Читать онлайн Пронзенное сердце и другие рассказы бесплатно

Пронзенное сердце и другие рассказы

© перевод с английского А. Грузберг

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Пронзенное сердце

Около четверти столетия назад тихий приморский городок Е. был потрясен ужасным происшествием. Могильщик церковного кладбища, раскапывая могилу, в которой несколько лет назад была похоронена молодая девушка, случайно задел киркой крышку гроба. Любопытство заставило его открыть крышку и заглянуть внутрь. То, что он увидел, заставило его выронить полуистлевшую деревянную крышку, словно она из раскаленного железа, отскочить от могилы и убежать с вставшими дыбом волосами. Опытному взгляду поза девушки сразу подсказала, что ее похоронили заживо! Тело лежало не на спине, как во время похорон, а на левом боку, с согнутыми коленями, с правой рукой над головой; волосы на голове растрепаны, а саван в беспорядке.

Такие странные обстоятельства не могли не вызвать крайнего возбуждения во всей округе, тем более в такой спокойной, как городок Е. Испуганный могильщик, убежавший с этого страшного места, вскоре поделился своим рассказом, который, подобно лесному пожару, пробежал по всему городку и с той же быстротой распространился по окружающей местности.

Отовсюду жители устремились в Е., пока толпа, собравшаяся на церковном дворе, не стала такой плотной, что спины людей даже перегородили ворота.

Среди тех, кто поддался общему возбуждению: была молодая леди по фамилии Инглворт, богатая наследница уже вступившая в права, – жившая по соседству.

Мисс Инглворт приехала в ландо в сопровождении джентльмена чуть постарше ее и совсем не ее родственником. Но большинство собравшихся знало, что он скоро станет ее родственником; ибо капитан Уолтон сделал предложение наследнице, и оно было принято. Поскольку молодая леди была сама себе хозяйкой – у нее не было близких родственников, кроме престарелой больной тетки, тоже мисс Инглворт, жившей с нею, – она могла по своему усмотрению распоряжаться и своей рукой, и наследством; и собиралась и то и другое вручить капитану Генри Уолтону.

Как принято среди селян, все еще почтительно относящихся к живущим среди них дворянам, собравшиеся расступились, образовав проход перед молодой леди и ее кавалером, позволив им подойти к свежераскопанной могиле. К этому времени гроб уже подняли. Он лежал поблизости на могильной плите, охраняемый несколькими полисменами; рядом стояли чиновники магистрата и другие представители городской власти. Рядом был другой гроб, новый, со сверкающими серебряными табличками и свежим крепом, окруженный молчаливыми горюющими родственниками. В нем лежал труп матери молодой девушки; назначенный час ее погребения миновал – его отложили из-за неожиданного и поразительного открытия. Однако причин для дальнейшего откладывания не было, поэтому решили, что второй гроб будет опущен туда, откуда подняли первый; останки матери будут лежать под гробом дочери, а не над ним, как предполагалось первоначально! Сцена производила впечатление: в церковном дворе глаза увлажнились не только у родственников покойных.

Когда мисс Инглворт подошла к недавно откопанному гробу и увидела тело все в той же позе, в какой его обнаружил могильщик – никто не посмел потревожить его кощунственным прикосновением, – все заметили, как она вздрогнула и побледнела; казалось, она вот-вот потеряет сознание; ей пришлось опираться на руку своего жениха по пути к экипажу, куда она сразу направилась. По пути домой она выразила сожаление, что вообще поехала на кладбище; а он, чтобы подбодрить ее, ответил бодрым тоном:

– Элен, не думайте больше об этом! Вспомните, что, когда мы в следующий раз вдвоем пойдем в эту церковь, у нас будет гораздо более приятный повод. Двенадцать месяцев! Ах, как это долго! Я почти решился оставить военную службу и с вашего согласия устроить свадьбу пораньше.

Он имел в виду их свадьбу, дата которой была уже определена; впрочем, не точный день. Потому что он зависел от времени возвращения молодого офицера с Мальты, где ему предстояло провести со своим отрядом целый год. Но не мысль о разлуке омрачала лицо его невесты; и меланхолическая улыбка, с которой она ответила, не была связана со словами жениха. С того самого мгновения, как девушка увидела страшное зрелище на церковном дворе: на лице ее лежала тень; и оставалась на нем не только в этот день, но и часто появлялась впоследствии; когда девушка вспоминала о произошедшем, ужас охватывал ее сердце.

* * *

Пошел почти год, и капитан Уолтер, освободившись от военной службы, вернулся в Англию. Подобно древним крестоносцам, он считал необходимым прежде всего приветствовать свою возлюбленную и направился к ней. Он знал, что она его ждет: незадолго до отъезда с Мальты он написал ей о своем возвращении и на почте в Марселе получил ее ответ. Но так как он не мог назвать ни дня, ни часа своего возвращения в Е., его не ожидал экипаж, и ему пришлось добираться до поместья Инглвортов в наемной карете.

По дороге он проезжал мимо церкви, расположенной немного в стороне от городка. Проезжая вдоль ограды кладбища, капитан с любопытством посмотрел туда, где двенадцать месяцев назад стоял с невестой у могилы погребенной заживо девушки. Но тут же увидел нечто такое, что заставило его вздрогнуть и приказать кучеру остановиться. За роскошной позолоченной оградой, окружавшей усыпальницу Инглвортов, была свежая могила. За оградой лежало несколько белых мраморных плит, очевидно, материал для надгробия.

На мгновение кровь застыла у него в жилах, а сердце глухо забилось. Но только на мгновение. Вспомнив больную тетушку, капитан сказал самому себе: «Ах, значит она умерла. Жаль. Добрая была душа и всегда одобряла мои ухаживания за племянницей».

– Чья это могила? – машинально спросил он у могильщика.

– Которая, капитан? – Могильщик узнал спрашивающего и почтительно приподнял шляпу.

– Вон та, за оградой Инглвортов.

– Мисс Инглворт, сэр, – удивленно ответил могильщик. И немного понизив голос, с искренним сочувствием добавил: – Мы только позавчера ее похоронили. Но, сэр, мне казалось, вы должны об этом знать.

– Я не знал. Меня не было в Англии. Вернулся только сегодня утром и ничего не слышал о ее смерти. Бедняга! Я знал, что она долго не проживет. Поехали, Ярви!

Кучер взмахнул кнутом, экипаж тронулся, а могильщик остался на месте, на лице его было выражение удивления и замешательства.

Какое неприятное событие, – размышлял капитан Уолтон. – Не хочу сказать, что зловещее, но приехать в такое время. Моя Нелли очень жалела старую тетушку; это печальное происшествие, конечно, очень ее расстроило. Придется отложить свадьбу, которую мы так долго ждали. Как будто мы с ней обречены на разочарования.

Тень, упавшая на лицо говорящего, почти рассеялась к тому времени, как он подъехал к дому Инглвортов; но черная траурная табличка на двери дома вернула ее; в молчании подъезжал он к двери.

Не дожидаясь, пока кучер слезет со своего сидения, капитан выпрыгнул из кареты и позвонил.

Ответил слуга с печально вытянутым лицом.

– Мисс Инглворт дома, Джеймс?

– Да, капитан.

– Доложите.

Слуга ушел и тут же вернулся.

Прошу вас, сэр. Мисс Инглворт в гостиной; она ждала вас сегодня. Печальная новость, сэр, особенно для вас.

Капитан Уолтон не стал задумываться, почему новость особенно печальна для него. Его ждет невеста и возлюбленная; торопливо пройдя мимо слуги, он распахнул дверь гостиной и вошел. То, что он увидел, на мгновение остановило биение сердца. Любимая Нелли не вскочила с кресла и не побежала ему навстречу; он увидел на диване больную тетушку в той же позе, в какой не раз видел ее в прошлом. Мгновенно, как при вспышке молнии, ему все стало ясно. Вопрос «Где Элен?» прозвучал механически; не дожидаясь ответа, капитан добавил:

– Можете не говорить. Я знаю, я все знаю: она умерла!

Так оно и оказалось.

* * *

Как только опечаленный возлюбленный оправился от самого острого приступа горя, ему рассказали подробности смерти его невесты. Долгой болезни не было: Элен Инглворт умерла скоропостижно, почти в тот же час, что почувствовала себя плохо. Капитан знал это и сам: ее письмо, которое он получил в Марселе, было написано накануне смерти, но в нем ни о какой болезни не упоминалось; было только возбуждение от приближающейся свадьбы и радость. Элен, когда писала его, была, очевидно, в прекрасном настроении – увы! Как оказалось, это была знаменитая предсмертная лебединая песня.

Причиной смерти была болезнь сердца – как заявила ее тетка и как было подтверждено свидетельством врача Элен.

Для жениха, которого смерть так жестоко разлучила с невестой, было слабым утешением узнать, что он не потерял имущество, которым овладел бы в результате брака. Вскоре ему вручили завещание, и он прочел, что является единственным владельцем всего поместья Элен Инглворт, за исключением некоторых денежных сумм. Хотя капитан Уолтон был беден – в сущности, кроме офицерского жалования, у него ничего не было, – его деньги не очень интересовали. Если бы удалось вернуть Элен Инглворт к жизни, он с радостью отказался бы от всего и был бы доволен самым скромным домом в ее поместье. Увы! Этому не бывать. Она мертва – мертва и погребена; он больше никогда ее не увидит.

Он просмотрел завещание – это было его официальной обязанностью, – и один из пунктов поразил его своей необычностью. Помимо десяти тысяч фунтов, оставленных тетушке, такая же сумма была завещана врачу Элен! Десять тысяч фунтов за профессиональные услуги, как говорилось в завещании!

– Какие профессиональные услуги? Что бы это могло быть? – спрашивал себя капитан Уолтон. Задав вопросы, он узнал, что услуги состояли в посещении поместья дважды в неделю в течение двенадцати месяцев и в нескольких часах, проведенных возле умирающей. Сто фунтов за каждое посещение! Плата, никак не соответствующая услугам; однако никакая причина в этом необычном пункте завещания не была указана. Правда, доктор Лэмсон, счастливый наследник, был семейным врачом Инглвортов – много лет. Но это не могло объяснить, почему Элен Инглворт завещала ему такую огромную сумму; и капитан Уолтон был крайне удивлен и заинтригован. Тетя ничего не могла ему объяснить. Она была тоже удивлена эти пунктом и уязвлена тем, что чужак, врач, получает по завещанию племянницы столько же, сколько она.

