассказала ей это и она сбежала, я даже денег ей дать не успела и с документами помочь. У неё все хорошо?

– Теперь хорошо, – ответил я, и пошёл прочь, стряхивая с волос воду.

У лифта меня нагнал её муж. Ехали вниз молча, но без обмена репликами не обошлось.

– Если ты ещё раз подойдёшь к моей жене, – сказал он утирая ватным диском разбитый нос. – Я…

– Да понял я, – отмахнулся я.

Разбитая скула болела, два передних зуба чуть качались – хорошо, что не выбил. Белоснежка была с Чабашем, этого факта не отменить. Но она не лгала мне про эту удивительную Зайнаб. Она сказала правду. И теперь я не знал, как загладить свою вину.  Хотя…знал.

Я не спал уже вторые сутки, но к ночи пригнал к городу, в котором нашёл Лизу. Жилье Чабаша мы изучили, когда думали, как Лизу освободить. Знал, что занимает целый этаж элитного дома старой постройки, в самом центре. И что обычно ему хватает охраны подъезда – когда дома нет, этаж не охранялся отдельно, все равно через сейфовую дверь не пробиться. Знал и какие комнаты занимала Белоснежка.

Подобрал булыжник побольше, сунул в карман, все равно в потасовке куртку испортили безнадёжно. Ухватился за богатую лепнину у водостока и полез наверх. Третий этаж – не бог весть какая высота, переломаю если ноги, то так мне и надо.

Наверх добрался почти без приключений, уцепился получше, ударил камнем по стеклу, осторожно, чтобы не уронить вниз много, лишний шум не нужен. Я верно расценил – в этой части своих хором Чабаш ремонт отгрохать не успел, сигнализации не было. Крупные осколки вытащил и закинул внутрь комнаты, потом перелез через подоконник сам.

Кошка нашлась быстро – белая, тощая, очень злая. Хотел поймать, цапнула меня за руку до крови. Детёныша защищает.

– Да тише, дура, – попросил я. – Я же тебя спасаю.

Поймал за шкирку, засунул за куртку, застегнул, чтобы не сбежала. Котёнка, такого маленького, что в ладонь помещается, во внутренний карман. У самых дверей пустой комнаты лежал свёрток. В нем – котенок, судя по всему, умерший не так давно.

– Надеюсь, ты расскажешь когда нибудь эту историю мне, – сказал я вслух.

И свёрток взял тоже, ребята в саду закопают. Надо, наверное, цветы ещё купить, сдаётся мне двух живых кошек и одной дохлой слишком мало для того, чтобы выпросить прощение.

Глава 12.

 Лиза.

– Кровь из вены берется. Не бойтесь, больно не будет, – медсестра протёрла сгиб локтя спиртовой салфеткой, а я сжалась. Уколов я боялась, но понимала, что анализы надо сдать.

Когда я полгода назад попала в центр Зайнаб Ильдаровны, меня первым делом отправили проверять, как беременность развивается. Водили по плоскому ещё животу датчику, а я лежала, страшась шелохнуться. На экране пятно показали, похожее на кляксу, – ребенок мой, пусть в это и сложно поверить. И сердце билось уже…

В этот раз я боялась не меньше. Столько выпало испытаний на нашу с малышом долю, особенно в последнее время. И я все ещё помнила слова, сказанные Имраном, что ребенка он себе заберёт. Как же он без меня, без мамы? Да, я ещё совсем не знаю, что делать с младенцами, ни разу на руках даже не держала, но уже точно знала, что мы с ним – команда. И чтобы не случилось, я всегда буду защищать его и опекать.

Когда осмотр закончился, я снова осталась одна в своей комнате.

Имрана не было, дом охраняли. Я подошла к окну, заглянула за занавеску: по высокому забору камеры установлены, на воротах несколько человек в форме охранников. Бежать отсюда будет непросто, но у меня уже есть опыт побегов. Я смогу. В дверь постучали, я обернулась.

Женщина лет сорока пяти в платке, с приятной внешностью, раньше я ее не видела. Она смотрела на меня доброжелательно:

– Лиза, обед готов. Имран Рамазанович велел следить, чтобы вы обязательно ели.

Я пошла за ней на первый этаж, в столовую. Женщина, представившаяся Аминой, поставила передо мной тарелку с густым супом. На столе стояли вазочки с фруктами, нарезка овощей, сыры, мясо – одной мне столько не съесть, неужели все это только для меня одной?

– А Шер… Имран Рамазанович будет обедать?

Амина не ответила, и я поняла, что это не входит в ее обязанности, докладывать о том, где начальство.

