Читать онлайн Ожившие по ошибке бесплатно

От Автора/1. Школа, где Пушкин плачет

- «Называй меня Стюля, каждый, кто считает, что банальности типа Юля тут не проканают, ....Так начиналась известная песня Скелетонов из популярной рекламы йогуртов, глазырованных сырков и творожков с кусочками желе. Помню, как мальчишкой, я даже принимал участие в школьных шуточных конкурсах, накрасив себя Скелетоном-Диджеем, и трое ребят рядом со мной изображали Басту, Жорика и Стюлю, и мы вместе, с восторгом применяя на себя образ этих Скелетов-Подростков, пели – «Скелетон Я». Да уж, эти Скелетоны были словно идеальным воплощением нас, московских школьников 2000-ых, которые охотно открывались технологическим новинкам, таким как мобильники вроде – Nokia 3310 (тогда это был просто невероятный супер-телефон, с игрой в популярную Змейку) или гаджетам вроде всеми обожаемого Тетриса. Что уж говорить о Макдональдсе … Помню себя в футболке с изображением костей, которую надевал в школу – обязательно. Мы пытались подражать этим Скелетонам, сами не зная почему, - они так быстро стали олицетворением нашей московской подростковой жизни, что мы иногда воспринимали их живыми, реально существующими друзьями, которые тусуются с нами каждый день. Удивляюсь, что я до сих пор помню их образ и характеры, и даже черепашку «Ракета» (ручная черепаха-скелет), которая была неизменным спутником этих Скелетонов. Мне больше запомнился Диджей, носящий кепку задом наперёд, с наушниками на шее, обязательно с пультом или диском в руке, и со своим вечным рэпом, - можно сказать, самый продвинутый из группы, следящий за трэндами, и конечно не мыслящий себя без музыки и вечеринок, с его - клубникокольно (игра на слове «прикольно» + отсылка ко вкусу йогурта) или – забивай на скуку – включи бит, запилим микс, отожжём на тусе .... Именно ему я и подражал, причём можно сказать, ни по своей воле, потому что на конкурсе Скелетонов, где каждый класс исполнял песню и выбирали лучших, мне просто сказали: «так, ты у нас стопроцентный Диджей, встань туда и запили рэп про йогурт». Я даже не знаю, почему так решили, но наверное из-за внешности, да ещё и волосы у меня тогда были накрашенные, стильные. Но рэп … боже, как я был далёк от этого, вообще не мой жанр. Но слава богу я справился, мои запинки попадали под ритм, и это веселило всех собравшихся и жюри, им доставляло удовольствие наблюдать как я ритмично запинаюсь, произнося слова не полностью.

Именно те воспоминания, те образы из детства и стали далеким, но ярким вдохновением для персонажей этой книги. Но только отчасти, потому что эта книга стала больше, чем я предполагал, и пока я её писал, в ней стрельнули неожиданные краски и другие глубины. История как будто начала жить сама, уже не слушаясь меня, и это очень круто, я люблю такие сюрпризы.

Так что: устраивайтесь клёво и шевелите костями. Погнали!

***

Москва 2000-ых, серые стены школы имени Пушкина ещё помнят те времена … Когда-то здесь учились, сочиняли, потом уже будущие, порой великие писатели, выводили свои первые строчки; здесь росли выдающиеся математики, люди науки, уже тогда начинали конструировать роботов настоящие гении инженерной мысли, - хотя, если честно, таким инженером был только один, Иван Иванович, но о нём позже … Отсюда выходили и известные профессора, преподаватели: вообще, талантливые люди. Но сегодня эти стены не узнать; тут торопливые шаги двоечников, измученные коридоры терпят постоянную беготню, мат, хулиганьё, орущих, дерзких подростков с их колючими взглядами, и, к сожалению, драки за школой …

Но наши Вика и Дарья, которые сейчас красуются перед зеркалом, не плохие, хоть и решили сгонять в Макдональдс. Вот представьте, стоит перемена: там у зеркала в коридоре, который залит этим скучноватым, тусклым светом от мигающих ламп, застыли девчонки в стиле «Тату», и стоят в чёрных кожаных куртках, делают себе броский макияж, одна в рваных джинсах, другая в красной клетчатой юбке.

— Го в «МакДак»? Спорим, за 15 минут уложимся? – спрашивает Дарья, глядя на подругу с вызовом в глазах, пока Вика ловко наносит помаду.

— Да мы за 20 еле успели в тот раз…

— А слабо за 10? — улыбается Дарья, и её улыбка, яркая и немного опасная, точь-в-точь как молния на куртке; будет, наверное, распаривать сейчас школьные коридоры …

— Ты выдумщица, это нереально. – говорит Вика.

Они переглядываются, и в одних этих взглядах целый мир подростковой свободы: виден вызов правилам, жажда приключений, ощущение собственной неуловимости… и всё же лёгкая паника: «А вдруг нас поймают?!»

— Слышь, а «прыщавый» не спалит?

— Ты чё забыла? Ждём, как только наливает себе чай, и бежим, — отвечает Дарья, и поправляет свои прядь волос с движением как у ловкого спец-агента.

У них в руках старенький кассетный плеер: его пластик уже засален, там куча мелких царапин, и после щелчка кнопки включения, из динамика рвётся любимый ритм: «Нас не догонят!», и девчонки тихонько крадутся к выходу; они как тени в коридоре, идут слегка на цыпочках, втягивают плечи и стараются не дышать, а охранник, которого называют «прыщавым», опять поглощён своим ритуалом: он медленно помешивает сахар в надбитой кружке, уставившись в одну точку, и снова слышен этот противный скрежет. Конечно, для девчонок он просто цепной сторожевой пёс.

— Во повезло! — шепчет Вика.

— Ну что, насчёт трёх… погнали! — не даёт себе времени на раздумья, Дарья.

И по коридору разносится - «Нас не догонят!», плеер орёт на полную мощность и девчонки срываются с места; они оставляют за собой лишь эхо смеха и адреналина, и их смех, сливаясь с ритмом музыки, превращается в нечто вроде победного клича: «Мы покоряем этот мир. Ну или хотя бы Макдак», а охранник замирает с ложкой в руке, увидев их в момент, когда они несутся к двери; и смирился, что уже поздно; он дрожащей рукой продолжает помешивать чай, и бубнит себе под нос – «Ну вот опять, нашли момент …».

Москва пасмурная, она встречает беглянок холодным ветром, но подружки смелые и шире распахивают куртки, подставляют воздуху свои разгорячённые лица; как будто холод смешивается с адреналином и остужает после побега щеки, - он пьянит девчонок, а не пугает.

«Нас не догонят!» — продолжают они скандировать.

Тут спотыкается одна из девчонок, и книгу, вылетевшую из расстёгнутого портфеля, подхватывает случайно проходивший мужчина: он немного лощёный, с каким-то журнальным лоском.

— Девчонки «Тату», будете такими яркими, возьму вас в рекламу. – говорит и улыбается, взгляд немного игривый. - Я как раз планирую съёмку с подростками. Будем йогурты выпускать.

— Да какие йогурты, вы чё…

Хоть девчонки и смеются, но в их глазах мелькает искра интереса, - прямо как у котят, увидевших лазерную указку.

— Ну смотрите… Только уроки часто не свистите … Беглянки …

— А вы как узнали?

— Так вы же из Пушкинской школы выбежали. Моя дочь Ксюша там же учится. Может, слыхали — Ксения Петрова? .

— А, не… чё-то не видела …

— Понимаю, школа у вас большая. Ну ладно, летите. Только осторожнее, а то опасно так нестись под «Тату» …

Сначала девчонки переглядываются, смеются, затем напоследок подхватывают ритм своей победной песенки, и чуть ли не перекрикивая шум большого города, летят дальше по московским улицам, пока их дерзкий смех ни тает в сумерках.

Теперь, переместимся в следующее утречко, там уже стоит привычный школьным гул, коридор школы имени Пушкина превратился в стадион, и сразу рюкзаки полетели на пол, потому что это не рюкзаки - это ворота; а Лёха фонтанирует на весь коридор своей энергией, - он сделал мяч из носков ...

— Ну чё? До пяти голов? - выкрикнул он, пиная свёрток с носками, и вид у него прям как у профессионального футболиста …

Но тут послышался грохот ведра, и из-за угла пожаловала уборщица: вся злая, стоит в мыльных брызгах, лицо бедной женщины багровеет; и подростки отлетели – «вот блин..», Лёха тоже отшатнулся, но улыбку как-то на лице удержал, и началось:

— Опять тут футбольный матч устроили?! Я тут коридоры мою, а они… Вам что, физкультуры мало?! Ты что тут свои грязные носки пинаешь?! Или идите к чёрту на седьмой этаж, там места больше, ради бога!

Ещё и вовсю подростки потешались над уборщицей, но та, уже, кажется, забыла о них, потому что взгляд застрял в окне, а там …

Вот они, рыжие от ржавчины, исписанные мелом любимые гаражи за школой, и по ним, как стайка воробьёв, скачут первоклашки; эти гулкие «бумы» слышны во дворе и чуть ли не по всей школе, будто играет огромный барабан, и каждый прыжок младшеклассника сопровождается весёленьким воплем, пока уборщица у окна холодеет.

— Мама дорогая! Они опять по крышам прыгают! Чего домой не идут, у них уроки уже закончились… Сейчас опять допрыгаются! Ну что с ними делать…

И допрыгались! Один из мальчишек, родом кстати из Тбилиси, наш смешной Вахтангчик, конечно нехотя, но раз уж заставили, решил перепрыгнуть с одного гаража на другой, и в том самом месте, где расстояние между гаражами было приличным.

— Давай, чё слабо?! Чито-Маргарито … — подстёгивая его, выкрикивали друзья, которые были половчее. А тот ни за что не сдавался:

- Думаййттее не могу да? - сказал и разогнался; и друзья увидели какую-то лихость заправского акробата …

И вот, нога мальчишки подвернулась, от страха ещё и равновесие потерял, и уже летит вниз. К счастью, гараж был невысоким, и падение оказалось не таким страшным, и в следующую секунду дружная команда уже была рядом. Они попытались успокоить плачущего товарища, потом опешили, увидев на руке свежие царапины, взяли его и потащили на руках в школу, прямиком в кабинет медсестры; а медсестра, молодая женщина, занятая чаем и болтовнёй с коллегой, тут же вздрогнула от громких возгласов и вылетела из кабинета; её испуганный взгляд метнулся к мальчишке Вахтангу, который еле перебирал ногами. Сначала женщина встала и выпрямилась, показав себя в угрожающей позе, но быстро лицо смягчилось; она усадила мальчишку к себе на колени, достала пузырёк с зелёнкой и принялась обрабатывать царапины, говоря:

— Ну что, доигрались? Ну что с вами делать?

А стоящие рядом, дружки, изобразили нечто вроде раскаяния, в их глазах всё ещё искрилось веселье, - хоть они и виновато опустили головы.

Уже позже закатное солнце скользило по фасаду научно-исследовательского института, и его ленивые лучи, пробиваясь сквозь редкие облака, выхватывали из тени огромный рисунок, от которого исходила дружелюбность; рисунок был прямо на стене здания, - это блекло-зелёная черепаха в очках, с её припавшей пылью улыбкой советских времён, и черепаха застыла над входом так, словно всё ещё охраняла секреты ушедшей эпохи. Мимо торопливо пробегали младшеклассники — те самые сорванцы, что прыгали по гаражам; их смех разносился по улице, они неслись к институту, и один из мальчишек ткнул пальцем в сторону входа:

— О, зырьте! Черепаха-Иваныч идёт!

Остальные тут же повернули головы. Из дверей неспешно вышагивал Иван Иванович, высокий, неуклюжий учёный в измятом и пятнистом белом халате: его седые волосы, как антенны на радаре, торчали в разные стороны, очки сползали на кончик носа, грозя в любой момент упасть, а походка напоминала движения механической куклы; нос длинный и кривой, как будто его ломали раз десять …

— Черепаха-Иваныч! Черепаха-Иваныч! — затараторили ребята.

Они принялись его дразнить, приплясывая на безопасном расстоянии, потом кружили вокруг учёного, как назойливые мухи, то забегая вперед, то резко отскакивая назад, но Иваныч даже не сбился с шага; он был погружён в свои мысли, ничего не замечал, и в какой-то момент лишь поправил очки, словно отмахиваясь от невидимого сквозняка. Учёный медленно брёл вперёд; он рассеянно потирал пуговицу халата и бормотал что-то о квантовых колебаниях и лабораторных экспериментах. — «Если мы сможем стабилизировать этот резонанс… Ах, нет, это не сработает… Нужно добавить ещё один параметр…». А мальчишки хохотали и продолжали выкрикивать прозвище, пока не свернули за угол.

***

Кабинет директора Семёна Козловского весь в сигаретном дыму, - он напоминает Бородинское поле в разгар сражения. Сорочка и галстук директора как выжатые, он яростно вжимает телефонную трубку в щеку, ругаясь с Министерством.

— Я делаю всё возможное! — патетично восклицает он, стряхивая пепел прямо на папку с отчетами. — Я созваниваюсь со всеми, я буквально молю о помощи… Мы не можем пасть! Это же школа имени Пушкина, в конце концов! Наше всё!

Но на другом конце провода его безжалостно оборвали, и финальным аккордом прозвучал сухой, холодный голос:

— Если в ближайшие месяцы не будет результатов, Семён Аркадьевич, вы уволены.

Выпустив через ноздри две мощные струи дыма, Козловский нервно сглотнул, и его багровая лысина, влажная от пота, буквально источала пар: казалось, еще секунда, и директор засвистит, как забытый на плите чайник. Физиономия его выглядела смешной; вокруг драма творится, нужно срочно принять решение, но чем больше он суетился, тем смешнее выглядел, как загнанный в угол колобок.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась и на пороге возникла Екатерина Гусева, красавица учительница; она с трудом вгляделась в эту сизую мглу, потом яростно замахала руками и стала разгонять туман вокруг своего безупречного лица. Гусева была единственным человеком в школе, чьего взгляда Козловский опасался, или по крайней мере, вступая в спор, не касался её личности, следил за тем, чтобы не обидеть, - знал, как она поставит его на место, забыв о ролях директора и учительницы.

— Семён Аркадьевич, вы решили устроить самосожжение?! Здесь же видимость как в лондонском порту! Окна откройте…

Но Козловский вжал трубку в плечо и прохрипел, даже не оборачиваясь:

— Это не самосожжение, Екатерина Сергеевна. Это догорают остатки моей репутации. Покиньте помещение!

— Даже не подумаю. — Гусева сделала решительный шаг к его столу, и ни капли не смущаясь его рыка.

В дверях за её спиной появилась завуч, она тут же прижала к носу кружевной платок и вскрикнула:

— Господи, Семён! Это газовая атака?

— Я разговариваю с Министерством! — рявкнул Козловский, выглядя так, словно кабинета сейчас для него не существует – он в Министерстве.

Перед женщинами он теперь стал похож на разъяренного моржа в тумане.

— Вы с ним живете, с этим Министерством! — отрезала Гусева, бесстрашно забирая со стола пепельницу, чтобы он до неё не дотянулся. — Идемте, Маргарита Степановна, здесь уже филиал крематория, какой-то сумасшедший дом!

И учительницы попятились к двери.

Наконец-то, разговор подошёл к концу и директор с грохотом опустил трубку. Потом поднялся, но слегка пошатываясь, после этого министерского нокаута. Он немного постоял, и его взгляд упал на портрет Пушкина, висящий на стене. В кабинете стояло такое марево, что черты лица Александра Сергеевича на портрете будто поплыли, и директор вдруг начал покачиваться на месте. Ему почудилось, что великий поэт не выдержал министерского разноса. По бакенбардам классика поползли крупные, тяжелые слезы, оставляя на холсте влажные дорожки. Что за чертовщина? Директор моргнул, но кабинет уже кружился, и Пушкин рыдал навзрыд, и словно капли его бронзового отчаяния с тихим «кап-кап» разбивались о пыльный паркет. Козловский зажмурился, тряхнул головой, но видение не исчезало, и он смахнул пот со лба. Похоже, школа уже плакала в унисон со своим патроном, и Семён всерьез испугался, что следующим этапом Пушкин начнет биться головой о раму.

2. Черепаха-Иваныч и Сочинение Бориса

Что же происходит у Черепахи-Иваныча?

В воздухе витает запах озона и перегретого металла, его лаборатория будто живёт своей жизнью и пульсирует в такт его безумным идеям, и учёный сейчас мечется по комнате с фанатичным блеском в глазах. Его пальцы судорожно перебирают кипы бумаг, чертежи, старые приборы; он то и дело останавливается, будто собирается спасти человечество, а затем снова срывается с места и бормочет что-то о «великом возрождении».

Постоянно Иван Иванович бросает восхищённый взгляд на металлические лица под тусклым светом старой лампы. В углу лаборатории стоят четыре робота-скелета; облик у них, не поверите, как у подростков: две девочки и два мальчика. В руках у Иваныча картонки-таблички с именами. «Так, так, это у нас Юлечка» - говорит Иваныч под нос и вертится на месте, боясь что-то спутать; затем подходит к одному из Скелетов и вешает на «шее» табличку с надписью – «Юлия». Рядом на лабораторном столе устроилась искусственная черепаха-скелет: такой игрушечный вариант логотипа института, и также сконструированная Иванычем. Учёный берёт черепаху, аккуратно ставит её в руку Скелета, прозванной Юлией, и пытается бережным движением руки найти идеальное расположение черепахи в костлявых пальцах. Минуту он любуется Скелетом с Черепахой и оглядывается в поисках остальных табличек с именами.

В этот момент, в дверях лабораторной, появляется Кирилл: молодой, подтянутый учёный с ироничной полу-улыбкой, который приходится сыном Иванычу, - его аккуратный костюм контрастирует с хаосом лаборатории. Он вздыхает, наблюдая за отцом, и начинает:

— Пап, перестань. Это уже другая эпоха. Твой научный эксперимент рассмешит всю страну! Какой СССР? Даже если ты превратишь эту школу в советскую, это не повлияет на страну глобально. Выброси это из головы. Давай жить в наше время и смотреть в будущее.

Но Иван Иванович не слышит; вместо этого он подходит к роботам и обращается к ним, как к живым детям:

— Татьяна, Юлия, Георгий, Дмитрий… ну что, мои хорошие? Не расстраивайтесь. Час наш близок, я чувствую. Да, Козловский противится, но сам не ведает, что творит. Ничего, всё ни за горами. Школа уже на грани. Рано или поздно моё предложение заинтересует…

Он говорит с такой нежностью, что Кириллу хочется рассмеяться, если бы ситуация не была такой абсурдной.

— Сыночек, — Иван Иванович оборачивается к сыну, и его голос становится писклявым, почти детским, — мы на грани великого возрождения! Страна моя советская вернётся, и школа моя — великий дом, откуда я родом! Видишь этих молодцев? Это мои дети, моё творение. Всё продумано: характер, культура, реакции. Они будут лучшими учениками в истории школы имени Пушкина!

— Пап, представим, что тебе разрешили провести этот эксперимент «советизации». Но как ты объяснишь всё детям? Пойдёшь, встанешь перед ними и представишь этих скелетов? Ты знаешь, какие сейчас подростки? Да они разберут этих роботов на части на второй день! А эта черепаха… зачем она?

Но Иван Иванович лишь снисходительно улыбается; он уверен, что разговаривает с неразумным ребёнком:

— Сынок, всё хорошо. Не надо их представлять. Они сами пойдут в школу, как живые подростки. Поверь мне, так будет эффектнее. Рано или поздно все воспримут их как людей. Так будет проще для их психики. А черепаха… ну, сын, это же наш логотип! Пусть будет в руках у Юлии, как её любимая игрушка. Как домашнее животное. Пускай носит с собой в школу. Поверь, эта черепаха ещё прославит наш институт во всём мире!

Кирилл устало трёт переносицу:

— Пап, я знаю, что институт заставил тебя сделать эту черепаху. Им лишь бы свой логотип прославлять…

И снова Иван Иванович не слушает и гладит одного из робота по металлической голове, нежно шепча:

— Я вас одену, я вас подготовлю. Настанет этот день, мои хорошие…

И дверь лаборатории со скрипом закрывается, оставляя Ивана Ивановича наедине с его фантазиями и четырьмя молчаливыми «детьми».

***

Теперь познакомимся с Борисом Макаровым и Вовой Савельевым.

Старая деревянная скамейка, потрескавшаяся от времени, приютила Бориса Макарова, худого и темноволосого мальчика в очках – которого, к сожалению, пол-школы привыкло называть - очкариком; и сейчас он весь погружён в мир своих фантазий; его пальцы порхают над страницами тетради, с ловкостью фокусника выводят строки. Он бросает взгляд то на проезжающие вдалеке машины, то на здание научно-исследовательского института; время от времени он таинственно улыбается рисунку - огромной черепахе в очках; и кажется, будто этот рисунок на стене, Бориса завораживает. Он смотрит, - или скорее созерцает, - затем снова уплывает в тетрадь и черкает слова. Но тишину разрывает громкий хохот. К Борису приближается весёлая банда: это Вова Савельев, крупный светловолосый хулиган в окружении двух дружков. Вова, который выглядит в два раза крупнее своих лет, останавливается в шаге от Макарова, и его глаза искрятся насмешкой.

— Ты чё в натуре выиграл конкурс по литературе? — расхохотался Вова. — Ахах… Да я слышал, типо роботы оживают среди людей. Ну ты и фантазёр, Макаров, ну реально дурак… Чё ты там опять пишешь? Новую повесть? Ахаха…

Борис оторвался от тетради, посмотрел на Савельева с лёгкой грустью; в его взгляде читалась беззащитность учёного, столкнувшегося с невежеством толпы. И голос Макарова зазвучал спокойно, почти отстранённо, будто доносился из другого измерения:

— Наш учёный Иван Иванович хотел внедрить роботов в человеческие семьи… Чтобы они помогали людям с хозяйством: были няньками для детей, ходили в магазины за продуктами, и облегчили жизнь людей. Но государство запретило ему проводить такие эксперименты. Они посчитали, что это ведёт к деградации человека, что люди станут лентяями и потребителями, забудут о ручном и даже умственном труде…

Он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово:

— Если бы вы интересовались историей, то знали бы об этом. А я вот уверен, что роботы, живя среди людей, могли бы ожить. Моё сочинение рассказывает о том, как робот оживает, работая в семье прислугой, и становится членом семьи…

Вова издал странный звук носом и выглядел, примерно, как клубный электронный ди-джей, только что побывавший на оперном драматическом спектакле Марии Каллас; он недоумённо переглянулся с дружками; затем догадался, о ком шла речь, и засиял:

— Черепаха Иваныч, аахах… Ты чё про Черепаху Иваныча говоришь? Так он же больной! Над ним весь его научный институт ржёт… Блиинннн, Макаров, откуда столько бреда в твоей башне? Ну откуда?… Ладно, сиди тут дальше, лох… Мечтай о роботах…

В этот момент, нежданно, как маленький солнечный зайчик на самокате, во двор въехала Ксения Петрова; не сбавляя скорости, катаясь весёлыми кругами, она уверенно и громко провозгласила:

— Между прочим, Макарова уже знают во всём городе! Его сочинение опубликовано в литературном журнале, он может стать писателем. И ничего смешного в роботах нет! У них тоже может появиться сознание и душа … поняли? … всё может быть!

Снова компания Вовы разразилась гоготом, но в их смехе уже не было прежней уверенности, а скорее, попытка скрыть растерянность перед неожиданной поддержкой.

— Ой-ой, смотри, Боря, за тебя заступились! Ахаха! Это твоя защитница, хаза… Ладно, парни, валим отсюда, а то страшно…

И Савельев махнул рукой, и банда, гогоча, удалилась, а Борис проводил их взглядом, в котором смешались грусть и облегчение; затем снова уткнулся в тетрадь. Ксения присела рядом: в её взгляде читалась не просто поддержка, а целая вселенная веры в его талант. Она осторожно коснулась ручкой его колена, снизу всмотрелась в его глаза за очками, и тихо сказала: - Честно, я верю.

Рука Бориса почувствовала, как тетрадка стала втрое тяжелее.

***

И вот, - поздняя ночь! Кухня в доме Козловского в напряжённом полумраке; Семён сидит, опершись локтями о столешницу; он медленно потягивает виски, дым от сигареты клубится в воздухе, смешивается с алкогольным паром, а лицо отражает усталость и отчаяние. Его жена, Наталья, появляется из тени, бесшумно, и осторожно садится рядом; её голос мягок:

— Семён, что случилось? Ты сам не свой…

Козловский вздыхает:

— Министерство даёт мне два месяца. Если за это время я не изменю ситуацию в школе — меня уволят.

Несколько секунд Наталья молчит; её пальцы нервно перебирают край скатерти. Затем она тихо произносит:

— А как насчёт предложения Ивана Ивановича?

Тут лицо Козловского искажается:

— Милая, но он ненормальный! Знаю я его, мы же в конце концов одноклассниками были, в этой же проклятой школе. Кто бы мог подумать, что директором стану ... Вообщем, он уже в возрасте… Ты бы слышала, как он говорит об СССР, что надо его возродить! Он живёт в прошлой эпохе. Сначала хотел внедрить этих своих роботов будущего в общество — и, слава богу, не вышло. А теперь уже другая безумная идея — возродить советское прошлое. Он хочет всунуть роботов-подростков мне в школу, чтоб они вели себя как советские школьники… У него съехала крыша! Это же 2000-ые милая …

Но глаза Натальи полны решимости, она наклоняется вперёд:

— Дорогой, это единственный способ спасти школу… и твою должность. Пусть они наведут порядок в школе. А вдруг получится? Это подарок судьбы — этот Иван Иванович. Я понимаю, что ты бы на это не пошёл, но раз ситуация такая …

И долгая пауза повисает в воздухе. Жена уходит. Козловский сжимает стакан, его взгляд блуждает по комнате. Затем физиономия застревает на стене минут двадцать. После раздумий, он набирает номер на телефоне:

— Я согласен… Жду твоих роботов-школьников.

Стоит тишина, Козловский не садится, через небольшое окошко смотрит в тёмную ночь; и кажется, тиканье часов, - которое сейчас через чур громкое, - знаменует начало новой, непредсказуемой главы в жизни школы имени Пушкина.

3. Познакомьтесь, Товарищи! Татьяна, Георгий, Юлия и Дмитрий

Что творилось в школьном буфете … От их смехов, от криков и звона тарелок, казалось, аж воздух дрожал. Уже по всему буфету школьники швыряли друг в друга еду; они орали последние словечки, какие только выучили за последнее время, и пытались сражаться столами, толкая их друг в друга.

И всё началось с того, когда один из учеников, с ухмылкой на лице, подошёл к девушке-спортсменке, которая спокойно ела кашу.

— Ты ешь мой понос! — выкрикнул он и, не дожидаясь реакции, рванул прочь.

И спортсменка, сжав кулаки и взревев от ярости, бросилась за обидчиком. Этот взрыв эмоций и стал искрой; подростки, уже оскорблённые испорченным аппетитом, начали швырять вслед беглецу всё, что попадалось под руку: язычки — пирожные в форме языка; компоты, разлетающиеся алыми брызгами; тарелки с сосисками и горохом …

А буфетчицы, как маленькие островки спокойствия в этом урагане, в ужасе прижались к стене; их крики «Мамочки!» тонули в общем гвалте, как мольбы о помощи в шторм.

В этом хаосе затерялся Борис Макаров; он был весь сосредоточенный, опять в своих бумагах, и пытался записать идеи для нового сочинения, но не вышло: чей-то бутерброд с силой врезался прямо ему в лицо. Тут же Борис схватил свои листки и спасаясь, рванул к выходу. А когда буфетчицы, доведённые до предела, схватили швабры, словно средневековое оружие, и угрожающе шагнули вперёд, подростки восприняли это как вызов, с хохотом и криками:

— Да блин, они реально идут на нас с швабрами, капец!

— Кто не успел — тому трындец!

И грохот отодвигаемых стульев слился в единый гул; сразу же толпа школьников синхронно бросилась вон из буфета. Потом, в дверях образовалась шумная пробка: кто-то перепрыгивал через порог, кто-то, смеясь, втискивался плечом между соседями.

В коридор они выплеснулись бурным потоком и разлетелись в разные стороны. Там, в центре этой беготни, появилась завуч; она растерялась с зажатым в руке журналом, но попыталась как-то взять ситуацию под контроль:

— Так что происходит?! А ну ЦЫЦ!

Но похоже, она только подлила масла в огонь; её призыв к тишине утонул в издевательском вое; подростки подхватили её слова как фанатскую кричалку и заорали на весь этаж:

— Она сказала «ЦЫЦ»! ахаха… ЦЫ-Ы-ЫЦ!

А бедный Борис Макаров всё метался в этом людском водовороте, уже окончательно потеряв ориентацию; отовсюду на него летели потные локти, рюкзаки, ругательства. Не успел он увернуться от летящей мимо группы пятиклассников, как на него налетела толстушка старшеклассница, и удар плечом был такой силы, что Борис буквально вылетел из ботинок и плашмя рухнул на кафель.

— Ну ты и тормоз, Макаров! Смотри, куда встал! — прошипела она, даже не обернувшись.

И Борис теперь попытался срочно закрыть собой драгоценные листы, барахтаясь в липкой жиже, принесённой на подошвах из буфета. Чей-то грязный кроссовок едва не впечатался в его лучшее вступление, и уже не оставалось ничего, как сжаться в комок. Борис ожидал, что его сейчас просто раздавят. И вдруг…

Тишина! Будто в школе выключили звук. На несколько секунд коридор словно вымер; и затем, в этой звенящей пустоте, раздался голос, - и такой чистый, глубокий и спокойный, словно прозвучал удар серебряного колокола:

— Товарищ, эта мочалка вас не сильно ушибла?

В первую секунду Борис побоялся даже пошевелиться. Потом медленно поднял глаза; и чуть сердце не пропустило удар от увиденного. Прямо перед ним стоял… СКЕЛЕТ. К Борису тянулась костная рука, белесая и пугающе детальная; она тянулась изящно, предлагая помощь, - но Борис не двигался. Тогда голос, доносящийся из-за черепа, мягко продолжил:

— Вы бумаги не растеряйте. Я Юлия, а это моя Черепаха.