Не сумев найти удовлетворительного объяснения этому странному пункту завещания, капитан Уолтер тем не менее решил его исполнить. Он бы единственным исполнителем воли умершей. А эта воля была высказана совершенно ясно, черным по белому, подписанная самой Элен Инглворт – как дрожали руки капитана, когда он разглядывал эту такую знакомую ему подпись! – и заверенная двумя свидетелями: клерком адвоката, который писал завещание, и молодым человеком, который был чем-то вроде помощника доктора Лэмсона. Это тоже показалось не совсем обычным, хотя, по мнению молодого офицера, не свидетельствовало ни о каких темных делах врача. Возникновению такого подозрения мешал сам характер завещания; к тому же капитан Уолтер не был склонен к злобным или несправедливым предположениям. К тому же тетушка рассказала, что Элен знала о своем больном сердце. Она часто жаловалась на учащенное сердцебиение. Но какая разница теперь, чем она болела: Элен мертва: и в свидетельстве врача указывалась причина смерти.

Так заключил капитан Уолтон и с печальным сердцем принялся исполнять завещание. Но не успел он выплатить доктору Лэмсону завещанную ему крупную сумму, как до него дошли слухи, которые давали достаточный повод, чтобы воздержаться от этого – по крайней мере на время. Слухи, распространившиеся по округе, касались имени врача, дотоле незапятнанного и безупречного. До сих пор его винили только в излишней любви к деньгам, граничившей со скупостью. К тому же он был человеком молчаливым, замкнутым, необщительным и немного циничным; и, хотя все признавали, что он хороший врач и ведет безупречный образ жизни, доктор Лэмсон не был популярен среди простого населения.

Конечно, известие о крупной сумме, завещанной ему мисс Инглворт, сразу распространилось повсюду; все были поражены внезапной смертью от болезни, которая тогда была малопонятной; и эти два факта, неизбежно сопоставленные, давали основание для слухов о грязной игре со стороны врача.

Очень скоро подозрения приобрели форму обвинений; округа пришла в возбуждение; требовали эксгумации тела Элен Инглворт. Даже если бы капитан Уолтер захотел, он не мог бы противиться этому требованию. Но он не хотел: к этому времени он и сам кое-что увидел и услышал, и это заставляло его не только согласиться на эксгумацию, но и торопить ее. Впервые услышав зловещие толки, он решил, что его долг – повидаться с доктором Лэмсоном и рассказать ему об услышанном.

Делая свое неприятное сообщение, молодой офицер заметил, как врач вздрогнул, побледнел и не успокоился до конца. Затем ответил только насмешливым презрительным смехом, повторил причину смерти, указанную в его свидетельстве, заметив, что «невежественные деревенские жители всегда были склонны к таким нелепым предположениям». Что касается подозрений против него самого, он не снизошел до ответа на них.

В остальном врач оставался раздражительным и неразговорчивым; заметив это, капитан Уолтер извинился за свое вторжение, совершенные с самыми благими целями, и ушел, Врач проводил его до дверей.

Он шел пешком; и, возвращаясь домой, встретил молодого человека, в котором узнал помощника доктора Лэмсона, того самого, который был одним из свидетелей при составлении завещания. Этот молодой человек, в потрепанном тесном черном костюме, худой и костлявый, бледный: с нездорового цвета кожей, выглядел так, словно доктор постоянно пускал ему кровь. Однако выражение лица молодого человека свидетельствовало, что он вряд ли покорно сносил такое обращение. Напротив, лицо у него было хитрое и злое, какое часто бывает у младших клерков юристов.

Как уже говорилось, капитан Уолтер знал этого человека. Звали его Ньюдин. Вспомнив, что он был одним из свидетелей, подписавших завещание, молодой офицер решил с ним заговорить.

– Кстати, мистер Ньюдин, вы ведь один из свидетелей завещания мисс Инглворт. Могу ли я спросить, как случилось, что вы его подписали?

– Я подписал его по просьбе доктора Лэмсона, капитан Уолтон. Он специально послал за мной для этого. Я был в комнате для приготовления лекарств; он тоже, когда адвокат Лакетт попросил найти свидетеля. Доктор предложил мне вместе с ним пойти в дом Инглвортов. Его это дело очень волновали; неудивительно, учитывая, какую сумму он получал по завещанию.

– Но ваша подпись совсем не была обязательной для этого. Любой человек мог подписать завещание, если бы его сочли достаточно ответственным. В доме был дворецкий; и старший садовник. Оба они люди честные, с хорошей репутацией. Он мог попросить любого из них стать свидетелем. Однако не попросил.

– Возможно, вы удивляетесь: капитан; но я нет, – ответил помощник врача, многозначительно пожимая плечами. – У доктора были свои причины.

– Правда? А могу я их узнать?

– Если пообещаете, что ничего ему не расскажете…

– Конечно, обещаю. Вряд ли мы с ним будем вообще об этом говорить.

– Что ж, капитан Уолтон, по правде говоря, я думаю, он хотел, чтобы никто не знал о завещании. Лакетт и доктор Лэмсон – близкие друзья; между нами, я считаю, что адвокат получить часть этих десяти тысяч, когда они попадут к доктору Лэмсону. Конечно, капитан, я только высказываю свои предположения; и не стал бы вообще этого делать, если не чувствовал, что здесь что-то нечисто.

– Ах, капитан, есть кое-что еще более странное; и поскольку вы мне дали слово молчать, я вам расскажу и об этом.

Капитан Уолтон весь превратился в слух.

– Со дня составления завещания, – продолжал Ньюдин, – но особенно со дня смерти молодой леди доктор сам не свой. Он встревожен, как обжегшийся горностай; и однажды, когда он уснул в своем хирургическом кресле, я слышал, как он во сне говорил что-то об иглах, которые всаживают в людей; и тут же упомянул мисс Инглворт и наследство в десять тысяч фунтов. Странно, не правда ли?

– А как вы это понимаете, мистер Ньюдин?

– Я ничего не хочу сказать, капитан. Рассказываю только, что видел и слышал. Но мне пора. До свидания, сэр.

С этими словами он ушел неслышной вкрадчивой походкой, оставив капитана Уолтона размышлять над своим непрошеным свидетельством.

К этому времени требование произвести эксгумацию тела мисс Инглворт приобрело официальную форму; было собрано жюри коронера в составе нескольких медиков: самых известных в округе; им поручили произвести осмотр. Гроб выкопали и поставили на мраморную плиту внутри ограды: день был ясный, и расследование решили производить на открытом воздухе. Помимо представителей власти, присутствовали также несколько джентльменов мировых судей; все они находились внутри ограды, а жители города и окружающих деревень теснились снаружи. Двор церковного кладбища Е. никогда не был так полон с того дня, двенадцать месяцев назад, когда было случайно открыто тело молодой девушки.

Среди вызванных жюри свидетелей были адвокат Лакетт, его клерк, сам доктор Лэмсон, а также его помощник Ньюдин. Конечно, присутствовал и капитан Уолтон; в сущности, он был главным организатором расследования.

Трудно описать его чувства, когда крышку сняли с гроба и он увидел свою невесту, закутанную в саван. Хотя лицо у нее было белое, словно у мраморной статуи – совсем не такое, каким он видел его в последний раз в расцвете здоровья и молодости, – разложение еще «не стерло черты, на которых покоится красота», и Элен Инглворт даже в смерти была прекрасна. Опечаленный возлюбленный не мог вынести это зрелище. Чтобы не смотреть на это неподвижное, словно вылепленное из глины лицо, он отвернулся, сел на могильную плиту и заплакал.

Тем временем расследование одновременно с посмертным осмотром продолжалось. Тело извлекли из гроба и положили на большую мраморную плиту, предназначенную для надгробия. Вначале обнажили только голову и грудь. Больше ничего не потребовалось, потому что внимательный взгляд одного из хирургов тотчас заметил небольшую припухлость на коже непосредственно над сердцем. Более тщательное изучение показало, что часть кожи как будто надрезана; кусочек кожи приподняли, и под ним обнаружилось отверстие, такое крошечное, что вряд ли заслуживало названия раны. В отверстие просунули зонд и услышали звон металла о металл; с помощью пинцета извлекли стальную иглу, такую, какими пользуются при плетении соломенных шляп! Игла в несколько дюймов длиной, нацеленная прямо в сердце, очевидно, пробила его насквозь.

Шум возбуждения пробежал среди собравшихся; все пришли в ужас. Даже серьезные медики на время утратили самообладание. Потом старший из них – по всеобщему молчаливому согласию он руководил осмотром – сказал, обращаясь к коронеру:

– Мне кажется, в настоящее время нет необходимости продолжать осмотр. Вот это, – продолжал он, указывая на иглу, – явно причина смерти.

Остальные врачи поддержали, и коронер объявил начало слушаний. Первым в качестве свидетеля вызвали доктора Лэмсона, единственного врача покойной.

На вопрос о причине смерти доктор Лэмсон просто повторил то, что говорилось в свидетельстве о смерти; он продемонстрировал также собственную копию этого свидетельства, сданную в регистратуру. Ему показали иглу, рассказали, где ее обнаружили, и спросили, знает ли он о ней что-нибудь.

– Знаю, – сразу и совершенно неожиданно ответил он.

Все были поражены; присутствующие затаили дыхание; все пристально смотрели на свидетеля и напряженно ждали, что он еще скажет.

– Будьте добры, – продолжал коронер, – рассказать все, что знаете; и помните, доктор Лэмсон, что вы под присягой.

– Не нужно мне напоминать об этом, – резко возразил свидетель. Иглу, которую вы обнаружили, я воткнул собственной рукой.

Такое открытое признание не могло увеличить общего изумления: оно и так достигло пика; но со стороны зрителей донеслись гневные восклицания. Призвав всех к молчанию, коронер продолжал:

– Мы просим вас объяснить свои действия, доктор Лэмсон.

