Читать онлайн Анималотерапия бесплатно

Яна смотрела на эту беготню совершенно стеклянными глазами. Хотелось пить. И чтобы она, Яна, оказалась дома! Навернулись слёзы – но и плакать не было никакой возможности. Как только в глазах защипало, эти «щипки» побежали и к горлу.

Что же делать, когда ничего делать нельзя?!

И тут Машук налетел на Вичкину тумбочку – бумс! Альбом, карандаш, ещё карандаш, ещё, и ещё – они падали и падали, а Машук и его «возмездие», наоборот, остановились.

Яна, прямо с кровати, потянулась к альбому…

– Ты рисовать, что ли, будешь? – удивилась Вичка.

– М-м, – поморщилась Яна (зря промычала – горло!) и крупно написала: «А ГОВОРИТЬ МНЕ МОЖНО? А ПИТЬ?».

Замечтавшаяся Диля, конечно, заметила Яну. Но трёхлетний опыт работы и двадцатитрёхлетний – жизни, говорили: когда кто-то нуждается в тебе, а не наоборот, это его проблемы. Поэтому Диля продолжала раскачиваться на стуле. Яна постояла-постояла – да и сунула свой «транспарант» ей прямо под нос. Диля дёрнулась и, не удержав равновесия, вместе со стулом рухнула прямо на спину. «Ай!..» – только и успела зазихнуть Яна (зря! горло!)…

– Ну и как наказывать такую взрослую девочку? Да ещё и после операции? – размышляла вслух старшая медсестра, поглядывая на Яну. На Дилю ей смотреть не хотелось: серьги по килограмму, ногти по километру, а работать девица совершенно не желает! В прошлый раз прямо у неё из-под носа дети утащили фурацилин и «расфасовали» его по горшкам в туалете. А эта история с санитаркой, которая чуть не заставила мыть полы температурящую Фролову? Фролова, видите ли, сок опрокинула. Как объяснить Диле, что это её, Дилина, забота, чтобы температурящие – с градусниками, а не со швабрами? Тряпки – санитаркам, а не детям с гайморитом?

– Болит? – спросила старшая.

Яна покрутила головой – нет. (Горло продолжало болеть. Это была какая-то тюрьма, только изнутри. Никуда от неё не денешься. Но разве это расскажешь? Да ещё и молча?)

– Вот видите! – обрадовалась Диля. – Пусть идёт халат стирает!

Собственно, в халат всё и упиралось. Дело в том, что в Дилиной семье работал тот, кто не сумел отвертеться. Но увы и ах, отверчиваться так же искусно, как это делали братья-сёстры, она так и не научилась. Пытаясь увильнуть, Диля делала такое глупое лицо, что мать считала её дурой, а отец жалел. Жалел – и тоже считал. Пожалуй, только эта жалость и помогала Диле нет-нет да ускользнуть. А вот старшая медсестра лоротделения, Казакова Любовь Алексеевна, моментально распознавала это глупо-отлынивающее выражение, и тогда – пощады не жди. Делай это, делай то, работай, Диля, ты ведь на работе! Но по части этого халата Диля решила идти до конца. Виновницу к ответу, т.е. – стирать!

Диля упала неудачно, и вовсе не потому что ударилась, этого-то она как раз не боялась. Она порядком испачкалась (вон какая жирная ржавая полоса!), проехавшись по полу в том самом месте, где не хватало куска линолеума. Да это какой-то зловещий план по её опрокидыванию, подкидыванию ей лишней работы! Третья палата и не на такое способна!

Третью палату Диля не любила особенно. Туда определяли старших девочек и, как назло, редкая из шести коек пустовала. Ох уж эти старшие девочки!

– Их вообще расселить надо, у них не одно так другое! – Халат виновато покачивался на её пухлом наманикюренном пальчике.

– Расселить… – задумчиво повторила Казакова.

– Все ещё спали, а в третьей – уже носились! – Видя, что старшая задумалась, Диля решила, что вот-вот – и страшный заговор третьепалатовок станет очевидным, и заговорщиц (может быть, даже всей палатой) отправят стирать, сушить и гладить! – Никакого порядка, ну правда, Любовь Алексеевна! Невозможно работать…

Всё здесь было как в правой – и всё не так. Стены тоже голубые, но светлее (это потом уже Яна поняла, что на окнах нет шторок и поэтому коридор такой светлый). Палаты расположены так же – но зеркально, «наоборотно», а на месте сестринского поста – стол с невысокими бортиками. «Малышей пеленать», – догадалась Яна. Про малышей рассказала Колмановская. Не рассказала – проорала…

Когда Яна собирала вещи, Вичка, по обыкновению открыв рот (а точнее, по обыкновению не закрыв, просто у неё нос никогда не дышит), минуты две с интересом наблюдала и, наконец, не выдержала:

– Выписываешься?