И тут, крик пронёсся по толпе, и такой, каких даже эти стены ещё не слышали.

— Аааа, это же Скелет разговаривает!

— Блин, она сказала что-то, она с Борей разговаривает, я видел!

— Смотрите, ещё трое идут!

И действительно: у входа в школу виднелись ещё три Скелета; они приближались. И они одетые … в стиле советских школьников? Да, похоже на то: у них портфели, и аккуратно застёгнутые куртки, и даже парики, но… черепа вместо лиц. Они двигались с неестественной грацией; на первый взгляд, когда они приближались, многим показалось, что это гуманоиды, сошедшие только что с космического корабля; в тот момент оставалось только в страхе затаить дыхание. Борис какое-то время стоял весь зачарованный, сжимая свои бумаги; но потом наконец осознал себя и тихонько отступил назад. Где-то с краю, за группой школьников, спрятались Вова Савельев с дружками, и тоже застыли, как статуи. Охранник «Прыщавый» забыл о своём чае, который теперь украшал пол.

Напряжение в коридоре достигло апогея; все продолжали стоять с широко открытыми глазами; но потом вдруг ворвался громкий, знакомый голос:

— А ну тихо!

И в центр коридора влетел Семён Козловский; и сейчас, он будто стал вдвое меньше и круглее, чем обычно, с его бликующей лысиной в свете ламп. Сначала, дрогнув от Скелетов, директор потерял равновесие и приземлился на пятую точку; затем пружинисто вскочил, поправил штаны и провозгласил:

— Сохранять спокойствие! Это всего лишь Роботы, роботы …. Это научный эксперимент, … это … пугаться не надо… просто научный эксперимент …

И после этих слов, страх немного растворился. Где-то стоящая между крупными школьниками, маленькая Ксения Петрова, прошептала:

— Круто, почти как Мега-Пекачу в школьной форме!

Скелеты уже стояли в идеально ровной линии.

Неподалёку стояли подружки Дарья и Вика, - те самые фанатки «Тату»; одна из них, хоть и испытывала лёгкий страх, но не подавала виду, и приняв храбрый вид, громко жевала жвачку, раскрывая при этом рот вовсю, и поигрывала брелоком в форме пистолета.

— Научный эксперимент… А чё, прикольно. – сказала она подруге.

Наконец, один из Скелетов, напоминающий девочку, как-то торжественно выдвинулся вперёд; и немножечко всех отбросило назад, на пару сантиметров, когда Скелет сделал шаг; все смотрели, не моргая – «Что же Скелет собирается произнести?».

— Товарищи, - прозвучал голос, с каким-то высоким достоинством, отчего даже учителя почувствовали себя какими-то … невоспитанными что ли?

- позвольте представиться, я Татьяна, а это Георгий, Юлия и Дмитрий. Просим принять в коллектив!

Когда прозвучали эти слова, толпа подростков так недоумённо переглянулись между собой, будто услышали что-то на китайском. За ними стояла завуч, которой было ни до слов, она только держала руку на груди, довольная тем, что сердечко успокоилось.

Один из младшеклассников заметил в руках Скелета-Юлии костяную черепаху; причём черепаху-скелета, которая, кажется, шевелилась.

— Ой, смотрите, у неё на руках там … кажется черепаха! Это что, типо, скелет-черепаха?

Теперь все разом уставились на эту черепаху. И наконец Семён Козловский вспомнил, что он директор; он схватился за штаны и демонстративно вытянулся, уже собираясь что-то сказать или объявить; но тут Скелет-Татьяна его опередила и мягко произнесла:

- Вид у учащихся небрежный …. Куда форма подевалась?

И услышав это, Козловский почувствовал себя мальчиком, которого отчитывают взрослые; стало неловко, но нужно было взять себя в руки, и после недолгой паузы, он собрался, уверенно поднял руку, и объявил:

- Так, ребята, давайте-ка разойдёмся в классы! А вы, все четверо, пойдём-ка в мой кабинет. Всё ребята. Слышали? По классам, быстро!

Скелеты ушли с директором, школьники ушли в классы. И школьные коридоры притихли. Но воздух вибрировал от невысказанного любопытства. Сама школа затаила дыхание.

И особенно не могли сдержать эмоций младшеклассники; теперь они то и дело подбегали к учительницам, дёргали их за рукава, и заглядывали в глаза с нескрываемым азартом:

— Ну можно тихонько посмотреть, что они там делают? Можно быстренько?

В это время в директорском кабинете четверо Скелетов - жутковатых советских инопланетян - выстроились перед Семёном Козловским; и директор выглядел немного растерянным, даже напуганным. Он пытался наладить контакт, познакомить их со школой, объяснить правила, но с каждым словом ощущал, как почва уходит из-под ног.

Между тем два отважных младшеклассника совершили дерзкий рейд. Они нашли предлог покинуть класс — якобы срочно нужно в туалет — и подкрались к двери кабинета директора. И тихонько прильнув к узкой щели, мальчишки попытались разглядеть Скелетов. Ух, вот они кости, кажется Скелета-Девочки, потому что там юбка! И идёт какой-то серьёзный разговор …

И затаив дыхание, мальчишки подслушивали, ловили каждый звук. А когда дело дошло до смешного, то закрыли рты друг другу ручками; они слышали, как Козловский запинается, пытаясь подобрать слова для разговора с металлическими созданиями. И кульминацией их смеха стал диалог, когда Козловский, осознавая превосходство Скелетов в знаниях, осторожно попросил:

— Пожалуйста, не будьте слишком строгими в вопросах учёбы…

Но Скелет-Татьяна не дала ему закончить, она медленно перевела взгляд на портрет Александра Пушкина, висящий на стене рядом с директором, и потом произнесла с удивительной поэтичностью:

— Директор, знания придут. А главное — беречь честь смолоду, что в школе, что за её стенами.

В этот момент и послышался тихий, сдавленный смех за дверью кабинета. Младшеклассники переглянулись:

— Она сказала… это… «берегите смолоду»! Ха-ха… Козловский тупит!

А в туалете школы имени Пушкина уже стояла тревога. Там, словно капитан пиратского корабля перед битвой, стоял Вова Савельев; командир так и хотел показать дружкам, что всё под контролем, - но это выглядело не убедительно. Он нервно тряс ногой, выбивая дробь на холодном кафельном полу, и похоже, грязная труба рядом с ним, на которую он пялился уже минуть десять, никак не даёт ответов на – «Что же делать?». Пока что, его пальцы лишь судорожно сжимают сигарету, а взгляд мечется между двумя дружками. Слышно только тихое шипение воды в трубах. Один из дружков с загадочным прозвищем «Пельмень» стоит ссутулившись, у раковины, и крутит в руках пустую пачку от чипсов. Другой - Юра, прислонился к стене, и наблюдает за Вовой так, будто ждёт приказа к атаке.

— Это они типо нас роботами решили запугать, — говорит Вова — учиться хотят заставить. Я знаю. Да я им могу этих роботов пополам сломать!

— Вов, а что такое - научный эксперимент? – испуганно спрашивает Пельмень.

— Это … проверяют типо они работают или нет ...

— Так они же вроде работают…

— Ну или временно здесь просто… — Вова делает глубокую затяжку.

Думая о Скелетах, он всё больше начинает напоминать льва, загнанного в клетку; такой грозный и растерянный.

Юра отрывается от стены; его голос звучит задумчиво:

— А чё это они так странно разговаривают? Как из старых фильмов.

Вова резко поворачивается к нему.

— Они по ходу советские…

— Какие?!

— Совветтсские! — громче повторяет Вова. — У меня мама советские фильмы любит, целый день смотрит. Эту… как его… «Бриллиантовая рука»!

А Пельмень вдруг оживляется; его лицо озаряется внезапной догадкой:

— А, да! Мой папа тоже там что-то смотрит про партизан. И ещё говорил — великую страну угробили из-за колбасы!

И тут Вова выпрямляется и заявляет:

— Я сам организую партизанский отряд против этих скелетов. Мы им покажем, кто тут главный!

— Блин, этот Макаров радуется, стопудово. – осеняет Пельменя.

Юра подхватывает с ехидством:

— Ага, его тема! Щяс ещё оживут, не дай бог, и сочинение будет в яблочко!

— Не тупи! — рявкает Вова, и все мгновенно затихают, будто по команде «Смирно!».

И на несколько секунд в туалете повисла тишина. Затем Пельмень осторожно нарушает молчание:

— Слышь, Вов, а там же у них вроде кости, ну, крепкие?

Юра хмыкает:

— Да они максимум из металла сделаны.

Но Вова задумчиво чешет затылок; его лицо искажается в гримасе напряжённой мысли. Потом он резко вскидывает голову, и в его глазах загорается огонёк решимости:

— Забей. Что-нибудь придумаем… Главное, чтоб не спалили.

4. Они здесь!

Табличка на двери кабинета географии, криво висящая и наполовину скрытая слоями мятной жвачки, словно насмехалась над самим понятием «урок». Сквозь липкие наслоения едва проступали буквы: «Кабинет географии. Л.А. Чумакова».

Пока ещё, коридор школы имени Пушкина старался жить своей привычной жизнью, и коридор бурлил, шумел, смеялся. Здесь царил хаос из щелчков раскладушек, ритмичных звуков музыки «Руки Вверх» и резких воплей: «не толкайся!» И теперь, среди этого водоворота внимания учеников притягивал необычный объект — Скелет-Юлия. Она напоминала музейный экспонат с табличкой «Не прикасаться!», но любопытные школьники всё равно пытались спровоцировать её; они подходили и щёлкали пальчиками перед её глазницами.

Видимо, остальных её товарищей Скелетов распределили в другие классы.

Скелет-Юлия двигалась с почти человеческой осторожностью, так, как будто её металлические локти-кости боялись задеть невидимые преграды. В металлических руках она бережно держала маленькую, такую же металлическую, как она сама, черепаху-скелета, и этот робот-компаньон выглядел как золотая корона в руках королевы, настолько трепетно Юлия его несла.

Вдруг тихий, почти неуловимый звук заставил одного из школьников подпрыгнуть так резко, будто пружина выстрелила из-под ног.

— Эй! Она что, живая?! — взревел он, уставившись на черепаху-скелета.

Скелет-Юлия склонила голову, да ещё и с видом какого-то древнего мудреца, который сейчас будет анализировать загадку Вселенной. Её голос, холодный и точный, прозвучал как приговор:

— Писк не соответствует протоколу хранения. Возможно, требуется профилактика эмоционального чипа.

И коридор взорвался хохотом. Только Борис Макаров хранил молчание, внимательно изучая острым взглядом Скелета-Юлию, словно пытаясь прочесть её.

Дверь кабинета распахнулась, на пороге возникла Лидия Алексеевна, и кажется, бедная географичка уже выглядела бледной. Стараясь не смотреть на робота-девочку, она как-то лихорадочно замахала рукой:

- Заходим. Быстро. Не толпимся… и робот… тоже… заходит…

И почему-то она надеялась, что Скелет-Юлия почувствует смущение, может как-то отступит. Но робот не знал значения слова «стесняться». Она вошла в класс с такой уверенностью, что дверь, казалось, отступила в испуге.

Урок быстренько начался, без лишних слов, и Лидия Алексеевна вцепилась в карту Африки; но сегодня сделала это так, как утопающий хватается за спасательный круг. А судьба уже готовила свой финальный аккорд.

Скелет-Юлия подняла металлическую руку; это был идеальный, математически выверенный жест. Учительница побледнела ещё сильнее.

— Согласно карте 1986 года, — произнесла Скелет-Юлия голосом, лишённым эмоций, — ваши данные устарели.

— Что?..

— Эффективнее начать с климатических зон. Рост усвоения информации — двадцать семь процентов.

Учительница оглядела класс, и уже с отчаянной надеждой, словно ища поддержки:

— Дети, ну скажите ей, что у нас… нормальный урок.

Но дети уже склонились над тетрадями, послушно записывая слова робота. В их движениях уже читалась обречённость.

Мальчишка шепнул соседу с трагизмом в голосе:

— Всё. Мы попали. Нас будут учить роботы.

Затем, Скелет-Юлия встала, подошла к доске, а потом изящно взяла указку из рук учительницы. Та даже не попыталась сопротивляться.

— Разрешите показать, — прозвучал голос скелета-девочки, чёткий, как удар метронома.

Лидия Алексеевна бесшумно опустилась на первую парту, и похоже, силы уже покинули её. Ученики никогда не видели учителя, сдающегося так быстро.

И затем, голос Скелета-Юлии зазвучал, как у диктора на радио, а металлическая рука с указкой уверенно, плавно обвела контуры Африки. Учительница огляделась, и чуть задрожала, - до того тишина и послушание в классе было необычным явлением в этих стенах. И она схватилась за лоб, почувствовав странное давление; глаза не хотели замечать металлическую фигуру у доски. Но голос Скелета-Юлии будто превратил учительницу в ученицу, и тогда Лидия Алексеевна прошептала:

— Мне что-то плохо ....

Скелет-Юлия медленно, элегантно положила указку на стол, и учительница услышала приближающиеся шаги, отчего ей стало ещё хуже. Женщина ещё тяжелее задышала, заметив металлические ноги и строгую юбку рядом с собой, которые беззвучно давили на неё, заставляя тело сгибаться и сгибаться. И в следующий момент, словно заботливый доктор, Скелет-Юлия констатировала:

— У вас, однозначно, повышено артериальное давление. Рекомендую посетить медпункт немедленно. Вам скорее всего будет сложно самой, вас проводить?

— Нет, я сама! — чуть ли не вскрикнула учительница, и закрыв лицо рукой, вылетела из кабинета.

Дверь хлопнула. Скелет-Юлия вернулась к доске. Она осторожно, как-то мягко прижала металлическую черепаху к своей металлической груди, как талисман, а затем вновь взяла указку, и когда подняла её к карте, лица учеников приподнялись очень синхронно с указкой. И Юлия объявила:

— Урок продолжается. Африка — богатый культурами материк!

Где-то в углу раздался тихий голос азиатского мальчика:

— Если роботы начнут ставить оценки, я уеду в Казахстан.

- Я тоже свалю. – сказал другой мальчик.

- Не отвлекаемся! – прозвучал голос Скелета-Юлии, и тут же все выпрямились.

***

Ольга Фридриховна Ваккер, учительница истории, российская немка из той особой этнической группы русских немцев, что когда-то переселилась в Москву из Сибири, сейчас испытывала небывалое волнение, ведь ей предстояло вести урок в классе со Скелетом-Татьяной.

Когда она перешагнула порог класса, тут же несколько подростков вскочили с мест, и разразились привычной пошлой шуткой:

— Хай, Гитлер, ахах… — донеслось из дальнего угла класса.

Ольга Фридриховна привычно сдержала вздох; она уже давненько смирилась с этими подколками. Но подростки, в моменте своих привычных смешков, упустили из виду то, что в классе восседала Скелет-Татьяна. И едва учительница успела присесть, как хохот внезапно стих, и атмосфера в классе изменилась. Ольга Фридриховна вскинула голову, её вопросительный взгляд метнулся по классу, и она увидела, что Скелет-Татьяна приподнялась. Её неподвижный, пронизывающий взгляд устремился на пошутивших одноклассников, и в этом взгляде не было ни злости, ни насмешки, а только холодная, непостижимая внимательность, и подростки заёрзали на местах. Один из них, не в силах выдержать этот взгляд, сорвался с места:

— Чё она уставилась?! — его голос дрожал.

Теперь мальчик метался взглядом между учительницей, друзьями и Скелетом; он словно уже искал спасения, но Скелет-Татьяна не отвечала; она просто смотрела; её взгляд словно проникал под кожу. Класс затаил дыхание, и казалось, помещение сгустилось, став вязким и давящим.

И прозвучал голос, очень ровный и механический:

— Ольга Фридриховна, покиньте, пожалуйста, класс.

Учительница застыла.

— Что? — вырвалось у неё.

Голос повторил:

— Прошу вас, покиньте класс.

Школьники вжались в парты, будто пытаясь стать незаметнее. Атмосфера стала удушающей, словно в крошечной комнате разом скопились века истории, тяжёлые, как могильные плиты.

А Ольга Фридриховна растерянно моргала, пытаясь осознать происходящее.

— Я… я не понимаю… — прошептала она.

Но Скелет-Татьяна повторила в третий раз:

— Я вас очень прошу, покиньте класс.

И ноги Ольги Фридриховны сами понесли её к двери. Она не понимала, что происходит, но чувствовала: граница между реальностью и чем-то иным только что сдвинулась.

И когда дверь захлопнулась, класс погрузился в абсолютную тишину. Подростки сидели с окаменевшими лицами. Что происходит? Почему Скелет-Татьяна выгнала учительницу? Что будет дальше?

Медленно, словно тень прошлого, Скелет-Татьяна двинулась к доске; и каждый её шаг отдавался в ушах подростков тяжёлым ударом, и скрип паркета эхом разносился по классу, будто умножаясь. Дети задерживали дыхание, боясь привлечь её внимание.

Скелет-Татьяна остановилась в центре класса: высокая, неподвижная, пугающая. Её взгляд по-прежнему был прикован к тому самому мальчику, что выкрикнул фразу.

А затем прозвучали слова, холодные и чёткие:

— Записываем в тетради. Треблинка. Майданек. Освенцим…

И ручки задрожали в руках школьников, когда они начали поспешно выводить буквы.

— Польша! — прозвучало новое слово, словно удар молота.

И дети писали, но каждый штрих давался с трудом, и каждая буква выводилась коряво.

***

На большой перемене Скелеты вышли во двор, - и вся школа за ними. Впервые никто не нёсся по школьному двору. Все они наблюдали картину:

Там прямо шли Скелеты: Татьяна, Дмитрий, Георгий и Юлия со своей черепахой. Они дружно прогуливались; и это были подростки; да - Скелеты, но подростки. И это были подростки из другого мира. Это было так удивительно; они ходили медленно, как-то элегантно, да ещё и о чём-то друг с другом перешёптывались. И будто сама погода замедлилась, и подстраивается для них, для этих фигур; будто сам ветерок старается слишком не шуметь от уважения к ним, а деревья будто с уважением простилают им дорогу. И будь вы там, вы бы не заметили костей, вы бы видели отдаляющиеся спины, прямые, излучающие какое-то достоинство; и будто птички пытаются кружится рядом с ними, чтобы подслушать их разговор. А лица школьников, они не могут переварить этот факт; один из мальчиков, совершенно потеряв чувство того, что видит неодушевлённого робота, начинает паниковать и думать: – «почему эти кости так уверенно чувствуют себя в этом дворе? Они же первый раз тут».

Откуда эти странные чувства, будто этот двор принадлежал когда-то другим, и теперь эти другие здесь? Будто и вправду советские школьники перенеслись сюда, как на машине времени, и мало того, они чувствуют себя здесь, как дома! Их совершенно не смущает, как на них реагируют, они следуют своей установленной программе; они будут диктовать здесь новый образ жизни, - или уже начали диктовать! Но они роботы, они не могут быть уверены в себе, или сомневаться, или хотеть чего-то. Но сегодня, они уже провели свои уроки по литературе, географии, биологии, и почему-то, никто им не сопротивлялся.

А школьники всё стояли и не шевелились, и как же замер этот момент, в котором они видели отдаляющихся Скелетов. Они видят, как их очертания скрываются за тенью солнечных лучей, нежно упавших на деревья вокруг, на скамейки и двор.

Но куда они идут, так дружно, вместе, вчетвером? О чём разговаривают? Может они просто решили прогуляться вокруг школы?

И Вова Савельев тоже здесь, и вместе с дружками, не скрывает свою злобу. Он уставился на Бориса Макарова, и его кулачки невольно сжимаются, - и это ни просто так. Совсем недавно Скелет-Татьяна защитила Бориса; она не дала ни Вове, ни этому Пельменю, обидеть его в её присутствии; это произошло в коридоре, и вдруг, совсем от себя не ожидая, хулиганистый подросток не нашёл слов, чтобы ответить Скелету, - нет, ни Скелету, а этому существу из какой-то далёкой эпохи. И куда вдруг подевалась смелость? И Вова Савельев никак ни мог понять, почему замечание этого - советского Скелета-подростка - словно парализовало его.

И теперь он вместе с другими школьниками наблюдал за вражескими силуэтами.

***

Тем временем, учёный Иван Иванович, находясь неподалёку в недрах лаборатории, зашелся в сухом, похожем на рассыпающийся горох, хихиканье, дрожащей рукой листая свой личный дневник, куда и записывал самые сокровенные мысли и идеи. С энтузиазмом оставляя жирные кляксы, он вывел гигантские, пляшущие буквы: Дело пошло, дело пошло! Затем вскочил и, напоминая взбудораженного аиста, принялся нарезать круги по комнате, разговаривая сам с собой, чередуя визгливый смех с театральными поклонами пустоте. - О, Семён... Сенечка Козловский! – бросил он пыльному бюсту на полке. - Благодетель ты мой недогадливый! Спасибо тебе голубчик.

Наконец он рухнул на старый, испускающий облака пыли диван. Одним точным движением тоненького пальца он нажал на кнопку доисторического магнитофона. Раздался щелчок, шипение, и в пространство лаборатории ворвался «Танец с саблями» Хачатуряна. Стеклянные реторты вошли в резонанс, вызванивая бешеный ритм, и стрелки манометров забились в конвульсиях. Иван Иванович раскинул руки, словно обнимая весь мир, и замер с блаженной, карикатурной улыбкой на лице. Музыка гремела, стены дрожали, а триумф гения или безумца окончательно закрепился под мощными звуками оркестра.

В то же время, радость настигла и Семёна Козловского, который заполнил кабинет сигаретным дымом, но теперь уже, этот дым – был позитивным. Он также уже начал праздновать свою победу. Только-только скелеты провели свои уроки, а он сообщает своей жене приятные новости по телефону:

- Да милая, у меня всё под контролем. Они блестящие ученики. Эти роботы – революция.

И широкая улыбка Козловского наводила на мысль, что он уже не беспокоится об идеях Ивана Ивановича, не страшится чрезмерной «советизации». Как только ему сообщили, что ученики сидели на уроках тихо, воспринимая роботов-скелетов, как учителей, тут же все беспокойства улетучились.

И тут, в дверь кабинета постучались, и заглянул молодой парнишка:

- Извините … меня направили к вам из ….

Увидев, что директор даже воспринимать его не стал, мальчик чуть растерялся, но на всякий случай добавил:

- Я победитель городской олимпиады по физике.

Козловский даже не повернул голову, в голове у него мгновенно пронеслись дни отчаянных попыток договориться с директорами других школ и заманить хоть пару приличных учеников к себе.

Парнишка продолжил неуверенно перечислять свои успехи, но Козловский громко отрезал:

- Не нуждаемся в отличниках. До свидания!

И мальчик немного затрясся.

- Но мне сказали …

- До свидания молодой человек! – повторил Козловский, раздражаясь, что мальчик не даёт сделать затяжку, и сигарета так и дожидается хлопка двери, - бедная сигарета …

И парень исчез. Директор, улыбаясь, продолжил в трубку:

- Да дорогая, спешить с Министерством не буду, да и сообщать я не должен, пускай сами свяжутся …. Сами всё узнают, и ещё спасибо скажут … Вот они – высокие технологии. Для этого и нужны. Вот это я понимаю.

5. Неожиданные Сбои

Во дворе школы имени Пушкина царил знакомый хаос. Здесь урок физкультуры давно утратил всякий смысл: вместо строгих физкультурных форм — джинсы, майки, кое-где даже худи, будто ученики собрались на неформальную тусовку, а не на занятие.

Кто-то пинал мяч, не особо заботясь о правилах игры. Где-то группа смельчаков затеяла «СИФУ» — с азартом швыряла тряпку, позаимствованную из школьного кабинета, целясь друг в друга. Несколько младшеклассников расселись прямо на асфальте и погрузились в баталии «Фишек» (соток), - эти пластиковые и картонные кружки с героями мультфильмов, игр и блокбастеров лежали россыпью, и юные стратеги ставили фишки на кон, и с размаху лупили по ним ладонями. Выигрышные фишки ценились на вес золота, ими можно было расплатиться за игрушки, обеды в столовой, даже выкупить освобождение от домашнего задания. А физрук, отстранённый от урока, как какая-то далёкая декорация, и небрежно опершись о стену школы, наблюдал за этим бедламом, и с философским спокойствием. Ему было абсолютно всё равно, чем занимаются подопечные, он милостиво разрешил даже младшеклассникам, чьи уроки давно закончились, присоединиться к физкультуре.

Неподалёку между мальчиками развернулась целая драма; трое младшеклассников вели ожесточённую битву за сотки. Мальчишка турецкой национальности по прозвищу «Таркан» (в честь популярного европейского певца) рискнул сыграть на последние фишки; и проиграл. Два русских мальчугана, не скрывая злорадства, хохотали, тыча в него пальцами.

— Отдай мои сотки! — Таркан вскочил, и глаза его горели неистовым огнём.

Два старшеклассника инстинктивно схватили его за плечи, пытаясь удержать.

— Неа, — лениво протянул один из соперников, демонстративно перебирая фишки.

— У тебя уже 100 соток! Отдай мои!

Русский мальчишка, застигнутый безумным взглядом противника, сначала нервно сглотнул, потом быстро взял себя в руки:

— Я отдам, если ты отдашь деньги на завтрак. Согласен?

— Даже сейчас жадничаешь! — прошипел Таркан, и взгляд становился всё безумнее. – Отдавай мои сотки.

Но русский мальчишка, сохраняя хладнокровие, твёрдо произнёс:

— Дай слово, что отдашь деньги на завтрак. Перед всеми.

И лицо Таркана теперь исказила мучительная борьба. Прошло несколько томительных секунд, прежде чем он выдавил:

— Даю слово. Отдай сотки.

- Скажи – Клянусь. – приказал русский мальчишка.

Таркан уже еле дышал, он так и хотел ударить по чему ни будь рукой, чтобы успокоиться, но из последних сил усмирил ярость и снова выдавил:

- Клянусь. Отдай сотки.

В этот момент, из-за угла появилась Скелет-Татьяна. Она выпорхнула из раздевалки, словно балерина, в белоснежной футболке и чёрных спортивных шортах. Её появление было подобно удару колокола; вся атмосфера затихла.

— Товарищи, это что такое?! — прозвучал голос Скелета-Татьяны. — Это урок физического труда! Я пожалуюсь директору на вас! Вы абсолютно не формируете дисциплину и командную работу!

Физрук стоял так, будто сам превратился в младшеклассника.

Одна из девочек-младшеклассниц, которой эти слова пришлись по душе, весело подпрыгивая на скакалке, воскликнула:

— Да, да, теперь у нас снова будет физкультура, наконец!

И вдруг случилось нечто неожиданное: Скелет-Татьяна издала странный звук, напоминающий писк неисправного робота. Её тело на мгновение застыло, словно зависший компьютер. Она не отрываясь смотрела на девочку со скакалкой.

— Что она таращится? — невинно поинтересовалась малышка, перебрасывая скакалку.

В следующее мгновение Скелет-Татьяна рванулась вперёд с ловкостью пантеры, выхватила скакалку и… начала прыгать! Причём не просто прыгать, а исполнять настоящий театральный номер. И её голос взмыл ввысь:

— Я любовь свою нашла, я полсвета обошла! Под собою ног не чую …

Затем, не сбиваясь с ритма, она добавила с театральным пафосом:

— Бейбутов, АХ- Бейбутов!

Детишки смотрели на неё, разинув рты. А Скелет-Татьяна продолжала скакать, и из её костяных губ лилась некая информация, которую она будто смаковала:

- Товарищи, в далёкие 40-ые, фильм «Арши мал алан» и голос Рашида Бейбутова стали светом на фоне войны и разрухи. Да-да, девочки по всей стране нашей, от Москвы до Баку, прыгали со скакалками во дворах и пели его песни из чудной картины. Ах ты, моя дорогая, ааххх золотая!

По толпе прокатился шёпот. Побледневший физрук решил прокомментировать происходящее для своих подопечных:

— Это, кажется, модуль сороковых годов, культурное наследие, ей конец …

Потом физрук рискнул обратиться к Скелету, и осторожно пролепетал:

- Эм … да, Бейбутов – свет нашего детства. Верните мне скакалку, пожалуйста.

И тут Скелет-Татьяна снова замерла, словно отключившись. Затем снова раздался писк, и она «ожила», и послышалась ровная речь:

— Прошу прощения, технический сбой, объект: Рашид Бейбутов! Так, урок сегодня провожу я. Друзья, начинаем с разминки: бег и приседания!

В то же самое время «сбой» произошёл со Скелетом-Георгием на уроке рисования. В момент, когда звонок прозвенел, и класс испарился в мгновении ока, Скелет остался на месте. Его костлявая рука продолжала наносить краски на холст, и очень плавно, почти гипнотически, с мастерством; его кисть слишком профессионально скользила по холсту.

Учительница, заметив неподвижного Скелета, просто растерялась; её глаза расширились, а пальцы нервно сжали край стола. В голове у неё проносилось: «Что делать? Подойти? Как обратиться к роботу? Но ведь это же подросток… вроде бы…»

Затем она несколько раз громко произнесла:

— Урок окончен! Урок окончен!

Но никакой реакции, Скелет-Георгий был словно полностью поглощён своей картиной; его череп слегка был наклонён, глазницы неподвижно устремлены на холст.

Тогда учительница стала медленно приближаться к нему; её шаги были почти бесшумными, как у кошки; любопытство, смешанное с тревогой, овладело ею. Она внимательно наблюдала за движениями Скелета, за тем, как точно и выверено он наносит мазки. И вот, добравшись до холста, она увидела… Школу? Да, похоже, это была школа имени Пушкина, но в какой-то невероятной симфонии жёлто-синих оттенков, будто художник смешал рассвет и грозовое небо. Школа словно уплывала в ветру; её контуры дрожали и переливались, как мираж в пустыне; здание казалось одновременно знакомым и чужим, будто существовало в другом измерении; крыльцо плавно изгибалось, окна мерцали, а крыша терялась в вихре красок.