– Сейчас объясню. За несколько месяцев до смерти мисс Инглворт узнала о своей болезни. Я сам, убедившись в этом, рассказал ей. И тогда она заговорила о том, что занимало ее мысли. Несомненно, большинство присутствующих помнит необыкновенное происшествие, которое год назад собрало на этом же месте большую толпу. Я говорю о том случае, когда нашли тело девушки; поза говорила о том, что девушку погребли заживо. Мисс Инглворт была одной из свидетельниц, и сама говорила мне, что это зрелище ее сильно поразило. Она постоянно об этом думала; ею владел страх; она боялась, что с ней произойдет то же самое. Я попытался высмеять ее опасения, но она оставалась серьезной и, к моему удивлению, попросила, чтобы после ее смерти – если она умрет, – я бы принял меры против такой ужасной возможности. Она даже сама предложила способ и вручила мне иглу, которую вы сейчас держите в руке. Вначале я отказался наотрез и попытался отговорить ее. Тем не менее она продолжала настаивать; и, чтобы добиться моего согласия, назвала ту большую сумму, которую, как вы знаете, завещала мне.

– Продолжайте, сэр, – сказал коронер.

– Не могу ожидать, – продолжал свидетель с видом оскорбленного, – что мне поставят в заслугу то, что я противился ее воле. Еще меньше надеюсь, что мне поверят, если я скажу, что не обещанное наследство заставило меня наконец согласиться. Она меня умоляла, и я согласился – себе на горе, как вижу теперь.

– Есть ли у вас доказательства этой просьбы, которую я могу назвать весьма необычной?

– Они у меня были – в виде ее собственного заявления, подписанного и снабженного личной печатью, я предвидел как раз такую возможность и попытался защититься. Она вручила мне этот документ, но, к своему горю и досаде, я только вчера обнаружил его исчезновение. Я неосторожно оставил его в открытой ячейке в своей комнате для приготовления лекарств, и кто-то его похитил.

В этот момент капитан Уолтон, который внимательно слушал, бросил внимательный взгляд на помощника Лэмсона Ньюдина; тот, как один из приглашенных свидетелей, дожидался своей очереди за пределами ограды. У него всегда было бледное лицо, поэтому нельзя сказать, что он побледнел; но капитан Уолтон заметил то, что осталось незамеченным другими: подергивание мышцы на шее и дьявольское выражение в глазах, словно говорившее:» Я в этом виноват».

По-прежнему держа в руках иглу, коронер снова обратился к доктору Лэмсону:

– Расскажите жюри, как вы действовали этим.

– Рассказывать особенно нечего. Убедившись, что наступила смерть, я действовал в соответствии с обещанием, данным молодой леди, и ввел иглу, которую она сама мне дала. Конечно, я сделал это, когда остался наедине с телом. Если бы я сделал это открыто, наверно, никто не стал бы мне мешать; но пошли бы разговоры о таком необыкновенном происшествии, и меня, несомненно, обвинили бы – как винят сейчас.

– И не просто винят! – воскликнул один из зрителей за пределами ограды; этот возглас подхватили многие.

– Тишина! – приказал коронер. – Я арестую всякого, кто помешает проведению расследования.

Затем, повернувшись к доктору Лэмсону, он добавил:

– Готовы ли вы под присягой показать, что причиной смерти мисс Инглворт была болезнь сердца?

– Да, я готов поклясться. Но зачем меня расспрашивать? Заканчивайте посмертный осмотр, и он вас удовлетворит. Как видите, на игле нет ни следа крови; нет и кровоподтека вокруг отверстия, образованного иглой. Мне нет необходимости напоминать присутствующим здесь собратьям медикам, что так не могло бы быть, если бы игла вошла в тело живого человека. Пусть вскроют грудную клетку и убедятся, что я в свидетельстве указал верную причину смерти. Готов в этом поручиться всем своим искусством врача.

Приняв его вызов, медики продолжили осмотр, чтобы проверить правдивость его слов. Было очевидно, что многих их них слова доктора Лэмсона убедили. Тем не менее необходимо было продолжить вскрытие.

Однако делать это на открытом воздухе было неудобно. Поэтому предложили перенести тело в ризницу. Его туда перенесли, и там разрешено было присутствовать только коронеру, членам жюри и другим официальным лицам.

Когда вскрыли грудную клетку и обнажили сердце, стало ясно, что доктор Лэмсон говорил правду. Покойная умерла от болезни сердца, от той ее разновидности, которая называется атрофией; во всяком случае она страдала этой болезнью. Но, возможно, смерть вызвана не самой болезнью; и эта неуверенность, наряду с многочисленными сомнениями членов жюри, вызвала и у врачей расхождение во мнениях.

Можно ли было сердце в таком болезненном состоянии так пронзить иглой, чтобы не вызвать кровотечения? Снаружи не была затронута ни одна вена или артерия; этим объяснили отсутствие кровоподтека. Может, так же было и внутри сердца и игла пронзила его, когда оно еще билось? Несомненно, такой вопрос никогда не возник бы, если бы не наследство в десять тысяч – сумма, поражающая воображение.

Разумеется, доктор Лэмсон на вскрытии не присутствовал: его вместе с остальными свидетелями попросили подождать в прихожей.

Обсуждение продолжалось очень долго, приближалась ночь, и коронер решил перенести неоконченное расследование на следующий день; свидетелям сообщили, в котором часу им нужно явиться.

Некоторые члены жюри предлагали немедленно арестовать доктора Лэмсона, но сомнения победили, и ему разрешили вернуться домой. Когда он проходил через церковный двор, его встретили свистом; но поскольку он ответил полным равнодушием, что само по себе явилось доблестью, толпа устыдилась своего поведения и отказалась от дальнейших демонстраций недружелюбия.

Капитан Уолтон вернулся домой в сопровождении джентльмена, по имени Чарлкот, которого пригласил поужинать. Это был его старый друг, один из членов магистратуры города.

Когда они после обеда пили вино и курили, разговор, естественно, зашел о событиях этого дня и о показаниях доктора Лэмсона.

– Его рассказ, хотя и очень необычный, кажется мне правдоподобным, – заметил магистрат. – А вы как считаете, Уолтон?

– Я считаю его не только правдоподобным, но и правдивым. У меня для этого несколько причин. Отсутствие кровоподтека, по-моему, доказывает невиновность этого человека в преступлении, что бы ни думали о его поведении.

– Могу я спросить, почему вы считаете его невиновным?

– Причина в одном не совсем обычном человеке. Среди тех, кого я вызвал в качестве свидетелей, вы могли заметить худого сутулого типа, по имени Ньюдин.

– А он тут при чем?

Описав встречу с Ньюдином на дороге и передав содержание разговора, капитан добавил:

– Я считаю, что Лэмсон сказал правду: моя бедная Нелли дала ему этот документ. А украл его Ньюдин. Клянусь богом, – воскликнул молодой офицер, – хоть у меня нет причин любить Лэмсона, и я презираю его алчность, если окажется, что он говорил правду, десять тысяч фунтов будут ему вручены немедленно.

– Доктор Лэмсон, сэр! – объявил слуга, входя в комнату. – Он просит разрешения повидаться с вами, сэр.

– Конечно. Проводите его сюда.

– Мне уйти? – спросил магистрат.

– Останьтесь, если посетитель не будет возражать. Посмотрим.

Вошел врач, мрачный и бледный.

– Может, хотите поговорить со мной наедине, доктор Лэмсон? – спросил капитан. – В таком случае мистер Чарлкот…

– Нет, – прервал его врач, поклонившись магистрату. – Я предпочел бы, чтобы вы оба выслушали меня и увидели то, что я покажу. Мне, напротив, повезло, что мистер Чарлкот оказался здесь. Я как раз собирался сегодня же вечером идти к вам домой, сэр, и попросить у вас дружеского совета.

– В чем совета, доктор Лэмсон? – спросил магистрат.

– Вот в чем, сэр; вначале я решил показать это капитану Уолтону, чтобы убедить его в своей невиновности в том преступлении, которое приписывают мне сплетники. Вернувшись домой после расследования, я обнаружил на столе наряду с другими письмами вот это; как видите, оно прислано мне по почте.

Говоря это, он протянул капитану Уолтону письмо; на конверте, уже распечатанном, было написано только «Доктору Лэмсону», и стоял один почтовый штемпель – города Е. Дата на штемпеле свидетельствовала, что письмо отправлено в тот же день. В письме говорилось:

«Если доктор Лэмсон согласится расстаться с одной тысячей фунтов из десяти тысяч, завещанных ему мисс Инглворт, он вернет себе подписанный ею документ, и это поможет ему избежать петли на виселице. Если он согласен на это предложение, пусть известит: зажжет в своей спальне голубой свет сегодня в полночь; завтра с утренней почтой он получит новое письмо с указаниями, как передать деньги и подучить документ, так ему необходимый».

Ни подписи, ни адреса не было; только то, что передано выше.

– У вас есть подозрения, кто мог это написать? – спросил капитан Уолтон, обращаясь к врачу.

– Ни малейших. Почерк мне совершенно незнаком.

– Мне тоже, – сказал мистер Чарлкот, рассмотрев письмо. – Мне кажется, почерк сознательно изменен.

– Возможно, я смогу вам подсказать, – вмешался капитан Уолтон, пошептавшись немного с магистратом. – Если не ошибаюсь, у вас работает человек по имени Ньюдин.

– Да. Честный парень. Во всяком случае я так считаю.

– Возможно, вы переоцениваете его честность. У меня есть основания считать, как раз наоборот: он не только нечестен; больший предатель никогда не служил доверчивому хозяину.

– Вы поражаете меня, капитан Уолтон! Я всегда считал его преданным человеком.

– Потому что не сумели его раскусить. Сейчас у вас есть такая возможность. Он ночует в вашем доме?

– Нет, он у меня только днем. На ночь уходит к матери, она живет на краю города.

Капитан Уолтон и магистрат обменялись взглядами. Их подозрения подтверждались.

Первым заговорил мистер Чарлкот.

– Как вы сказали, доктор Лэмсон, вы хотели попросить у меня дружеского совета. К счастью, после разговора с моим другом капитаном Уолтоном я могу вам его дать. Советую вам, не теряя времени, передать мистера Ньюдина полиции. Как магистрат, могу дать вам необходимое распоряжение; если хотите, мы немедленно выпишем ордер.