Яна пожала плечами. Какие всё-таки люди… странные! Ну не может она говорить. Сейчас – не может. И головой мотать надоело. Даже и не то чтобы надоело, а просто – зачем отвечать на то, что и спрашивают-то неизвестно зачем? Вичку надо было Варварой назвать. Любопытной Варварой, которой на базаре нос оторвали… «Ну точно, – усмехнулась про себя Яна. – Поэтому ей и приходится ртом дышать!». Заходя в столовую, Вичка непременно интересовалась: «А чё на обед?», хотя столы были накрыты, а когда её звали в процедурную, изумлялась: «В процедурную?!». Даже Вичкины рисунки (Вичка любила не рисовать, а срисовывать) были какими-то переспрашивающими: весёлый щенок с открытки превращался в щенка озадаченного («Чего мне веселиться?»), томная Снегурочка с календаря – в какую-то вопросительную Снегурочку, и даже солнечная улица с чайной рекламы начинала сомневаться в своей замечательной погоде…

Подскочила Колмановская. Она была не в духе. Форточку им с Юсуповой оторвать не удалось, потом какой-то трюк на завтраке не удался, потом она два раза в карты проиграла (хорошо хоть не на желание). Теперь Юсупова ушла на ингаляцию, а Колмановская бродила по палате с видом скучающей тигрицы.

– Выписываешься или нет? Тебя спрашивают!! – заорала она Яне прямо в ухо. Вообще-то слышала плохо как раз сама Колмановская, но вела она себя так, будто глохла не она, а весь остальной мир.

– Да её в пятую переводят, – сказала Захарченко.

– А?

– В пятую! Переводят! – недовольно повторила Захарченко. Под «колмановскую дудку» она не плясала, всё-таки она на год старше этой глухарки. На год старше – и вообще, можно сказать, старожилка, каждую зиму сюда попадает, схватит холодного воздуха – и сюда. Первый раз это случилось семь лет назад, тогда она, конечно, ещё в малышовой, в первой лежала. А в прошлом году – во второй. Хорошая палата – двухместка и даже с балконом! Но сейчас там ремонт…

– В пятую? – удивилась и Колмановская. – Это же… слева! Это же для лялек, да, Захарчик? Ну, для таких, с мамашами. Да там вроде щас и нет никого… Так ты там одна будешь! – восхитилась она, и опять Яне в ухо! Яна отклонилась и выразительно на неё посмотрела. Только вся выразительность зря пропала – Колмановская такого не понимала. «Да и смотри, сколько хочешь», – сказала бы она – если бы поняла. Или нет, проорала б: «Да и смотри, сколько хочешь!!!». Но – не поняла, не заметила. Продолжала «подбадривать» Яну: – Одна будешь! Во всей секции! Слышишь?

Колмановской Яна сразу не понравилась. Ей нравились те, кто орал в ответ – или уж точно не заорал бы. Правда, таких, кто «уж точно», она овцами называла – таких, как Фролова, например. Но это были… ясные овцы. Ясные как день. Как в приговорочке – «Ну, с вами всё ясно!». К Фроловой можно было подойти, щёлкнуть по носу – и сказать: «Ну, с вами всё ясно!». А вот Яна… Яна мутная какая-то. Её не щёлкнешь. И даже неизвестно почему – не щёлкнешь и всё! А хочется.

– Представляешь, ты одна – а там крысы! Я точно тебе говорю, сама слышала, как санитарка…

– И вовсе не будет она одна, – сказала Захарченко. – Не будет одна! – повторила она громко. Колмановская всё больше её раздражала. – Там уже лежит какая-то, с ребёнком! Хотя… – добавила Захарченко тише, – хотя, говорят, она сумасшедшая. Да и ребёнок тоже. Ненормальный…

– Ого! – опять восхитилась Колмановская, на удивление всё расслышав. – И откуда только наш Захарчик всё знает?