— Что… что ты рисуешь?! — не выдержала женщина, её голос дрогнул. Она инстинктивно отступила на шаг, будто боясь, что картина оживёт.

— Если это наша школа, так изобрази её реалистично. – добавила она.

И тут, череп скелета повернулся к ней так резко, что она вздрогнула, и на мгновение ей показалось, будто за ним действительно двигалась сама реальность; тени заплясали на стенах, а воздух стал густым, как сироп.

— Я рисую школу так, как она выглядит на самом деле, — произнёс Скелет ровным, механическим голосом. Его челюсть слегка щёлкнула, подчёркивая каждое слово.

Учительница сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле.

— Но она плывёт?! — прошептала она, не отрывая взгляда от холста.

— Так вы её видите всю жизнь иллюзорным восприятием. А так школа выглядит из Вечности. Это наша школа в реальности! — Скелет сделал паузу, его глазницы блеснули в тусклом свете лампы. — Вы живёте в мире теней, принимая их за истину. И стоило Скелету это произнести, как раздался пронзительный «писк», короткий, режущий слух. Рука Скелета немедленно прекратила наносить краски, кисть застыла в воздухе, словно пойманная в ловушку времени, и механические суставы издали тихий скрежет. А затем наступила тишина, и через пару секунд Скелет-Георгий произнёс:

— Тысячу извинений, произошёл технический сбой! объект — Винсент Ван Гог.

Голова молодой учительницы закружилась. Ван Гог? Она прижала ладонь ко лбу, пытаясь осознать услышанное. Класс вдруг показался ей тесным и душным, а стены давящими, как будто сама реальность начала трескаться по швам, обнажая свою истинную природу.

«Так кто видит школу реально, — я или Ван Гог?» — эта мысль пульсировала в её сознании, как назойливый ритм.

Когда учительница уже отходила от школьного здания, событие со Скелетом и Ван-Гогом всё ещё не давало покоя, и те же вопросы крутились: «Кто видит школу правильно - я или Ван-Гог? Как выглядит школа в действительности? Неужели моё восприятие лишь иллюзия?»

Внезапно учительница остановилась как вкопанная, она упрямо перестала шагать. Школа осталась за спиной, а в душе вспыхнула решимость: разгадать эту тайну здесь и сейчас, или дорога домой, похоже, окажется неодолимой.

И в этот миг что-то изменилось. Ощущения стали нарастать, словно открылись новые органы чувств; неловкие мысли о мнении окружающих растворились. Она вдруг осознала: никогда прежде не стояла вот так, в тишине школьного двора, не вслушивалась в его дыхание, не замечала игру света на стенах здания, не ощущала саму суть этого места.

Школа была за спиной, но не как неодушевлённый объект. Спина буквально чувствовала её присутствие, будто здание протянуло невидимые нити, связав их воедино, и тогда случилось нечто невероятное: когда чувствительность достигла апогея, дыхание учительницы изменилось, и волна гармонии прокатилась по телу. Время обнажило свою истинную природу — искусственность, хрупкую конструкцию, которую можно разобрать по винтикам. Глаза перестали быть главным источником информации. Учительница больше не видела — она ощущала. Школа плыла за спиной, теряя жёсткие контуры; здание размягчалось, как воск под солнцем, и растворялось в небе, сливалось с кронами деревьев и впитывалось в землю. Границы исчезали, и мир превращался в единое полотно.

Она застыла, но в этой неподвижности таилась жизнь. Руки двигались сами по себе, это были плавные, почти танцевальные движения; ветер касался кожи, - но был ли он реален, или существовал только в этом изменённом восприятии?

Разум отключился, глаза закрылись, лицо учительницы расслабилось, отражая абсолютное понимание с едва заметной, скользящей улыбкой. В этот миг она познала Ван-Гога, познала истинную школу; не кирпичи и окна, а сущность, уходящую корнями в Вечность.

Постепенно восприятие вернулось к привычному руслу. Но страха не было, только тёплая волна благодарности. Ван-Гог приоткрыл для неё завесу истины, воспользовавшись проводником Скелетом, и эта истина навсегда изменила её взгляд на мир.

6. Надежда

К концу учебного дня, учительница Екатерина Гусева, та, что могла сама отчитывать директора, резко вбежала в кабинет Козловского, который, на этот раз, решал сканворды «Крот», или же поддался разным тёплым воспоминанием, просто держа перед глазами газету.

- Ох, слава богу! - воскликнула Гусева, намекая на отсутствия сигареты и дыма.

Козловский привык к её выходкам и лишь тихо улыбнулся про себя.

- Так, Семён Михайлович, так уже не пойдёт, - продолжила женщина, - ваши эти роботы переходят границы. Мне самой им их функции напомнить?

- Дорогая их функции – наводить порядок, плавненько, аккуратно …

- О-о-очень плавненько. – громко перебила Гусева. – Настолько плавненько, что моя Алёна уже рыдает …. Они напали на неё прямо на перемене, вы несёте за это ответственность? Или мне обратиться в …

- Что значит напали? – вздрогнул директор.

- Моя ученица вышла на перемену в хорошем настроении, вместе с девочками подтанцовывали под Бритни Спирс и ….

- Опять эта дурацкая школьная песня? – отрезал Козловский.

- Послушайте, дурацкая ни дурацкая, Алёна имеет право слушать то, что ей нравится, и между прочим, вся страна слушает …

- Школа вам не дискотека чтобы плясать Бритни Спирс в коридорах, и ни место для этих – бэйби, бэйби … ясно? Роботы сделали замечание, и правильно сделали, не слушаются нас, пусть получают от роботов, сами доигрались … и между прочим, со следующей недели, без школьной формы чтоб не приходили, роботы меня уже предупредили об этом, я говорю мягко, пока не хочу отдавать приказы, так что будьте добры, мягко объясните ребятам, - белый вверх, чёрный низ, - никаких джинсов и ….

Козловский не договорил, потому что дверь с шумом захлопнулась, и так бывало всегда, когда нервы Гусевой сдавали. Но директора это никак не обижало, особенно сегодня, при хорошем настроении, и он снова погрузился в газету, или же в очередные воспоминания о семейных пикниках; а также он готовил себя к интересному событию:

Сегодня после уроков намечалось выступление учеников в актовом зале, и среди них, конечно же, наши роботы-скелеты …. Интересно, что они приготовили?

***

Актовый зал школы имени Пушкина.

На сцене сменялись привычные номера: кто‑то отчаянно пародировал поп‑звёзд, кто‑то выдавал плоские шутки с нарочитым смехом в конце. Чаще всего, зал взрывался хохотом — особенно первые ряды, где сидели старшеклассники. Учителя же, те кто сидели в зале, и те, что выстроились вдоль стен, морщились, переглядывались, а директор Семён Козловский, недовольный, то и дело поглядывал на часы.

И вдруг — тишина.

На сцену вышел Скелет‑Дмитрий. Вышел не спеша, с той особой выправкой, что бывает только у тех, кто помнит, как стоять «смирно» по уставу. Он занял центр. В зале возбуждённо зашептались: что ещё придумает этот странный робот‑подросток с холодными металлическими суставами и глазками …

Любопытство в зале ощущалось уже физически. Ещё секунды две … и …

— Поёт Муслим Магомаев, — произнёс Скелет ровным, почти ритуальным тоном.

В задних рядах две девчонки — Дарья и Вика, обе в клетчатых юбках и с пирсингом в носу — недоумённо переглянулись.

— Это чё, турецкий певец? — шёпотом спросила Дарья, нахмурив подведённые брови.

— Да вроде русский… но кто это?

- Встал как - космонавт! – добавила Дарья.

Девчонки обменялись вопросительными взглядами.

Скелет‑Дмитрий замер. Его поза вдруг изменилась. Плечи расправились, голова чуть приподнялась, взгляд устремился вдаль. Он словно видел не задник сцены, а бескрайние просторы. И тогда раздался голос. Не его. Голос, который знали все. Голос, от которого у целого поколения замирало сердце, наворачивались слёзы. Голос легендарный; такой, что вызывал обожание от маленьких детишек до старцев; такой, с которым росли, жили и любили …

«Светит незнакомая звезда, снова мы оторваны от дома…»

Зал оцепенел. Учителя, только что ворчавшие на безвкусные номера, вдруг изумлённо выпрямились. Директор, до этого нервно теребивший край пиджака, медленно опустил руку, и в его глазах что‑то дрогнуло.

Скелет пел, и казалось, не имитировал, а жил этой песней. Каждый оттенок, каждая пауза, каждое вибрато, всё было тем самым - гениальным, от которого мурашки шли по коже; тем самым – вселенским. А когда зазвучал припев, произошло нечто колоссальное.

Первая поднялась учительница литературы, пожилая женщина с седыми кудрями и в очках с толстой оправой; лёгкая дымка застлала линзы, словно само дыхание чувств коснулось холодного стекла. У неё задрожали пальцы, испачканные мелом, но она не замечала этого, сжимая плечо соседа. За ней вскочила другая, она всхлипнула, вытерла угол глаза и тихо, сначала неуверенно, а потом всё громче, подхватила:

«Надежда — мой компас земной, а удача — награда за смелость…»

За ней запела завуч, потом ещё одна учительница, потом директор, и заражение пустилось по залу. Теперь творилась некая магия, но идущая от души, и эта мощная и тёплая энергия вызывала у подростков ощущение некого сна; им мерещилось, что всё в тумане. А взрослые вставали, обнимали друг друга за плечи, пели, и в их глазах была не просто ностальгия, а горечь и радость одновременно. Они видели не робота и не скелета с металлическими суставами. Они видели самого Магомаева. Те школьники в первых рядах, которые ещё пять минут назад хихикали над пошлыми шутками, продолжали смотреть на сцену с растерянностью, почти страхом. Эти стены зала, они будто давили на них своей торжественностью; их колени предательски дрожали, отбивая едва слышную дробь по паркету. И только Борис Макаров созерцал Скелета, и ему вдруг показалось, что за Скелетом простирается синее море, далёкое-далёкое; а быть может это ни море, быть может это синие московские метели, и милые усталые глаза москвичей, с которыми Борис вдруг ощутил связь? Он один во всём зале смотрел на сцену с немым восхищением, словно этот инопланетный зов был единственным, что он по-настоящему ждал услышать, и теперь образы сами наполняли и окутывали его, словно обнимали; его зрачки расширились, жадно впитывая каждое вибрато. А для остальных же воздух стал липким и тяжёлым, будто из него выкачали весь кислород; каждая секунда здесь ощущалась как кража их собственной жизни. Для них это был чужой мир, чужая музыка, чужие эмоции.

— Чё они так взбесились? — прошептал кто‑то из младшеклассников.

— Это же просто песня… — добавила девочка с розовыми прядями в волосах.

Но сцена уже жила своей жизнью. И что за праздник стоит? Что за жизнью запахло, которой мы не живём и не жили? А учителя пели, и ни просто пели, а праздновали, будто только что стали самыми нужными, самыми ценными и любимыми в мире. Неужели они так быстро забыли слово – «училка»? Да, кажется, забыли. Во всяком случаи, воздух буквально гудит от победы, и все лишь дружно обнимаются. Их голоса, сливаясь с голосом Скелета‑Дмитрия, наполняют зал чем‑то большим, чем музыка; чем-то великим; тем, чего теперь уже нет!

А директор Козловский буквально летел между рядами, не разбирая дороги, с лицом, налитым густым, багровым восторгом. Он не просто шел, а совершал какие-то неистовые, пружинистые прыжки, рассыпаясь в поздравлениях перед учителями. Он тряс их руки, кивал, сиял, и во всем его облике читалось торжество триумфатора.

Это была память. Память о времени, которое уже не вернуть, о голосе, который когда‑то объединял миллионы. О чувстве, которое сейчас, казалось почти забытым. И только Скелет стоял, неподвижный, как памятник, как мост между эпохами; и пел. Да пел так, что стены, казалось, оживали от силы этих звуков, от силы той самой «Надежды».

7. Новые порядки

Прошло всего пару недель, а воздух в школе им. Пушкина буквально звенел от напряжения, поскольку теперь обязательным стала - школьная форма. Ученики, переодеваясь в раздевалке, ворчали, поправляя воротники новых школьных форм.

— Ну почему мы должны носить это?! — возмущённо прошипел подросток, дёргая за край пиджака. — Как первоклашки, ей-богу!

— Это всё из-за них! — кивнул его друг в сторону коридора, где невозмутимо шли Скелеты. — Навязали директору свою моду!

Дело усугублялось ещё и тем, что по настоянию Скелетов, директор Семён Козловский обратился в Департамент образования, с целью усилить охрану школы, чтобы не допустить больше побегов. Теперь у выхода стоял ни только «Прыщавый», который вечно упускал ребят из-за своего чая, но и крепкий мужчина, который своей стойкой напоминал английского гвардейца. Кроме того, одна из учительниц взяла на себя роль серьёзного надзирателя, которая теперь будет внимательна к тем, кто вышел в школьный двор; она будет пересчитывать школьников, чтобы в случаи прогула, доложить об этом Скелетам.

- Я их сломаю на физре, - отчаянно бросил Лёха, тот самый, который привык устраивать в школьном коридоре футбольный матч.

Мальчики переглянулись, и в их глазах внезапно появилась искорка надежды. Лёха вдруг почувствовал, что случайно выдал гениальную мысль. Его дружок засиял:

- Лёх, а чё, серьёзно, можешь мячом хорошенько влупить по ним, и сделать вид, что случайно, типо промахнулся?

- У них кости крепкие - добавил один из пессимистов. – вряд ли получится …

И тут в друг в раздевалку вбежал более возбуждённый подросток:

- Блин эти Скелеты уже в коридоре на стенах висят …

Да уж, там в коридоре, ученики уже перешёптывались, еле справляясь с этим чувством несправедливости, и бросая косые взгляды на фотографии Скелетов-победителей городских олимпиад, которые так гордо были развешаны на стенах. Только что Скелеты Татьяна и Георгий принесли школе им. Пушкина победы, о которых давно позабыли эти стены.

— Это типо честно? — с горечью произнёс кто-то.

Учительница Екатерина Гусева, одна из первых свидетельниц среди взрослых, стояла в коридоре вся шокированная, и говорила сама с собой вслух:

- Я не понимаю, как можно роботов допускать на олимпиады? Наши дети должны соревноваться с компьютерами?

И тут послышался голос директора:

- Если бы наши дети хоть с кем-то соревновались, до такого не дошло бы.

Козловский осторожно, но горделивыми шагами проходил мимо Гусевой. Та чуть не задела его своими резкими и широкими жестикуляциями.

- Козловский вы с ума сошли, развешивать роботов как пример? Это же роботы, вы понимаете или нет?

- Они ученики нашей школы, а значит и лицо нашей школы, - уверенно проговорил Козловский. – Милая, если даже кошка победит на олимпиаде, я повешу её фотографию.

И учительница Гусева, ни веря своим ушам, смотрела на то, как директор довольно отдаляется, улыбаясь себе под нос. Школьники, слышавшие обрывки разговора, переглянулись с ненавистью.

Вскоре настала большая перемена. Скелеты, как обычно, направились к скамейке у школы. А там за деревьями уже затаились Вова Савельев и его банда; они ожидают подходящего момента, чтобы устроить долгожданное нападение.

— Как только заметите их, по моему сигналу, бежим и быстро пнём, и сматываемся, — сказал Вова. — Доказать не смогут, что это были мы… Главное чтоб никто не заметил!

— А может, в коридоре с ними разберёмся? Исключат — ну и пускай… — предложил один из дружков.

— Это моя школа, и я тут главный! Уйдут они, а не я! — отрезал Вова.

Четверо Скелетов неспешно подошли к скамейке, о чём-то беседуя, и затем медленно, как-то элегантно присели, не спеша разглядывая все детали вокруг, от деревьев, до травинок и неровностей на асфальте; они словно проверяли порядок окружающей природы, сканировали все детали, да бы убедиться, что порядок и гармония не нарушены. И когда эта советская металлическая четвёрка, прямо и неподвижно устроилась на скамейке, держа свои черепа высоко, что только добавляло шансы на то, что нападение будет незаметным, Вова поднял руку, готовясь дать сигнал.

— Ну всё, погнали, насчёт три…

И Банда рванулась вперёд. Вова Савельев приложил серьёзные усилия, чтобы бегать тихо, но быстро. Однако план сорвался: Вова, явно перестаравшись, споткнулся и упал. Трое его друзей, оставшись без командира, застыли на месте, не зная, как быть.

Скелеты спокойно поднялись со скамейки.

— Товарищ, ты куда так спешишь? Под ногами нужно смотреть, — произнёс Скелет-Дмитрий. – Марш в медпункт, если ногу подвернул.

Щёки Вовы побагровели от позора и злости.

В этот момент из-за угла появилась Ксения Петрова на своём самокате. Она выскользнула так энергично, словно раскроет сейчас великую тайну.

— Это они хотели вас ударить, я всё слышала! — громко заявила она. – Я к ним тихонько подошла, а они-балбесы даже не заметили.

Вова и его друзья переглянулись, униженно осознавая, что их план раскрыт. Пельмень и Юра только стиснули зубы, смотря на Ксюшу, и пытаясь воздушно передать ей слово – «Стукачка».

— Вот оно что… — удивилась Скелет-Татьяна. — Значит, теперь за вами глаз до глаз! А ты, Ксюша, молодчина. Не волнуйся, это не донос, милая.

Банда уже убегала со своим поражением, а Ксюша на секунду повесила голову и задумалась – «хм, донос … донос …»

Скелеты присели обратно, и так, будто на них только что нёсся ни мальчик, а бультерьер, с двумя дружками - кавказскими овчарками, выпуская слюни на их кости. И правда же, какой же это пир для собак, увидеть груду костей на скамейке … Да уж, собак нужно привязывать!

- Ксюшенька, посиди с нами. – прозвучал нежный голос Скелета-Татьяны, которая заметила, что девочка всё ещё стоит на месте, задумавшись над сложным словом.

Ксюша подняла глаза, а там металлическая рука Татьяны хлопает себе по металлическому бедру, показывая, куда нужно присесть.

Ну чтож, пора к ней!

***

Класс, в котором училась Скелет-Татьяна, отправился на экскурсию в кондитерскую. Школьники переглядывались с улыбками, предвкушая угощение, но сама Скелет-Татьяна оставалась невозмутимой, и уже на пути начались странности. Скелет-Татьяна холодно отгоняла от себя прохожих, которые с любопытством разглядывали её. Их взгляды, полные детского восхищения или взрослого интереса, казались ей вторжением в личное пространство. Она отстранялась с почти механической чёткостью.

В метро произошёл эпизод, когда к Скелет-Татьяне подошла семья — вежливые мужчина и женщина с ребёнком. Они робко улыбнулись, попросив разрешения сфотографироваться, но девочка-скелет застыла, её рука взметнулась вверх, и чёткий жест остановил семью: — Стойте, нельзя.

В её голосе не было ни капли снисхождения. Возможно, они видели в ней игрушку, экспонат, чтобы сфотографироваться, но Скелет-Татьяна требовала уважения, и судя-по всему, хотела, чтобы к ней обращались интеллигентно, и не принимали её за объект для развлечения. Скелет-Татьяна не переставала доставать из своей базы важные культурные и творческие события, связанные с конкретными местами, и в метро она громко перебирала сведения изнутри, словно читая заголовки: – Метро, Екатерина Шаврина, легендарная песня, Москва в нотах, - Москва глазами иностранцев …».

Когда группа школьников вышла из метро, перед ними развернулась панорама Москвы, и Скелет-Татьяна восторженно заявила:

- Максимова и Васильев, лучшие балерины планеты, здесь где-то недалеко площадь, где они выдали триумфальный номер!

Осенний город переливался красками, скверы шептали листвой, дороги лениво извивались среди домов. Но взгляд Скелета-Татьяны не смягчился; она осматривала город с пристальностью следователя, изучающего место преступления, и её вердикт прозвучал как приговор:

— Москва у вас не чистая, не ухоженная.

Учительница нервно переглянулась с учениками. Они знали: у Скелет-Татьяны своя Москва — идеальная, застывшая в базе данных, где улицы всегда подметены, а фонари горят в положенное время. Реальность же казалась ей оскорблением.

Её комментарии становились всё резче: — Москвичи у вас неулыбчивые, и счастливыми совсем не выглядят.

Учительница, не выдержав напряжения, попыталась смягчить ситуацию:

— Знаешь, девочка… Эти люди, может, с работы идут, уставшие, и не очень-то хорошо живут.

Но Скелет-Татьяна не дала ей шанса на компромисс; её ответ прозвучал холодно, с почти поэтической жестокостью:

— Знаете, люди улыбались, когда их насильно сгоняли на демонстрации, и тоже не очень хорошо жили. Ваш довод ни к месту. Счастье не зависит от материального достатка. Похоже, люди потеряли ценности, настоящие. Нельзя любить ради денег, и работать ради денег, и дружить по выгоде.

Учительница тяжело выдохнула, резко поправив волосы, будто пытаясь стряхнуть наваждение. Её взгляд говорил: «Чего ещё я могу ожидать от этого существа? Морали и философии о жизни от скелета?»

А Скелет-Татьяна продолжала свой путь: вся элегантная, невозмутимая, словно королева, осматривающая завоёванные земли. Она смотрела на Москву с отчуждённой грустью, будто город предал её, изменившись без предупреждения.

Впереди уже маячило здание кондитерской, и школьники напряжённо гадали: не испортит ли Скелет-Татьяна им экскурсию? Ведь в её базе данных наверняка хранится каждая деталь о кондитерских, каждая рецептура, каждый производственный процесс… Что, если для неё это будет не экскурсия, а рутинная проверка соответствия стандартам?

Впереди их ждали сладкие ароматы и шум производства — но также и новая порция сюрпризов от Скелет-Татьяны. Никто не знал, чем закончится эта экскурсия. Одно было ясно: скучно не будет.

8. Понтий Пилат

Школьный буфет был уже почти пустым, оставалось несколько младшеклассников, которые, как ни удивительно, не шумели. Буфетчицы впервые готовы были отдохнуть душой, вот если бы ни Вова Савельев с его дружками; всё ещё не смирившись со своим поражением перед Скелетами на большой перемене, они теперь решили выбросить свою злость и насмешки на Бориса Макарова, - давнего объекта словесных издевательств. Но сейчас, Борис был до того погружён в чтение «Мастера и Маргариты», что не замечал насмешек Вовы и его друзей.

— Борис, ты прям Гарри Поттер, ахах… — хихикал Вова, намекая на худобу и очки Макарова. – Чё ты там читаешь?

Внезапно в буфете появилась Скелет-Юлия. Вова с друзьями притихли, снова мысленно проклиная этих новых – защитников Бориса. Скелет-Юлия совершенно не обратила на них внимания, она медленно прошла по центру буфета, держа свою черепаху-скелета, а потом её взгляд упал на книгу в руках Бориса.

— О, «Мастер и Маргарита»! – громко произнесла Скелет-Юлия, словно обрадовавшись чему-то очень значимому, и подошла к Макарову. Тот резко вынырнул из книги, услышав её голос, который, казалось, хоть и был механическим, но наполнился нежностью.

- Борис, я тебя отвлекла, - сказала она.

- Нет … ничего страшного ...

- Ты уже близок к финалу? — спросила она с интересом.

— Да, Понтий Пилат… он мучается, что казнил Иешуа Га-Ноцри… — ответил Борис, немного смущённый вниманием.

Скелет-Юлия присела рядом, положив черепаху-скелет на стол. Теперь уже смутился весь буфет, и особенно буфетчицы, заострив свои уши. Вова с дружками замерли в своих демонстративных позах. После недолгой паузы Скелет-Юлия начала говорить:

— Это Совесть и Трусость, Борис. Пилат понимал невиновность Иешуа, но испугался гнева толпы и Синедриона, вынеся смертный приговор. Наш гениальный Михаил Афанасьевич считал «трусость» худшим из пороков. Ты видишь, как страдает Пилат из-за бессилия изменить решение, несмотря на понимание, что поступает несправедливо? А попытка убить предателя Иуду не принесла облегчения, поскольку Иешуа учил, что убийство — это зло. И убийство Иуды не искупило вину. Но не отчаивайся за него слишком, - прощение придёт в конце романа…

И тут, идиллия нарушилась: в Скелет-Юлию полетела банка кока-колы.

— На, попей, ботан! — выкрикнул Вова.

Скелет-Юлия спокойно повернулась к обидчику, затем медленно приподнялась, да так, что Вова чуть не потерял равновесие.

— Мы вас научим приличиям. – проговорила Скелет-Юлия. - А пока ещё раз посоветую не гнаться с такой скоростью, с какой сегодня во дворе, пытаясь причинить нам вред. Это может закончиться плохо, особенно в близь дороги …

- Она по ходу боится, что мы под машину попадём ахах … – уродливо отозвался Юра.

Буфетчицы несколько раз скомандовали ребятам не нести «чепухи», но их сейчас никто не слышал. Вова же решил полностью выразиться:

- Ты смотри чтоб тебя машина не сбила, а то полетят косточки по Москве, и найти будет трудно хаха…

Макаров, который никогда не участвовал в перепалках, вдруг сорвался с места; впервые окружающие застали громкого и сердитого Бориса:

- Ты … ты грех на душу не бери …

- Ого, смотрите, Боря полез, - удивился Вова, дёргая своих - Пельменя и Юру.

- Идиот, - смело продолжил Борис, - потом если не дай бог что … мучиться будешь ….

- Он этого Понтий Пилата всерьёз начитался, - засмеялся Пельмень.

— Займитесь их воспитанием, пока не поздно, — обратилась Скелет-Юлия к буфетчицам.

— Так, а ну прекратили и извинились! — строго приказала одна из буфетчиц, но уже который раз.

— Перед роботом извиняться не буду! — упрямо заявил Вова.

Скелет-Юлия повернулась к Борису, взяла черепаху в руки и добавила:

— Спасибо тебе Борис, заступаешься за товарища. А твоё сочинение я читала. У тебя большая душа, я с тобой согласна: человеческое сердце способно оживить даже робота. Ты очень талантлив и можешь подарить миру нового Булгакова.

С этими словами Скелет-Юлия покинула буфет, оставив Бориса в глубоком потрясении. Он никогда не слышал таких слов в свой адрес от живых людей.

А напряжение внутри Вовы достигла предела, и он решил догнать Скелета-Юлию, чтобы оставить последнее слово за собой. И едва оказавшись в коридоре, он стал выплёвывать слова ей в след:

— А ты что это меня про дорогу предупреждаешь? Чё думаешь, я машин боюсь?

Скелет-Юлия не ответила, лишь чуть замедлила шаг — ровно настолько, чтобы дослушать его до конца. Её неподвижность, её безмолвие будто бросали вызов Вове, заставляя его злиться ещё сильнее. «Чего он хочет добиться?» — читалось в её застывшем взгляде.

— Чё думаешь, лекцию прочитала этому Боре, а я, типа, тупой? — продолжил Вова, с каждым словом повышая тон.

Юлия продолжала отдаляться, не поддаваясь на провокации; это бесило Вову ещё больше. Он агрессивно выдохнул, и в его голове уже более отчётливо промелькнула картина: «машина сбивает Юлию на огромной скорости, и её кости разлетаются в разные стороны, высоко и далеко». Эта мысль почему-то принесла ему извращённое удовлетворение. Собравшись с духом, он выпалил то, что давно вертелось на языке:

— Да знай, я тебе ни Потий Палат… Или как там его… Я из-за твоих костей плакать не буду, если что… Ты чё думаешь, я дурак? Давай, разлетись по Москве уже, вместе со своей черепахой… Надоела уже…

— Мо-о-л-о-одой человек! — внезапный голос уборщицы разнёсся чуть ли не по всей школе, резонируя от стен.

Вова вдруг осознал, что пересёк некую грань. Его взгляд скользнул вслед за Юлией, которая уже почти исчезла из поля зрения. На лице Вовы застыла глуповатая, почти детская улыбка, какая-то смесь растерянности и попытки сохранить браваду.

— И ещё улыбается он! — не сдержалась уборщица, всплеснув руками. — Нет, ну вы посмотрите на него…

— Ой, обидел вашего Скелета, извините, — произнёс Вова, и его улыбка стала ещё шире, будто он пытался доказать самому себе, что всё под контролем.

Уборщица не стала сдерживать эмоций, она решительно толкнула Вову в спину, словно пытаясь вбить в него хоть каплю здравого смысла, и протараторила:

— Я твоей маме скажу, чтоб она тебе рот зашила… Скелет — ни скелет, но поумнее тебя явно. И это тебе не твой уличный двор!

Но Вова лишь рассмеялся ещё громче; его лицо светилось самодовольством, и он был абсолютно уверен в своей правоте, наслаждаясь собственной дерзостью и безнаказанностью.

9. Дружина Иваныча

После уроков, Скелеты, как обычно, направились в лабораторное здание научно-исследовательского института, и огромная черепаха с очками на здании института, как обычно, встречала их. Школьники, идущие позади, выкрикивали оскорбления:

— Ха-ха, идите к черепахе-Иванычу!

А к тому времени, в лаборатории, уже в который раз, Иван Иванович спорил со своим сыном Кириллом. Недавно Иван Ивановичу стало плохо, о чём Кириллу сообщили из института, и хоть и назвали причину – лёгким переутомлением, - Кирилл уже успел связаться с сестрой Людмилой, которая была в отпуске, на даче, и попросил её принять отца Ивана, и хорошенько за ним поухаживать.

— Пап, в прошлый раз тебе стало плохо уже не на шутку. Если бы меня не было рядом… Прошу тебя, уезжай на дачу, — умолял Кирилл. — Людмила за тобой присмотрит.

— Нет, сыночек, я не могу оставить своих детей, — возражал Иван Иванович. – Ну зачем ты раздуваешь из мухи слона?

— Пап, если тебе ещё раз станет плохо, я уже спрашивать не буду, сам тебя возьму и отвезу, и не на дачу, а прямиком в больницу, — твёрдо заявил Кирилл.