– Доктор, вы хорошо сделаете, если послушаетесь совета мистера Чарлкота, – сказал капитан Уолтон. – Это в ваших интересах.

– Но, джентльмены, разве не ужасно, если мы арестуем невиновного молодого человека?

– Если он окажется невиновен, – вмешался мистер Чарлкот, – ему это не причинит вреда. Напротив, вам не нужно будет жалеть о принятых мерах.

– Доктор Лэмсон, – сказал капитан, – у меня есть основания считать, что именно Ньюдин украл у вас документ, о котором вы говорили. Я мог бы вам рассказать обо всем и сделал бы это, если бы не обещание, которое не могу нарушить. Но в этом нет необходимости, это не может затруднить наши действия. Я могу только сказать, что ваш верный помощник вас предал. У меня есть доказательства этого, и, если вы последуете совету мистера Чарлкота и немедленно отдадите Ньюдина в руки полиции, вероятно, у него окажется и документ, за который неизвестный автор письма просит у вас тысячу фунтов.

Доктор Лэмсон был потрясен; но наконец, убедившись, что его помощник может быть виновен, попросил магистрата дать ордер на арест.

Ордер был немедленно выписан, к нему мистер Чарлкот добавил записку начальнику полиции; доктор Лэмсон, поблагодарив джентльменов за неожиданно дружеский прием, ушел.

В одиннадцать он добрался до полицейского участка, и менее чем через час Ньюдин был арестован. Его нашли не в доме матери, а на одной из пустых улиц; он не сводил взгляда с окон доктора Лэмсона, дожидаясь синего света. Несомненно, у него был план, как благополучно получить деньги за свой шантаж. Как и предсказывал капитан Уолтон, в кармане поношенного пальто Ньюдина оказалось потерянное доказательство невиновности его хозяина.

Документ был написан мисс Инглворт. В нем она подробно описала все касающееся своего договора с доктором Лэмсоном: свой страх перед погребением заживо; инструкции, которые она дала, чтобы это стало невозможно; она даже написала, что сама дала иглу, которой следовало пронзить ей сердце. Заканчивался документ подтверждением, что доктор Лэмсон согласился с большой неохотой, уступил только самым настойчивым просьбам – короче, подтверждались все показания врача.

Не могло быть сомнений в подлинности документа. Почерк, несомненно, принадлежал Элен Инглворт, он был известен сотням людей; документ был подписан ею собственноручно, к тому же к нему прилагалась семейная печать.

На следующее утро, когда возобновилось расследование, документ предъявили жюри – вместе с показаниями полицейских, когда и в каких условиях документ был обнаружен. Медики уже представили свой доклад, который полностью снимал с доктора Лэмсона обвинения в убийстве молодой леди: врачи единодушно признали причиной смерти атрофию сердца. Доказательства невиновности доктора Лэмсона удовлетворили жюри; и случай, который едва не стал поводом для уголовного дела, был закрыт.

Но хотя доктор Лэмсон был оправдан и больше никто не связывал его имя с обвинением в убийстве, с ним по-прежнему связывалось что-то дурное, главным образом из-за десяти тысяч фунтов, которые были ему вручены.

Обнаружив, что жизнь в городе Е. стала неприятной и не приносит выгоды, доктор Лэмсон исчез. Подозревали, что он под вымышленным именем уехал в Австралию.

Что касается Ньюдина, то он отправился туда же – хотя и недобровольно. Попытка таким предательским и грязным способом выманить деньги произвела впечатление на жюри и судью, и Ньюдин был приговорен к десяти годам каторги на Тасмании.

С тех пор тихий приморский городок Е. стал модным и популярным курортом; но среди его старейших жителей есть немало таких, кто помнит описанный выше случай и может подтвердить правдивость рассказа о пронзенном сердце.

В манграх

– Я живу на юге острова – за Батабано. Мой дом в вашем распоряжении.

Так сказал мне знакомый пассажир почтового парохода «Оспри», когда мы входили в пристань Гаваны.

Тот, кто так щедро предложил мне свой дом, был коренным жителем «вечно верного острова». Но он из тех, кто не очень доброжелательно смотрит на эту верность. Напротив, мой собеседник – сторонник «Куба либре» [Свободная Куба (исп.) – Здесь и далее – Прим. перев.].

– Мой дом в вашем распоряжении.

Я знал, что обычно такая фраза ничего не значит: это пустая формальность. Но я знал также, что дон Мариано Агуэра сделал свое предложение искренне и рассчитывал, что оно будет принято.

Он продолжал уговаривать:

– Если вам нравятся развлечения на природе, я покажу вам кое-то такое, что вы еще не видели.

Это было сказано человеку в костюме для стрельбы, с дополнительными карманами для патронов.

– К тому же, – говорил кубинец, – помимо природы, могу предложить вам и другие развлечения. Я холостяк, живу в одиноком «богио» [Хижина из дерева (исп.)] с сестрой, которая ведет хозяйство. Это необразованная креольская девушка, манеры которой не напомнят вам фешенебельных леди Лондона и Парижа. Но могу поручиться, что у нее горячее сердце и она гостеприимно встретит друга своего брата. Ну, кабальеро! Соглашайтесь!

Развлечения на природе уже склонили меня к согласию. А упоминание о «необразованной креольской девушке» окончательно заставило принять решение.

– Кон мучо густо [С большим удовольствием (исп.)], – ответил я дону Мариано.

– Моя сестра, – продолжал он, – сейчас живет у тетки, на окраине города. Мы отправимся туда, заберем ее и поедем в Батанабо.

Сойдя с парохода и распорядившись, чтобы наш багаж отправили на железнодорожную станцию, мы сели в воланте [Двухколесный экипаж, распространенный в прошлом веке на Кубе; кучер сидит верхом на лошади]и вскоре тряслись между двумя огромными колесами по пригородам Гаваны.

Меньше чем через час мы увидели красивый сельский дом, с цветниками и красивым крыльцом с колоннами. На террасе стояла девушка; она словно кого-то ожидала. Когда наш экипаж свернул к дому, она побежала нам навстречу с протянутыми руками и вскоре обняла моего друга; на щеки его обрушился дождь поцелуев, которые доставили бы удовольствие и Сарданапалу.

Я почувствовал, что встретился со своей судьбой. Сердце сказало мне, что это она, та идеальная женщина, которую я искал, женщина, желания которой я всегда должен исполнять – в счастье и в горе, для добра и для зла. Передо мной стояла сама Венера, но не Венера Кипрская, в морской раковине, с волосами того цвета, который легко подделать современными красителями; нет, Венера Киферийская, какой она должна быть в южном климате, с соответствующей фигурой, с золотистой кожей, с алыми щеками, с зубами, подобными нитке жемчужин из ее родного моря, с волосами…

Бесполезно пытаться описать красоту Энграсии Агуэра.

Остаток этого дня и весь следующий мы провели под крышей тиа [Тетка (исп.)], гостеприимной пожилой леди, которая всегда носила на поясе связку ключей.

На следующее утро нас отвезли на железнодорожный вокзал Гаваны; мы взяли билеты до Батабано и скоро по камино де хиерро [Железная дорога (исп.)] уже двигались среди таких природных сцен, которые заставляют всегда держать раздвинутыми занавеси на окнах.

У уроженца севера, оказавшегося в поезде среди тропической природы, всегда возникают гротескные мысли. Пар, этот символ современной цивилизации, кажется неуместным среди пальм. И когда смотришь, как он вьется среди пальмовых листьев, поневоле возникают мысли о святотатстве. Железный конь несется по первобытному лесу, пар из его ноздрей поднимается среди ветвей величественных фиговых деревьев, испанских кедров и красного дерева. Иногда в вагоне становится темно, словно поезд проходит через туннель. Выглянув в окно, вы видите мощные стволы, переплетенные лианами, словно оснасткой корабля. Множество великолепных орхидей, усеянных цветами; часто они так близко к окну вагона, что можно дотянуться до них ручкой зонтика. Или просто протянуть руку и нарвать букет, за который в Ковент Гардене заплатили бы бешеные деньги.

Наконец мы добрались до конечного пункта – вокзала Батабано.

* * *

В городе мы оставались недолго. Дон Мариано накануне прислал распоряжение, поэтому нас ждал экипаж для багажа и оседланные лошади для нас самих.

Сев верхом, мы выехали и сразу оказались окруженными дикой тропической природой – девственным лесом, которого не касался топор лесоруба; над нашей тропой ветви деревьев образовали арку, а гладкие стволы пальм напоминали колонны большого храма, купол которого – из причудливых узоров листвы.

Иногда лес прерывался, и мы на мгновение видели море и берег – полоски пляжа, с песком, похожим на серебряные опилки, смешанные с золотой пылью, усеянные раковинами всех цветов радуги. Были и кораллы, красные, как губы Энграсии; раковины-жемчужницы, выбеленные до белизны ее зубов. Но потом тропа снова погружалась в тень, темную, как ее волосы, и в этой тени мелькали огоньки – большие кокуйос [Светлячки (исп.)], символизирующие взгляд ее глаз.

Наконец показался и дом – жилище дона Мариано. Не маленькая хижина – богио, как он скромно ее охарактеризовал, а внушительный особняк, с большими воротами, с ведущей от них аллеей из двойного ряда пальм.

Я увидел первоклассную кофейную плантацию с сотнями рабов, трудившихся на полях.

* * *

Шесть дней прожил я в раю. Бродил с ружьем по тропическому лесу или собирал раковины на берегу прекрасного Карибского моря. Ездил верхом по кафетал [Кофейная плантация (исп.)] в сопровождении владельца, который красноречиво описывал достоинства своих растений. Еще приятнее были прогулки с его прекрасной сестрой в тени апельсиновых деревьев и пальм. Мы слушали воркование голубей, песни кубинского соловья и крики красного кардинала; но слаще птичьих песен был голос Энграсии Агуэра.

Однако никогда этот голос не звучал слаще, чем на шестой день, когда мы вдвоем шли по лесу. Я был влюблен всей глубиной души; если страсть останется безответной, она поглотит меня. И я собирался признаться в своей страсти, несмотря на все опасения. Вскоре мне предстоит вернуться в Гавану. Уеду ли я полный счастья или с разбитым сердцем? Я должен знать.