Взяла ложку, попробовала. Суп был обжигающе-горячий, но очень вкусный. Я еле аккуратно, а у самой мысли о Снежинке с малышом. Вспомнит о них Чабашев? Даже страшно подумать было, что он может вспомнить о них когда будет слишком поздно.

Странно, но о нем самом я почти не думала. После вчерашней ночи все мои мысли были сосредоточены на Имране. На жгучем стыде, который я испытывала вспоминая, как низко пала.

Себя ту, что семь месяцев назад пришла в ресторан Шерхана в поисках защиты я прощала. У меня опыта не было, я жизнь не знала, и наконец, я не знала, что это именно он меня семьи лишил.

А теперь…теперь я все знаю. И плавиться в его объятиях – предательство.

– Мы отсюда сбежим, – сказала я животу. – Я не хотела быть матерью ребенку того, кто убил моих родителей. Но судьба распорядилась иначе. Тебя я здесь одного не оставлю.

Весь день Амина пыталась меня накормить, под конец дня я стала ощущать себя свиньёй, которую откармливают на убой, но отказаться стеснялась. Она же готовила, старалась ради меня.

Ночью мне не спалось, чужой дом казался полон шорохов и незнакомых звуков. Я лежала, разглядывая потолок. Ребенок не спал, и я тихонько поглаживала живот.

А на утро меня разбудило истошное кошачье мяуканье. Я открыла глаза, заслышав знакомые звуки, села на краю кровати, нашаривая ногами тапочки. С первого раза не попала, так торопилась, что рванула босиком. Сердце учащенно билось, но я даже в мыслях боялась озвучить то, что чувствовала.

Снежинка спряталась под огромный деревянный шкаф со стеклянными дверцами и оттуда шипела на одного из охранников. Он пытался достать оттуда кошку, встав на четвереньки, но она не давалась.

– Не трогайте ее, пожалуйста, – попросила, – она боится вас.

Охранник пробормотал что-то на своем языке, но отошёл. Я мельком заметила тонкие порезы на его руках и порадовалась за Снежинку, – в отличии от меня защищаться она умела.

Я села на пол возле шкафа, протянула ладонь:

– Не бойся. Это я.

Кошка не вышла, но шипеть перестала. А я сидела на полу, поглаживая одной рукой живот, а другую держала вытянутой, открытой ладонью вверх. И рассказывала, что никогда их не предам, что на кухне есть вкусное мясо и молоко, и Амина непременно нальет ей целую миску, если Снежинка решит выйти.

– Мне тоже страшно, как и тебе, за себя и за своего ребенка, – вздохнула я, – но мы справимся.

И кошка поняла. Высунулась из-за шкафа, держа своего черного приемыша за шкирку. Он тихо пискнул, и тогда Снежинка опустила теплый мохнатый комок в мою ладонь.

– Спасибо, – прошептала я, едва сдерживая слезы и погладила свободной рукой ее по белоснежной шерсти.

– Даже кошки к тебе тянутся, – произнес задумчиво Имран, напугав меня. Я вздрогнула, поднимая голову. Снова не заметила, как он подошёл: за полгода я успела забыть, как бесшумно, по-тигриному он может передвигаться. Обернулась. На скуле кожа ссажена, губа разбита, наливается синяк.

– Ты их спас, – произнесла я. В горле точно ком застрял, я хотела его поблагодарить, но так и не смогла выдавить из себя и слова.

– Спас, – кивнул он, разглядывая меня внимательно. – И с Зайнаб твоей виделся.

Я удивлённо моргнула: когда он все успел? И одновременно неприятие чувствую – не верит мне, проверяет все…

О Зайнаб Ильдаровне у меня остались самые теплые воспоминания, я не хотела сбегать из ее центра, но побоялась, что люди Шерхана сделают ей плохо из-за того, что она помогала мне.

– Как ты от дяди сбежала?

Я начала подниматься осторожно, прижимая к груди крохотное кошачье тельце. Имран протянул руку, но я её не приняла. Я не доверяю больше своему телу.

– Мне просто повезло, – вздохнула я, понимая, что лучше сказать уже и покончить с этим.

Дядя с меня глаз не спускал, несколько дней мы ехали почти без остановок, пару раз меняли автомобили, в них же и ночевали. Меня мутило постоянно, и я очень боялась, что дядя поймет все про ребенка, и тогда мне несдобровать. На четвертый день, ближе к ночи, дядя сказал:

– Ночуем сегодня в мотеле. Попробуй хоть слово вякнуть или помощи попросить, я тебя тут же подстрелю. Мне терять нечего.