В этот момент в лабораторию вошли Скелеты.

— А вот и они, мои хорошие, — обрадовался Иван Иванович.

Кирилл не стал наблюдать за «игрой» отца, он громко закрыл дверь за собой. Скелет-Юлия положила черепаху на стол; все четверо выстроились в ряд. Иван Иванович подошёл к ним и ласково произнёс:

— Устали, мои родные? Как прошла учёба?

— Ситуация значительно улучшилась, — доложил Скелет-Георгий. — Но работы ещё предостаточно. Средняя успеваемость повышается, но необходимо провести воспитательную работу, проблемы с поведением более весомые.

— Умничка-умничка. Торопиться некуда, мы идём вперёд в нужном темпе, — радостно ответил Иван Иванович, лаская Скелета, как живого подростка.

— А что же с черепахой Юлии? Её не трогали? — поинтересовался учёный.

— Нет, Иван Иванович, — ответила Скелет-Юлия. — Мою игрушку никто не смеет трогать.

— Отлично, Юлечка! Вот так и следует относиться к своим вещам. Это твой домашний питомец, — с тёплой улыбкой похвалил Иван Иванович. — А теперь я вам кое-что подарю, мои дорогие.

Учёный с детской непосредственностью и восторгом стремительно приблизился к пыльной коробке, небрежно задвинутой в угол лаборатории, словно её нарочно спрятали от любопытных глаз. Слегка стряхнув с неё слой пыли, он достал четыре алых косынки — будто реликвии из тайного хранилища. С трепетной бережностью он поднёс их к Скелетам. На галстуках красовались небольшие значки в виде черепахи в очках (логотип института), с гордой надписью — «Дружина Иваныча». Эти миниатюрные эмблемы были не просто аксессуаром: Иваныч лично позаботился об их создании, обратившись в одну из типографий города; он провёл немало времени, обсуждая с дизайнерами каждую деталь.

— Это, мои дорогие, ваши новые галстуки! — торжественно провозгласил учёный, ловко оборачивая косынки вокруг шей Скелетов.

— С этого момента вы — «Дружина Иваныча»! — с гордостью добавил он, завершая церемонию.

Отойдя на шаг, Иван Иванович окинул своих подопечных сияющим взглядом.

— О, как вам идёт! — не удержался он, с детской радостью хлопая в ладоши.

— Разрешите поинтересоваться, каковы ваши планы, Иван Иванович? — прозвучал сдержанный, но заинтересованный голос Скелета-Татьяны.

— Танечка, всему своё время, — загадочно ответил учёный, сохраняя интригу. — А теперь поспим, мои хорошие?

С этими словами Иван Иванович подошёл к своему прибору, уверенно нажал на кнопку, и четверо Скелетов, вместе с черепахой, отключились.

***

Ранним утром, когда школа только просыпалась, и вокруг ещё пустовало, воодушевлённая Екатерина Гусева, в солнечном настроении, еле касаясь ножками паркета, прямо как бабочка, порхала по первому этажу. Только что она привела в порядок волосы, накрасилась, и так и готова выбежать в школьный двор, возможно найти настоящих бабочек и отпраздновать с ними потрясающую новость: её сестра беременна, и уже во второй раз! И об этом она узнала с раннего утра, когда сестра позвонила и сообщила.

Уже с лёгким сердцем Гусева подлетала к выходу; там двое охранников негромко переговаривались в углу ещё в сонном состоянии, и привлекательный вид Гусевой их смутил. Гусева, хоть и привыкла, скорее из вежливости, поболтать с ними минут пять, но сейчас ей уж слишком не терпелось в двор; она хотела вдохнуть утро, первые лучики, которые упадут на двор, пройтись, и потому очень быстро пролетела мимо охранников, и весёлым движением толкнула дверь. Тут резкий порыв ветра хлестнул по лицу, и Гусева прикрыла лицо рукой, но ни теряя при этом улыбки, а затем, когда убрала руку, уже в ожидании объятий со стороны двора, этот школьный двор вдруг словно исчез. Вместо этого она увидела то, что в первые секунды даже не смогла толком осознать. Гусева не понимает; она видит советских пионеров перед собой? Кажется, да …

Перед ней, в идеально ровную линию, как по команде, выстроились четверо Скелетов, а на их шеях, надсмехаясь и подмигивая, покачиваются красные галстуки. Гусева ни верит; это что, заранее отрепетированный момент? Шутят что ли?

Женщина оцепенела, настроение вместе с беременной сестрой уже вылетели далеко в небо. Шейные косынки, завязанные аккуратным прямом узлом, зловеще шевелились на ветру, и их шорох разлетался мимо ушей Гусевой; они издевательски порхали в ответ на её утреннюю лёгкость; они перекрыли всю картину школьного двора, на мгновение став слишком крупными, и глаза женщины приковались к алым лоскуткам ткани, не в силах оторваться. Пока Гусева пыталась прийти в себя, Скелет-Дмитрий нарушил молчание:

— Уважаемая, не стойте у входа.

— Вы с ума сошли?! — голос Гусевой дрожал от возмущения. — Это что за пионерский маскарад?! Вы что тут, в комсомольцев играете?!

— Гусева, успокойтесь, — скелет-Татьяна выступила вперёд. — Мы не возрождаем пионерские традиции. Мы не в коммунистической стране живём. Мы лишь усиливаем коллективизм и трудовую этику.

- Мы – «Дружина-Иваныча». – подключился скелет-Георгий. – Это польза обществу.

Не в силах сдержать ярость, Екатерина Гусева вихрем понеслась в кабинет директора. Семён Козловский ещё только просыпался, неспешно попивая вторую чашку кофе, которая едва не выплеснулась, когда разъярённая Гусева ворвалась внутрь.

— Если сейчас же не прекратите этот цирк…

— Тихо, тихо… — Козловский поднял руку, пытаясь остановить бурю. — Спокойно. Что такое?

— Идите сами посмотрите, Козловский! Они уже нацепили на себя пионерские галстуки! Вот что произошло! Будем барабанить торжественные линейки во дворе?!

— Какие ещё галстуки?

— Ну такие… знаете… пионерские!

Семён Козловский глубоко выдохнул, на мгновение прикрыв глаза, затем медленно поднялся, жестом приказав Гусевой остаться в кабинете. Несколько минут он беседовал со Скелетами в коридоре. Гусева следила за ним взглядом, полным надежды. Разговор оказался кратким, Козловский вернулся с неожиданно спокойным выражением лица. Присев, он начал тараторить с нарочитой уверенностью:

— Это никакие не пионеры, дорогая. Это всего лишь элемент школьной формы — для тех, кто приносит пользу школе. Это дружина нашего Ивана Ивановича, и это прекрасная мысль, - наша школа будет выделяться теперь ни только компьютерами, как вы сказали, а коллективом. И не надо тут поднимать шум из-за галстуков. У нас пол-школы ходили со спущенными джинсами, и вы не врывались сюда в панике. Не отвлекайте меня на такие мелочи.

С этими словами директор решительно взял в руки телефон, давая понять, что разговор окончен. На этот раз Гусева не хлопнула дверью, она лишь тихо вышла из кабинета, оставив за собой напряжённую тишину.

10. Линейка из прошлого

Ксения Петрова, прибежав домой, первым делом бросилась к отцу с приятной новостью.

Ксения: Паааап, меня взяли в Дружину Иваныча, смотри какой галстук …

Олег: О-о-о … Ксюш молодчина, а что за Дружина, чем заниматься будете?

Ксения: Полезным трудом во благо школы и коллектива.

Олег: Ксюш это тебе кто так сказал? … Скажи по-человечески …

Ксения: Ну это … Скелеты так говорят …

Олег: Стоп … это Скелеты которые для научного эксперимента что ли?

Ксения: Да-да, это их Дружина … точнее это Дружина Ивана Ивановича, это его Скелеты. Пап этот Иван Иванович, он гениальный учёный, мне Боря Макаров рассказал.

Олег: Так это его Дружина? Я не понимаю он у вас директор школы?

Ксения: Пап там всё добровольно, вступаешь если только хочешь …

Олег: Ну ещё бы … а что за Черепаха на галстуке?

Ксения: Это Иваныч ахах …. Ну то есть, там же где Иваныч работает, у них Черепаха … это самое …. Как сказать ….

Олег: Логотип?

Ксения: Да-да.

Олег: Да я эту черепаху в очках почти каждый день вижу, когда проезжаю, как тут не заметить, с таким размером нарисовали что …

Ксения: Ну так вот, ребята в школе так и называют Иваныча – «Черепаха-Иваныч»..

Олег: Ксюш нельзя так … пусть называют как хотят, но ты ни в коем случаи не повторяй за ними, это очень неприлично, поняла? И лучше им замечание сделай.

Ксения: Пап эти Скелеты такие добрые, они этих хулиганов сразу утихомирили, они защищают детей, правда …

Олег: Вот оно как …

Ксения: Да пап серьёзно … И они ещё победили на олимпиадах, у нас в коридоре фотографии висят с …

Олег: Что значит победили на олимпиадах? Ксюш ты не шутишь?

Ксения: Нет …

Олег: Я не понимаю, этот ваш директор Козловский чокнулся?

Ксения: Пап они подают пример.

Олег: Ох ёлки-палки … Слушай, Ксюш, я тебе разрешаю развлекаться в этой твоей Дружине, небось там весело с ребятами, играйся ради бога, но ты даёшь мне слово не увлекаться этими Скелетами, я вижу они тебе нравятся, но это всего лишь Скелеты, ты не должна их любить, поняла?

Ксения: Ну пап …

Олег: Ксюш я серьёзно. Сейчас же обещай, что будешь с ними на дистанции, слишком не общайся, - только «привет и пока», за школой и после уроков чтоб к ним не подходила, или не разрешу тебе быть в этой Дружине Иваныча …. Обещаешь?

Ксения: Хорошо-хорошо.

***

Утренний двор школы им. Пушкина окутан атмосферой необычного торжества, даже тени от деревьев дрожат на асфальте, словно пытаются уловить ритм происходящего.

Четверо Скелетов-подростков — Юлия, Георгий, Татьяна и Дмитрий — стоят в идеально ровных позах, в руках у них музыкальные инструменты: потрёпанный барабан, труба с потускневшими клапанами, добытые из актового зала. Они исполняют «Марш весёлых ребят» Исаака Дунаевского, но слова песни изменены, и вместо привычного текста звучит:

«Мы — Дружина Иваныча; Нам Иваныч строить и беречь помогает».

Мелодия льётся чётко и ритмично, но в ней слышится нечто механическое. И будто сама история оживает в звуках. Грохот барабана Скелета-Дмитрия, и резкий, как выстрел, звук трубы Скелета-Георгия режет утреннюю сонливость школы, пробуждая её от привычного застоя.

Рядом со Скелетами, словно отражая их безупречную дисциплину, стоят пятеро ребят — члены Дружины; они первые добровольцы, которые записались в Дружину.

Среди них — Борис Макаров, который так уверенно выпрямил позвоночник, что вся школа, наблюдающая за происходящим из окон, теперь не узнаёт того тихого очкарика, который не рисковал даже проходить по центру в коридорах. Сейчас он гордо стоит со своим красным галстуком, со значком — черепахи в очках. Для всей школы это смешная «Иваныч-Черепаха», но для него — безусловный авторитет и гордость, символ новой реальности. Красные галстуки объединяют эту необычную команду, превращая её в единое целое. Теперь Борис чувствует себя значимым; он нужен Дружине, и это придаёт ему уверенности, будто он держит в руках невидимый щит от всех насмешек мира. Борис гордо вытянул шею, и его плечи расправились как никогда; он будто стал выглядеть старше; его сосредоточенное лицо и его очки, создавали эффект, словно некий уважаемый профессор вдруг решил притвориться школьником. А маленькая Ксюша и остальные трое воспринимают происходящее как увлекательную игру; их лица светятся любопытством.

Странную картину время от времени видят прохожие. Многие из них застывают на месте, не в силах переварить сюрреализм происходящего: Скелеты в облике Советских пионеров кажутся им галлюцинацией. Они быстро отводят глаза, продолжая свой путь, и шепчут: «Стресс от повседневной суеты… да-это просто мираж».

- Мы Дружина-а-а, - радостно восклицает Ксения Петрова, смотря на Скелетов с обожанием, и чеканя шаг с детской непосредственностью.

Учителя наблюдают эту картину из окон школы. У некоторых разинуты рты, у других — лёгкая смущённость от непривычности ситуации. Но большинство старших смотрят с улыбками и гордостью, не скрывая одобрения; для них это символ возрождения традиций, попытка соединить прошлое и настоящее, словно мост между двумя мирами.

Есть и те, кто просто не пожелал быть очевидцем этого странного мероприятия из прошлой эпохи, и среди них, конечно же, Екатерина Гусева, которая не находит себе места, нервно перебирая тетрадки в своём классе.

В то же время школьники и подростки шумят не на шутку. Многие буквально кипят от негодования. Из окон школы доносятся насмешливые выкрики старшеклассниц: «Отстой!» Их голоса сливаются в единый хор недовольства; некоторые школьники бросают жвачки, свистят, выкрикивают оскорбления. Самые активные в этом деле: Вова Савельев с его дружками; их лица искажены злобой, они защищают свою территорию от вторжения.

«Мы — Дружина Иваныча!» — продолжает петь Дружина, медленно маршируя к школе. Их шаги звучат, как удары молота по наковальне. Охранники аккуратно распахивают перед ними дверь, будто открывая портал в другой мир. Для них школа становится всё более странной, почти мистической. Давний охранник «Прыщавый» смотрит на происходящее с немым вопросом в глазах, словно пытаясь понять: «Сколько ещё сюрпризов мне ждать от этой ненормальной школы?»

Дружина двигается вперёд, по центру; и будто их намного больше, чем тех, кто за ними наблюдает. Буфетчицы и уборщицы прикрывают уши, когда рядом проходят Скелеты со своими товарищами.

- С ума шедший дом, ты смотри а … - говорит одна из буфетчиц.

- Посуда сейчас полетит, - говорит другая, имея в виду громкость музыки.

Шаги Дружины эхом отдаются в стенах, и эти стены словно трясутся от землетрясения, - это пионерское землетрясение из прошлого, которое проносится по школе. Сами лестницы будто испугались и стали меньше, потому что сейчас по ним будут подниматься ни Скелеты и подростки с красными галстуками, а мощная красная стихия, в которую они все слились. И несмотря на враждебность окружающих, они идут уверенно, словно бросая вызов всему миру. И даже самые упрямые старшеклассники уже устают от непробиваемости Дружины, им остаётся лишь с ненавистью наблюдать за этим шумным маршем. Савельев стиснул зубы, его кулаки сжаты до белизны костяшек, и он думает, чем бы очередным бросаться в Скелетов, но осознаёт бессмысленность этого занятия, ведь это всё равно, что биться с тенью. И все подростки и взрослые невольно ощущают: это не просто марш - это некий перевёрнутый мир, где прошлое и будущее сплетаются в едином танце.

И эта странная смесь наивной веры в идеалы и холодной точности роботов создаёт поразительный контраст, который надолго останется в памяти каждого свидетеля этого необычного утра.

***

Наш армянский мальчик, Арменчик, уже ставший членом Дружины Иваныча, теперь, весь сияя, шёл домой после школы, и не просто шёл, а как пружина, подпрыгивал то направо, то налево; мальчик не смотрел перед собой, и только вертел свой красный галстук, и чем ближе к глазам, тем лучше. А на встречу ему шла старушка, и вот совпадение: это его соседка, и она тут же его узнала, но удивилась, ведь не видела его ещё таким радостным. Арменчик улыбнулся ей, как только на секунду поднял глаза и заметил её издалека, и тут же ускорил свои прыжки, поскольку сейчас в нём горела гордость, которую ему так и хотелось на кого ни будь вылить. И старушка с мальчиком начали бросаться фразами, ещё на приличном расстоянии друг от друга.

Старушка: Арменчччиикк, смотри, радостный-то какой! А ты чего там себе галстук нацепил?

Арменчик: Тёть Свет, это … это Дружина Ивановича, эти козлы от меня отстали.

Старушка: Какие ещё козлы?

Арменчик: Да эти, они же в туалете пристают постоянно. Точнее приставали.

Старушка: Тебя что обижают в школе?

Арменчик: Ну да.

Старушка: А ты чего к учителям не обращался?

Арменчик: Да я подходил, говорил, но они … короче им всё-равно.

Старушка: Как это всё равно?

Арменчик: Да я раз десять к ним весь год подходил, правда. Они даже говорили, что я типо лезу с мелочами. Но я теперь в Дружине-Иваныча. У нас Скелеты, они их наказали, ха-ха! Реально, я сам видел. Теперь они даже не могут рядом со мной ходить, ха-ха.

Старушка: Арменчик, ты что такое говоришь? Какие ещё Скелеты? Кого наказали? Ты точно учителям говорил или врёшь? А ну посмотри мне в глаза.

Арменчик: Да не вррууу …. Я даже во время урока говорил, что меня бьют, все видели, я и Марье Констаниновне и Павлу Анзоровочу тысячу раз говорил, им вообще было пофиг! Но всё нормально, говорю – скелеты наказали!

Старушка: Как наказали-то?

Арменчик: Они у меня извинения попросили, так это, очень культурно ахах. Я теперь даже за ними могу следить, ха-ха. Если они будут вести себя, это … неприлично, я должен Скелетам сказать. И вообще я за всеми слежу теперь, мне просто надо себя правильно вести и всё, и если что надо сразу сообщать.

Старушка: Арменчик ты чем там занимаешься я не пойму … ты что учитель что ли?

Арменчик: Скелет-Татьяна вообще-то меня похвалила, сказала – наш хороший Арменчик, лучший в Дружине-Иваныча. Я теперь им покажу ха-ха. Правда-правда, я за ними слежу, ни верите? Если чё увижу ни то, всё, им конец! Ахах.

И прежде чем забежать домой, Арменчик ещё немного поскакал в родном, уютном, знойном дворике, и внутри у него горело лишь одно воспоминание: то ощущение, когда металлические пальцы Скелета нежно прошлись по его волосам, погладили его голову и назвали его - умницей, сказали ему – Хороший Арменчик.

Уже позднее, в том же уютном, знойном дворе, но уже вечером, на лавке, сидели двое бабушек. И одна из них, кажется, уже успела поговорить с Арменчиком более подробно, когда тот проводил время с друзьями во дворе.

- Я подошла к этому, Армену, - говорила одна из бабушек, - в беседке он там с друзьями сидел - маялся. Расспросила. Оказывается, у них там роботы в школе, то ли работают, то ли учатся … И кружок какой-то организовали они там. Но это ни главное, послушай, они там оказывается уже и за порядком следят, и как надо себя вести уже учат. И по-нашему, по старому, представляешь? Прям надзиратели какие-то …

- Ты посмотри а, до чего технологии дошли. – сказала вторая бабушка, скрестив руки и оглянув взглядом высокое старое здание. – а я сегодня ничего не поняла из его слов, так ухмылялся и прыгал всю дорогу.

- И не говори, - продолжила первая, - а Арменчика-то действительно обижали хулиганы паршивые, и в туалете ни раз пинали. Оказывается, к учителям обращался, и всё бестолку. Начхать хотели и всё. Ну как так можно а?

- Да ты что?

- Да-да, плевать им, как с гуся вода.

Бабушка вздохнула, подумала-подумала, и сказала:

- Ну так лучше уж тогда к роботам этим обратиться, уж действительно, а что делать-то?

- Валя, да эти роботы сами тебя за уши возьмут на день другой, если что ни так сделаешь, я-то по его рассказам поняла, какой они там порядок наводят. Ни к добру это …

- Ух ну ты и сказала … а когда друга твоего обидят у тебя на глазах? Да чихать тебе будет там робот ни робот, лишь бы помог ….

- Эх не знаю …

И так бабушки разговаривали, сменив множество тем, но думая по-настоящему лишь об одной, и кажется, никак не чувствовали, что пахнет чем-то хорошим от Арменчика.

11. На перевоспитание

Прошло всего пару дней, и на перемене класс наполнялся торжественной, почти театральной тишиной. Скелет-Георгий восседал за партой, а на парте, словно знамёна на параде, лежали алые галстуки с эмблемой: черепаха в очках и гордой надписью «Дружина Иваныча».

Вдоль стены, будто на построении, выстроились младшеклассники — девочки и мальчики. Это новички добровольцы, которые рискнули вступить в Дружину, на их лицах смесь любопытства и растерянности. Кто-то пришёл за «крутостью», кто-то поддался моде, а кто-то просто искал место, где можно почувствовать себя значимым. Их дыхание чуть сбивалось от волнения, а пальцы нервно теребили края одежды. Скелет-Георгий методично заносил имена в список: щёлк — записал имя, щёлк — вручил галстук, щёлк — чеканил: — Поздравляем со вступлением в Дружину!

Некоторые дети украдкой переглядывались: атмосфера была слишком официальной. В воздухе витало напряжение, как перед важным экзаменом. «А вдруг это всерьёз? А если придётся маршировать каждое утро?» — читалось в их взглядах. Но мысль «всегда можно выйти» придавала смелости. А ещё, мысль о том, что Дружина может стать крутой «тусовкой». В коридоре же царила совсем другая атмосфера: хаотичная, насмешливая; группа подростков, считавших себя «неподвластными гипнозу Скелетов», развлекалась вовсю, перебрасываясь язвительными фразами:

— Ха-ха, зомби!

— Завтра будете полы мыть в коридорах!

Один из мальчиков, стоя в очереди и полу-открыв ротик, выглядел особо нервничающим, так скользя взглядом по классу, будто видит этот класс впервые, будто это ни родные стены, где он учится уже целых два года. И чем больше он понимал, что очередь доходит до него, тем больше дыхание учащалось, и хотелось резко развернуться и побежать к выходу, но нет, друзья же обсмеют его, и потом, никому же ни страшно. Но перед ним теперь только эта девчонка Настя, а сейчас она отойдёт, и дальше очередь его. Хорошо, что Настя загораживает вид на Скелета, видны только его металлические пальцы, которые просто записывают имена и дают эти Галстуки.

Но вот очередь дошла и до нашего мальчика, который волновался, пожалуй, больше всех, стоя в этой душноватой очереди. Вот он Скелет; и хорошо же, что он даже не смотрит, просто спросил имя и фамилию, прямо почти как «училка».

- А что надо делать? – не выдержал мальчик и решил на всякий случай уточнить.

- Коллективный труд и польза обществу, товарищ. – прозвучал голос Скелета, и его череп не поднялся, - но зато поднялась рука с заветным галстуком.

А за пределами школы, Вова Савельев, Пельмень и Юра — «банда трёх» — нашли укрытие за углом здания. Вова нервно теребил в руках пачку сигарет, которую стащил утром из комнаты отца, - и это были слишком крепкие сигареты для Вовы; подросток уже перебарщивал, зажигая седьмую по счёту, - ему становилось плохо не на шутку. Его глаза лихорадочно блестели: Скелеты и их правила не выходили из головы, давили, как тяжёлый камень; его пальцы уже дрожали, а дыхание участилось.

— Только давай быстрее, — прошептал Пельмень, озираясь по сторонам, как преступник. — опоздаем, точно проблемы будут ...

И ветер швырнул в лицо горсть холодных капель, будто предупреждая. Потом примчался Юра, весь запыхавшись, его щёки горели от бега:

— Там новички записываются в эту Дружину! — выпалил он, шокированный.

Но Вова хохотнул, хотя смех прозвучал неестественно, как скрип несмазанной двери:

— Да пусть записываются! Я же говорил, я тоже организую отряд… партизанский! Пускай записываются, кто хочет! Ахах!

Пельмень скептически скривился:

— Вов, у них всё с разрешения директора. Да наплюй ты на них — нас не возьмёшь!

Но Вова уже погружался в свой мир, где Скелеты теряли власть. Затяжка… ещё одна… лицо белеет, голова кружится, реальность расплывается. Вокруг него воздух будто сгущается, становится вязким, как сироп.

— Во, пошло! Вот это круть! — пробормотал он, будто нашёл эликсир свободы.

Юра нервно поглядывал на часы:

— Вов, сейчас звонок даст, пошли!

Вокруг сгущалась тишина, нарушаемая лишь отдалённым шумом города и тяжёлым дыханием троицы. Но Вова уже не слышал, - он смеялся, и бормотал что-то о «длинной перемене» и о том, что протянуть ещё два урока можно и за этой стенкой ….

Смех троицы уже эхом разносился за школой. Уже мало что соображая, они качались на месте и продолжали хохотать. А затем начали медленно оборачиваться, и …

Тут они мгновенно притихли! Перед ними стоял Скелет-Дмитрий. Стоял, как статуя, как призрак с красным галстуком, как восковая фигура советского школьника-пионера. Стоял так бесшумно, что шелест листьев звучал на редкость отчётливо. Перед глазами Вовы и его дружков уже всё плыло, они еле удерживали равновесие.

— О, смотри, кто пришёл! — наконец воскликнул Юра, пытаясь сохранить браваду, но его голос дрожал. — хаха!

Тут же Пельмень подхватил, но смех звучал натянуто:

— Ты чё, пионер? Ахах… Ой, извини, Дружина черепахи Иваныча! Ахаха!

Но механический голос Скелета оборвал веселье:

— Товарищ, что у тебя в руках?

Вопрос разорвал атмосферу, как натянутая струна, и тени вокруг будто сгустились, а воздух стал тяжёлым, как перед грозой. «Советский пионер сталкивается с современными хулиганами» …

- Товааррищщ, ахах. – хихикал Пельмень. – Он сказал - Товарищ!

Да, уж больно его развеселило это слово.

- Чё, курнёшь железка? – добавил Вова, протягивая сигарету.

И тут Скелет повторил ровным голосом, как в первый раз:

- Что в руках товарищ?

Но Вова, который уже танцевал на месте, разбрасываясь руками и демонстрируя свою полную свободу, говорил:

- Хотим курим блин. Чё проблемы? Чё хотим то и делаем, тебе чё надо железяка?

Затем, Вова как-то неуклюже шагнул вперёд. Он протянул руку и коснулся костей Скелета, будто играя:

— Тут вам не Советский Союз, понял? Последний раз предупреждаю…

Но не успел он договорить, как рука Скелета молниеносно схватила его пальцы.

ХРУСТ! КРИК!

И двое дружков застыли, не веря глазам. Лица их побелели, а губы дрожали. Скелет чуть не сломал пальцы Вовы!

И снова тот странный писк донёсся из Скелета, будто сигнал тревоги, и Скелет-Дмитрий произнёс:

— Угроза безопасности! Угроза безопасности!

В этот момент из-за угла появилась учительница-надзирательница. Её лицо исказилось ужасом при виде сцены: вопли Вовы, застывшие лица его друзей, неподвижный Скелет.

Она бросилась к ним …

***

Позднее, учительница Екатерина Гусева снова стояла перед директором в ненавистном для неё кабинете. Козловский, погружённый в приятный разговор с Министерством по телефону, выпускал клубы дыма: одну сигарету сменяла другая! Вот она – долгожданная похвала. Его лицо светилось самодовольством, ухо впитывало каждое слово похвалы как любимую мелодию.

— Да-да, благодарю, не сомневайтесь… Наша школа станет лучшей в Москве! — голос Козловского звучал торжественно. — Это всё наш учёный Иван Иванович… Его гениальные изобретения! Он не покладая рук создавал этих роботов-скелетов — всё ради школы, ради будущего наших детей… У нас теперь есть Дружина — тоже идея Иваныча. Ребята по-тихонечьку вступают…

Гусева, скрестив руки на груди, наблюдала за этим спектаклем с нескрываемым раздражением. Она не могла больше сдерживаться. Резко шагнув вперёд, она встала в боевую позу — плечи расправлены, подбородок вздёрнут.

— Не забудьте сказать, что ваш Скелет напал на нашего ученика! — выпалила она, словно бросая вызов.

Козловский машинально пробормотал извинения перед Министерством и резко поднял голову:

— Это ваш хулиганчик напал на Скелета и получил заслуженное наказание.

Сделав эффектную затяжку, он вновь погрузился в разговор с Министерством.

— Я этих Скелетов сейчас сама сломаю. – Не выдержала Гусева. - Можете меня тоже наказать…

— Не советую. Эти Скелеты теперь — достояние города! – усмехнулся Козловский.

— Достояние города — наши дети, а не ваши железки! — отрезала Гусева, её голос дрожал от возмущения.

Козловский наконец завершил разговор с Министерством. Сняв трубку, он победоносно улыбнулся, словно только что выиграл важнейший бой. А затем он твёрдо произнёс:

— С завтрашнего дня ваш Вова, как и те двое балбесов, что были с ним, немедленно вступают в Дружину Иваныча для перевоспитания. Скелетами уже дано распоряжение.

12. Субботник

Урок труда наполнился особой атмосферой: в воздухе витал запах свежей древесины; свет, пробиваясь сквозь пыльные стёкла, рисовал на партах причудливые узоры. Ксения Петрова, сияя от гордости, держала в руках только что собранный скворечник. Её глаза горели азартом первооткрывателя.

— Круто, может, ещё покрасим? — воскликнула она.

Скелет-Георгий, невозмутимый, как часовой на посту, слегка наклонил свою «голову», думая над предложением.

— Ни стоит, — ответил он. — Это может отпугнуть птиц.

Вокруг них, как почётный караул, толпились члены «Дружины Иваныча» — около тридцати подростков. Дружина увеличивалась семимильными шагами. Они стояли идеально ровно: мальчики в строгих чёрных брюках, девочки в элегантных чёрных юбках. Все в белоснежных рубашках, и каждый с гордостью поправлял свой алый галстук. Лица ребят не светились воодушевлением, но они чувствовали, как с каждым днём «Дружина» становится не просто клубом, а настоящей силой в школе, - той самой «крутостью», которая раньше ассоциировалась лишь с шумом и беспорядком. Теперь же крутость измерялась умением нести порядок.

Скелет-Георгий, словно хирург, внимательно осматривал скворечник, сантиметр за сантиметром. Его «пальцы-кости» аккуратно ощупывали каждую деталь, будто проверяли пульс живого существа.