Час казался благоприятным; к тому же произошло событие, которое можно истолковать как счастливое предзнаменование. С нашей тропы вспорхнули два паломитас, прекрасных маленьких кубинских голубя. Они отлетели недалеко, сели на ветку рядом друг с другом и продолжали ворковать и целоваться. Наше появление их как будто не испугало, и они не собирались улетать; они продолжали ласкать друг друга, пока мы не оказались так близко, что едва ли не могли их коснуться. Они как будто почувствовали, что мы тоже влюблены.

Мы остановились и смотрели на красивых птиц, символ чистой страсти.

– Видите этих голубей, сеньорита? – спросил я. – Что вы о них думаете?

– А вы?

– Я хотел бы быть одной из них.

– Какое странное желание – хотеть стать паломита!

– Но только при условии, что кто-то станет голубкой.

– Кто?

– Донья Энграсия Агуэра.

Она покраснела, но ничего не ответила. Я решительно продолжал. Не время говорить загадками.

– Энграсия, ту ми кверас?

– Йо те кверо [Энграсия, вы меня любите? – Люблю. (исп.)], – услышал я ответ, тоже без попытки утаить что-то.

Руки наши соединились; пылающая щека коснулась моей груди, позволив мне прижаться губами к губам слаще меда Хиблы [Город в Сицилии, в древности славившийся своим медом]!

* * *

Седьмой день моего пребывания на плантации должен был стать последним: дело, которым я так долго пренебрегал, требовало моего возвращения в Гавану. Я хотел в этот день совсем отказаться от охоты, но хозяин предложил мне поохотиться на фламинго.

Мы уже собирались выступить, когда к дому подскакал всадник; он отвел дона Мариано в сторону и что-то ему сказал. Говорил он негромко, но судя по его виду и возбужденным жестам, я понял, что дело серьезное. Как только разговор кончился, всадник повернул лошадь и ускакал. Дон Мариано, подойдя ко мне, сказал:

– Сеньор, мне очень жаль, но я не смогу пойти с вами. Меня неожиданно вызывают в другое место; но пусть это не мешает вашему развлечению. Гаспардо отведет вас туда, где водятся фламинго; и вы сможете подстрелить, сколько захотите, и без моего участия. Я вскоре вернусь, и мы вместе пообедаем. Так что теперь адиос. Хаста ла тарде [до свидания. До вечера (исп.)].

С этими словами он сел верхом и торопливо уехал.

Такое изменение программы и неожиданный отъезд хозяина не показались мне чем-то необычным. Я даже догадывался о причине. Не впервые видел я незнакомцев в его доме, они торопливо приходили и уходили. Что это, как не «Куба либре»?

Поэтому эксцентрическое поведение хозяина не удивило меня в то утро, как не удивляло и раньше. Но когда мы выезжали, что-то подсказывало мне, что приближается опасность, что в атмосфере «вечно верного острова» накапливается электричество, готовое разразиться ужасной бурей; а молниями этой бури будут горящие дома, ее громом – рев пушек, а дождем – алая кровь.

Испытывая это неприятное предчувствие, которое никак не мог объяснить, я потерял всякий интерес к охоте и даже собирался совсем отказаться от нее. Пребывание в доме казалось мне гораздо более привлекательным.

Но тут мне пришло в голову, что дону Мариано покажется странным, если я останусь в доме в его отсутствие; тем более что он видел меня верхом и готовым к отъезду. Он еще не знал о нежных отношениях, установившихся между мной и его сестрой.

Соображения деликатности решили дело: пришпорив лошадь, я двинулся вперед в сопровождении Гаспардо.

Этот Гаспардо – человек необычный и заслуживает описания. Не простой раб, а «касадор» [Охотник (исп.)] плантации; в его жилах смешивалась кровь европейская, эфиопская и индейская, и вдобавок еще и немного дьявольской для остроты. Тем не менее это был добрый парень, богобоязненный – по-своему, но не боявшийся никого из людей. У меня были доказательства его храбрости и мужества.

По пути мы заметили всадника, двигавшегося в том же направлении, что и мы сами. Но мы его не догнали. Не успели. Он свернул на боковую тропу и почти сразу исчез из вида.

Своеобразная личность, судя по беглому взгляду, который я успел на него бросить; модно одетый в расшитую бархатную куртку и брюки из того же материала с разрезами по швам, перепоясанный алым шарфом, со свисающими концами. На боку сабля в ножнах, звякающая о шпоры. На спине короткое ружье, а в одной руке гитара.

Все это я увидел за один взгляд; увидел и его лицо, когда он оглянулся. Лицо производило неприятное впечатление.

– Кто это, Гаспардо?

– Всего лишь годжиро.

– Годжиро? А кто это такой?

– Парень, который весь день пьет, а всю ночь танцует. Но у которого ничего нет, кроме одежды, что на нем, и лошади под ним; часто и этого не было бы, если бы он расплатился с долгами. Обычно и лошадь, и седло краденые; скорее всего так и у того парня, который только что ускользнул от нас. Бьюсь об заклад, Рафаэль Карраско раздобыл свою нечестным путем!

– Его зовут Рафаэль Карраско?

– Да, сеньор; и вблизи Батабано не встретишь большего негодяя. Дон Рафаэль, как он себя называет, – все равно что дон Дьявол. Он часто приходил к нам, пока хозяин ему не запретил.

– А почему запретил?

– Кабальеро, если обещаете не выдавать меня…

– Обещаю. Можешь говорить без страха.

– Ну, Карраско был очень дерзок – только подумать! – Он попытался ухаживать за сеньоритой.

– Правда? – Я неожиданно заинтересовался. – А как именно? Расскажи подробней.

– Что ж, сеньор. Однажды у нас была фиеста, и он захотел спеть. Должен сказать, что хоть он и негодяй, но поет хорошо и на гитаре играет тоже. Большинство годжирос это умеют; и они сами сочиняют свои песни. И вот этот джентльмен спел несколько строк – он сказал, что сам их сочинил, – с похвалами сеньорите, описывал ее прелести и, как говорят, слишком вольно. Потом пел о том, как он ею восхищается. И с ним был покончено. Дон Мариано очень рассердился и приказал больше никогда не впускать его в дом.

– А сеньорита рассердилась?

Пытаясь скрыть свои чувства, я ждал ответа.

– Ах, кабальеро! Не могу сказать. Женщины странные существа. Мало кому их них не нравится, когда их хвалят, особенно в стихах. Каждая из них способна проглотить сколько угодно таких похвал. Донья Эусебия Гомес, дочь одного из наших знатных вельмож, убежала с годжиро и даже вышла за него замуж. И все потому, что он пел кансионес [Песни (исп.)], восхвалял ее красоту и сверкающие глаза и тому подобное. О, да: в своем тщеславии все мучачас [Девушки (исп.)] одинаковы – и бедные девушки, и знатные леди.

Должен признаться, что не рыцарственные рассуждения Гаспардо причинили мне боль, вызвав мысли, которые не следовало бы иметь. Что-то более сильное, чем простое любопытство, заставило меня расспрашивать дальше.

– Я полагаю, мастер Карраско отказался от своих намерений?

– Квен сабе, сеньор [Кто знает, сеньор? (исп.)]? Мог и отказаться. Только подумать, что он мечтал о союзе с такой знатной леди, как донья Энграсия Агуэра! Это такое же скромное желание, как если бы я захотел стать алькальдом-мэром Батанабо. Но кто может сказать, что задумал Рафаэль Карраско? У него хватит мозгов на что угодно; к тому же он хитер, как сам сатана. Не думаю, чтобы на всем побережье нашелся больший пикаро [Мошенник (исп.).]; и, если говорят правду, у него тайный союз с контрабандистами, работорговцами и прочими людьми того же сорта. Только на прошлой неделе его видели в обществе Эль Кокодрило.

– Эль Кокодрило! А это кто такой?

– Что? Вы не слышали об Эль Кокодрило?

– Не слышал.

– Ну, я вам расскажу. Это беглый раб – черный; когда-то принадлежал моему хозяину. Плохой раб, и дон Мариано продал его другому плантатору, соседу, а от него тот сбежал. Это было несколько лет назад; и с тех пор он стал симмарон – раб, которого не могут поймать. Думаете, он прячется? Нет, все время дает возможность его поймать. Недели не проходит, чтобы он не появился на какой-нибудь плантации, любил негритянских девушек и грабил хозяев. Несколько раз образовывали охотничьи отряды и пускали собак по его следу – лучших ищеек. Но он от всех уходит.

– Должно быть, хитрый мошенник. Но почему его зовут Эль Кокодрило?

– Отчасти потому, что у него кожа в оспинах; знаете, такая бывает у крокодилов и кайманов; к тому же он рослый и уродливый, как эти животные. Но я думаю, что он получил прозвище, потому что скрывается в сьенега [Трясина (исп.)], где живут эти звери. Кстати, сеньор, это как раз то самое болото, в котором, как говорят, он прячется. Оно называется Ла Запата и тянется вдоль всего берега. Хотелось бы мне увидеть этого урода. У меня самого есть кое-какие счеты с симмароном.

* * *

Мы достигли гнездовья фламинго и, как и опасались, застали его опустевшим. Время насиживания миновало, и птицы отсутствовали; несомненно, улетели в какую-то другую часть острова, где много раковин и мелкой рыбешки. Я видел десятки их своеобразных гнезд, усеченных конусов, на которых они во время насиживания сидят или вернее стоят, расставив длинные ноги. Теперь гнезда опустели, вокруг раскиданы куски скорлупы и сброшенные во время линьки перья. Я видел многое, что могло бы меня заинтересовать, если бы был в настроении заниматься орнитологией. Но я был не в настроении. Испытанный утром страх все еще не оставлял меня; на мне лежала тень, которую я не мог стряхнуть.

Добравшись до края болота, касадор расстался со мной. Он попросил разрешения навестить знакомого, жившего поблизости. Дорогу назад я знал, и необходимости в проводнике больше не было. И мы расстались со взаимным «Хаста луего» [До свидания (исп.)]. Я отъехал, и Гаспардо кликнул мне вслед: «Ва кон Диос!» [Да хранит вас Господь! (исп.)]