– Я тебе не Захарчик.

– Ясно, ясно… Сумасшедшая мамашка – это круто! Круче крыс! Это… вау!

И вот Яна в таинственном «слева». Ни крыс, ни сумасшедших – никого.

Она забрела в свою – теперь свою – пятую палату, поставила пакет на пол и села на ближайшую из «взрослых» кроватей. Взрослых их было три, ровно половина, другие три – детские кроватки на колёсиках…

Как это, должно быть, легко, когда ты на этих колесиках! И всё за тебя решает кто-то, и этот кто-то, что бы ни решил, будет прав. Ведь этот кто-то – твоя мама…

В который раз Яна пожалела, что согласилась на эту операцию, на эту больницу. Уговаривали её долго и со вкусом: ну всего-то дня на три, ну на четыре – на пять максимум! И операция-то крошечная, эти гланды – меньше ранеточек! Нет, они увеличены конечно, у тебя это крупные ранеточки, и тем не менее… Так участковая лор говорила. А тётя Наташа говорила, что «пока мама на сохранении лежит, нам надо все вопросы порешать». И что эти вопросы – «так, мелочёвка! Вот у мамы – вопросы так вопросы, ей ещё лежать и лежать! А тебя – положат и выпишут. Знаешь, как мама воспрянет, когда закончится эта твоя тягомотина с горлом?». В какой-то момент Яне показалось, что её гланды действительно мелочь. А мама действительно обрадуется. А ведь ей так нужны, как тётя Наташа выражается, «положительные эмоции» – через месяц мама родит Яне сестрёнку!.. И Яна согласилась. А теперь… Что теперь? Теперь… вот.

Во-первых, мама не придёт, сколько ни лежи. Да и тётя Наташа приходить не обещала, у неё две работы, да ещё и этот «парфюм над душой!» (она косметику распространяет). Пообещала только забрать Яну – когда её выпишут. Через четыре дня. «Выпишут – звони. Да я и врачихе твоей позванивать буду… И вот тебе: за каждый день – бонус!» – торжественно вручила она Яне четыре помады-пробника. Дурацкие пробники, конечно. Но дарёному коню… Да и вообще, подарки – это же хорошо, что ж плохого. Только какие четыре дня, если вторник, среду и пол-четверга Яне только температуру сбивали? Какие четыре дня, – разве перевели бы её в другую палату, если бы выписывали? Какие четыре дня, если…

Вдруг под кроватью что-то зашуршало. Яна вздрогнула и мигом поджала ноги. «Крысы?!».

Некоторое время она сидела замерев. Потом ноги затекли, да и горло требовало как-то переместиться – то ли подвигаться, то ли лечь… Решилась заглянуть под кровать. И заглянула…

Яна ничего такого не представляла. Она просто смотрела и слушала во все глаза, во все уши. А, может быть, не так уж и плохо, что сказать она ничего не может, может только написать. Ведь разве стала бы эта взрослая женщина с ней разговаривать? Разговаривать как с равной? Она и представилась как равной: Люся – и никаких «тётей». Это что-то из ряда вон, и, наверно, возможно только в этом, совсем не рядовом случае. Яне казалось, что стоило ей заговорить, как она ляпнула бы что-нибудь «детское». Детское – и неинтересное. Да и говорила бы она обычным своим, пожалуй, что и никаким голосом. Люся же была целым оркестром – она то гудела, то шептала, а иногда даже как-то взвизгивала:

– Злополучная больница!

«Вот именно!» – кивнула Яна. Подумала и написала: «ТУТ КРЫСА!».

– Крыса! – хмыкнула Люся. – Ну, крыса, конечно, но… Но вот я, например! Посмотри-ка на меня. Смотришь – и что думаешь? «Это человек, это человек…», так, что ли?

Яна улыбнулась.

– Тогда почему про неё – «Это крыса, это крыса!»?

Яна прикрыла рот ладонями, изображая смех. Действительно – почему?? Она поставила тирешку после «КРЫСЫ» и дописала: «ЛАРИСА!».

– Нет-нет-нет, – запротестовала Люся. – Её зовут Трапеция. Она мать-полугероиня!

Оказывается, у Трапеции пятеро крысят. Было бы десять – была бы героиней!