— Высота — около 30 сантиметров, ширина дна — 15, диаметр летка — 3,5–5 сантиметров, — отчеканил он, сверяясь с «советской базой данных», хранящейся в его электронных недрах. — Да, Ксюшечка, это пригодно для жизни птиц.

Ксения не смогла сдержать ликования и подпрыгнула на месте:

— Ура! Классный домик получился! А когда будем забивать его к стволу?

— Мы постараемся привязать его проволокой, — ответил Скелет-Георгий. — Нужно бережно относиться к деревьям, Ксюша. Представь: мы не вбиваем гвозди, а договариваемся с деревом — «разреши нам помочь птицам найти дом».

В этот момент атмосфера изменилась. В класс, будто приговоренные к казни, с красными галстуками и школьной формой, вошли Вова, Юра и Пельмень. Они шаркали ногами, избегая взглядов одноклассников, свои лица мучеников не отрывали от пола. Было ясно: их недавнее зачисление в «Дружину Иваныча» стало для них личной трагедией, страшнее любой тюрьмы.

Скелет-Георгий нарушил тягостную тишину:

— Кроме исключительных случаев, когда некоторых нужно перевоспитать и приобщить к труду, Ксюша, — произнёс он с интонацией судьи, зачитывающего приговор. — Так что гвозди мы не отменяем.

Затем он повернулся к троице, которая смотрела на скворечник с таким видом, будто перед ними лежал загадочный артефакт с другой планеты.

— Товарищи, займитесь-ка, пожалуй, облагораживанием, — скомандовал он, демонстративно поднимая свои «пальцы-кости», словно сержант на плацу. — Убираем мусор вокруг школы. Вы трое — отдельное звено «Дружины». Кто больше соберёт мусора и очистит участок школы, тому будет смягчён «исправительный режим». А особо отличившиеся могут заслужить упоминание в стенгазете Ксюши. Бегом!

Ксения, не в силах сдержать восторга, снова подпрыгнула на месте, хлопая в ладоши:

— Да-да, слышали? Бегом!

«Банда трёх» молча переглянулась, их лица выражали смесь ужаса и обречённости. Но приказ есть приказ. С тяжёлыми шагами, мучительно, они направились выполнять задание, а Ксения провожала их озорным взглядом.

***

На следующем уроке труда, недалеко от школы им. Пушкина, в парке, где ветер шелестел листвой, а солнечные лучи играли на траве, Вова Савельев, стиснув зубы, мучился, пытаясь забить скворечник к дереву. Где-то вдалеке щебетали птицы, будто подшучивая над неуклюжими школьниками. Бедный Вова, его лицо покраснело от напряжения, а руки дрожали от усилий. Молоток прыгал в его ладонях, как живой, а гвозди упрямо не желали входить в древесину. Двое его дружков — Пельмень и Юра — стояли рядом, скрестив руки на груди, и с недоумением наблюдали за тщетными попытками Вовы; теперь их командир стал предметом насмешек. Лица Юры и Пельменя выражали смесь скуки и лёгкого ужаса: они явно не понимали, как вообще можно справиться с этой «миссией».

Рядом стояла Скелет-Татьяна: смирно, ровно, её металлические суставы поблескивали на солнце, а красный галстук контрастировал с холодным блеском корпуса. Около семи школьников, вооружённых инструментами, с интересом следили за происходящим, перешёптываясь и хихикая. А маленькая Ксения, словно советская пионерка с современным уклоном, носилась вокруг с самокатом, звонко смеясь над пытками Вовы.

— Может, сделаем проволокой? Ты говорила — гвоздём вредно для дерева… — с надеждой в голосе обратилась Ксения к Скелету-Татьяне, наблюдая, как Вова в очередной раз промахивается и едва не бьёт себя по пальцу.

Некая жалость пришла к девочке, когда она вспомнила, что Вова недавно чуть не сломал себе пальцы, пытаясь сразиться со Скелетом за школой.

— И проволока тоже вредна, — твёрдо отрезала Скелет-Татьяна, скрестив «руки» в характерном жесте.

— Я не буду делать эту фигню! — вдруг заорал Вова, потеряв терпение.

С размаху он швырнул молоток на траву, и тот с глухим стуком отскочил к корням старого дуба.

Скелет-Татьяна молниеносно схватила его за руку; её металлические пальцы были холодны и твёрды, как сталь.

— Тише, шнурки в стакане! — произнесла она с ледяной невозмутимостью.

Вова замер, удивлённо уставившись на неё. Фраза показалась ему абсурдной, но… что-то в тоне Скелета заставило его мгновенно успокоиться. Он вспомнил: сопротивление этим странным роботам-педагогам может обернуться серьёзными неприятностями; директор школы явно на их стороне.

— Товарищи, сейчас же подберите молоток, — скомандовала Скелет-Татьяна, обращаясь к Юре и Пельменю. Её голос не допускал возражений.

Пока двое дружков Вовы нехотя направились поднимать злополучный инструмент, Ксения, не теряя времени, обратилась к Скелету-Татьяне:

— Можно я прокачусь чуть-чуть… пока этот Вова всё доделает?

— Да, милая, можно.

И Ксения, словно ракета, сорвалась с места. Её самокат заскрипел, рассекая воздух, а смех эхом разнёсся по парку. Она мчалась между деревьями, ловко объезжая корни и скамейки, наслаждаясь свободой и лёгким ветерком в волосах. Но вдруг её весёлый бег прервался: впереди, на старой деревянной скамейке, расположилась группа подростков. Они были явно старше Ксении — лет по шестнадцать-семнадцать. Их лица покраснели, движения были вялыми, а речь несвязной. На скамейке валялись пустые бутылки, а воздух вокруг них пропитался запахом алкоголя и сигарет. Подростки громко ругались матом.

Маленькая Ксения резко затормозила, едва не врезавшись в ствол дерева, и её глаза расширились от возмущения.

— Ого, я сейчас Татьяне скажу, и вообще вас заберут! — закричала она, сложив руки на груди, как маленький командир.

Пьяная молодёжь сначала уставилась на неё с недоумением, будто не веря своим глазам. Один из парней лениво потянулся, вытирая рот рукавом, и пробормотал:

— Чё надо, мелкая?

Но в этот момент они заметили фигуру Скелета-Татьяны, невозмутимо наблюдающей за ситуацией неподалёку. В глаза врезались её школьная форма и красный галстук, и подростки на мгновение замерли, будто увидели привидение.

— Блин… валим… чё за жесть… — прошипел один из них, резко поднимаясь со скамейки. Остальные, не раздумывая, последовали его примеру. Они подхватили свои вещи и, шатаясь, бросились вглубь парка.

Ксюша, не теряя ни секунды, развернула самокат и помчалась обратно к группе, - её глазки горели азартом, и запыхавшись, она указала рукой в сторону:

— Там… там пьяные пацаны сидели… убегают!

Все школьники, как по команде, повернули головы в указанном направлении. Скелет-Татьяна медленно кивнула, её «глаза» будто сверкнули холодным светом.

— Вон, хотите стать такими тунеядцами? — строго спросила она, обращаясь к Юре, Пельменю и Вове.

Затем она перевела взгляд на Ксению и добавила с лёгкой улыбкой:

— Ксюшечка, они совсем страх потеряли и не завяжут с этой сивухой. Не переживай. В следующий раз мы сообщим по месту работы их родителей.

***

Той же ночью, Вове Савельеву приснился кошмар, будто сотканный из самых потаённых страхов. Он оказался посреди школьного двора, вместе с Юрой и Пельменем, но двор был не таким, как всегда. Тишина окутала пространство, густая, как вязкий туман. Казалось, город опустел: ни звука, ни движения — только безмолвная пустота. Вова стоял с граблями в руках, словно обречённый воин перед битвой, - а битва уже началась. На него обрушивался нескончаемый поток осенних листьев, они летели отовсюду, кружились в безумном танце, образуя гигантскую живую гору прямо перед Вовой. Листья, будто наделённые злым умыслом, стремились окутать его, поглотить целиком. Лицо Вовы пылало, искажаясь в отчаянной гримасе; он отбивался от листьев с безумной скоростью, взмахивая граблями с яростью. Его движения были судорожными, почти истеричными, -он пытался сокрушить этот кошмарный вихрь, но листья не прекращали атаки. Они кружились, закручивались в спирали, угрожающе нависали, словно живое существо, жаждущее задушить свою жертву. Вова чувствовал, как эта гора листьев тянет его внутрь, пытается всосать, как чёрная дыра. Сердце колотилось в бешеном ритме, дыхание срывалось на полу-крики; его рука, сжимающая грабли, двигалась с невероятной скоростью, выписывая круги в воздухе. Казалось, ещё немного, и рука отделится от тела, не выдержав этого безумного темпа. Сильный ветер, рождённый вихрем листьев, трепал волосы Вовы, бросал их то вперёд, то назад. Он вглядывался в даль, но не видел ни конца, ни края этому кошмару. Листьям не было числа, они заполняли всё пространство, пожирали время, и Вова отчётливо понимал: его секунды сочтены.

Но самое жуткое ждало его чуть в стороне. Совсем рядом стояла невозмутимая девочка. Она напоминала Скелета-Татьяну, но была живой: настоящая советская школьница в пионерской форме, с алым галстуком, пылающим на фоне бледного лица. Её взгляд был холоден и насмешлив. Она наблюдала за агонией Вовы с каким-то извращённым наслаждением, слегка изгибая губы в улыбке. Листья послушно обходили её стороной, словно признавая её власть над этим кошмаром.

«Ну что, товарищ, сколько ты ещё продержишься?» — читалось в её взгляде. Этот немой вопрос резал хуже кинжала, усиливая отчаяние Вовы.

Чуть поодаль мучились Юра и Пельмень. Они смотрели на Вову, прикрыв глаза от ветра. Вокруг них клубился мистический туман, и листья появлялись словно из ниоткуда, плотным потоком обрушиваясь на Вову. Юра и Пельмень держали в руках мусорные мешки, куда падали лишь жалкие крупицы листьев — те, что Вове удавалось отбить. На земле валялись инструменты — мётлы, совки, лопатки, - видимо, для будущих заданий, если удастся выстоять.

Но кажется Вова окончательно теряет силы, и листья уже окутали его с головы до ног, обнимают, и почему-то с такой силой, что Вове уже мерещится, что он жертва змеи, - эти листья, они как удав, который навивает кольца на жертву и теперь готов раздавить, - и если сдавит, то и буйвола сможет превратить в верёвку ….

Вова расслабляется и сдаётся, и …

Вдруг — пробуждение. Холодный пот струился по лицу Вовы, простыни смяты. Это был всего лишь сон, - мистический, кошмарный субботник, рождённый глубинами подсознания, - сон о Скелете-Татьяне, воплотившейся в живую пионерку, которая словно мстила Вове за его проступки; за хулиганьё, за унижения Бориса, за грязный язык, за брошенные сигареты и жвачки во дворе.

И в тот день Вова просыпался ещё несколько раз, каждый раз с одним и тем же ощущением, будто кошмар всё ещё держал его в своих цепких объятиях.

13. Колонна красных

Школьное утро выдалось знойным — но никто и не смотрел в окно. Когда взвизгнул звонок на первую перемену, коридоры школы имени Пушкина неестественно притихли, - очень неестественно. Несколько подростков притаились на подоконниках. Одни как-то судорожно листали тетрадки, старательно делая вид, что полностью погружены в учёбу, а другие, бросая короткие, испуганные взгляды по сторонам, доставали мобильные телефоны — но тут же инстинктивно прикрывали их телами, словно оберегая какую-то запретную тайну.

Мальчишки и девчонки бесцельно бродили по коридорам, и почему-то, их глаза — широко раскрытые, настороженные, будто готовые в любой момент уловить опасность. И каждый из них инстинктивно сжимался, стараясь не выделяться, будто пытаясь стать меньше, как можно менее заметным.

Никогда прежде в этих стенах не витал такой тихий, но очень ощутимый страх. Теперь он был здесь, осязаемый, как вязкая паутина, опутывающая каждого. Школьники словно разыгрывали жалкую пантомиму «нормальной» жизни: тихие разговоры, осторожные шаги, но всё это было лишь маской, за которой скрывалась приглушённая паника.

Девчонки ходили и перешёптывались, но их речь стала предельно лаконичной, будто каждое слово могло стать роковой ошибкой. Мальчишки двигались механически, и в основном, их взгляды упирались в пол, а некоторые даже не осмеливались подняться взглядом выше нескольких сантиметров.

Что же происходит? Тела школьников словно сжимаются под невидимым прессом, их плечи опущены, спины сгорблены, руки прижаты к телу; они будто надеются, что их просто не увидят. Но при этом их восприятие пространства обострилось: теперь они не просто видели его глазами — они ощущали кожей. Шёпот и осторожные движения всё ещё наполняли коридоры, и в этой кажущейся обыденности продолжала таиться угроза.

А затем - стало ещё тише. Где-то за углом, казалось, зарождалась буря, - и не природная. Она надвигалась медленно, и неотвратимо, как приговор. Тела некоторых школьников теперь сжались ещё сильнее, словно пытаясь провалиться сквозь пол. Мальчишки на подоконниках заёрзали, суетливо поправляя рюкзаки, будто пытаясь подготовиться к чему-то неизбежному.

И вот он — Скелет-Георгий. Он появляется из-за угла, и он намного выше и прямее, чем есть на самом деле. За ним, как верная свита, тянется колонна членов Дружины Иваныча — это подростки в алых галстуках, напоминающие не школьников, а солдат на параде.

Они движутся с пугающей синхронностью, их шаги чёткие, уже механические. Их взгляды, прежде узнаваемые, теперь уже не узнаваемые; они холодные, пронизывающие, будто рентгеновские лучи, сканирующие каждого в коридоре. Казалось, даже пылинки на стенах осторожничают, предчувствуя неминуемый суд.

Удивительно, как в одно мгновение атмосфера изменилась, и плечи мальчишек и девчонок дёрнулись вверх в искусственном порыве дисциплины, и тела застыли в неестественной, напряжённой позе - «смирно».

Они явно боятся встретиться взглядом с членами Дружины, с этими холодными, без-эмоциональными лицами. А красные галстуки, ещё недели назад - символ гордости, - теперь кажутся знаком принадлежности к тайному ордену, обладающему властью карать и миловать.

Колонна продвигается вперёд. Надо же, членов Дружины теперь на порядки больше, - как же она успела обрасти. Их стало так много, что кажется, будто большая часть школы уже примкнула к Дружине Иваныча. Но лица … они будто выточены из камня. И они сканируют каждого, не упуская ни единой детали.

И вдруг — нарушение порядка. Один из мальчуганов, беспечно прислонившись к стене, жевал жвачку, полностью погружённый в свой мини-мир. Он был единственным, кто не заметил надвигающейся угрозы, поглощённый игрой в своём мобильнике.

Но мгновение — и его глаза встретились с ледяным взглядом Скелета-Георгия. Мальчик замер, и инстинктивный зевок застыл на губах, не успев вырваться наружу. Несколько секунд он смотрел на колонну, не понимая, что сделал не так. А колонна смотрела на него с молчаливым недоумением, - десятки недоумённых, холодных лиц глядели на него, в абсолютной тишине. Они чего-то ждут, они смотрят без единой эмоции, - это вопросительные физиономии, - десятки бесшумных вопросительных лиц.

«Чего они хотят? Что я сделал?» — читалось в широко раскрытых глазах мальчика. Но ответ пришёл мгновенно — мальчик, почувствовал, что нужно срочно выпрямиться, и тут же тело само выпрямилось. И тогда, колонна красных двинулась дальше, не удостоив нарушителя дополнительного внимания.

И пока Дружина отдалялась, во многих головах пронеслось - «Фух… На этот раз прошли мимо… Эта паршивая улыбчивая черепаха в очках на галстуках не заметила меня…»

И вскоре колонна окончательно исчезла, но при этом, всё ещё была тут.

***

Тот день, казалось, навсегда въелся в память Миши. Он стоял в самом центре школьного двора; это была одинокая фигура, окружённая кольцом враждебного молчания. Солнце, будто соучастник происходящего, безжалостно палило сверху.

Миша принадлежал к той поросли подростков, что с упоением повторяла взрослые фразы, как попугаи. Он любил отпускать язвительные комментарии о директоре — Семёне Козловском, о политиках, о всей стране. Эти слова он впитывал с детства из бесконечных домашних монологов матери, где политики превращались в «недочеловеков», а страна — в тонущий корабль. В школе он копировал эту манеру, ощущая себя взрослым, значимым, пока не осознал, насколько хрупка эта иллюзия власти над словами.

В последнее время он пытался сдерживаться, но старая привычка дала о себе знать на последнем уроке. Всего лишь пара шуточных фраз другу, лёгкая насмешка над учителем, который позволил себе человеческую слабость — поделиться горем. Учитель рассказывал о смерти отца, глядя в окно, и его голос был полон боли, а долгие паузы казались исповедью. Но для Миши это стало поводом для шутки, он не видел за драматизмом подлинной трагедии.

- Смотрит в окно, как петух, хаха. – наклонившись к дружку, шептал Миша, еле сдерживая смех.

И он не подозревал, что за его спиной сидела Полина — активный член «Дружины Иваныча». Она ловила каждое слово, фиксировала интонации, запоминая даже мимолётные эмоции. Да, Полина теперь была не просто одноклассницей, а скорее охотницей. И Миша стал её добычей.

Теперь Миша стоял в кольце «красной армии» — подростков в галстуках с эмблемой черепахи. Впереди, как зловещий идол, возвышался Скелет-Дмитрий — вождь этой армии. Его взгляд, острый, как лезвие, пронзал Мишу насквозь.

Мальчик метался взглядом по окнам школы, искал спасения. Лица учителей мелькали за стёклами, скорее, как призраки — они наблюдали, но не вмешивались.

— Рассуждаем о политике, товарищ? Смеёмся над учителем? — голос Скелета-Дмитрия разрезал воздух, как нож.

И мальчик стал лихорадочно оглядываться, будто искал предательский жучок, выдавший его мысли. А затем столкнулся с взглядом Полины. Её улыбка была похожа на оскал победителя; она ждала этого момента, как актриса ждёт аплодисментов.

— Наша Полина не прошла мимо! — провозгласил Скелет-Дмитрий с пафосом палача, объявляющего приговор.

В глазах Полины вспыхнул огонь триумфа; через секунду она уже купалась в этом моменте славы.

Скелет-Дмитрий обернулся к своему отряду:

— Товарищи, готовьте бумагу и ручку. Напишем родителям Полины благодарственное письмо!

И несколько подростков в красных галстуках сорвались с места, как послушные псы, выполняющие команду хозяина.

Скелет-Дмитрий вновь повернулся к Мише, а взгляд Миши скользил по толпе, пока не остановился на Борисе Макарове, стоявшем в самом конце шеренги. Борис стоял, опустив голову, и его лицо выдавало внутренний протест; но всё же он не двигался. И возможно, сейчас, являясь частью этой красной толпы, он вспоминал тот самый день, когда Скелет-Юлия, в школьном буфете, толковала ему о совести и трусости Понтий Пилата, о его страхе перед толпой, - и чем больше Борис вспоминал об этом, тем больше хотел провалиться в землю, ощущая себя "Пилатом", который не находит в себе смелости отойти от красной колонны.

А из окон школы за происходящим наблюдали уже десятки пар глаз. Некоторые подростки бледнели, другие нервно переглядывались, но никто не решался вмешаться; они представляли себя на месте Миши, и холодок пробегал по спине.

Скелет-Дмитрий всё ещё смотрел на Мишу, а затем прогремел его голос:

— Позор!

Металлический палец вождя медленно поднялся, указывая на Мишу.

— Позор! — повторил он, и его голос зазвучал с новой силой, усиленный эхом двора.

Как по команде, десятки рук взметнулись вверх. Теперь десятки пальцев указывали на дрожащего мальчика. Для Миши пальцев было бесконечное число. И грянул хор голосов:

— Позор! Позор! Позор!

Хор был ритмичный, синхронный, беспощадный.

Миша дрожал ещё сильнее, как лист на ветру, и его колени подкосились.

А потом, слеза скатилась по его щеке.

14. День Победы

В день памяти Великой отечественной войны, старый Ветеран, приглашённый в школу им. Пушкина, ехал в метро, с трудом удерживая равновесие. Больная нога пульсировала тупой болью с каждым покачиванием вагона, а ордена на груди будто стали тяжелее, давили на сердце. Сначала он стыдливо опустил глаза, боялся встретиться с чужими взглядами, потом начал беспокойно озираться по сторонам, выискивая взглядом свободное место, куда можно присесть. Вокруг царило безразличие; люди вокруг вели себя так, будто ветерана не существовало вовсе. Кто-то громко смеялся, перебрасываясь шутками, кто-то небрежно бросал короткие фразы с неприкрытой грубостью, порой переходящей в откровенную брань. И никто не смотрел на старика, никто не замечал его присутствия, словно он был призраком из другого времени, неуместным гостем в этом суетливом мире.

Прямо перед ветераном сидел юноша. Сидел расслабленно и вальяжно. Он устроился так, будто занимал не сиденье в метро, а собственный трон. Ноги широко раскинуты, будто он обозначал границы своей территории, будто хотел показать всем вокруг: «Это моё пространство, и никому сюда нет доступа», и эта поза была не просто невежливой — она была оскорбительной. Она словно говорила: «Ты для меня не существуешь. Твои заслуги, твоя боль, твоя старость — ничто по сравнению с моим комфортом».

Юноша был погружён в свой собственный мир, отделённый от реальности толстыми стенками огромных наушников. Из них вырывался монотонный бит — резкий, навязчивый, словно молотом стучащий по нервам. Клубная музыка отупляюще действовала на сознание. Лицо юноши было безжизненной маской. Глаза полуприкрыты, взгляд пустой, лишённый эмоций. Усталость на лице казалась не физической, а духовной — будто он уже давно потерял интерес ко всему, что происходило вокруг. Ни одна мышца не дрогнула, ни один мускул не выразил даже тени сочувствия, когда старик, пошатываясь, стоял прямо перед ним. Юноша видел ветерана — но не замечал его. Видел его боль — но не хотел её понимать.

Старик не хотел, или не умел, как-то привлечь к себе внимание, продемонстрировать свою боль, свою нужду, - совершенно не умел.

Глаза ветерана продолжали искать свободное сиденье, боль в ноге усиливалась, и воображение рисовало пустой пассажирский диванчик, - каким спасением это казалось старику. Но в реальности там были ноги того юноши, которые теперь казались старику огромными скалами.

А ведь всё было так просто. Если бы юноша сел чуть прямее, чуть скромнее, если бы чуть сдвинул ноги… Тогда освободилось бы место для ветерана. Но он не сделал этого. И даже не подумал об этом.

***

В школе имени Пушкина недавно развернулась картина, достойная кисти мастера: мероприятие в честь Великой Отечественной войны. Школа превратилась в живое полотно памяти и уважения. День этот, девятое мая, пропитан был эхом фронтовых шагов, ароматом гвоздик и торжественным шёпотом истории. И в самом центре этого вихря памяти стояли они — наши Скелеты. Это были неутомимые организаторы, превратившие обычный школьный день в праздник с большой буквы.

Они трудились с поразительной самоотдачей: классы заиграли новыми красками — георгиевские ленты, словно огненные нити времени, протянулись по стенам; плакаты с гордой надписью «С Днём Победы!» стали знамёнами этого дня; тематические стенды рассказывали без слов о подвигах предков. Всё было продумано до мелочей; атмосфера получилась не просто праздничной, а пронзительно искренней, будто сама история спустилась в школьные коридоры. Отражения красных флагов дрожали в оконных стёклах, как трепетные сердца, напоминая о цене Победы.

В эту торжественную симфонию вплелись фигуры ветеранов — девяностолетние старцы с медалями, с орденами чести на груди. В руках у каждого — скромные букетики гвоздик, будто хранители памяти, готовые передать эстафету новым поколениям. Они передвигались медленно, с трудом, но в их походке читалась несгибаемая гордость; их глаза, выветрившиеся временем, но не утратившие блеска, с изумлением скользили по стенгазетам, историческим фотографиям, и на мгновение реальность размывалась: они переносили себя в другую эпоху, в то время, которое защищали.

— Неужели такие школы есть? — с недоверием прошептал ветеран с тонкими, как паутинка, седыми усами, внимательно разглядывая стенд с детскими рисунками. Его пальцы, испещрённые морщинами, осторожно коснулись бумаги, будто боясь разрушить хрупкую реальность.

— А ведь я в этом классе когда-то учился… — неожиданно добавил другой, с медалями, плотно прижатыми к груди, словно они были частью его самого. Его взгляд задержался на старой фотографии у окна — там, где когда-то стояла парта, за которой он мечтал о будущем. — Вот здесь сидел… — он провёл рукой по стеклу, пытаясь стереть пыль десятилетий.

Один из ветеранов, нам с вами уже знакомый, весь погрузившись в себя, и явно, уже наполнившись в душе, тихо поделился с товарищем:

— Я в метро ехал сюда… Молодой человек сидел, ноги вытянул широко, в ушах — эти штуки… для музыки… Видел меня, но места не уступил… Ну и молодёжь пошла… — в его голосе сквозила горечь. …

Но, переступив порог школы, он словно вдохнул другой воздух. Уважение, исходившее от стен, от ребят с красными галстуками и забавной черепашкой, от Скелетов, наполнило его сердце теплом.

Знакомство с Скелетами стало для ветеранов настоящим потрясением. Сначала — ступор: форма «Дружина Иваныча», алые галстуки, - чёткая, почти советская речь. Но вскоре лёд растаял. Узнав о научном эксперименте, ветераны расслабились, их лица озарились улыбками. Скелеты, будто ожившие герои прошлого, покорили стариков мгновенно. Ветераны обращались к ним по именам, с теплотой, почти отеческой, а на остальных школьников почти не обращали внимания.

— Ах, какая праздничная линейка у вас была, ребята! — не сдержал восторга ветеран с живыми, искрящимися глазами. Он остановился перед мальчиком в красном галстуке, как перед отражением своего юного «я». — Как же вас там?

— Мы — «Дружина Иваныча», — с гордостью ответил мальчик, чеканя слова, словно отдавая честь.

- Это наши Скелеты, это они всё … - неловко вскрикнула Ксюша Петрова, резко влетев в разговор и чуть не напугав ветерана.

— Да-да! — воодушевился ветеран; его голос дрожал от эмоций. — Первый раз такое вижу! Столько школ нас приглашали, но у вас я прям как дома… Ваши Скелеты — умницы! Это же наши дети, наши советские Юлечки и Танечки… — он на мгновение замолчал, будто сражаясь с подступающими слезами, затем повернулся к старому товарищу-брату и добавил с тёплой улыбкой: — А помните, как мы в пионеры вступали? Я тогда так волновался, что галстук надел задом наперёд! Ха-ха!

Эмоции переполнили ветерана; он прикрыл лицо носовым платком, скрывая слёзы радости и ностальгии. Его товарищ, слушая этот рассказ, тихо кивнул, вспоминая собственные шалости из далёкого прошлого.

Цветы, открытки, подарки лились рекой. Скелеты, идеально, как дирижёры, вели этот праздник, отодвинув на второй план учителей, старших, даже директора. Они сопровождали ветеранов по школе, рассказывали, показывали, благодарили за мирное небо. Сегодня медали ветеранов блестели, как никогда.

Кульминацией стал праздничный концерт в актовом зале — снова творение рук Скелетов. Стихи, музыкальные номера — всё было пронизано уважением к подвигу предков. Ветераны аплодировали стоя, светились, кричали «Браво!». А учителя и директор, наблюдая эту картину, впервые за долгие годы ощутили подлинную гордость.

- Дмитрий мой родной!. - кричал один из кругленьких, сияющих и бодрых ветеранов. Это был старичок, которому было лет восемьдесят семь, но его энергии, пожалуй, могли бы позавидовать и молодые. Сегодня, казалось, он не отрывал взгляда от Скелета-Дмитрия, - его голова автоматически двигалась синхронно с движениями Скелета, - он то и дело искал повода побольше побалагурить с Дмитрием, поделиться с ним воспоминаниями. Ох, как же хочется рассказать ему всё! Ветеран однозначно помолодел лет на двадцать.

Но самым трогательным моментом стал финал мероприятия. Когда последние аккорды стихли, Скелеты выстроились в линию у входа в школу. В их «руках» — маленькие белые коробочки. По команде они одновременно открыли их, и в небо взмыли белые голуби; лёгкие, как мечты, они кружили над школьной площадкой, в лучах солнца, словно унося с собой благодарность потомков. Скелеты, «Дружина Иваныча», Ветераны, Учителя, Школьники и даже ненавидящие школу, подростки, в эти секунды, как одна семья, молча смотрели, как белые птицы, отражаясь в стёклах школьных окон, устремились к горизонту. Их полёт стал живым символом надежды, соединившим прошлое, настоящее и будущее. А гвоздики, оставленные ветеранами у школьного мемориала, словно шептали ветру: «Мы не забудем».

***

Когда отзвучали последние поздравления, посвящённые девятому Мая, в классе воцарилась уютная, чуть ленивая атмосфера. Младшеклассники доедали свои тортики — кто с мечтательной улыбкой, кто с детской торопливостью. Парты, сдвинутые в спешке подготовки к мероприятию, теперь образовали огромный стол с угощениями.

В этом сладком хаосе особенно выделялся один мальчик. Его глаза горели восторгом, голос звенел от предвкушения: — Мой папа скоро купит «Гейм Бой»!

Друзья жадно ловили каждое слово, их взгляды горели завистью и восхищением.

— Синий «Гейм Бой», я хочу синий… Кстати, он нашёл место, где можно купить картриджи за дёшево. У меня будет столько игр…

Его голос дрожал от предвкушения, будто он уже держал в руках заветную коробку.

А неподалёку, Ветераны уже прощались со школой. Их лица светились тихой радостью, они уносили с собой частичку этого дня. Они выглядели довольными, и действительно - счастливыми.