Я знала, что у него пистолет с собой и в угрозы верила. Безропотно вошла следом в придорожную гостиницу. На парковке возле нее было припарковано с десяток фур, видимо, здесь ночевали дальнобойщики.

Дядя шел, держа меня за шею, ни вздохнуть, ни дернуться. От него пахло ужасно, от меня, думаю, тоже не лучше, и от этих чудовищных запахов токсикоз только усилился.

Пока мы оформляли номер возле стойки, дядя одной рукой держал меня, другой – свою сумку. Я знала, что он в ней деньги хранит, много денег.

– Ваши документы, пожалуйста, – попросила администратор, дядя начал рыться в кармане, для этого ему пришлось меня отпустить. Звякнул колокольчик над входом, и внутрь зашёл мужчина. Он был просто огромный, бородатый, из-под закатанных рукавов рубашки выглядывали руки, покрытые татуировками.

– Какой еблан свой тарантас припарковал так по-уродски? – рыкнул он и на дядю моего глянул, – твой форд?

А потом схватил его за ворот свитера и поводок на улицу. Это было так резко и так внезапно, что я замерла, не зная, что делать. На раздумья у меня было пару секунд всего. Я наклонилась к сумке, чтобы из-за стойки женщина не могла меня разглядеть, схватила спешно пачку денег, пряча ее в карман, и выпрямилась.

– Где здесь туалет?

– Прямо и направо.

До туалета шла, боясь оглядываться, руки жгло. Я украла деньги и теперь собираюсь сбежать, но другого шанса не будет.

Туалет располагался на первом этаже, и в нем было окно. Я заперлась изнутри, а потом дернула за ручку, молясь, чтобы она поддалась.

Выпрыгнула, снаружи никого, забор высокий в метре, окна выходили на задний двор. Прижалась к стенке, обходя здание. Выглянула, чувствуя, как сердце от страха вот-вот из груди выпрыгнет. Если дядя меня сейчас поймает…

Но дядя заходил в мотель, это был мой последний шанс.  Я рванула изо всех к дороге, пока он меня не хватился, и замахала руками огромному грузовику, выехавшему с парковки.

За рулём сидел тот самый водитель, что пару минут назад выдернул дядю. Он остановился, открывая дверь:

– Тебе чего, пигалица?

– Помогите, пожалуйста, – попросила я помня,что угрожающая внешность еще ни о чем не говорит. Плохие люди черны изнутри, – мне очень в город нужно.

Глава 13.

Шерхан.

Меня так и тянуло к комнате Лизы. Что сказать – не знаю. Смотрит сквозь меня, думает что-то свое. Вот и хожу, у себя дома, круги наматываю, будто и не хозяин.

Странно это было. Я все ещё не простил ей Чабаша и верить до конца не мог. И что с ней делать дальше, когда мой сын родится, так и не решил. Сложно.

Последний круг по широкому коридору дал около восьми вечера. Привычно остановился у дверей Лизы, прислушался. Шум какой-то непонятный. Я уж вообразил, что она снова от меня сбегает, я бы не удивился даже, постучал, вошёл, охерел.

– Ты что делаешь? – спросил недоуменно я.

Потому что глазам своим верил не очень. Беременная Лиза толкала комод, точнее – пыталась толкать.

– Комод толкаю, – объяснила она то, что я и сам видел. – Поставлю у двери.

Упрек проглотил, понял – не доверяет мне. Это понятно, но легче не становится

– Ты не дура ли? – спросил почти ласково. – Ты моего сына носишь, какие комоды?

Она смотрела на меня, вздернув тонкие брови. И не улыбалась,  я и не помню, когда улыбку ее видел в последний раз.

– Замок велю поставить, чтобы изнутри запираться.

Она кивнула, отвернувшись. Волосы светлые короткие пушатся, их не сдерживает теперь тяжёлая коса. И так хочется в них лицом закрыться. Поцеловать тонкую шею… Как заколдованный рядом с ней. Только мысли о Чабаше отправляют, словно ядом. Никогда не смогу смириться и принять, что она с ним была так близко.

Вышел, пока не закипела злость внутри. Как бы не было, она носила моего ребенка и уже только ради  этого беречь Белоснежку стоило.

А замок, в случае чего, я одним ударом снесу.

Вниз спустился, отдал приказ, чтобы уже сегодня замок ей этот чертов повесили. Пока говорил, поймал взгляд Анвара. Он прекрасно знает, что к чему, понимает. Похер. Мой дом – мои правила. Вот хочу и забочусь о дочке того, кто меня едва на тот свет не отправил.