– Я тебе всё покажу. Вот только Гошка проснётся. Скоро уже…

Но Диля пришла скорее…

Яна не решилась пойти в шестую. Она вернулась к себе, намочила салфетку («ух ты, тут оба крана работают!») и занялась уничтожением следов своей «разговорчивости». Какая всё-таки жирная помада!

Яна вышла и осторожно поскреблась в двери, прямо в синюю циферку «6». Никто, разумеется, не отозвался – стук из палаты начисто перебивал такую мягкую форму заявить о себе. Она приоткрыла дверь…

На кровати сидела Люся. Перегнувшись через ворох одеял, она методично стучала ложкой в стену. Методично и… ритмично. Несомненно, она выбивала какой-то ритм! Именно это в стуке и раздражало – он что-то значил, сообщал, звал. Звал – вот Яна и явилась…

Она уверенно вошла в палату – как ей показалось, уверенно. И сразу перестало казаться, как только Люся прекратила стучать и обернулась.

– Пришла? – зачем-то спросила она. Совершенно по-птичьи раскопала одеяла, достала оттуда ляльку и плюхнула к себе на колени. – Знакомься: Гоша!

Да, Гоша был именно лялькой, так в отделении звали младенцев. Лялька. Не хулиган и не экстрасенс. Пожалуй, ему и младенцем-то быть не так просто…

Почему?

Да потому, что он практически не двигался.

– Год ему скоро, – пояснила Люся, возвращая Гошу обратно, в одеяла. – Умница! А смотри, какой толстяк! – И Люся похлопала «умницу» по оголившемуся и действительно выпуклому пузику. А вот ручки и ножки были тоненькими, и в этом было что-то… паучье?

«Толстяк» и «умница» по-прежнему не подавал признаков жизни. Он лежал в одеялах, глазки в потолок, и эти глазки не были вполне признаком: а смотрит он или просто они открыты?

– А вот ещё глянь-ка… – Люся одним движением извлекла из-под кровати пластмассовый ящик. Это была тара из-под мандаринов – чёрные ящики-корзины, такие за овощным магазином всегда валяются, а крышками от них соседка клумбу огораживает…

– Ну, иди, иди… – подозвала Люся, хотя Яна и так стояла совсем рядом. И уже увидела, уже поняла, кто в ящике. Крысята!

– Хорошо хоть санитарку убедила, что нечего ей тут делать. А то вот бы ей сюрпризик, да? – Люся сняла крышку и принялась всё показывать и рассказывать: – Это – поилка. Обрезала стаканчик, прикрутила, чтоб не переворачивали. Это – подстилка. Почему такая? Больше не было! А этот линолеум тут за батареей валялся… Мы с тобой как-нибудь во вторую палату спутешествуем. Там, говорят, ремонт, может, мы и другую подстилку… Так… Это – вход. На входе что? Правильно. Шторка. Почему большая? Меньше не было!

Шторка – носовой платок – действительно была великовата. Яна, состроив вопросительную мордочку, показала двумя пальцами ножницы.

– Чик-чик? – переспросила Люся. – Да нет, чик-чик не нужно. Вот так я подворачиваю – и детсадик этот не разбегается. И в то же время Трапеция свободно заходит. И выходит, и заходит – полная свобода, у нас же отель, а не тюрьма. Вот сейчас её, как видишь, нету. Есть только эти…

Эти – четверо – носились по «отелю», а пятый спал.

– Соня она, это точно, – расплылась Люся в улыбке, перехватив Янин взгляд. – Они, знаешь, все разные! Абсолютно. Соня спит, Бегун бежит, Ройка что-то копает, Виля красуется, а вот это – Философ. Он всё время наружу выглядывает. Родную морду – да в окружающий мир. И как же, ты думаешь, окружающий мир реагирует? – Люся щёлкнула Философа по высунутому носу. Тот отпрянул и замер. – Задумался!

Яна сделала жалостливое лицо.

– А как ты думала, детка! Философия. Философия – это ж всегда пО носу, по-другому не бывает!

Из одеял послышалось кряхтенье. Яна вздрогнула. Вздрогнула и замерла – прямо как Философ. Ей вдруг стало страшно не по себе. Ведь она – только что – забыла о Гоше. Просто забыла и всё. Пока на крысят смотрела, на весь этот детсад-отель…

– Перевернуться хочет, – погладила Люся тонкую Гошину ножку. – Опять хулиганит! А разве не эгоист? Видит же, что мы разговариваем!