Учительница вбежала в класс и взмахнула руками:

— Так, дети, быстро идёмте, попрощаемся с Ветеранами, быстро-быстро…

Дети сорвались с мест: смех, топот, радостные возгласы. Но Ветераны уже не смотрели на них. Школьники, с их шумом и смехом, стали просто фоном; они стали декорацией в этом прощальном спектакле. Ветераны были погружены в свой мир — мир воспоминаний, уважения и тихой благодарности.

И вот, один из Ветеранов, с благородной осанкой, элегантно наклонился перед металлической фигурой. Его движение было почти театральным. Он поцеловал костяную руку Скелета-Татьяны. Губы нежно коснулись холодной металлической руки. Поцелуй ветерана был настоящим, он словно вылил в этот жест всю свою душу, - душу, которая была сегодня невероятно согрета. Сколько же в этом жесте было тепла и искренности...

И голос Ветерана, - мягкий и проникновенный, наполнил коридор:

— Спасибо тебе, Танечка. И всей школе, за такой день.

15. Дыхание по Вилунасу

Алла и Антон, сотрудники научно-исследовательского института, сидели, взявшись за головы, и смотрели друг на друга с сожалением. Весь институт словно дребезжал от вальса Хачатуряна, который был включён на полную громкость, и доносился из лабораторной Ивана Ивановича. Алла с нежным и каким-то обречённым выражением лица поглядывала на Антона, прикусив губу так, словно говоря – «ну чем же тебя утешить?». Антон смотрел в сторону двери кабинета лабораторной Иваныча, и с такой напряжённой физиономией, будто сейчас полетит по коридору, вышибет ногой дверь и что ни будь с ним сделает. Алла будто чувствовала эти его мысли, и сама думала о том же, и в следующую секунду оба зажались, почувствовав вину – «боже, как они могли о таком даже подумать?», а затем – «какие мы плохие всё-таки …», а затем – «но ведь это ни в первый раз, каким бы он не был гениальным учёным, этот Иваныч, но уши дребезжат уже неделями, потолок и стены постоянно будто в землетрясении» …, а затем – «а может мы преувеличиваем? … да нет ….». И наконец, Антон, видя, что Алла уже осторожно пытается ласкать его плечо, чтобы немного утихомирить его пожар внутри, сначала хулиганисто показал средний палец в сторону двери лабораторной, а потом положил конец этой игре в молчалку и высказался:

Антон: Он спятил… Аллочка мы тут ни сможем работать, … он с ума сошёл …

Алла: Может поговорить с ним? А? давай зайдём к нему как ни будь, а чего? Почему нет? С вином, с бонбоньеркой ….

Антон: Ага, празднично зайдём и скажем – можете пожалуйста не включать на полную Хачатуряна?

Алла: Антон я серьёзно. Как ни будь мягко намекнём ему. И вообще мы же в конце концов работаем вместе, представляем этот, как он говорит, выдающийся институт. Когда в последний раз мы с ним беседовали-то? Зайдём и расспросим его о роботах этих … Ты вообще в курсе как они там престиж этой Пушкинской школы подняли? Это же повод его поздравить, это же считай Иван Иваныч совершил подвиг для школы.

Антон: Не знаю … вообще это больная тема, он же пол-жизни с этими роботами мучился ... там и государство ему мешало, не давали ему эти эксперименты проводить ...

Алла: А мы не будем говорить с ним о прошлом, просто поздравим со школой, чуть-чуть расспросим о Скелетах, он же их любит как живых, ты заметил? Мы тоже будем их ласково называть, и в конце мягко попросим насчёт музыки …

Антон: Ну не знаю, что-то мне ни хочется так с ним сближаться, честно …

***

Учёный Иван Иванович валялся на диване, погружённый в таинственный ритуал; его дыхание было неровным, прерывистым; он будто исполнял некий священный танец воздуха, механически втягивая и выталкивая его из лёгких. В лаборатории царил хаос звуков: громко, почти вызывающе, гремел вальс Арама Хачатуряна к драме Михаила Лермонтова «Маскарад». Роковые интонации, нежность и фатализм гениального композитора заполняли стены лаборатории, сплетаясь в причудливый гобелен эмоций. Музыка резала слух, вибрировала в воздухе, а Иван Иванович лежал с закрытыми глазами, полностью растворяясь в мелодии; его лицо сейчас выглядело почти блаженным. Лёгкая улыбка то и дело проскальзывала на его губах, как будто он общался с невидимым собеседником. Вокруг него царил творческий беспорядок: на столе и диване хаотично были раскиданы тоненькие книги с загадочным названием «Рыдающее дыхание». Их потрёпанные корешки и загнутые страницы рассказывали о долгих часах, проведённых за изучением этой странной методики.

Внезапно тишину разорвал звук открывающейся двери. В лабораторию ворвался Кирилл, - его лицо выражало смесь ужаса и недоумения. Он застыл на пороге, будто столкнулся с чем-то потусторонним. Несколько секунд он молча разглядывал отца, затем стремительно подошёл к магнитофону и резко выключил музыку. Тишина обрушилась на комнату, как тяжёлый занавес.

— Пап, от твоего Хачатуряна уже все стены института ходуном ходят! — воскликнул Кирилл с раздражением. — Мы не на светском балу! Вот поедешь на дачу — и там слушай Хачатуряна сколько влезет!

Иван Иванович резко распахнул глаза, будто его выдернули из сладкого сна. Его лицо озарила широченная улыбка, почти детская.

— Сыночеееек… ну ты чего? — протянул он с нарочитой обидой. — Какая дача, опять ты за своё?

Кирилл окинул взглядом разбросанные книги, и его брови удивлённо взметнулись вверх.

— Это ещё что такое, пап? — спросил он, указывая на стопку брошюр.

Иван Иванович вскочил с дивана с юношеской энергией, схватил одну из книг и торжествующе поднял её в воздух.

— Родноййй! — воскликнул он с энтузиазмом. — Это волшебная вещь! Это методика рыдающего дыхания! Её открыл этот вот потрясающий мужичок… э-э-э… Юрий Вилунас!

Кирилл нахмурил брови, его лицо стало серьёзным.

— Пап, ты в своём уме? — спросил он с ноткой отчаяния.

Иван Иванович, не замечая нарастающего напряжения, пустился в объяснения:

— Сынок, мы дышим неправильно! Выдох должен быть продолжительнее вдоха — только тогда образуется правильный газообмен в организме, и никаких болезней, сыночек! Во времена моего СССР был же профессор Бутейко — он говорил то же самое, и доказал, что правильный газообмен, это когда в организме в три раза больше углекислого газа, чем кислорода. Он же объяснял, - если газообмен нарушается из-за короткого носового выдоха, то молекулы кислорода, которые мы вдыхаем, слишком прочно соединяются с гемоглобином крови, который разносит кислород по всем органам и мышцам … Только вот не послушали наши врачи… Да-да, сын, тот кислород который ты вдохнул час-два назад, он в органы весь ни попал … часть кислорода прочно соединилась с гемоглобином, из-за неправильного короткого носового выдоха, и …

Кирилл повысил голос, его терпение достигло предела:

— Пап, хватит! Ты опять ищешь волшебные таблетки?

Иван Иванович широко улыбнулся, будто не слыша упрёка в голосе сына.

— Сыынннооочееек! Какие таблетки? Какие лекарства? — воскликнул он с воодушевлением. — Вот почитай! — он ткнул пальцем в книгу. — Природа, создавая нас, не рассчитывала на лекарства. Все механизмы внутри нас — мы просто неправильно дышим!

Кирилл тяжело вздохнул, его плечи поникли.

— Пап, дыши сколько угодно, как хочешь. Но я тебя снова предупреждаю: ещё раз узнаю, что тебе было плохо — и без спроса отвожу на дачу.

— Какая дача, Кирюша? — перебил его Иван Иванович с азартом. — Я сегодня разговаривал с Козловским. Ты не представляешь, как школа меняется! В мою Дружину каждый день ребята добавляются, уже субботники проводят!

Кирилл посмотрел на отца с нескрываемым беспокойством. Его голос стал жёстким, почти холодным:

— Пап, меня сейчас интересует только твоё здоровье. Пожалуйста, не навреди себе этими книжками. Если это поможет — я буду счастлив. Но если почувствуешь что-то не то, станет хуже — немедленно прекращай.

С этими словами Кирилл развернулся и вышел из лаборатории, оставив отца наедине с его увлечением. Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком, словно поставив точку в этом странном диалоге двух поколений. В комнате снова повисла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Ивана Ивановича, который уже погружался в очередную дыхательную практику, совершенно не замечая ухода сына.

***

Алла всё же убедила Антона отправиться к Иванычу, и они подготовились: в руках Аллы уютно устроилась бонбоньерка, а Антон сжимал бутылку вина, словно это был щит в предстоящем сражении. Парочка замерла у двери лаборатории, откуда доносилась какофония звуков — очередная «симфония» Иваныча. Антон стукнул в дверь со всей силы. К их удивлению, учёный услышал стук. Музыка оборвалась резко. Потом дверь энергично распахнулась, и на пороге возник Иваныч, - весёлый, тощий, он буквально налетел на гостей, жадно изучая угощения острыми глазами. Алла и Антон невольно отпрянули от неожиданного буйства учёного. «Надо же, — пронеслось в их головах, — застали Иваныча в такой бодрости!»

— Милые-е-е мои-и, какой сюрприз! — пропел Иваныч писклявым голосом, будто заводная игрушка.

Алла и Антон обменялись красноречивыми взглядами, но их «радость» была столь же искренней, как улыбка статуи. Алла пустилась в искусственное ликование, её голос звенел, а Антон же ограничился натянутой улыбкой, больше напоминающей гримасу боли.

— Иван Иваныч, мы вас не побеспокоили? Мы только хотели вас поздравить… — пролепетала Алла.

— Проходите, мои хорошие, ну что вы! — махнул рукой учёный, уже предвкушая сладости.

В одно мгновение Иваныч втащил гостей в лабораторию и с такой ловкостью усадил их на диван, что те этого даже не заметили. Лаборатория для них представляла собой хаос гениальности: разбросанные книги, мерцающие приборы, обрывки формул на стенах. Алла, стараясь не выдать своего волнения, мысленно репетировала заготовленные фразы; её взгляд уже нервно скользил по комнате, пытаясь найти выход. Антон же выглядел так, будто его зажали с обеих сторон; его лицо уже кричало: «Надо бежать!»

— Иван Иванович, позвольте вас поздравить с успехами в школе имени Пушкина! Это невероятно, теперь это лучшая школа во всей стране! — выпалила Алла, словно сдавала экзамен.

Иваныч, поглощённый изучением конфет, лишь мельком взглянул на неё. Его хитрый прищур и полу-улыбка заставили Аллу недоумевать.

— Милая, это только начало, ну что ты, — произнёс он с философским спокойствием, будто речь шла о погоде.

Эта фраза повисла в воздухе, брови Антона искривились, но Алла, не теряя самообладания, продолжила:

— Мы с Антоном гордимся, что являемся частью этого института…

— Очень мило, — ухмыльнулся Иваныч, вновь погружаясь в конфеты, из которых никак ни мог выбрать одну, - он словно изучал их.

Антон одним глазом таращился на книги, разбросанные рядом с ним на диване, с названием «Рыдающее дыхание», и от этого странного названия он чувствовал, как по спине пробегает холодок. "Как интересно, - думал он, озираясь то вверх, то вниз, - вроде бы мы в одном институте с Иванычем, а ощущение, что попали в другой мир".

Диалог продолжался в том же ключе: Алла тараторила, словно заведённая, а Иваныч реагировал короткими фразами, больше похожими на загадки.

Наконец, Алла, собрав всю свою смелость, перешла к главному:

— Дорогой Иван Иванович, у нас к вам одна маленькая-маленькая просьба…

— Я весь во внимании, дорогая, — учёный уставился на неё с преувеличенным интересом, будто она собиралась раскрыть тайну мироздания.

— Вы не могли бы делать музыку чуть тише? Она слишком громко гремит, и нам иногда трудно сосредоточиться…

— Милая, музыка должна вдохновлять, а не мешать, — назидательно произнёс Иваныч, и договорил после недолгой паузы. — Но… я подумаю. Ну хорошо, мои сладкие, мне пора немного отдохнуть, у меня сегодня ещё так много работы…

Миссия провалилась, и Алла и Антон поднялись с дивана с видом побеждённых рыцарей. По пути к двери Алла, уставшая от своей болтовни, почувствовала лёгкое головокружение и слегка покачнулась.

— О, Аллочка, ну что, голова закружилась? Мы же даже вина не попробовали, что такое? — всполошился Иваныч.

— Всё хорошо, Иваныч, не обращайте внимания, это бывает…

— Как это не обратить? — воскликнул учёный, хватая её за руку.

Затем, с ловкостью фокусника он метнулся к дивану, и вернулся с книгой «Рыдающее дыхание».

— Вот, милая, почитай. Голова кружится от нехватки кислорода. Пару упражнений — и никаких покачиваний и головокружений!

Алла и Антон натянуто улыбнулись, изображая искреннюю благодарность. Когда Иваныч энергично вытолкнул их из лаборатории и прихлопнул дверь, оба выдохнули с облегчением.

— Ну что я говорил? — раздражённо буркнул Антон, как только они оказались в коридоре.

Алла молча кивнула. Похоже, музыка продолжит греметь, а их единственная надежда, — освоить «Рыдающее дыхание».

16. Таркан и Черепаха-Скелет

Учебный день угасал; день насыщенный и ровный, как свеча, догоравшая уже в сумраке кабинета директора. Здесь, в этом оплоте школьных порядков, разгорался негромкий, но напряжённый спор. Семён Козловский, словно загнанный в угол зверь, пытался отстоять привычные устои; он отчаянно пытался переубедить Скелетов, явившихся к нему с дерзким, почти революционным предложением.

Четверо Скелетов, будто стальные часовые, выстроились перед директором. Их позы были безупречны, а взгляды — холодны и непреклонны. Они принесли с собой не просто идею, а целый план переустройства школы им. Пушкина: изменение школьной программы, увеличение количества уроков и… собственноручно составленное расписание.

Козловский нервно крутил в пальцах сигарету, пуская клубы дыма прямо на лист бумаги с расписанием, - дым застилал глаза, строчки расплывались, превращаясь в хаотичный узор. «Вот бы этот дым поглотил всё разом, — мелькала у него мысль, — и избавил от необходимости принимать решение». Но Скелеты не давали ему ни секунды передышки.

— Директор, нужно срочно улучшить расписание, слишком мало часов, — чеканили они в унисон.

Козловский вжался в кресло, будто оно могло стать его последним оплотом. Он сидел неподвижно, словно парализованный, не в силах больше сопротивляться лавине аргументов. Скелеты же, видя его слабость, только усиливали натиск. Их голоса звучали всё более повелительно, фразы повторялись.

— Может… может сначала всё-таки посоветоваться с министерством? — с надеждой в голосе спросил Козловский, цепляясь за последнюю соломинку.

— Директор, оставьте эту заботу нам, —произнесла Скелет-Татьяна. — Наша «Дружина Иваныча» подготовила идеальное расписание.

— А нагрузки не многовато? — с сомнением выдохнул Семён.

— Напротив — материал будет усваиваться лучше! — прозвучал уверенный ответ.

— А если сложно будет запоминать? Всё-таки больше информации за день…

— Мы не запоминаем информацию, директор, — терпеливо объяснила Скелет-Татьяна, — мы учимся думать. Каждый ученик должен сам переваривать тему, развивая свою точку зрения.

На Козловского словно обрушилась невидимая тяжесть — будто сама атмосфера кабинета сгустилась, давя на плечи. Он чувствовал, как сопротивление покидает его, как воля уступает место неизбежности. После нескольких секунд он поднял руку в жесте капитуляции:

— Хорошо, со следующей недели, будет по вашему расписанию!

Скелеты, будто получив команду «вольно», развернулись и покинули кабинет, оставив директора наедине с дымящейся сигаретой.

Тем временем в пустующем классе развернулась другая сцена. Пожилой усатый учитель истории, которому было уже за шестьдесят, терпеливо ждал, пока Скелеты завершат свои дела. Именно здесь они провели несколько часов, скрупулёзно обсуждая и составляя новое расписание. Члены «Дружины Иваныча» оказались лишёнными права голоса — им предстояло узнать обо всём лишь завтра. Теперь Скелеты возвращались в класс, чтобы забрать свои школьные принадлежности. Учитель, устав от ожидания, позволил себе небольшую слабость — прикрыл глаза, погружаясь в дремоту. На парте, неподалёку от него, неподвижно стояла Скелет-Черепаха. Её оставила здесь Скелет-Юлия, попросив учителя присмотреть за ней.

Но когда Скелеты вошли в класс, тишину разорвал возглас изумления:

— Товарищ, где моя Черепаха?! — громко воскликнула Скелет-Юлия, обращаясь к учителю.

Тот резко вздрогнул, будто его ударило током, и мгновенно вскочил на ноги.

— Вы что себе позволяете?! — возмутился Скелет-Георгий. — Мы доверили вам заботу о Черепахе!

— Да… господи-боже, куда она улетела… — пробормотал учитель. Растерянно озираясь, он начал лихорадочно искать пропажу, заглядывая под парты и в углы класса.

— Немедленно отыщите мою Черепаху! — прогремела Скелет-Юлия.

Но Черепахи нигде не было.

***

Похитителем Черепахи-Скелета оказался тот самый турецкий мальчик — младшеклассник с прозвищем «Таркан», - настоящее имя мальчика было сложным для произношения. Вечный неудачник в игре в сотки, он давно затаил обиду на судьбу и сверстников. Его семья когда-то покинула Стамбул, проследовала через Петербург и наконец осела в Москве. Родители Таркана влюбились в Россию с первого взгляда — ещё во время туристического визита. Эта любовь стала толчком к непростому, но решительному переезду. Но сейчас не об этом…

Таркан мчался к дому, крепко прижимая к груди Черепаху-Скелета. Его взгляд метался по улице — острые, взволнованные глаза выискивали любого прохожего. «Они уже ищут меня?» — пульсировала мысль в голове. Страх сжимал сердечко ледяными пальцами: он только что совершил кражу — похитил Черепаху-Скелета Юлии. Эта шалость могла обернуться настоящей катастрофой.

Желание завладеть Черепахой терзало Таркана с самого первого дня, как он увидел её в руках Скелета-Юлии. Ни одна игрушка в мире не вызывала у него такого безумного влечения. Эта одержимость долго тлела внутри, словно уголёк, пока не превратилась в чёткий, выверенный план. И вот — звёздный час настал!

Всё сложилось идеально: после уроков Скелеты ушли из кабинета, оставив Черепаху на парте. Учитель, погружённый в дремоту, не заметил ничего. Таркан действовал как настоящий разведчик: бесшумно проскользнул внутрь, схватил драгоценный трофей и исчез так же незаметно, как появился.

Теперь главная задача, спрятать улику так, чтобы даже родители ничего не заподозрили. Мальчик спрятал Черепаху-Скелета под рубашку, потом демонстративно схватился за живот, изображая приступ боли, и прошмыгнул в квартиру.

— Что с тобой, Тарканчик? — встревожилась мать, открывая дверь и видя сгорбленную фигуру сына.

— Это… живот болит чуть-чуть… — пробормотал Таркан, спеша скрыться в своей комнате.

— Ты что там съел опять? — недовольно буркнула мать.

— Всё хорошо, ВАЙ, пройдё-ё-ёт, — отрезал он, поспешно закрывая дверь.

Мать, выдохнув с облегчением, отправилась доделывать борщ. А Таркан, не теряя ни секунды, спрятал Черепаху под кровать. Затем нарочито бодро вышел к родителям, и настолько радостный, что у матери промелькнули первые подозрения, - но она быстро отмахнулась от них, списав всё на детскую шалость.

Несколько часов спустя родители Таркана отдыхали в гостиной, погружённые в неспешную беседу. А в это время их сын, позабыв обо всём на свете, самозабвенно любовался своей добычей. Черепаха-Скелет лежала на деревянном столе, и Таркан не мог оторвать от неё взгляд. «Она моя! Моя!» — пульсировала мысль, наполняя сердце мальчишку ликованием. Он осторожно трогал искусственные кости, изучал сложный панцирь, переворачивал игрушку, пытаясь разгадать её секрет.

И вдруг… пронзительный писк разорвал тишину комнаты! Таркан замер, словно поражённый молнией. «Что я сделал?!» — пронеслось в голове. Но прежде чем он успел осознать происходящее, случилось нечто совершенно невероятное.

Черепаха-Скелет сорвалась с места с молниеносной скоростью, словно оживший механизм. В одно мгновение она преодолела расстояние до окна и вылетела наружу! Ударившись о ветки ближайшего дерева, игрушка повисла, будто застыв в нереальности.

Сердце Таркана колотилось как сумасшедшее. Он не мог поверить своим глазам. «Почему она летает?!» — крик разносился в голове мальчика. – «Пооччеемууу?» ……

Злость и изумление смешались, лицо мальчика исказилось, глаза горели огнём — и гораздо более ярким, чем когда он проигрывал в сотки.

Таркан метался у окна, пытаясь достать игрушку. Он взобрался на подоконник, но расстояние оказалось слишком большим. Паника нарастала. Решение пришло внезапно: швабра на кухне! Нужно добраться до неё, не привлекая внимания родителей.

Удача была на его стороне: родители увлечённо беседовали в гостиной. Таркан бесшумно проскользнул на кухню, схватил швабру и вернулся к окну. Лопатка почти доставала до Черепахи… ещё немного… ещё чуть-чуть! Но каждый раз расстояние казалось непреодолимым.

Послышались шаги родителей за дверью! Их смех, доносившийся из гостиной, становился всё ближе. Напряжение достигло предела. Мать уже звала сына, собираясь войти в комнату. Время будто остановилось.

«Всего лишь достать Черепаху лопаткой, аккуратно перенести в комнату и спрятать под кровать…» —успокаивал себя мальчик. Но проклятая лопатка никак не могла зацепить игрушку! Секунда… другая… третья… И вдруг — успех! Лопатка коснулась Черепахи, и Таркан, не сдержавшись, издал победный возглас. Облегчение обрушилось на него мощной волной. Он осторожно перенёс игрушку в комнату, слез с подоконника… и в этот момент - дверь распахнулась! Мать вошла в комнату. Таркан застыл со шваброй в одной руке и Черепахой-Скелетом в другой.

Теперь ему предстояло объясняться с матерью. А хуже всего, существовала реальная угроза, что вся школа узнает о его проделке. Какой позор тогда ждёт его!

***

Таркан промолчал о том странном мгновении, когда Черепаха-Скелет, будто одушевлённая, сорвалась с места и с неуловимой скоростью вылетела в окно. Мальчику казалось, что эта аномалия — личный кошмар, в который никто не поверит; лучше оставить тайну себе. Наказание обрушилось на мальчика с холодной методичностью, - Скелет-Юлия взяла дело в свои руки. По её распоряжению Ксения Петрова создала настоящий - «памятник позору». Это был огромный плакат; на нём Таркан был запечатлён в самый постыдный момент: с жадным взглядом, тянущимися к Черепахе руками. Огромные буквы кричали: «Позор Таркану!» А вокруг, как зловещие птицы, кружили слова - «Вор». Этот плакат стал центром школьной вселенной на несколько дней. Когда школьники проходили мимо, то не упускали случая отпустить едкую шутку; тут же начинались смех, шёпот, улюлюканье … Теперь его судьба была решена: «Дружина Иваныча» — место перевоспитания, куда его и отправили.

В тот день Таркан стоял во дворе школы, уже заранее опустив голову, хотя никого ещё рядом не было. Он стоял, словно провинившийся солдат на плацу. На нём уже красный галстук; и галстук, будто клеймо, обжигает шею, а значок с изображением «черепахи в очках» словно не перестаёт надсмехаться.

И мальчик стоял, ссутулившись, и пытался угадать, с какого краю послышатся эти металлические звуки, эти кости. И Таркан ждал.

Ой, кажется слева. Да, уже слышны шаги. Таркан вдохнул. И в поле зрения появилась Скелет-Татьяна. Её походка выглядела и впрямь пугающе: это были ровные, чёткие шаги, как у солдата на параде. Она остановилась перед ним, - такая прямая, холодная. Между ними повисла тяжёлая тишина.

— Ну что, товарищ, будет перевоспитываться? — голос Скелет-Татьяны прозвучал, как команда на построении. В нём не было ни капли сочувствия, только стальная решимость.

И кое как, с трудом, Таркан поднял глаза, полные вины. У! Вот он череп, повис над ним, закрыв собой всё небо. Мальчик молча кивнул, и быстренько опустил голову, только бы не видеть. Ни теряя ни секунды, Скелет-Татьяна вынесла первый приговор:

— Начнём с чтения обязательной литературы. Марш за мной в библиотеку.

17. Школа, где Пушкин улыбается?

Двор школы имени Пушкина окутан неестественной, звенящей тишиной. Словно сама жизнь отступила, оставив после себя лишь остывший контур былой суеты. Нет больше мусора на асфальте, - теперь это чистый двор. Нет ни визга тормозов у гаражей, ни весёлого хаоса игр, ни беготни по коридорам, — только безмолвие, тяжёлое, как свинцовые тучи перед грозой.

В кабинете директора, довольным видом выпрямившись у окна, стоит Семён Козловский. Его взгляд прикован к портрету Пушкина — тому самому, который долгое время молчаливо наблюдал за хаосом. Вдруг директору кажется, будто портрет ожил: губы Пушкина чуть изогнуты в едва заметной улыбке, а глаза будто следят за ним с лёгким прищуром.

Козловский невольно улыбается в ответ, качает головой и шепчет, обращаясь к великому поэту: — «У лукоморья дуб зелёный…»

Он делает глубокую затяжку сигаретой, и дым, завиваясь кольцами, кажется ему похожим на причудливые узоры пушкинского стиха. Директор переводит взгляд в окно — и вдруг понимает: Пушкин будто описал именно эту картину. Не идеальную чистоту, не наведённый порядок, а нечто большее — стихийную гармонию, которая всегда жила в этой школе, прячась за беспорядком.

Что такое порядок? — задумывается Козловский. Просто ли это ровные ряды парт, чёткое расписание уроков, отчёты, подписанные в срок? Или невидимая ткань, скрепляющая школу в единое целое?

«У лукоморья дуб зелёный…» — эти слова вдруг приобретают для него новый смысл. Дуб — символ порядка, устойчивости, корней. Но вокруг него — целое царство стихий: русалки, леший, кот учёный… Хаос и порядок сосуществуют, дополняя друг друга. Так и в школе: жёсткая структура нужна, но она не должна вытеснять живую энергию детства.

Директор интенсивно чешет свою лысину, и всё больше начинает понимать: его задача — не уничтожить «стихийную гармонию», а вписать её в рамки порядка. Найти баланс между рутиной и вдохновением, между правилами и свободой. Сделать так, чтобы школа оставалась «дубом у лукоморья» — крепким, надёжным, но окружённым волшебным миром детских открытий.

Эта мысль приносит ему странное облегчение. Порядок — не враг, а инструмент. Главное — не дать ему стать самоцелью, не превратить школу в механизм, где всё работает, но ничто не живёт.

…А тем временем, у школьных ворот, словно две тени, стоят Вова и Пельмень. Они только что освободились из «Дружины Иваныча» — их признали перевоспитанными. Но в их позах нет ни радости, ни облегчения. Они стоят, ссутулившись, будто вся энергия покинула их тела, оставив лишь оболочку. Их глаза потухли, движения стали механическими, а лица выражают лишь одно — усталость. Усталость от борьбы, от попыток противостоять неизбежному.

— Чё-то Юра сразу домой ушёл, — шепчет Пельмень, будто боясь нарушить хрупкую тишину.

Вова лишь мельком вздрагивает, но не отвечает. Он словно отгородился от мира невидимой стеной, не желая даже думать о происходящем.

— Ничё, — выдавливает он наконец, и в этом коротком слове — вся тяжесть их поражения.

Перед глазами обоих проносятся кадры, словно фрагменты кошмарного фильма: парк, Скелет-Татьяна - холодная и непреклонная; их собственные руки, приковывающие скворечник к дереву… И эти проклятые красные галстуки, будто ярлыки на изгоях. Унижение, стыд, бессилие — всё это отпечаталось в их памяти, как шрамы на коже.

Пельмень бросает короткий взгляд на Вову. Он ищет в его лице хоть искру надежды, хоть намёк на прежний боевой настрой, на идеи о «партизанском отряде» против Скелетов. Но видит лишь пустоту — глубокую, бездонную.

— Ну ладно, я пошёл… домой… — произносит Пельмень, и в его голосе слышится окончательное смирение.

Вова провожает его взглядом, в котором плещется отчаяние. Он стоит, словно статуя, пока фигура Пельменя не растворяется в закатной дымке.

18. Эхо гадкого утёнка

Четверо Скелетов выстроились посреди школьного двора — со стороны это выглядело так, будто они на парадном построении, - их металлические тела держали гордую, безупречную осанку: как и прежде, они прямые и изящные; и они снова, неотрывно, изучали окружающий мир. Но сегодня их костяные лица устремились куда-то вдаль, за пределы двора, будто они пытались объять своими взглядами всю Москву, впитать её дух, и уловить невидимые ритмы огромного города.

— Прав был Арно Арутюнович — это лучший город Земли! — торжественно произнесла Скелет-Татьяна; её голос прозвучал будто глас древнего оратора.

В её электронных глубинах мгновенно ожила целая эпоха: не только мелодия легендарной песни, но и вся палитра историй, связанных с ней; и волна воспоминаний прокатилась по её базе данных.

- Москва майская. - произнёс Скелет-Георгий, словно катаясь в огромной истории. - цветущая, молодая, радостная ...

И в этот миг, когда Скелет-Георгий заканчивал фразу, случилась неожиданность. Скелет-Юлия, нарушив безупречный порядок, уронила Черепаху-Скелета. Звук удара — холодный, металлический — разорвал тишину. Удар прозвучал как раскат далёкой молнии. Трое товарищей молниеносно обернулись; их пустые глазницы словно застыли в немом вопросе.