Не успел он скрыться из виду – его голос еще звучал у меня в ушах, – как я услышал другой звук. Вначале я решил, что это плеск волн. Но звук был мягче и равномерней. И к тому же доносился сверху.

Посмотрев вверх, я увидел, что его вызвало. Голубое небо украсили алые блестки – на вытянутых крыльях летели большие птицы. Фламинго!

Они были у меня прямо над головой на высоте в сто ярдов. Ружье у меня было заряжено дробью; я остановил лошадь, поднес ружье к плечу и выстрелил из обоих стволов прямо в середину стаи. В ответ раздался резкий крик, и фламинго полетели быстрей. Но я заметил, что одна птица отделилась от остальных и начала снижаться. Со своим опытом охотника я понял, что дробь номер один пробила тело птицы, поразив какой-то жизненно важный орган.

Я стрелял с полоски открытой земли; по одну сторону густой мангровый лес, по другую – мангровое болото. Два типа местности, которую особенно не любят кубинские плантаторы, когда думают о сбежавших рабах. Потому что в мангровом лесу беглец находит пропитание, а болото дает ему убежище, где его не могут найти.

Лес состоит из своеобразных деревьев рода ризопора; внешне они напоминают баньян; только нет большого ствола, а множество отдельных стволов диаметром в несколько дюймов, и растут они не из земли, а из своеобразных подмостков, образованных корнями, переплетенными, как в старинных стульях, и напоминающими лапы гигантских пауков. Они погружены в грязь, и между ними остаются бесчисленные проходы; по этому лабиринту коридоров и ущелий ползают крабы и существа уродливой ящеричной формы; среди других крокодилы и кайманы – оба вида гигантских рептилий являются туземными обитателями Кубы.

Фламинго упал в манграх; заметив место, я слез с седла, привязал лошадь к дереву и направился за добычей.

Оказавшись в зарослях, я принялся перебираться по корням.

Цепляясь за стебли и перепрыгивая с корня на корень, я надеялся вскоре забрать добычу. В этом я не был разочарован, хотя отыскал ее по чистой случайности. Попав в заросли, я почти тут же потерял представление, в каком направлении лежит птица. Меня вели к тому месту ее крики. Но оказалось, что это крики орла каракара: две таких птицы ссорились над добычей, которую не они сбили. Фламинго был мертв, лежал с распростертыми крыльями, как яркая шаль, покрывавшими ветвь; а длинная шея, отягощенная большими хватательными мандибулами, свисала вниз.

Я подобрал добычу и решил возвращаться по своим следам.

Следы! Их не было.

Через пять минут я бродил в лабиринте, заблудившись так же безнадежно, как королевская любовница, которая, пробираясь к Розамунде, потеряла шелковую нить [Прекрасная Розамунда, фаворитка английского короля Генриха II. По легенде, король заключил ее в дом, куда можно было пройти только через сад-лабиринт. Элеонора Аквитанская проникла туда, используя клубок ниток, и отравила соперницу].

Вначале я не вполне сознавал всю серьезность ситуации. Но вскоре остановился с тяжестью на сердце, какая бывает у всякого, кто понимает, что заблудился – и не на обычном шоссе или среди полей пшеницы, а в тени бездорожного леса или посредине бесконечных прерий.

Страх охватил меня, и я принялся громко кричать, так что спугнул каракарас. Ответа не было, только птицы продолжали кричать, и их крики, разносясь над болотом, напоминали вопли маньяков. Казалось, они смеются надо мной!

Отчаяние охватило меня. Я предпринимал множество усилий, чтобы добраться до прочной поверхности – сначала шел в одном направлении, потом в другом; как ленивец, перебирался с ветки на ветку и от корня к корню. Наконец я оказался на месте, где видна была сорванная кора. Присмотревшись, я убедился, что сорвал ее сам своими сапогами. Я вернулся по собственным следам!

Несколько часов бродил я по манграм; наконец усиливающаяся темнота под листвой предупредила меня, что приближается ночь.

И тут мое внимание привлек какой-то темный предмет. Я двинулся в ту сторону. Подобравшись ближе, я разглядел нечто вроде навеса на подпорках. Очевидно, это не игра природы, но работа человеческих рук. Подойдя еще ближе, я увидел платформу на столбах из бамбука, вбитых среди корней мангров; наверху – крыша из листьев, широких листьев банана. С трех сторон платформа окружена плетеной стеной; четвертая сторона открыта, давая доступ внутрь.

Поднявшись на платформу, я обнаружил множество предметов, свидетельствующих о том, что тут живет человек, хотя самого обитателя нет дома. Между двумя столбами подвешен гамак; есть и бамбуковая кровать. С потолка свисают нитки чилийского перца, лук, связки красного подорожника; в углу корзина со сладким картофелем, и еще одна – с апельсинами, манго, черимойей, авокадо и разными другими фруктами – рог изобилия тропиков.

Снаружи с ветки свисала тушка большой ящерицы игуана, со снятой шкурой, освежеванная и готовая к насаживанию на вертел. О том, что ее можно поджарить, свидетельствовали угли на подушке из грязи в центре платформы.

Мне не нужно было строить догадки, что все это значит. Увидев эту так странно сооруженную хижину, я сразу понял, что это убежище беглого раба – дом преследуемого маруна.

И кем может быть обитатель хижины, кроме ужасного Кокодрило? Я был так уверен в этом, словно увидел человека с оспинками у очага и был приглашен воспользоваться его гостеприимством.

Вспомнив описание Гаспардо, я решил, что не хочу заводить такое знакомство. При данных обстоятельствах свидание с ним может кончиться совсем не дружественно.

Посматривая на висящую ящерицу, – она так напоминала повешенного человека с содранной кожей, – я решил ни на мгновение не задерживаться в убежище беглого раба.

Теперь у меня появилась надежда добраться до берега. Потому что, хоть день почти закончился, в тусклых сумерках я различил нечто напоминающее тропу между пучками корней. Белые пятна свидетельствовали о коре, содранной жесткими ороговевшими подошвами негра.

Я двинулся по этой тропе и прошел несколько сотен ярдов. Но тут спустилась ночь, черная, как смола, и я больше не видел никаких следов. Идти дальше означало только снова заблудиться – и, может, лишиться последней возможности на спасение. Опасаясь этого, я решил отказаться от дальнейших попыток и провести ночь в манграх, дожидаясь утра.

Чтобы устроиться поудобней, насколько позволяют обстоятельства, я выбрал место, где корни переплелись особенно плотно, и лег на это подобие решетки. Но прежде чем попытаться уснуть, предпринял дополнительную предосторожность, привязавшись поясом к ветке. Иначе я мог бы упасть в грязь и предоставить кайманам полуночную закуску.

Положение было неудобное – не говоря уже о мириадах москитов, безжалостно жаливших меня. В манграх эти надоедливые насекомые свирепствуют особенно сильно.

Но я очень устал от долгих часов карабканья по корням, от тревоги, которая не покидала меня весь день, и потому наконец заснул беспокойным сном.

Впоследствии я не мог сказать, сколько проспал. Наверно, около часа. Меня мучили страшные видения. Я видел своего хозяина дона Мариано Агуэру и его сестру, теперь почти мою невесту; она была подобна ангелу, со светящимся нимбом вокруг головы, но лицо у нее было печальное и измученное. Рядом с ней стояли два дьявола: один роскошно одетый, похожий на Люцифера; другой, рослый и черный, что-то вроде Вулкана, с кожей, обожженной искрами в кузнице Тартара. Конечно, первый был подсказан внешностью годжиро, а второй – описанием «Эль Кокодрило», данным Гаспардо. Это были главные демоны; вокруг толпилось множество их помощников. Казалось, девушке угрожает страшная опасность. Я слышал, как она кричит, зовет меня на помощь.

И чувствовал, что не могу ей помочь. Я связан по рукам и ногам и не могу пошевельнуться. Тем не менее я попытался вырваться; и это, наряду с продолжающимися криками, разбудило меня.

Проснувшись, я вспомнил, что действительно связан – привязан поясом к ветке. Это не мое воображение; не воображение и крики, только их издает не Энграсия Агуэра, а птица куа – разновидность выпи, населяющая болота Кубы.

Вырвавшись из своего ужасного сна, но не избавившись от его тяжелого впечатления, я лежал и прислушивался. Крики ночной птицы чем-то отличались от обычных.

Скоро она закричала снова – это явно был сигнал тревоги!

Но я больше ее не слушал. Мое внимание привлекли другие звуки, полные смысла, – несомненно, человеческие голоса! Послышался скрип и шорох раздвигаемых веток.

«Возвращается в свое логово Эль Кокодрило в сопровождении сообщника!» Такова была моя догадка.

Тем временем взошла луна, освещая разрывы в манграх. Один из таких разрывов был близок ко мне; я отвязал пояс и сел. И увидел при свете луны две темные фигуры. Фигуры человеческие, хотя заняты дьявольским делом. Было очевидно, что они делают что-то жуткое.

Перебираясь через корни, они вдвоем тащили какой-то сверток. Продолговатой формы – что-то вроде гроба или человеческого тела; скорее последнее.

«Крокодил тащит в логово добычу. Она слишком тяжела, и ему потребовалась помощь сообщника. Или слишком хрупка, и он боится ее сломать».

Так я рассуждал. Они прошли в десяти шагах от того места, где я сидел. На мгновение лунный свет упал им на лица, и я ясно их разглядел. Это было достаточно, чтобы я подумал, словно продолжаю спать и видеть сон! Именно эти лица я видел в так меня встревожившей фантасмагории – лица двух главных демонов!

Увлеченный зрелищем их лиц, я ни на что иное не обращал внимания, пока они почти не скрылись из виду. И только тогда, посмотрев на их ношу, почувствовал, как у меня вдвое быстрее забилось сердце, а кровь похолодела в жилах. Внизу тащилось что-то белое. Похоже на светлую шаль или полу женской юбки.

Они несут женщину? И если так, то жива ли она? Или это труп, закутанный в белый саван?

Меня охватило стремление пойти за ними и проследить. Это было не простое любопытство. Вспоминая сцены своего сна, я испытывал совсем иное чувство. Неужели здесь участвует и третий персонаж моего бреда … неужели это она… Энграсия Агуэра?..