Яна, преодолевая смущение, повнимательнее вгляделась в «эгоиста» и «хулигана». Почему-то ей страстно захотелось, чтобы он действительно «похулиганил», чтобы захотел перевернуться – или вообще хоть чего-нибудь захотел! Но он лежал. И даже не кряхтел больше.

– Хотя… – засомневалась Люся, копаясь в одеялах, – это у него сопли, наверно… – Наконец, она выудила откуда-то из одеяльных складок мятую салфетку:

– Сморкайся. Сморкайся давай. Сморкайся…

Яна отвела взгляд. О том, что такие маленькие дети не сморкаются, знала даже она.

– Сморкайся, ну. Сморкайся…

Яна нетерпеливо затопталась.

– Уходишь? – повернулась к ней Люся, продолжая водить салфеткой у «хулигана» под носом. – Ты знаешь что… У тебя печенье – есть?

Яна быстро кивнула (слишком быстро! горло!..).

– Ну, неси! – скомандовала Люся. – Эти кашалоты его знаешь как любят! Особенно Философ…

Но печенья не оказалось. На кровати валялась только пачка. Пустая. И крошки – самые мелкие. Те, что покрупнее, – исчезли! «Вот заразка!..».

К Люсе Яна возвращаться не стала. Она легла и уставилась в потолок. Интересно, как это – быть Гошей? Лежать и смотреть, смотреть в этот самый потолок? И что же у него за болезнь такая? И что же у него за мама?..

Яна решительно не знала, что ей ответить на это «ну», даже если бы и могла, даже если бы и не болело у неё это несчастное горло…

Куда же сесть? Вон четыре пустых стула, но они по другую сторону, а туда сейчас – через всех – просто не пробраться… Странно, что вот этот, металлический, стоит в углу, никому не нужный. Ведь он-то уж точно не расшатанный. Но никто его почему-то не взял…

Яна застряла в дверях, придерживая горло.

– Чё встала? – возмутился Машуков, как будто она стоит не где-нибудь, а у него на дороге.

– Хватит умирающего лебедя изображать! – разозлилась Колмановская. – Ну выдрали тебе гланды, ну и что? Тут всем чего-нибудь выдрали!

– Тебе, жалко, язык оставили… – проворчала в тарелку Захарченко.

Но Колмановская услышала.

– Мне? Язык-то при чём? У меня уши вообще-то… – немного опешила она. С Захарчиком ей ссориться вовсе не хотелось.

– Не уши, а ухи! – усмехнулась Захарченко. Откровенно говоря, ссориться ей тоже не хотелось. Ни с кем. – А ты, Шмакова, действительно, чего встала? Бери стул и садись…

– Как сами так не сели! – с полным ртом сообщил Машуков. «Ак хами так не хели!» – получилось у него. – Не хадись, этот хтул… м-м, м… – дожевал он, наконец, – для привидения!

И Яна сразу всё поняла.

Про привидение ей рассказали буквально на входе – ещё во вторник, сразу, как она в палате появилась. Вичка просветила, до этого разъяснявшая «где столовка, а где что». Даже как-то странно получилось: как будто привидение – часть планировки, столовка там-то и там-то, а привидение… На служебной лестнице оно было. Это как раз между секциями, за толстой стеной из зеленоватых стеклянных блоков. Стекло толстенное, ребристое, за ним почти ничего не видно. Видно только окно. Очень плохо – саму лестницу. Дверей туда – по крайней мере, на этом этаже – нет…

– Оно там ходит, и ходит, и ходит… Ты тоже увидишь! – пообещала Вичка.

– Ну и пусть ходит… – Честно говоря, Яна просто не поверила. Но как-то, по пути из туалета, она остановилась у стеклянной стенки и сама заметила – там кто-то есть! Действительно ходит! Вернувшись в палату, она так и сказала:

– Действительно ходит…

– А знаешь почему? – встрепенулась Колмановская.

– Почему?..