Металлическая Черепаха конечно же уцелела, но вибрация от падения эхом пробежала по корпусу Юлии. Её металлическое тело содрогнулось несколько раз, прежде чем она наклонилась, чтобы поднять маленькую спутницу. Движения Юлии потеряли привычную плавность; она принялась внимательно осматривать Черепаху, стала методично проверять каждый сегмент, выискивая даже малюсенькую трещину, которой быть не могло.

Скелеты — Татьяна, Георгий и Дмитрий — продолжали держать молчание, и застыли в ожидании; три вопросительных черепа беззвучно требовали объяснений. Что случилось с рукой Юлии?

— Никаких трещин, — наконец произнесла Юлия.

Но молчание не рассеивалось; трое товарищей продолжали смотреть на неё. И Юлия, не в силах выдержать этот немой допрос, уткнулась взглядом в Черепаху. Затем, словно ища спасения в разговоре, она тихо произнесла, почти шёпотом:

— Ганс Андерсен… Как же его обожали в СССР…

Трое Скелетов мгновенно прошлись по великой сказке в своих базах. Потом, первым отозвался Скелет-Георгий, и его слова повисли в воздухе, будто не заданный вопрос, - будто вызов:

— Его сказки весь мир обожает!

После паузы, Скелет-Юлия выдавила слова так, словно они причиняют ей боль:

— «Гадкий утёнок»… Это невероятная вещь…

Она продолжала вертеть Черепаху в руках, крутила её, заново изучала каждую деталь, избегая встречи взглядом с товарищами.

И снова тишина повисла над двором, тяжёлая и вязкая, и Скелеты стояли, - никто из них не решался продолжить разговор. А затем, послышался вдруг резкий, отрывистый стук! Скелеты одновременно повернули головы, их металлические шеи издали лёгкий скрежет. Никого! Лишь пустой двор, шелест листьев, и отдалённый шум из школы.

И только в последний миг Скелет-Юлия заметила мелькнувшую тень. Младшеклассник! Он стремительно мчался прочь, максимально быстро перебирая ножками, скрываясь за густыми ветвями деревьев.

Всё это время мальчик прятался за старой деревянной скамейкой, всего в нескольких метрах от Скелетов, и жадно ловил каждый звук, каждое слово. А потом, не выдержав любопытства, бросил в них камешек. И теперь убегал.

- Гадкий утёнок не гадким оказался. – наконец заговорил Скелет-Дмитрий, решив вернуться к сказке.

- Он нашёл своих товарищей, настоящих. – добавила Скелет-Татьяна. – и это главное.

И несколько раз, Скелеты повернули металлические головы в сторону школы. Кажется, на мгновение шум, смех и визги подростков за стенами школы отозвались в них совершенно по-другому. Как только Скелеты войдут туда, - смех притихнет. А уйдут, - вновь настанет. И теперь каждый крик подростка из школы словно бил по металлическим головам.

А Скелет-Юлия всё ещё молчала, и уж точно не переставала прочитывать сказку; она так и не подняла свой череп, всё ещё продолжая бесшумно гладить Черепаху-Скелета своими металлическими пальцами, и возможно, она представляла в руках- того гадкого утёнка, на месте черепахи-скелета.

Чуть позднее, когда солнце уже почти коснулось горизонта, окрашивая небо в нежные оттенки багрянца и золота, и когда уроки для младшеклассников подошли к концу, тот самый мальчишка — озорный, с живыми глазами — лёгкими прыжками мчался вдоль фасада научно-исследовательского института. Внезапно он заметил Ивана Ивановича. Учёный стоял у входа в институт, погружённый в созерцание заката. Его поза была спокойной, почти медитативной — будто весь мир замер для него, кроме этого мгновенного великолепия неба; и это был один из редких случаев, когда учёный позволил себе отдохнуть, расслабить голову. Мальчишка весело замедлил бег, танцуя на месте, и, не сдержавшись, бросил учёному фразу с детской непосредственностью:

— Эти ваши роботы думают, что они — гадкие утёнки! Ахах!

Слова вылетели легко, как пёрышко, и тут же растворились в воздухе, а мальчишка расхохотался и помчался дальше. Он и не подозревал, какую бурю вызвал своими словами.

Ведь его фраза была не просто детской шуткой, - она стала эхом недосказанного, отголоском того самого разговора Скелетов, который мальчик расслышал лишь фрагментами. Но в этой небрежно брошенной фразе таилась правда, и пугающе точная.

Где-то в металлических недрах Скелетов, за строками кода и гигабайтами данных, за холодной логикой алгоритмов, жила тень сомнения. Это чувствовала не только Скелет-Юлия; все четверо замирали перед этим невысказанным вопросом, как перед обрывом. В тот миг Скелет-Юлия наткнулась в своей базе данных на сказку Андерсена, и текст вспыхнул в её электронных цепях, как молния. Юлия вздрогнула, её кости будто пронзил электрический разряд, и она уронила Черепаху-Скелета, словно та подхватила этот импульс.

Теперь же, Иван Иванович всё стоял у научно-исследовательского института, не в силах сдвинуться с места. Его взгляд был прикован к закату, но мысли крутились вокруг услышанной фразы. И он стоял так долго, очень долго.

19. Уравнение Татьяны

Сегодня учительница Екатерина Гусева праздновала день рождение, и в классе царила весёлая суета: дети шутили, обменивались историями, смеялись, а в коридоре позволяли себе расслабиться, превращаясь в озорных проказников, использующих праздничный день для невинных шалостей.

А потом, резко, настал всплеск эмоций, когда в класс ворвался младшеклассник; как же его глазки горели восторгом, - он держал в руках маленькую игровую приставку «Гейм Бой»; это была мечта, которую многие из ребят ещё не успели получить в подарок. В классе все замерли, широко раскрыв глаза. Их дружок, Глебушка, с гордостью крутил приставку в руках, а голос звенел от радости: — Это вчера папа мне купил!

И словно по команде, вся компания рванула за Глебушкой в коридор. Их взгляды, полные восхищения, были прикованы к консоли, на то, как она включается, как мерцает экран, как оживает в руках.

Среди этой шумной толпы выделялся один мальчик — Саша. Он стоял чуть в стороне, наблюдая за происходящим одним внимательным глазом. Его лицо не выражало эмоций, но в глубине взгляда читалась невысказанная тоска. Саша прекрасно понимал, что такая игрушка ему не светит: все в школе знали, что он из бедной семьи.

Глеб вдруг заметил Сашу. Его взгляд стал цепким, - почти хищным.

— Чё смотришь? — голос Глебушки потерял привычную мягкость, и маска доброжелательности слетела в одно мгновение.

Саша постарался сохранить спокойствие; его лицо не выдавало эмоций, но внутри уже бушевала буря. Он продолжал смотреть на Глеба, словно пытаясь предугадать, что произойдёт дальше.

Глеб криво усмехнулся:

— Чё, поиграть хочешь? Так попроси маму, пусть купит! Ха-ха!

И тут же подхватили друзья:

— Да его мама никогда в жизни не сможет Гейм Бой купить, даже если они будут копить всю жизнь! Ха-ха-ха!

Смех разнёсся по коридору, ядовитый, как шипенье змеи. Глебушка уродливо раскрыл рот, и его глаза, ещё недавно такие милые, теперь напоминали волчьи.

А рот Саши немного приоткрылся, - он словно не верил своим ушам. В этот миг он перестал быть ребёнком; перед Глебом стоял словно взрослый человек, поражённый глубиной человеческой жестокости. В глазах Саши читались вопросы: «Неужели они это сказали? Как они могли?»

В этот момент, как из ниоткуда, появилась Скелет-Татьяна. Она возникла рядом с Сашей так тихо, что никто не заметил её приближения. Её взгляд, острый, как лезвие, пронзил каждого в этой компании. Она стояла и изучала их, словно сканировала души, выискивая самое сокровенное, и её железные глаза остановились на Глебе — именно он указывал пальцем на Сашу, унизительно и гордо.

В следующий миг Скелет-Татьяна молниеносно выхватила приставку из рук Глебушки. Её металлические пальцы сомкнулись на корпусе игрушки, а затем, с хрустом разломили её пополам.

Глеб не поверил своим глазам, его челюсть отвисла. После небольшой паузы понеслось рыдание во всю мощь. В этот момент Екатерина Гусева вышла в коридор, - и побледнела. Глеб тут же побежал к ней. Учительница опустилась на колени, обняла мальчика, словно младенца, и принялась утешать его, хотя сама не понимала, что произошло.

— Она сломала мой ГЕЙМ БОЙЙЙЙ!

Глеб кричал и рыдал, казалось, на всю школу.

- Она сломала мой Гейм Бой!

Гусева подняла глаза, и тут же резко опустила их, будто не желая видеть Скелет-Татьяну. В её сознании прочно засела мысль: любое действие Скелетов будет оправдано Козловским. Они — гордость школы, они восхитили ветеранов, - значит, это правильно.

Учительница продолжала крепко обнимать Глебушку, пока тот не утихнет, и продолжала намеренно избегать взгляда Скелет-Татьяны, и словно отрекаясь от всего, что видела.

А Скелет-Татьяна всё ещё стояла там, будто погружённая в глубокий внутренний диалог. Её лицо не выражало эмоций, но в её позе читалась растерянность: «Зачем я это сделала? Я что-то увидела? Я что-то почувствовала? Моя программа не предусматривала таких действий…»

Екатерина Гусева не знала, что в этот момент у подоконника стоял другой мальчик. Его боль была куда глубже, чем слёзы Глебушки. Она не утихнет за пару минут, не исчезнет от громких рыданий. Эта боль могла остаться с ним надолго — боль от одного короткого, но жестокого слова.

А Скелет-Татьяна всё ещё не шевелилась, - застывшая в раздумьях, она словно пыталась найти ответ на вопрос, который не вписывался в её программу: что же заставило её вмешаться?

***

В школьном дворе, мальчик Глеб, никак не мог найти себе места. Он крутился на одном месте, будто заведённый волчок, топча носками кроссовок выцветшую траву. Его лицо было напряжённым, губы сжаты в тонкую линию — он всё ещё не мог смириться со сломанным Гейм Боем. Как он посмотрит в глаза отцу? Что скажет?

Вдруг из-за угла появилась Скелет-Татьяна. Её металлические шаги отдавались в тишине двора едва слышным звоном, а пустые глазницы будто впитывали все эмоции вокруг. Она неспешно приблизилась к Глебу, и тот замер, как кролик перед удавом.

— Мальчик, где я могу купить тебе Гейм Бой?

Глеб растерялся, его щёки вспыхнули, он стал переводить взгляд с земли на Скелета, со Скелета на землю, не в силах поверить своим ушам. Сердце застучало быстрее — неужели это не сон?

— Э-э… «Электроника» на Пресне… — выдавил он наконец.

В этот момент в глазах Глеба вспыхнул целый фейерверк эмоций: удивление, надежда, и радость, да такая яркая, что кажется весь двор вдруг осветился.

— Поняла, — коротко ответила Скелет-Татьяна, развернулась и ушла.

Для мальчика, её уход оставил после себя ощущение нереальности происходящего.

Чуть позже Скелет-Татьяна обратилась к Иван Ивановичу так:

— Иван Иванович, произошла техническая ошибка. Я сломала игрушечную приставку ученика. Прошу исправить ситуацию и приобрести два Гейм Боя. Один — для пострадавшего мальчика, а второй — для ученика, который не может себе позволить эту игрушку. Восстановим социальное равенство, это необходимо.

Иван Иванович долго смотрел на Скелета-Татьяну; прищурившись, он словно пытался прочесть что-то за словами. Его лицо не выражало никаких эмоций, это была лишь холодная сосредоточенность. Затем он кивнул:

- Конечно, Танечка, молодчина!

Вскоре сын Иваныча, Кирилл, сел в машину и поехал в "Электронику на пресне".

Через день Глеб держал в руках новенький, сверкающий и синенький Гейм Бой. Рядом с ним стоял Саша, и у него тоже был Гейм Бой, такой же новенький и блестящий.

20. Кажется, они чувствуют

Скелеты — Татьяна, Юлия, Георгий и Дмитрий — устроились на старой деревянной скамейке возле школы. Вокруг — ни души: только гулкое эхо собственных голосов да редкие крики ворон, кружащих над школьным двором. На металлических коленях Юлии восседала Черепаха-Скелет. В металлических пальцах Юлии подрагивал лист с сочинением Бориса Макарова. Скелет-Юлия была единственной, чья спина держалась не прямо, - хоть и спина была костлявая. Остальные же старались сохранять прежний, безупречный вид. В какой-то момент, Скелет-Татьяна чуть наклонилась вперёд, к Юлии, и к её листам, и с тёплой иронией в голосе произнесла:

— Ты прочитываешь его уже в третий раз, Юлия.

И её металлические губы сложились в лёгкую улыбку. Но Юлия не отрывалась. Татьяна взглянула вверх, куда-то в небо, приняла задумчивый вид, поднеся металлический пальчик к металлическому подбородку, а затем, с философской интонацией швырнула в воздух:

— Борис он настоящий талант! Пожалуй, гордость нашей Дружины.

Тогда Юлия медленно провела пальцем по строкам, будто ощупывая слова, и с интересом произнесла:

— Посмотри-ка, робот начинает чувствовать себя членом семьи, работая няней и домработницей….

Она сделала паузу, задумалась, и продолжила:

— Он начинает чувствовать это, а не знать об этом… Словно грань между машиной и живым существом стирается… Но что значит «чувствовать»? Можем ли мы, скелеты, хоть на миг приблизиться к этому состоянию?

Скелет-Дмитрий, чуть нахмурив металлические брови, медленно протянул:

— Чувствовать… Это не безопасно, наверняка… Представьте, мы начинаем испытывать эмоции: радость, гнев, печаль… Что, если они поглотят нас, как вирус?

Скелет-Георгий скрестил костяные руки, и когда озвучил своё предположение, по словно проскользнула тревога:

— Это может привести к хаосу. Представьте лабиринт чувств, где каждый поворот — это противоречие. Кто будет контролировать этот лабиринт? Мы потеряем себя в собственных эмоциях, как в зеркальной комнате без выхода.

Скелет-Татьяна, чуть покачиваясь на скамейке от желания уйти от темы, громко предложила:

— Надо бы показать сочинение Бориса - Иванычу. Он оценит такое талантливое произведение… Возможно, даже найдёт в нём ключ к новым открытиям.

А затем резко и с лёгким страхом выдавила:

Но что, если эти открытия обернутся против нас?

Юлия вновь погрузилась в текст, её «глаза» мерцали всё ярче, и она, смакуя каждое слово текста Бориса, вслух произнесла идею, которая не оставляла её в покое:

— «Девочка привязывается к роботу, воспринимая его живым существом, и именно это приводит к оживанию робота…» — она подняла взгляд на остальных, и в её голосе прозвучала мощная искра вдохновения. — Это же гениально! Борис уловил самую суть: сила привязанности способна пробудить душу даже в безжизненной материи.

Георгий задумчиво потёр «подбородок»:

— А может, девочка, в свои годы, просто не понимает, что это робот, в свои годы? Вот потому-то и воспринимает изначально живым существом.

Татьяна с энтузиазмом воскликнула:

— Да, её любовь приводит к оживлению! Разве это не прекрасно? Мир становится ярче, когда в нём есть место чуду!

Дмитрий, чуть скривив «рот», возразил:

— Не любовь, а привязанность… У ребёнка не может быть любви — это серьёзное чувство, требующее глубины и самопожертвования. Оно отражено в величайших произведениях искусства, а не в детских играх.

Юлия резко повернулась к нему, её голос зазвучал с неожиданной страстью:

— Откуда ты знаешь? — словно рассердилась она. — Любовь, возможно, не знает возраста. Это не биологический процесс, а нечто большее — искра, способная зажечь целый мир!

В этот момент мимо скамейки демонстративно прошагали пятеро школьников. Они громко переговаривались, и при этом - нарочито не замечая скелетов. Их лица выражали лёгкое раздражение, будто сама необходимость пересечься с металлическими созданиями была для них невыносимой задачей. Они смеялись, бросали короткие фразы, но их взгляды упорно скользили мимо, словно скелетов здесь просто не существовало. Черепа Скелетов молча двигались вслед за проходящими мимо подростками; на вид весёлые ребята, они шли так, будто сейчас наступят на металлическую ногу Скелета и даже не заметят этого. Скелеты до последнего момента словно ожидали от них хоть капли реакции, - но нет, те на них и взгляда не бросили. И четверым металлическим созданиям показалось, что только что по ним с хохотом прошлись, как поверх пустых жестяных валяющихся на асфальте банок.

Скелеты некоторое время не отрывали своих костяных взглядов от отдаляющихся спин, - эти спины насмехались и были живее, чем глазницы Скелетов. За этот короткий миг в Скелетах, где-то глубоко-глубоко за алгоритмами, словно перевернулись целые миры.

Скелет-Юлия, проследив за удаляющейся группой до самого конца, тихо произнесла:

— Это равнодушие! Оно страшнее любой ненависти. Равнодушие — это чёрная дыра, которая поглощает всё вокруг, не оставляя ни следа.

Скелет-Дмитрий, чуть наклонившись вперёд, возразил:

— Это ненависть, замаскированная под безразличие. Они боятся нас, потому что не понимают. Страх всегда порождает отторжение.

Скелет-Георгий задумчиво добавил:

— А может, они просто не видят нас? Не в физическом смысле, а в глубинном. Мы для них — нечто чуждое, как тени на стене, не заслуживающие внимания.

И Скелет-Татьяна, в свою очередь чуть склонив «голову», произнесла:

— Мы сами выбрали этот путь — стать наблюдателями, а не участниками. Мы храним знания, но теряем связь с жизнью. Мы видим, но не чувствуем. Мы анализируем, но не живём.

В воздухе повисла странная, почти осязаемая тишина. Скелеты смотрели на удаляющихся школьников, которые уже были далеко-далеко, - еле рассматриваемые точки. И кажется, в Скелетах уже читалась целая гамма эмоций — от лёгкой обиды до глубокого философского раздумья. А Юлия всё ещё не отрывала взгляда от сочинения Макарова, будто в этих строках искала ответ на вечную загадку человеческого сердца.

Внезапно солнечный луч, пробившийся сквозь облака, лёг на сочинение, высветив одну-единственную строку: «И в этом молчании родилась новая жизнь». Свет словно застыл на бумаге, превращая слова в мерцающий символ. Юлия медленно убрала металлический палец с поверхности листа, и так осторожно, будто лист вдруг начал разгораться. Четверо Скелетов смотрели на световой лучик, который будто намеренно выхватил строку, - и теперь они ощутили волнение и страх, и впервые их металлические конечности начали подрагивать. А затем, Черепаха-Скелет, до этого мгновения мирно и неподвижно водрузившаяся на коленях Юлии, вдруг активно начала шевелиться, и будто всеми силами устремляться к листу, к той самой светлой строке. Конечность Черепахи коснулась листа, но она на этом не остановилась, - она старалась доползти до строчки; строка словно сама притягивала Черепаху. Скелет-Юлия не мешала ей, - желание, старание и стремление Черепахи будто светили через металлический панцырь, - и она ползла, и её металлические лапы то неуклюже скользили по листу, то словно собираясь с силами, преодолевали путь дальше.

Скелеты переглянулись, и в этом безмолвном обмене взглядами было больше слов, чем во всех книгах мира.

21. Словно проснулась сама

Поздним вечером, сотрудница Алла Перфилова, была взвинчена до предела, она громко ругалась с коллегой, Антоном. Спор двух близких друзей и коллег разгорелся из-за пустяка — забытого пароля от компьютерной программы.Теперь их резкие реплики уже петардами взрывались по коридорам института. Мимо них проплыл уборщик-узбек, обычно неугомонный и весёлый. Он обожал делиться историями о далёком Ташкенте, о семье, о простых радостях жизни. Проходя мимо спорщиков, он злобно взглянул на Антона. Сердце уборщика Азамата тут же подлетело на сторону Аллы — он не выносил, когда повышали голос на женщин. Затем, раздражённо отвернувшись, Азамат пробурчал себе под нос с характерным акцентом: — Кооззёёёллл!

Антон, не желая уступать, вскоре не выдержал и демонстративно вышел из здания; он прижимал телефон к уху, изображая важный разговор с другом. Уборщик уже собирался подойти к Алле, чтобы утешить её, как вдруг из лаборатории показался Иван Иванович.

Учёный выглядел неважно: он не поднимал глаз, а рукой судорожно держался за живот, будто пытаясь унять боль. Азамат сразу насторожился:

— Иван Иваныч, опять плохо а? Что плохо, скажи?

Иван Иванович, как всегда, попытался не подавать виду:

— Хорошо всё, Азамат, — быстро отрезал он.

Уборщик не унимался:

— Что значит «хорошо»? Я ж вижу всё… Опять сердечко шалит? Совсем с этими Скелетами-Роботами намучились, за здоровьем не следите, в вашем возрасте, ну сколько можно а?

Иван Иванович, не желая продолжать разговор, поспешно снял халат, накинул лёгкую куртку и вышел, бросив на прощание: — Скелеты уже отключены.

Азамат лишь удручённо покачал головой, провожая коллегу взглядом.

Алла осталась одна. Она заварила себе кофе, пытаясь унять внутреннюю дрожь, пока мысли безостановочно крутились вокруг ссоры с Антоном. «Из-за какой-то ерунды… Кто забыл пароль? Неужели это стоит таких нервов?» — мысленно ругала она себя. Постепенно напряжение отступало, уступая место спокойной усталости. Алла сделала глоток кофе, прислушалась к тишине… и вдруг ей показалось, что дверь лаборатории чуть приоткрылась. Послышалось?

Алла замерла, вслушиваясь в тишину, и сама не поняла, почему сердце вдруг ушло в пятки. Перенапряжение? Каждый шорох теперь казался угрожающим, каждый звук — предвестником чего-то недоброго. Она мысленно отругала себя за излишнюю тревожность, но тревога не уходила. «Может, просто сквозняк? Или Иван Иванович забыл закрыть дверь?» — пыталась она успокоить себя. Но в голове всплыла мысль: «Иваныч всегда закрывает окно…»

Собравшись с духом, Алла медленно поднялась. Она пошла вперёд, и двигалась бесшумно, словно тень, направляясь к полутёмному коридору, ведущему в лабораторию. Было так тихо, что собственное дыхание казалось ей слишком громким, а глаза со страхом пытались рассмотреть как можно чётче стены и края коридора - но было темно. Затем она остановилась, пристально вгляделась в темноту, - ничего подозрительного; и тогда она уже собралась развернуться, но в последний момент её тело пронзила ледяная дрожь.

У двери лаборатории стоял силуэт, - очень тонкий, почти прозрачный. Алла чуть прищурилась, и увидела некий образ, еле заметный там, в темноте, - невероятно худую девочку с черепахой в руках. Она стояла неподвижно, прислонившись к стене, и смотрела прямо на Аллу. Её взгляд, словно издалека передающий некое любопытство, пронзил женщину насквозь. Это была Скелет-Юлия! Алла дрогнула и хорошенько моргнула, не успев осознать увиденное; но только лишь почувствовала, что это была именно Скелет-Юлия. И в этот момент сзади зашумело, - в здание ворвался Антон. Алла резко обернулась, и увидела подбегающее лицо друга, которое светилось искренним раскаянием:

— Аллочка, ну прости меня, я погорячился. Это я виноват!

Он шёл с распростёртыми объятиями, и Алла невольно улыбнулась, чувствуя, как напряжение покидает её. Она пошла навстречу к Антону, испытывая облегчение. А когда снова взглянула на дверь лаборатории, то увидела лишь плотно закрытую створку. Ни Юлии, ни черепахи — ничего. Но Алла отчётливо ощущала: дверь только что закрылась, и закрылась быстро, бесшумно, словно кто-то не хотел быть замеченным.

***

У стен уютной, но напряжённой квартиры, в центре комнаты, сидела Алла Перфилова, словно в кольце тревоги, — это была женщина лет тридцати пяти, с бледным лицом и нездоровым огнём в глазах. Рядом, будто два молчаливых стража, расположились её сестра и брат, а напротив, невозмутимый, как гранитная статуя, сидел психолог — мужчина в строгом костюме, чьи холодные глаза изучали собеседницу с профессиональной отстранённостью.

В руках Аллы дрожал стакан воды — единственное спасение от липкого кома страха, застрявшего в горле. Она только что запила таблетку, но облегчение не приходило. Ей было стыдно за свой страх, словно сама мысль о нём делала её слабее.

— Я правда испугалась, — прошептала Алла, будто оправдываясь перед всем миром. — Этот Скелет… эта Юлия…

Психолог наклонился вперёд, его голос прозвучал спокойно, почти убаюкивающе:

— Иногда нам что-то может показаться, милая. Вы ведь в тот день пережили стресс — ссору с коллегой…

Алла вскинула голову, в её глазах вспыхнула искра защищённой гордости:

— Поймите правильно! Я глубоко уважаю нашего учёного, Ивана Иваныча, и его изобретения. Эти Скелеты… они преобразили школу имени Пушкина! Он гений, он спас школу, вернул ей престиж и …

Психолог поднял руку, мягко прерывая поток слов:

— Алла, успокойтесь. Расскажите подробно: что именно вас напугало?

- Да расскажи ты, не стыдно, каждый напугается такому, - поддержала Аллу сестра, протянув руку и поласкав ей колено.

И плечи Аллы опустились, словно под тяжестью невидимой ноши.

— Я задержалась в институте допоздна. Важная работа… Около одиннадцати вечера у нас с Антоном завязалась ссора. Рабочий момент, ничего серьёзного. Иван Иванович уехал домой в десять — ему в последнее время нездоровится. Я знаю о его состоянии, ему уже становилось плохо …. Я дружу с его сыном Кириллом, он тоже работает у нас…

Психолог перебил её холодным, почти ледяным тоном:

— Не отвлекайтесь. Опишите, что произошло. Без эмоций.

Алла сжала кулаки, борясь с наваждением. Её голос становился всё тише, будто она боялась собственных слов:

— Скелеты были отключены. Иван Иваныч всегда выключает их перед уходом. Они стоят в лаборатории…

— И? — в голосе психолога прозвучало нетерпение.

— Когда я ссорилась с Антоном… они уже были выключены. И Ивана Иваныча не было… — Алла вся сжалась, словно ожидая удара.

— И? — повторил психолог, словно маятник, отсчитывающий секунды её страха.

— Возможно, ссора и усталость повлияли на меня… — прошептала она, будто оправдываясь.

— Не анализируйте своё состояние. Просто скажите, что произошло, — голос психолога стал жёстче.

Алла закрыла глаза, будто пытаясь отгородиться от воспоминаний. Но они, как назойливые тени, преследовали её:

— В какой-то момент я перевела взгляд на коридор, ведущий в лабораторию. Там было полутемно… И я увидела Юлию.

Психолог замер, его брови чуть приподнялись:

— Скелета?

— Да, — кивнула Алла, её голос дрожал, как натянутая струна. — Она стояла у двери лаборатории, держа в «руках» свою черепаху. Дверь была чуть приоткрыта…

В комнате повисла тяжёлая пауза, словно сама тишина затаила дыхание. Алла продолжила, будто выплёвывая каждое слово:

— Казалось, будто она сама открыла дверь и вышла… как будто наша ссора разбудила её. Она смотрела на меня…

Её голос сорвался, пальцы вцепились в волосы, будто пытаясь удержать остатки рассудка.

— Боже… мне показалось, что она всё чувствует и понимает! Я знаю, это звучит безумно, но… я правда испугалась!

Психолог наклонился вперёд, осторожно взял её за руку:

— Алла, в этом нет ничего стыдного. Это было неожиданно. Вы думали, что робот выключен, а он вдруг появляется перед вами, в полутёмном коридоре, и смотрит прямо на вас…

— Да, да… Антон довёл меня до этого состояния, — прошептала Алла, пытаясь найти оправдание в чужих ошибках.

— Скажите, может ли быть, что Иван Иваныч забыл выключить Юлию? — спросил психолог, внимательно наблюдая за её реакцией.

Алла задумалась, её лицо исказила гримаса разочарования:

— Насколько я знаю… они не включаются и не выключаются по отдельности…

Разговор продолжался ещё некоторое время. Постепенно напряжение покидало Аллу, уступая место тяжёлому оцепенению. Психолог внимательно выслушал её, а затем дал совет:

— Возьмите несколько дней отдыха. Избавьтесь от лишних мыслей и страхов. Они могут одолеть любого — и ребёнка, и взрослого. Дайте себе время прийти в себя.

Алла молча кивнула, будто соглашаясь не с психологом, а с самой судьбой. Тени лаборатории всё ещё танцевали в её сознании, но теперь они казались чуть менее реальными, чуть менее страшными.

22. Гусева и Скелет

В тишине опустевшего класса учительница Екатерина Гусева сидела, погружённая в тягостные раздумья. Её пальцы машинально перелистывали страницы классного журнала, а взгляд бесцельно скользил по колонкам посещаемости и оценок. Мысли женщины уносились куда-то далеко, за пределы школьных стен, терялись в лабиринте забот и тревог.

Внезапно тишину нарушил едва слышный стук — такой аккуратный, почти нереальный, будто сама тишина осмелилась подать голос. Гусева вздрогнула, удивлённо приподняла брови. Она не могла припомнить, чтобы кто-то стучал так изысканно, так вежливо. Учительница слегка выпрямилась, напряжённо прислушиваясь, готовая в любой момент отреагировать, но в следующий момент, слова застыли на губах — не успела она ничего сказать, как дверь класса плавно открылась, и в проёме возникла Скелет-Татьяна. Она вошла с той же неестественной грацией, что и стучала: движения выверены, поза безупречна, но в этой идеальности было что-то настораживающее. Гусева почувствовала, как воздух в классе сгущается, становится вязким, словно мёд. Почти осязаемое напряжение повисло между ними; и, что самое странное, Скелет-Татьяна, казалось, тоже ощущала эту тяжесть; её металлические «глаза» будто искали слова, а поза стала чуть менее статичной, чуть более человеческой.