Нет – нет! Такое предположение нелепо, слишком невероятно. Не будь я в таком возбужденном состоянии, оно бы мне и в голову не пришло.

Я вернулся к прежнему предположению: что вижу сцену грабежа, и грабители намерены спрятать свою добычу. Или это контрабанда. Судя по рассказу Гаспардо о годжиро, последнее более вероятно.

Подумав, я решил предоставить грабителей самим себе – по крайней мере на эту ночь. Я случайно отыскал их убежище. Если дом обокрали, я буду знать, где искать украденное, и смогу предпринять шаги, чтобы вернуть его.

Ярко светила луна, и я решил, что сумею отыскать дорогу в мангровом болоте. Тем более что приметил, с какого направления шли эти двое. А они явно шли со стороны суши.

Я уже собирался отыскивать их следы, когда появилось нечто иное, обещавшее лучше помочь мне.

Посмотрев вверх, я увидел на горизонте светлое пятно. Не луна и не звезды. Красновато-желтое зарево, похожее на пожар!

Но пожар в центре мангров вряд ли возможен; тем более на море за ними. Очевидно, огонь на суше.

Решив руководствоваться этим свечением, я снова пошел. И вскоре оказался на краю мангровых зарослей, спрыгнул с переплетения корней и оказался на прочной поверхности.

Осмотревшись, я понял, что нахожусь на том самом месте, где выстрелил во фламинго. Поблизости дерево, к которому я привязал лошадь; войдя в его тень, я увидел лошадь на том месте, где ее оставил; как и я, она сильно страдала от укусов москитов.

Негромкое фырканье свидетельствовало о том, что она рада моему появлению.

Отвязав узду от ветки и перебросив поводья через шею лошади, я сел в седло. Теперь я хорошо знал дорогу и при ярком свете луны не мог заблудиться.

Меньше чем через двадцать минут я въехал в ворота плантации и направился к дому.

Нет, не к дому. Дома не было; устояла только одна стена, крыша пылала, и искры вздымались к небу!

Посмотрев вдоль двойной аллеи пальм, я увидел, что дальний ее конец ярко освещен – освещен красным пламенем пожара!

Мне не нужно было говорить, что дом подожгли. Инстинктивно я это знал и опасался больших несчастий. Сердце мое тоже вспыхнуло, я ударил бока лошади шпорами и поскакал.

Подъезжая, я увидел множество людей; мужчин и женщин; их темные фигуры силуэтами виднелись на фоне огня. Я слышал их крики и восклицания – все тона ужаса и отчаяния.

Еще через мгновение я оказался в их середине и принялся всматриваться в лица в поисках двух белых – хозяина горящего поместья и его хозяйки.

Но белых лиц не было – только черные, коричневые, желтые. Рабы и работники плантации.

Подбежал человек и схватил повод моей лошади. При свете пожара я узнал Гаспардо. Не дожидаясь, что он скажет, я спросил:

– Где они – дон Мариано, донья Энграсия?

– Исчезли, оба исчезли! О, сеньор, разве это не печально?

– Исчезли? Куда? Пожар! Что все это значит? Рассказывай. Побыстрее!

– Ради Бога, кабальеро! Не могу. Сам не знаю. Я вернулся домой полчаса назад. И увидел то же, что и вы; только огонь был не такой большой. Мы пытались его погасить, но не смогли: старый дом весь сгорел.

– Кто это сделал? – машинально спросил я. Что-то говорило мне, что я уже знаю.

– Люди говорят, что из Батанабо приходили солдаты – арестовать хозяина, потому что он один из патриотов. Ему повезло, что он отсутствовал. Им пришлось убираться без него. Но потом, когда наступила ночь, пришли другие, совсем не солдаты, но люди в масках. Они увели синьориту и подожгли каса гранде. С тех пор он горит; а она – побресита [Бедняжка (исп.)]! Никто не знает, куда ее увели и что с нею сделают.

Первое я знал; второе – нет, хотя меня томили ужасные предчувствия. Теперь я не сомневался, что грабители, которых я видел, несли Энграсию Агуэра.

Жива ли она? Или они ее убили, и я видел ее труп?

– О Боже! Боже! – с болью простонал я, чувствуя, как страх охватывает мне душу.

– Гаспардо! Ты храбрый человек! Ты ведь рискнешь жизнью, чтобы освободить нинью [Хозяйку (исп.)]?

– Десять раз! Скажите только как. Испытайте меня, сеньор, и вы увидите.

– Бери ружье и лошадь.

– Все здесь.

Он указал на лошадь, стоявшую у ограды.

– Садись верхом и следуй за мной! Не теряй ни мгновения!

Касадор прыгнул в седло. Я не слезал со своего; и мы поехали, оставив красное пламя позади.

Мы направились прямо к болоту Ла Запата.

Менее чем через двадцать минут были на его краю.

Спешившись, мы привязали лошадей к тому самому дереву, у которого моя лошадь провела день и вечер. Завязали им пасти, чтобы они не заржали. Наше дело требовало осторожности, тишины и вкрадчивой поступи тигров.

По пути я рассказал Гаспардо, что со мной произошло, и сообщил свой план действий; он его одобрил.

Мы собирались ступить в схватку с двумя людьми, не менее сильными, чем мы сами; освободить пленницу, которую они не отдадут без борьбы. Борьба будет не на жизнь, а насмерть, рукопашная и поневоле отчаянная. Мой спутник понимал это, но не дрогнул. Он был храбрец и настроен не менее решительно, чем я.

Я не сомневался в нем и не думал, что он дрогнет или предаст меня.

Опасался я только того, что не встречусь с врагом лицом к лицу. Смогу ли я вернуться к убежищу беглого раба? Этот вопрос больше всего меня тревожил; но теперь рядом со мной касадор, и я беспокоился меньше. Выслушав мой рассказ, он сказал, что найдет дорогу. Говорил он так, словно знаком с ней. В своих блужданиях по манграм я приметил дерево выше остальных – оно само не мангровое, но растет среди мангров. Оно недалеко от убежища беглого раба. Я особо отметил его, испытывая смутное ощущение, что впоследствии мне оно пригодится, если понадобится ориентир. Потребность эта возникла быстрее, чем я ожидал.

– Я хорошо знаю это дерево, – сказал охотник. – Это махагуя, она выросла из семечка, которое уронила птица в манграх. Помню, я как-то застрелил на нем птицу – большого орла гарпию, который сидел на его ветке. Это было много лет назад, но я могу прямо пройти к тому месту. Но это неважно; я и без дерева могу найти тропу, о которой вы говорили. Там, где человек ступал на корни, я всегда сумею найти его след, уж поверьте мне. Найду даже ночью. Не бойтесь, кабальеро! Идемте и покажите мне место, где вы вышли из болота.

Как только я вывел его на след, он пошел впереди, а я – за ним.

Мы прошли около трехсот ярдов, когда, несмотря на удивительное мастерство касадора, вынуждены были остановиться. Луна неожиданно зашла за облако, и царапины на коре стали не видны. Задержка выводила меня из себя. Каждое мгновение может привести к ужасным последствиям. В воображении я видел картины из своего сна, когда Энграсия пыталась вырваться из грязных объятий дьяволов! О! Если бы она закричала! Я услышал бы, и ее крики привели бы меня туда, куда ее утащили.

Мы прислушивались, но не слышали ни звука человеческих голосов – только шумы ночи, какие можно услышать в мангровых болотах. Ужасные звуки: стоны больших южных сов, вопли птицы куа, кваканье гигантских лягушек и рев аллигаторов. Все это соответствовало нашей ситуации и, казалось, насмехается над нами. Я был в отчаянии; мне казалось, что, несмотря на все наши усилия, мы потерпим поражение и вынуждены будем вернуться, не освободив пленницу. И из какого плена! Слишком страшно, чтобы думать об этом.

Я повернулся к спутнику, надеясь, что он как-то подбодрит меня. Но нет! Он только прошептал:

– Ничего не поделаешь, кабальеро! Надо ждать, пока не пройдет это облако. Если попытаемся пойти… Ха! Что это – вон там? Свет? Каррамба! Надеюсь, это не Фаррол ди Диабло!

Я посмотрел туда, куда он указывал. И действительно, сквозь ветви деревьев виднелся свет. Но судя по красному оттенку, я видел, что он исходит от настоящего огня, а не от блуждающих огоньков, которые Гаспардо назвал «лампой дьявола».

Посмотрев на огонь, мы убедились в его подлинности; и как только это стало нам ясно, двинулись к нему.

Подходили неслышно и оказались в двенадцати шагах от места; тут мы остановились, чтобы осмотреться – перевести дыхание перед последним броском. К этому времени мы все поняли и знали, что перед нами.

Это был навес беглого раба.

Мы подошли к нему с открытой стороны и смогли видеть все внутри.

В очаге горел недавно разожженный огонь; рядом сидел сам Эль Кокодрило. Он держал в руках игуану, собираясь насадить ее на прут. Очевидно, ящерица должна была стать главным блюдом ужина.

На бамбуковой кровати сидели двое: один распрямившись, другой согнувшись. Прямо сидел годжиро, согнувшись – Энграсия Агуэра. Я видел ее растрепанные волосы и разорванное платье. Видел и ее печальное лицо – бледные щеки, побелевшие губы, глаза, полные слез!

С трудом я сдерживался, чтобы не броситься вперед и не освободить ее.

Меня удержало благоразумие – интуитивное ощущение, что пока девушке ничего не грозит, но опасность вернется, если я буду действовать слишком поспешно.

Мы были еще в нескольких шагах от платформы, на которой разыгрывался последний акт драмы, и за один прыжок туда не добраться. Нужно подобраться поближе, прежде чем наступит развязка.

Мы подбирались, беззвучно переступая с корня на корень, Гаспардо держался рядом со мной. Двигались мы неслышно, как оцелоты, выслеживающие добычу. И тут я услышал:

– Итак, прекрасная леди! Что вы теперь думаете? Ага! Донья Энграсия Гуэра! Вы теперь в моей власти и в ней и останетесь – как кайман держит свою добычу, когда сомкнул челюсти. Сегодня мы с вами будем спать на одной кровати!