– Потому что сесть ему не на что! Стул ему нужен, понимаешь? – И Колмановская расхохоталась. Да что там «расхохоталась» – заржала. Остальные тоже захихикали, и Яна решила больше не озвучивать этих своих испугов. Этих – да и вообще каких-либо…

А история у привидения была такая (эту стандартную страшилку Яне тоже Вичка поведала, мистическим таким шёпотом):

– Поставили девочке не то лекарство. Но на ней был крестик, и она выжила. Только заболела ещё сильней. Тогда ей поставили другую капельницу – уже ту. И забыли вовремя снять. И воздух попал прямо в вену, и она сразу же умерла, а крестик – почернел. Теперь она приходит по пятницам, потому что в пятницу умерла…

Яна отмахнулась. То ли потому что видела «её» в среду, то ли чтобы не подумали, что всё это ей хоть капельку интересно. Опять заржут! Не хватало…

Вот это «опять заржут» она почувствовала и сейчас. Резко развернулась – и вышла из столовой.

Да, это был наилучший вариант. Тем более учитывая горло. Может, сильней заболело, может, плохо ей! Как тогда Фроловой…

Быстрым шагом Яна вернулась в палату и опять легла.

Этот быстрый шаг ей и самой не понравился – как будто убегает… Когда получалось вот так убегать, попадать впросак, попадаться таким, как Колмановская, Яна чувствовала себя странной. Нормальные люди так не попадаются. Вот и теперь – нормальные люди сидят за столом. Ужин – и они на ужине. А у Яны тридцать три препятствия, чтобы там оказаться. Хотя так хочется есть! Глупо. Глупо и странно…

В палату постучали, и дверь тут же приоткрылась:

– Эй, приятельница, а ты чего не на ужине? – Люся не вошла в палату, а просунула только голову. Но как просунула! Так, что её лицо – каким-то фантастически крупным планом – оказалось прямо перед Яниным. Лицо – и глаза, как будто они, как у улитки, на стебельках, и где-то рядом, рядом, совсем рядом. Цвет у них – жёлто-зелёный, «Грушевый…» – подумала Яна. Всё-таки есть она хотела не на шутку!

– Эй! – повторила Люся.

Яна села на кровати.

– Пойдём к нам! – предложила Люся. – Мы с Гошей там чаи гоняем. И Трапеция вернулась. Где-то черти её целый день носили, спит теперь… Вставай!

Чаи погонять Яна была ой как не против, но что-то её насторожило. Может быть, это «мы с Гошей»? Как Гоша ест, вот в чём вопрос! Ведь он же не двигается совершенно… Может быть, не совсем удобно оказаться при этом – наверняка непростом – кормлении?

– В общем, мы тебя ждём, – сказала Люся, и её большая голова исчезла за дверями.

Яна покопалась в пакете и вытащила яблоки. Яблоки были красивые, крепкие. Такие ей в ближайшие пару-тройку дней всё равно не есть, а вот Люсе с Гошей… Или – без Гоши всё-таки? Вряд ли он ест яблоки… А что он ест? Яна вздохнула и решительно встала. Чаи так чаи! А что ей ещё остаётся?

Чаи Люся с Гошей гоняли по-разному.

Жующая Люся устроилась на кровати, закинув ногу на ногу. Перед ней стояла табуретка c кружкой и пластмассовой тарелкой, усеянной мелкими бутербродиками. Ну а Гоша – Гоша по-прежнему безучастно лежал в окружении одеял.

Видимо, Яна посмотрела на него так выразительно, что Люся поспешила уверить:

– Он ел, ел, ел. – И кивнула на детское питание на подоконнике. Баночки, баночки… – Может, и тебе?..

«И мне!» – осенило Яну. Она вдруг поняла, это – точно сможет есть, эти баночные пюрешки в любом случае пролезут в её пораненное горло.

Спрятав яблоки где-то в недрах тумбочки, Люся вручила Яне баночку с загадочным зеленоватым пюре («А оно из чего?», – «Там написано!», написано было по-корейски) и снова увлеклась своими бутербродами. Ела она молча. Каждый бутерброд долго выбирала, а один почему-то вообще вернула обратно в тарелку.

Яна сидела на кровати напротив и тоже ела молча. Молча – пока не сказала:

– А вкусно…

Сказала – и застыла.

И Люся замерла, не дожевав очередной бутерброд.

– Деточка! Да к тебе дар речи вернулся!

– Вернулся… – хрипло согласилась Яна – больше для того, чтобы сказать что-нибудь ещё, убедиться, что получается.

Получалось. Какое-то саднение в горле, конечно, оставалось, но было вполне терпимо. Прямо чудо-пюре какое-то! Яна решила, что помогло оно. Оно, больше просто нечему!