На следующий день казалось легче. Как будто дурацкий замок, что-то изменил. И немножко ближе нас сделал, как бы странно не звучало.

Я в ресторан несколько дней уже не ездил. Там все по накатанной – управляющий толковый, который ведёт все, как по нотам. И не думал даже. Все мои мысли только об одном. Иногда – как бы коснуться Лизы. Так, чтобы платье сминая задрать, поцеловать круглый живот… Иногда сатанея думаю о том, что пусть Лиза и не лгала мне во всем, с Чабашем она точно спала. Стал бы он иначе так близко к себе её держать? Защищать, собой рискуя? Когда снова и снова представляю их в одной постели, убивать хочется.

Так вот. День был мирным. Я начал думать, что мы уживаться научимся. Хотя бы до рождения сына. А потом…

Я как раз подобно идеальному отцу смотрел в сети самую понтовую и дорогую коляску, сидя в гостиной на первом этаже, когда хлопнула входная дверь. Я не обратил внимания – охрана сейчас усиленная, Чабаша жду.

Что он с ответкой объявится – базару нет. Я его прикладом ушатал прямо в родном городе, украл Белоснежку, а в довершении ещё и кошек свистнул, совершенно по-наглому. Такое не прощают. Анвар за это злился на меня, за неоправданный риск, за то, что всех ребят из-за бабской прихоти подставляю.

Я прислушался: следом за стуком двери цокот каблуков. Вот тут я напрягся. Телефон отбросил на соседнее кресло, поднялся, уже предчувствуя, что увижу.

Лика, блять. Которая отличается от Лизы на одну букву и на целый мир. Губы красной помадой намалеваны, волосы по плечам струятся, шубка соболиная, сам покупал.

– Имран, – защебетала она. – Тебя так долго не было, я соскучилась!

Кто пустил, успел подумать я, какого хера?!

– Пошла вон, – четко и раздельно сказал я. – Жопу в руки и пиздуй отсюда!

Лика обиженно скривила алый рот. А дальше все одновременно произошло. Гостиная большая, смежная. Из широких дверей входит Лиза. Улыбается – я так долго этой улыбки ждал, черт. Руки устроены на животе, на них котенок. Глаза открыл, видно, этому радуется. И вместе с этим Лика скидывает свою шубу. Под ней вызывающе роскошное белье, чулки и сапожки на тонкой шпильке. И все.

– Блять, – говорю я, потому что не знаю, что ещё можно сказать.

Девушки друг на друга смотрят. У Лизы глаза распахнуты удивленно, такого она явно не ожидала, да и я тоже, чего греха таить. Лика смотрит на живот, не отводит от него взгляда, кажется вот-вот прожжет взглядом и платье, и плоть.

Лиза убежала молча, только платье и взметнулось. Лика осталась. Я бы все на свете отдал, чтобы наоборот.

– Это что, полотерка? – все ещё не веря спросила Лика. – Беременная? От тебя, Имран?

– Какого хера припёрлась? – зло спрашиваю я. – Кто тебя звал?

Хватаю за голый локоть и тащу к выходу. Думаю, что сказать Лизе. Такое, чтобы поверила. Чтобы простила, потому что жизненно важно вдруг становится её прощение.

Тащу Лику к выходу, в одном белье, в другой руке – шуба. На улице снега ещё нет, но мороз уже ощущается. Идём к пункту охраны, которая усилена, и все равно, блять, пропустили! Там – Анвар. Переводит взгляд с мониторов камер на меня. Ждёт.

– Какого хера? – спрашиваю я.

– Это твоя любовница, – напоминает Анвар. – А та, что дома у тебя, только до рождения ребёнка, ты сам сказал. Почему я должен был её не пустить?

Скриплю зубами. Анвар зол на меня и он прав. Наказание все равно неминуемо – он все понимал и сознательно пошёл на это. Он не хочет, чтобы Лиза была в моем доме, ей здесь не место. Она из рода убийц и предателей.

– Чтобы больше я тебя не видел, – говорю Лике.

Бросаю ей шубу. Второй парень из охраны уводит её прочь. Она мне уже не интересна, сейчас у меня в голове Лиза, и Анвар блять, из-за которого все вдруг так херово стало, во сто крат хуже, чем раньше было.

– Склады пойдёшь охранять, – говорю я. – И сидеть там будешь, пока не скажу.

У него щеки алеют. Он привык быть на острие. Его манит адреналин, перестрелки, интриги. Склады – это склады.

Продолжить чтение