– Нет! – воскликнул я, вскакивая на платформу, не в силах больше сдерживаться.

Схватив негодяя за горло – Гаспардо одновременно проделал то же самое с беглым рабом, – я продолжал:

– Сдавайтесь, Рафаэль Карраско! Если будете сопротивляться, эта кровать сегодня же, сейчас же превратится в место вашей смерти!

Никогда в жизни не был я так удивлен результатом своей речи. Это следствие было скорее нелепым, чем трагичным, – как фарс, следующий за мелодрамой. Предвидя отчаянное сопротивление со стороны свирепого раба и веселого годжиро, я едва не рассмеялся, когда они оба упали на колени и жалобно взмолились о милосердии.

Я предоставил их обоих касадору, который связал их по рукам и ногам. Ни один не пытался сопротивляться.

Повернувшись, я обнял освобожденную пленницу.

Она прижалась к моей груди, я чувствовал, как бьется ее сердце, и знал, что она в безопасности; губы наши встретились, и она получила первый поцелуй любви.

* * *

Обоих преступников мы оставили на платформе, надежно связанных и ожидающих отправки на суд.

Потом, вернувшись по путанице корней – с Энграсией обращались гораздо нежней, чем на пути вперед, – мы добрались до суши и сели на лошадей. Девушка сидела в моем седле вместе со мной.

Мы быстро вернулись на плантацию, но не остались там. Каса гранде все еще пылала. Только что рухнула крыша, обгорелые балки падали одна за другой. Оставаться дольше означало только увидеть дымящиеся руины.

Мы задержались, чтобы бросить последний взгляд на сцену опустошения. Потом повернули лошадей и поехали в Батабано.

На следующее утро первый же поезд камино де хиерро повез нас через остров в Гавану; и еще до завтрака моя новия [Невеста (исп.)] была в безопасности в доме своей тетушки. Я тоже воспользовался ее гостеприимством.

* * *

Прежде чем опустить занавес над этой маленькой драмой из кубинской жизни, необходимо рассказать, что стало впоследствии с ее персонажами.

Вначале расскажем о преступниках. Они оставались связанными и дождались нашего возвращения. Их перевезли с платформы в прочную тюрьму – калабозо Батабано —, затем их судили и приговорили к смерти. Вернули в темницу, потом снова вывели и казнили при помощи гароты.

Судьба честных персонажей остается неопределенной. «Необразованная креольская девушка» все еще девушка и живет под защитой своей тиа, в небольшом доме в пригороде Гаваны. А ее брат – генерал в армии Сеспедеса; храбрый Гаспардо рядом с ним, оба сражаются за свободу и «Куба либре».

Да пошлет им победу Бог!

В плену у конфедератов

Случай времен американского восстания

Путешествуя по Соединенным Штатам в самом начале великого восстания и желая послужить в армии, я принял предложенную мне капитанскую должность в кавалерийской части дивизии Тарбета.

Мы располагались вблизи Винчестера, в долине Шенандоа, незадолго до знаменитого рейда Шеридана; город занимал генерал конфедератов Ирли, его части удерживали переход через ручей Опекан.

Часть, которой я командовал, находилась на крайнем левом фланге дивизии Тарбета; нам поручено было патрулировать лесистую местность по обе стороны от дороги.

Перед линией, на которой я разместил своих стрелков, протекал узкий, но очень глубокий ручей, приток Опекана, но с удобным бродом, вблизи которого я разместил свой командный пункт.

Я только что вернулся с проверки постов и грелся у небольшого лагерного костра. Хотя стоял еще сентябрь, утро было холодное, густой туман переходил в дождь.

Неожиданно я услышал топот кавалерии и звон удил и сабель. Казалось, звук доносится сзади. В ста ярдах от того места, где горел наш костер, протекал упоминаемый ручей. В районе брода его пересекала узкая лесная дорога; на нашей стороне она резко поворачивала и дальше шла параллельно ручью в направлении Беривилла. С этой дороги и доносились звуки; и, хотя нет ничего естественней, чем появление нашего кавалерийского отряда с этого направления, я встревожился.

Повернувшись к сержанту, худому рослому мужчине родом из Мэна – только он не спал, – я спросил:

– Тоттен, кто бы это мог быть?

Тоттен не только не спал; как и я, он насторожился; прилег на землю и прижался к ней ухом, внимательно вслушиваясь в топот приближающихся всадников.

Когда я заговорил, он вскочил на ноги и возбужденно ответил:

– Будь я проклят, кэп, не похоже на наших лошадей! Половина не подкована!

Не успел он закончить, как из-за поворота показались всадники; без всяких колебаний они направились к броду через ручей и к нашему костру. Все они были в синих кавалерийских мундирах и большинство в кавалерийских шляпах Союза [в гражданской войне воевали Конфедерафия – южане и Союз – северяне]. Нас у костра было пятеро: сержант Тоттер, трое рядовых – они все спали – и я сам. Лошади наши стояли поблизости, оседланные и готовые к любой неожиданности; револьверы в кобурах, карабины висели на ближайшем дереве, прикрытые индейским одеялом для защиты от дождя. Мы занимали очень изолированную позицию в полумиле от ближайшей части; конечно, нас с ней соединяла цепь часовых, которые видели бы друг друга, если бы не густой кустарник. А так, если только не выйдут на открытое пространство, они не могут увидеть, что происходит дальше пятидесяти ярдов от их поста.

Неожиданность, с которой появились всадники, была, конечно, главной причиной того, что я почувствовал подозрения. Они у меня появились еще до того, как я увидел всадников.

Они, должно быть, вышли из леса на дорогу совсем недалеко от нас: топот копыт не усиливался постепенно, а прозвучал сразу громко и близко. Во всяком случае они уже были рядом с нами, и никто из часовых их не заметил. Держа револьвер в руке, я громко крикнул:

– Стойте! Кто идет?

– Друзья! – последовал немедленный ответ.

– Спешивайтесь, один из друзей! Приблизьтесь и…

Я не договорил. Передний всадник перебросил ноги через круп своей лошади, как будто выполняя мой приказ; но неожиданно, отдав негромкую команду, снова сел в седло; через секунду вся группа переправилась через ручей, поднялась по склону и оказалась рядом с нами!

Я выстрелил из револьвера, убив одну из лошадей; одновременно крикнул своим спутникам.

Слишком поздно – бесполезно; нас только пятеро, мы совершенно не готовы и захвачены врасплох; а их не меньше двух десятков, все они готовы и сознают свое преимущество.

Однако один из спящих, услышав выстрелы и крики и повинуясь инстинкту и привычке, вскочил и бросился к лошадям. И тут же был безжалостно застрелен; понимая, что такая же судьба ждет всех, если мы попытаемся сопротивляться, окруженные врагами, которых гораздо больше, чем нас, я сразу крикнул:

– Не стреляйте! Мы сдаемся!

Через десять минут после того как эти партизаны в синих мундирах показались на дороге, мы были в плену; нам приказали сесть на лошадей; и вот мы стремительным галопом движемся по плохой глиняной дороге, ведущей к Шенандоа; и по обе стороны от нас скачут по шесть всадников Мосби [Полковник армии Конфедерации времен гражданской войны. Сформировал кавалерийский партизанский отряд].

Все закончилось прекрасно – для конфедератов: искусно и аккуратно.

От раздражения и стыда у меня закололо в кончиках пальцев. Захватили нас четверых: сержанта Тоттена, двоих рядовых и меня; всадник, лишившийся лошади, взял ту, что принадлежала убитому. Я не надеялся на то, что будут предприняты попытки освободить нас. Несомненно, поднимут тревогу, но слишком поздно, чтобы преследование принесло какую-то пользу. Прежде чем соберут достаточно сильный отряд, нас увезут уже далеко.

По дороге я сумел пересчитать конфедератов. Всего их оказалось девятнадцать рядовых и два офицера; командовал отрядом красивый черноглазый южанин, с приятными чертами лица; такой прекрасной лошади, как у него, я никогда не видел. Вообще все лошади у них были отличные, и наши северные не выдерживали рядом с ними сравнения. Очевидно, отряд состоял из отборных солдат, подобранных для особого задания. До встречи с нами они явно проделали долгий путь: хотя лошади их по-прежнему могли держаться наравне с нашими, они тяжело дышали и проявляли безошибочные признаки усталости.

Мы проехали молча не меньше десяти миль; никто не произнес ни слова; неожиданно командир отряда остановил лошадь, развернул ее и крикнул:

– Можете расслабиться, ребята!

Мы оказались у подножия крутого скалистого холма; тропа превратилась в русло протекающего в дожди ручья, полное камней и рытвин. Здесь нам приказано было выстроиться цепочкой; мы начали подъем, проехали таким образом с три четверти мили и добрались до вершины. Дорога стала получше; она проходила по широкому плоскогорью, густо поросшему кустарниковым дубом. Черноглазый командир подъехал ко мне и добродушно сказал:

– Капитан, прошу прощения за то, что потревожил вас таким ранним утром; но по правде сказать мы были так же удивлены, увидев вас, как вы – нас. Когда мы наткнулись на вас, мы и понятия не имели, что находимся так близко к вашему расположению.

Я все еще был в дурном настроении и ответил с горечью:

– Жаль, что вы не наткнулись на нашу линию чуть повыше: встреча была бы более равной.

– О! – со смехом ответил он. – Этого мне совсем не хочется; я вполне доволен тем, как все получилось.

– Странно, – заметил я, пристально глядя на него, – что один из офицеров Мосби заблудился вблизи Шенандоа. Говорят, вы превосходно знаете местность.

– Это правда, – ответил он. – Большинство наших офицеров прожили здесь всю жизнь, они здесь охотились и побывали в каждом уголке долины. К несчастью для вас, – добавил он с улыбкой, – я лишь недавно в этой части и время от времени могу заблудиться; в противном случае, уверяю вас, мы и не подумали бы будить вас сегодня утром. Мне приказали этого не делать. Но когда все-таки это произошло, я решил, что смелые действия – самые лучшие.

– Особой смелости не понадобилось, – возразил я, – чтобы вести двадцать человек против пятерых, трех спящих и двух безоружных.

Продолжить чтение