– Ну, ну. Говори, говори, – Люся подпёрла рукой подбородок. Какая она всё-таки смешная! Ручки маленькие, коротенькие – и огромная голова! Неваляшка да и только…

Яна невольно улыбнулась. Что говорить-то?

– Говори, говорю! – рассердилась Люся.

Яна молчала.

– О господи! Ну… хоть спроси что-нибудь! Послушаем твой волшебный голосок…

– А привидения существуют?..

– Вот те ра-аз. Ну ты спросила!!..

Яна и сама от себя такого вопроса не ожидала, наверно, просто часто думала об этом, и вот, теперь брякнула…

– Ты серьёзно?

– Мугу…

– Ты не мычи, не мычи. Тоже мне, волшебный голосок. Волшебного мычания я не просила. – Люся вздохнула. – Ну, если серьёзно… Понимаешь ли, деточка. Не важно, существуют они или нет их. Важно, что мы их видим. И важно, почему. Чаще всего мы сами эти свои «виделки» и зарабатываем…

– Как это… зарабатываем?

– Да по-разному. Насмотришься ужастиков про злых зубастиков – вот и боишься под кровать заглянуть…

– Да нет!

– Да нет, ты не про это? Ну… Бывает и посерьёзнее. Одно такое «посерьёзнее» как-то и со мной… Даже не со мной, а как бы это сказать… У меня на глазах. Что, рассказывать?

– Рассказывать! – Зря Яна, конечно, так крикнула. Горло ответило ощутимой резью.

– Ты не ори, не ори, – уловила Люся её гримаску. – Слышу я. Поняла. Вспоминаю…

Что рассказала Люся о привидениях. О привидениях – или почти

После школы Люся поступила в училище («в педагогическое, между прочим!»). И в сентябре их, благопоступивших, отправили на картошку. Тогда всех на эту картошку гоняли. На картошку, на капусту, а кое-кого и в плодопитомник, на ягоды. Тем, кто работал в плодопитомнике, даже повезло: смородину собирать – дело муторное, конечно, но они оставались жить в городе, и только на полдня уезжали, что называется, по ягоды. А вот Люсину группу в село завезли, на целых две недели. Поселили в двухэтажном общежитии, на втором этаже (на первом строители из каких-то жутко жарких стран разместились), и буквально в тот же день отправили на бескрайние картофельные поля.

Работать было скучно. Скучно и тяжело – грядки уходили куда-то за горизонт, никакой юношеский задор не помогал. Но как-то развлекаться, разумеется, пытались – кто-то картошкой кидался, кто-то кривлялся в меру способностей, кто-то в ближайший лесок отлынуть норовил (лесок к полю – вплотную)…

И вот однажды из этого леска голубь вылетел. Летел он как-то странно – болтало его из стороны в сторону. А потом и вовсе упал – прямо к нашим земледельцам под ноги!

Крыло в крови, глаза плёночкой затягиваются, а клюв то и дело открывается, как будто ему воздуха не хватает – «в общем, бедный птиц!»…

Девчонки, конечно, сразу его на руки – несчастный голубок, что же с тобой такое. А одна девочка – Вера Иващенко – так даже в слёзы: «Он умрёт? он умрёт?..».

«Не умрёт, а сдохнет!» – И один из наиболее хулиганистых хулиганов – «масло масляное, но он такой и был, этот Мартыненко!» – выхватывает голубя, швыряет его на землю и начинает топтаться по нему прямо своими сапожищами. Бодренько так топтаться, как будто это очередная шкода какая-нибудь, и все вот-вот закудахтают что-то вроде «и ко-ко-когда ты успокоишься, Мартышка!».

Но воцарилась полнейшая тишина. Полнейшая. Мартышка понял, что переборщил.

Начал было оправдываться, мол, просто помог голубю, всё равно тот не жилец, и глупо было стоять и смотреть, как он долго и мучительно… Но никто не отвечал, все только смотрели – на голубя, а не на Мартышку. А потом Вера Иващенко тихо сказала: «Будь ты проклят!..». Она это буквально прошипела – хотя в этих словах и нет, казалось бы, шипящих… Прошипела – и пошла дальше работать. И другие пошли. Кто-то из пацанов прикопал голубя. Мартышка попытался кривляться, но получил хороший тычок…

Поздно вечером девчонки услышали визг. Поскольку все они – восемь девиц – жили в одной комнате, и все они в данный момент там и находились, оставалось думать… на мальчишек?