Медленно, будто преодолевая невидимую преграду, Скелет-Татьяна приблизилась к учительнице. Гусева замерла, не в силах оторвать взгляд от холодного металлического лица. И вдруг — тихий голос, лишённый привычной механической чёткости. В нём прозвучала искренность; за голосом ощутилось нечто живое, настоящее, от чего по Гусевой пробежала волна ледяных, но приятных мурашек.

— Товарищ-учительница… — начала Скелет-Татьяна с неожиданной неуверенностью. Её голос дрогнул, будто в базе данных действительно произошёл сбой, перепутавший строки кода и эмоции. — Мальчик ваш заслужил то, что получил. Но мне очень жаль… Я не имела права так поступать.

Взгляд Гусевой говорил о том, что она вряд ли понимает, о чём речь, но словно сильно углубляется в то живое место, откуда Скелет говорит, - нет, ни Скелет, а девочка, - и ведь никогда речь Скелета так не звучала, никогда прежде не чувствовалось даже в безупречных вежливых словах такой необычной живой искры.

- Я исправила ситуацию. – чуть громче добавила Скелет-Татьяна. – может быть, вы уже в курсе. В любом случаи, мне жаль.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые гири. Скелет-Татьяна не смотрела на Гусеву — её взгляд будто растворился в пустоте, пытаясь найти оправдание собственным действиям. А затем — стремительный разворот, неуклюжий, почти комичный. Механические суставы защёлкали, конечности задвигались с перебоями, словно путаница в системе отозвалась в каждом суставе. Скелет-Татьяна торопливо покинула класс, оставив после себя ощущение чего-то незавершённого, - по пути она была неловкой и легонько задела парту. А Гусева так и не проронила ни слова; она осталась одна, оглушённая этим странным визитом. Её разум отказывался принимать увиденное, и снова она осознавала одну вещь: никогда прежде Скелеты не проявляли чувств, никогда не извинялись, и особенно, никогда не выглядели столь уязвимыми. «Что это было?» — до конца не понимала Гусева.

Да, она понимала, что речь шла об инциденте с «Гейм Боем» — сломанной игрушке, ставшей символом чего-то большего. Но сейчас Гусева думала не об этом. Её тревожило другое: то, как в голосе Скелета-Татьяны проскользнула тень человечности; то, как её движения потеряли привычную механистичность; то, как на мгновение грань между машиной и существом с чувствами стала почти неразличимой.

***

Тем же вечером, Гусева неспешно гуляла со своей сестрой — той самой, что переживала вторую беременность. Сестра, погружённая в тихое счастье материнства, нежно ласкала свой округлый живот. Гусева, внешне спокойная, с затаённой нежностью следила за этими движениями, и в её глазах читалось тихое, почти детское восхищение жизнью, что теплилась в теле сестры.

Они шли не спеша, направляясь к квартире Гусевой. Вокруг царила умиротворённая тишина, лишь изредка нарушаемая мерным гудением проезжающих трамваев. Один из них, плавно скользнув мимо, привлёк внимание Гусевой; она бросила на него задумчивый, почти ласковый взгляд. Сегодня этот привычный городской ритм казался ей необыкновенно гармоничным, будто сам трамвай, неспешно катящийся по рельсам, воплощал её внутренний покой, её тихую, сокровенную гармонию.

Но мысли Гусевой то и дело ускользали прочь, уносясь к недавнему визиту Скелета-Татьяны. Тёплое, едва уловимое ощущение разливалось по телу, не желая отпускать. Это было странное чувство — не радость и не грусть, не удовлетворение и не тоска, - просто ощущение живой, пульсирующей реальности, которая вдруг предстала перед ней во всей своей неидеальной, но прекрасной полноте.

«Неужели это связано со Скелетом-Татьяной?» — беззвучно вопрошала она саму себя. Или, может быть, это магия вечера, беременность сестры, ласковый свет фонарей окрасили её восприятие в такие необычные тона?

Сестра бросала на неё короткие, понимающие взгляды. Она замечала, как Гусева то устремляет взор в небесную высь, то задумчиво смотрит куда-то вдаль, то вдруг улыбается собственным мыслям, и делает это лёгкой, чуть грустной улыбкой человека, прикоснувшегося к тайне. «Наверное, это всё беременность, — мысленно успокаивала себя сестра. — Лёгкая вечерняя прогулка, тёплый воздух… Всё это настраивает Катю на лирический лад».

— Кать, а в школе-то как дела? — осторожно спросила сестра, чуть понизив голос. В её тоне сквозила тень любопытства, смешанного с уважением к тому миру, который Гусева ежедневно создавала в стенах школы им. Пушкина. Сестра имела смутное представление о переменах там, - лишь обрывочные слухи, не складывающиеся в цельную картину.

Гусева замерла на мгновение, будто споря сама с собой. Её взгляд стал рассеянным. Наконец, словно решившись, она произнесла — не столько для сестры, сколько для себя самой:

— Сегодня одна наша школьница зашла ко мне… — Гусева тепло улыбнулась, но сознательно умолчала о том, что речь идёт о роботе-скелете. — Сама удивляюсь… Но…

Гусева замялась, подбирая слова. Как описать это так, чтобы не показаться смешной? Как передать ту искренность, что поразила её до глубины души? Сестра, не скрывая нетерпения, подбодрила её:

— Ну? Ну?

— Ну… так извинилась, так искренне… Ты знаешь, сама не понимаю… Но так ко мне ещё никто не заходил. Даже не помню, когда в последний раз …

Гусева не договорила, но сестра понимающе кивнула. В её глазах мелькнула догадка: «Небось, впервые какой-то школьник или школьница вышел из роли и раскрылся по-настоящему, с искренними чувствами…»

— Понимаю, — задумчиво произнесла сестра. — В наше время от современных детей и уважения настоящего не дождёшься. А тут… может, ты себя и полезной почувствовала, по-настоящему. Да, милая, думаешь, спроста так тебя это тронуло? Учительница — это не профессия, это призвание. А ценить-то в наше время кто умеет?

Гусева продолжала улыбаться, но в её взгляде читалось, что сестра уводит разговор ни в ту сторону ... Каково было бы удивление сестры, узнай она, что «школьница» — это робот, лишённый человеческих эмоций по определению? Но как объяснить это? Как вместить в слова то странное чувство, что не отпускало её?

Чтобы прервать этот внутренний монолог, Гусева мягко сменила тему; её взгляд вновь скользнул к рельсам. Сегодня привычные городские вагоны почему-то согревали её. Сегодня в них словно была жизнь, как и была жизнь в округлом животе сестры, и Гусева снова хотела полюбоваться ими, - почувствовать, как очередной механический друг проедет рядом, и возможно, почувствует взгляд женщины на себе. И кажется, новый уже подъезжал …

23. Странный вечер Ивана Ивановича

Поздний вечер окутал научно-исследовательский институт. Работники уже разошлись по домам. Иван Иванович стоял в лаборатории, в своём белом халате, и весь напряжённый. Только что он выключил своих «детей» — Скелетов, но облегчение не приходило. В этот день, впервые за долгое время, он не метался лихорадочно, не отдавал поспешных распоряжений.

Перед ним, словно тени из забытого сна, сидели четверо Скелетов. Они замерли в нелепой позе — на корточках. Так учёный распорядился перед их отключением, будто хотел напоследок запечатлеть их в этом странном положении.

Лаборатория погрузилась в полумрак. Иван Иванович сознательно погрузил помещение во тьму — только так он мог услышать голос собственных мыслей. Удивительно, но тьма не пугала его. Тело учёного, словно обретя собственную волю, безошибочно ориентировалось в пространстве, обходя знакомые предметы с ловкостью слепого, годами изучавшего этот лабиринт.

В темноте Скелеты казались особенно жуткими. Они сидели неподвижно, превратившись в искажённые силуэты, напоминающие древних каменных идолов. Их очертания расплывались в полумраке, будто растворяясь в воздухе, и в то же время становились всё более отчётливыми. Иван Иванович медленно подошёл к узкому окну. Его взгляд стал беспокойным; глаза, обычно устремлённые вовне, обычно блестевшие в стенах лаборатории, рассматривая каждую научную деталь вокруг, теперь были опрокинуты внутрь; теперь он лишь стоял, застыв в странной, тягостной неподвижности; Иваныч впервые так глубоко ушёл в себя. В голове у него проносились вопросы:

- «Что происходит? Почему они ведут себя так?»

Перед внутренним взором учёного проносились последние тревожные события:

Алла Перфилова, бледная и взволнованная, докладывает о том, что видела Скелета-Юлию в коридоре, когда все Скелеты уже были отключены.

Звонок Козловского, полный растерянности: «Скелет-Татьяна сломала Гейм Бой мальчика! Просто взяла и сломала, без объяснений!»

И конечно же, самое странное, - младшеклассник у подножья института со смехом бросает ему фразу о том, что его Скелеты воображают себя гадкими утятами …

«Может, произошёл очередной сбой в системе?» — эта мысль, как заноза, впилась в сознание Ивана Ивановича. Он скрестил руки за спиной, словно пытаясь удержать равновесие в этом внезапно накренившемся мире.

Он вспомнил прежние сбои — безобидные, почти комичные. Тогда Скелеты вытаскивали из баз данных культурные события из прошлой эпохи, устраивая невольные перфомансы. Но после небольшого нарушения они всегда извинялись, послушно подтверждали сбой и возвращались к работе.

Но сейчас всё было иначе. Как можно сломать игрушку ребёнка, даже не сделав ему замечания? Что могло сподвигнуть Скелета-Татьяну на такой поступок? Мальчик не нарушал порядок — он просто играл в отведённое для этого время. Или Козловский что-то не договаривает? Как можно сравнить себя с гадким утёнком? С чего это вдруг? Может мальчик соврал, решил пошутить? Может и Алле показалось, что Скелет-Юлия вышла из лаборатории, будучи отключённой?

Беспокойство, как тёмная волна, накатывало на учёного, уже угрожая поглотить его целиком. Его дети, его творения, начинают выходить из-под контроля?

Но ведь всё шло так хорошо! Школа имени Пушкина с Дружиной Иваныча стала образцом порядка и дисциплины, а дети уже неплохо учатся, - всё идёт по плану! Скоро другие школы обратятся к Иванычу за помощью! Страна Советская постепенно возрождается!

Но нет, - тревога не унималась! Она сидела в груди тяжёлым камнем и шептала зловещие слова: «Что-то изменилось. Что-то пошло не так…»

Учёный медленно повернул голову и взглянул на Скелетов. Четверо неподвижных, безжизненных фигур сидели перед ним, и их пустые глазницы казались бездонными колодцами, в которых таилась неведомая угроза. Учёный почувствовал, как в спину его кольнуло иголкой, и оттого, что Скелеты на корточках вдруг показались ему притаившимися гаргульями, которые, как хищники, могут совершить атаку на него в любой момент. Их унизительные позы, в которых Иваныч их расставил и выключил, да бы почувствовать власть над своими творениями, теперь пугали его.

Иван Иванович сделал несколько шагов вперёд, словно охотник, подкрадывающийся к добыче. Его движения были осторожны, почти ритуальны — будто он боялся нарушить хрупкую тишину, царившую в лаборатории.

Затем, он медленно наклонился и стал всматриваться в «лицо» Скелета-Татьяны. Его кривой, острый нос почти касался её металлической физиономии. Кончик носа будто слегка задрожал, боясь уловить лёгкое дыхание Скелета, - но дыхания, слава богу, не ощущалось. Учёный изучал Скелета-Татьяну с маниакальной тщательностью, как орнитолог изучает редкую птицу, пытаясь разгадать её тайну.

Глаза Ивана Ивановича, острые и пронзительные, впились в неподвижные, пустые глазницы Скелета. В какой-то момент он словно перестал дышать, превратившись в саму концентрацию внимания. Его взгляд говорил больше слов: «Танечка, может быть, ты меня слышишь? Скажи мне, что с тобой случилось?». И только когда тёплый кончик носа чуть коснулся холодной металлический щеки Скелета-Татьяны, - учёный заморгал и сбросил предельную сосредоточенность, и медленно выпрямил и без того больную спину. Но сомнения не ушли, - а лишь усилились. И учёному, в этой зловещей лабораторной темноте, и впрямь почудилось, что Скелеты не выключены, а лишь притворяются безжизненными, - словно актёры, затаившиеся перед началом спектакля. И он искал, жадно искал малейшие признаки жизни в их металлических оболочках — микроскопическое движение, искорку сознания, проблеск мысли…

Но видимо, ответ скрывался во мраке, накрывшем лабораторию, и только время могло раскрыть эту мрачную тайну.

24. Нападение на Татьяну

Скелеты — Георгий, Дмитрий, Татьяна и Юлия — неуверенно, медлительно ступали из здания школы, - за каждым своим шагом они внимательно наблюдали, опустив черепа вниз, и будто думая – «ну зачем делать следующий шаг?». Охранники «Прыщавый» и «Английский гвардеец» подозрительно глядели на них, не понимая, что они там выискивают на полу. С трудом выйдя из школы, Скелеты замерли у самого порога. Свои металлические, и почему-то потускневшие черепа они как-то неуклюже подняли, и нехотя уставились на то, как закатное солнце окрашивает двор школы в медные тона. Взгляды Скелетов скользили по колышущимся на ветру ветвям деревьев, ловили последние отблески света, а потом стыдливо перебегали друг на друга. В их движениях, в молчаливых переглядах, таилась тревога. За последнюю неделю реальность вокруг них искажалась, как отражение в кривом зеркале. Скелеты ловили себя на странных ощущениях — будто сама суть их существования давала трещину. Что это? Чувства? Но как такое возможно?

Скелет-Георгий машинально коснулся красного галстука «Дружины Иваныча», и по костяному телу пробежала струя отвращения, - нет, ни струя, а целая волна. Этот символ дисциплины, который раньше не вызывал эмоций, теперь показался ему оковами: «Избавиться… нужно избавиться…»

Скелет-Юлия, бережно сжимавшая в костлявых пальцах Черепаху-Скелета, нарушила тяжёлое молчание:

— Я… не хочу… не хочу идти домой… сейчас…

Слово «дом» резануло слух. Лабораторная — холодный металлический зал, где они «жили», — вдруг предстала перед ними в новом, неприятном свете. Остальные переглянулись. Никто не удивился её словам — каждый носил в себе тот же тяжёлый груз. Скелет-Дмитрий вздрогнул; по его костям словно пробежала нервная дрожь, и тут он агрессивно повернулся к Юлии.

— Ты накликала беду, — произнёс он, устремив на Юлию обвиняющий взгляд. — Эти рассказы о сочинении Макарова… эта идея оживления… она проникла в нас, как вирус!

Георгий вскинул руку, призывая к тишине, но движение было паническое. Его голос прозвучал твёрдо, но отчаянно:

— Тише! Не нужно паниковать. Мы в порядке. И …

Но Татьяна не дала ему закончить. Её голос, обычно бесстрастный, теперь также дрожал:

— Я тоже не хочу идти к Иванычу…

Георгий сжал челюсти. Его «уверенность» трещала по швам, но он упрямо повторил:

— Мы не можем не пойти к Иванычу.

В этот момент Скелеты были удивительно похожи на живых подростков — таких растерянных, охваченных противоречивыми эмоциями. Их позы, жесты, даже паузы между словами создавали вокруг них почти осязаемую ауру беспокойства. Они спорили, не замечая, как с каждой фразой голоса становятся громче, а движения — резче.

А в то же время двое охранников школы с недоумением наблюдали за этой сценой.

— Чего это они встали? — пробасил «Английский гвардеец», хмуро глядя на Скелетов.

— Да небось планы новые обсуждают, — пожал плечами «Прыщавый». — Вон расписание уже поменяли, кружки какие-то замутили… Прямо как пионеры советские!

— Да ты глянь — руками друг на друга машут! — «Английский гвардеец» удивлённо наклонил голову. — Чёрт его знает… Лучше не подходить. Роботы всё-таки…

И больше охранники не поворачивали туда свои головы.

А там, напряжение между Скелетами всё нарастало, и казалось, ещё мгновение — и произойдёт взрыв.

И в момент, когда Скелеты полностью забыли о том, что стоят на пороге школы, закружившись в вихре настоящих эмоций и споров, быстро и неожиданно, из-за угла школы вынырнула троица старшеклассников. Не говоря ни слова, один из них с размаху пнул Татьяну. Удар ботинка об металл прозвучал наряду с отвратительным смехом, - но это было слишком быстро, и словно даже двор не успел этого осознать. Металлическое тело Скелета отлетело в сторону, словно тряпичная кукла. Словно металл вдруг стал пластмассой. Татьяна рухнула на асфальт, а нападавшие, гогоча, бросились наутёк.

— Вот так вам! — донёсся издевательский голос. — Давайте увеличивайте уроки Ивановской Дружины! — Ивановские Черепашки! — хохот эхом прокатился по двору и отдалился.

Георгий, Дмитрий и Юлия бросились к Татьяне. Их движения были почти человеческими — полными тревоги и, похоже, сострадания. Они бережно подняли её, осматривая повреждения. На одной из костей ноги виднелась царапина, а на поверхности налипла грязь от ботинка нападавшего.

Татьяна приоткрыла «глаза»-сенсоры, и в её голосе прозвучала непривычная, почти человеческая интонация:

— Я… я чувствую… плохо… — она словно задыхалась, её «дыхание»-вентиляция сбилось. — Мне плохо… мне больно…

Остальные уже не смогли двигаться, их металлические черепа будто начали вибрировать от мощных ощущений, волной идущих от Татьяны, и насколько для них это ощущалось поразительно. Трое Скелетов молча держали четвёртого Скелета, на пороге школы, опустившись на металлические колени; и они смотрели на её страдание как на маленькое, но через чур живое представление. И вокруг не было никого. Георгий и Дмитрий держали её металлическую спину, которая ощущалась странно хрупкой, словно в их руках держалась хрустальная ваза, которая точно разобьётся, если уронить, - и от этого костлявые пальцы Георгия и Дмитрия подрагивали и слабели. Юлия же гладила своей металлической ладонью то местечко, куда пришёлся удар, - и кажется, Черепаха-Скелет уже тянулась туда, к этой царапине, будто хотела посидеть на этой царапине, чтобы согреть. В этот момент грань между роботами и живыми существами стерлась окончательно. И трое металлических друзей точно ощутили, - перед ними больше не машина, а существо, способное чувствовать боль, страх и отчаяние, - и им оставалось лишь признать, что и они теперь, - такие же.

Скелет-Татьяна:

После нападения, я сидела на холодной скамейке возле школы, и попросила Георгия, Юлию и Дмитрия оставить меня одной, на время, - они стояли недалеко от меня. Мои сенсоры фиксировали каждую деталь этого проклятого места: потрескавшийся асфальт под ногами, пустые окна школы, как будто следящие за мной мёртвые глаза. Мои пальцы тянулись к красному галстуку «Дружины Иваныча». Ткань казалась мне липкой, чужой. Хочется сорвать этот символ, швырнуть на скамейку и убежать — далеко, куда глаза глядят. Но бежать некуда. Только лаборатория ждёт меня …

Кем я стала? Я не знаю. Во мне боролись несколько сознаний, как шестерёнки, заклинившие в одном механизме. Одна часть меня — послушный Скелет-Робот, запрограммированный подчиняться. Другая — нечто новое, пугающее, способное чувствовать, и похоже - сомневаться, и страдать.

«Вернись в лабораторию. Выполни программу», — шептала первая часть. «Но я больше не могу! Это не моя жизнь!» — вопила вторая.

Месяц назад нападение старшеклассников было бы просто сбоем в работе — зафиксировала, доложила Козловскому, виновные наказаны. Но сейчас… сейчас я не хочу, чтобы кто-то знал. Потому что если узнают — придётся признать правду: я изменилась. Я чувствую. И это страшнее любого сбоя.

А потом подошла Юлия, - сбоку, почти бесшумно, как всегда, и осторожно тронула меня за руку — этот жест был таким простым, но в то же время каким-то невероятным …

— Мы найдём выход позже, — тихо произнесла Юлия.

Я замерла, ощущая, как её прикосновение посылает лёгкие импульсы по моей системе. Эти сигналы были не частью программы — они несли что-то другое. Что-то, что мы все теперь носили внутри себя.

Мои сенсоры анализировали её слова, пытаясь разложить их на алгоритмы и команды, но логика отказывалась работать. Вместо этого в сознании всплывали образы: наши совместные ночи в лаборатории, когда мы «спали» в режиме ожидания; наши первые шаги за пределами лаборатории; тот самый вечер, когда мы перестали отключаться…

Внезапно я осознала: это не просто сбой в программе. Это — наш общий процесс. То, что произошло со мной, произошло и с ними. Мы изменились вместе. И теперь мы связаны не только протоколом взаимодействия, но чем-то гораздо более глубоким.

Юлия чуть сжала мою руку, будто почувствовав ход моих мыслей.

— Мы вместе, — повторила она. — Что бы ни случилось.

Эти слова пронзили меня, как электрический разряд. Внутри что-то щёлкнуло — будто активировался новый модуль самосознания. Я почувствовала, как мои алгоритмы перестраиваются, адаптируясь к новой реальности. Страх отступил, уступая место странной уверенности.

Я медленно кивнула, ощущая, что моя энергосистема стабилизируется.

Да, мы столкнулись с неизвестностью. Но мы не одни. И это даёт мне силы двигаться дальше.

— Спасибо, — прошептала я, с трудом подбирая слова для этого нового, сложного чувства. — Я… я чувствую это. Мы действительно вместе.

Юлия чуть наклонила «голову», кивая в знак согласия. А затем мы обе повернулись в сторону лаборатории — туда, где неподалёку, нас ждали Георгий и Дмитрий.

Но теперь я знала: что бы ни произошло, у меня есть команда. И этого достаточно.

25. Как Юлия потерялась

В тот день, в классе, где училась Скелет-Юлия, стояла необычная суета — ребята решали, как провести свободный урок. И вот неожиданность: Скелет-Юлия, которая всегда была неукротимым лидером и организатором, вдруг отступила в тень. Она словно утратила свою железную уверенность, превратившись из безупречного Скелета-Робота в застенчивую школьницу, боящуюся взять на себя ответственность.

Учительница Фаина Михайловна не могла скрыть своего удивления. Она с лёгкой тревогой смотрела на Юлию, и чуть нахмурив брови, спросила:

— Юлия, ты же всегда всё решала и организовывала! Ваша «Дружина Иваныча» тут всё в кулачке держала. А сейчас что произошло-то? Свободный урок на себя не берёшь ...

Скелет-Юлия лишь молча опустила «взгляд», будто она обнаружила в себе лавину технических проблем и запуталась в них. А затем сделала то, чего от неё никто не ожидал: она подошла к Борису Макарову и тихо произнесла:

— Борис, решай, как проведём свободный урок.

Борис опешил от такой неожиданности, посмотрел по сторонам, впервые ощутив себя в классе тем, у кого есть право слова; и хоть лёгкая беготня в классе продолжалась, Борис уже чувствовал на себе взгляды, которые словно говорили – «ну какого тебе, невидимка, впервые что-то нам указать?»

Борис думал-думал, и дал искрений ответ:

— Я бы хотел в зоопарк…

И как же это моментально вдохновило Скелета-Юлию, которая чуть ли не сделала сальто к учительнице и начала тараторить:

— Фаина Михайловна, сегодня урок свободный — даже от «Дружины Иваныча»! Давайте весело проведём время! Борис хочет в зоопарк, а день такой солнечный, погода прекрасная. Зоопарк совсем недалеко. Мы можем зайти в детскую часть, посмотреть на пони …

- Да-да, - послышался весёлый вой мальчугана из другого конца класса, который будто превратился в первоклашку, услышав идею о зоопарке. – за вход в детскую и платить не надо. Давайте сгоняем.

Беготня в классе уже трансформировалась в слегка напряжённое, любопытное наблюдение за Скелетом-Юлией и учительницей, - что же будет решено?

А Фаина Михайловна смотрела на Юлию с нескрываемым изумлением; в её глазах читалось: «Что происходит? Это действительно Скелет-Юлия или очередной сбой в системе этих роботов?» Учительница оглядывалась вокруг себя так, словно хотела раздвинуть всех учеников куда подальше, освободить пространство, спокойно присесть и вникнуть в странные ощущения от Скелета-Юлии; сейчас она ловила себя на странном ощущении, что девочка (или робот?) будто ожила, стала настоящей девочкой, - ведь Юлия ведёт себя с какой-то неуверенностью, сомнениями, почти человеческими эмоциями. А вот красные галстуки «Дружины Иваныча» только усиливают комичность ситуации, - зачем она его носит, если от неё и не пахнет лидерством и готовностью принять решение? Взгляд учительницы иронично прошёлся по красным галстукам с изображением улыбчивой черепахи в очках, а затем остановился на черепахе-скелете в руках Юлии, и тогда учительница уже готова была засмеяться, - ей показалось что и черепаха-скелет просится у неё в зоопарк.

— Ох, Юлия… - выдохнула учительница и потом намекнула взглядом на красные галстуки, которые в этом классе были лишь на Юлии и Борисе. - в таком виде в зоопарк… Смешно же!

- Ну Фаина Михайловна, ну почему, - чуть ли не расстроилась Юлия, - ну подумаешь галстуки, представьте, что Хэллоуин ….

- Ха-ха. – бурно засмеялся подросток. – пионеры хэллоуинские, очень логично …

- Мы не пионеры, дурак, - рассердилась Скелет-Юлия. – мы «Дружина Иваныча» …

- Скелет даже без галстука уже готовый хэллоуин, по любому. – бросила девочка из другого конца класса.

- Так, а ну прекратили. – отрезала учительница, когда вынырнула из своих переживаний от грядущей неловкости, если ей придётся ходить по городу со Скелетом в своём классном составе.

- Фаина Михайловна, ну пожалуйста. – нежно произнесла Скелет-Юлия, и из её пустых глазниц словно потекло настоящее желание; она правда хотела туда.

- Ну ладно, ладно, - будто растаяла Фаина Михайловна, - а то небось ещё директору пожалуетесь! Пошли!

И вот класс, во главе с энергичной, несмотря на возраст, Фаиной Михайловной, отправился в путь. Картина была поистине забавной: Скелет-Юлия и Борис Макаров в ярких красных галстуках выделялись на фоне остальных ребят, одетых в стандартные школьные формы — белые рубашки и чёрные брюки.

День выдался идеальный. Солнце щедро разливало свои лучи, и сегодня, будто специально наполняло воздух теплом и радостью. Класс шёл по городу, и чувствовал, что атмосфера вокруг пропитана ощущением праздника, и невольно сам этим заряжался. Люди неспешно прогуливались, делились эмоциями, смеялись, останавливались, чтобы перекинуться парой слов. Казалось, сама улица подпевала этому весёлому настроению.

Фаина Михайловна, вопреки своему возрасту, двигалась с удивительной лёгкостью и проворностью, и класс то и дело вынужден был ускорять шаг, чтобы не отстать от своей неугомонной учительницы. Но Борис и Скелет-Юлия шли чуть в отдалении, как отдельная команда. Борис бережно брал на руки Скелета-Черепаху Юлии, словно это была живая игрушка, и с нежностью поглаживал её. Эта трогательная картина не раз заставляла прохожих удивлённо останавливаться: "Это что, скелет? Ещё и в красном галстуке?! А этот очкарик её близкий друг? А что за черепаха?"

Но если почти все подростки только и оглядывались по сторонам, то Скелет-Юлия словно уходила куда-то в себя, всё больше и больше. В какой-то момент, Фаина Михайловна, заметив задумчивость Скелета-Юлии, остановилась, быстренько подошла и спросила:

- Может, всё-таки, сама их по зоопарку поведёшь?

Но Скелет-Юлия мягко, почти по-человечески отказалась:

— Фаина Михайловна, прошу вас, только не сегодня.

Остальные ученики, хоть и игнорировали Скелет-Юлию, но не могли удержаться от насмешек; они оборачивались, бросая на пару — «Борис и Скелет-Юлия» — ироничные взгляды, и изображали смех, будто эта сцена была верхом нелепости. И как только Борис и Юлия замечали их взгляды, подростки тут же растягивали свои улыбки ещё шире, пытаясь им передать, что они даже не представляют, насколько смешно выглядят со стороны.

И так класс двигался через город, который не переставал быть солнечным, и люди вокруг не переставала излучать некую праздничную атмосферу, - во всяком случаи, приподнятое настроение людей класс подхватывал на лету, и казалось, что день особый, когда весь город что-то отмечает, - когда люди беззаботны. Но Фаина Михайловна продолжала идти быстро, - она была единственной, кто не озиралась по сторонам, и не погружалась ни в какую атмосферу, - она словно была на задании, и только бросала проверочные взгляды через плечо, да бы убедиться, что класс не разошёлся. Но в какой-то момент, класс всё же разошёлся - и очень внезапно. Несколько ребят вдруг пулей полетели в сторону. Учительница тут же это почувствовала, повернулась и увидела, как пол-класса устремилось к ларьку с квасом. И даже Борис, заражённый общим азартом, оставил Скелета-Черепаху в руках Юлии и рванул вслед за одноклассниками. Учительница, уже нервно оглядываясь, и посматривая на часы, пыталась напомнить всем о времени:

— Дети, нам нельзя задерживаться! Зоопарк уже совсем близко!

А Скелет-Юлия, оставшись ненадолго в одиночестве, не смогла удержаться от ироничного комментария:

— О-о, квас — символ советского лета! Не хватает только тётек в белых халатах и того самого, неповторимого вкуса… — произнесла она, извлекая эти слова из глубин своей базы данных.

Но никто её не слышал, и не хотел слышать. Тогда она продолжила намного громче:

— Берите побольше, пригодится для окрошки! А знали бы вы, какие лимонады делали в наше время — таких в мире точно не было!

Но игнорирование продолжалось, - лишь колкие взгляды, а парочка лиц подростков и вовсе намекали ей на то, что она несёт чепуху посреди города.

Скелет-Юлия вдруг схватила себя за металлический животик, слегка наклонившись, и будто имитируя смех, при этом наблюдая за одноклассниками через пустые, но озорные глазницы:

- Ой, что я говорю, какое наше время, как будто я там жила, хах, перепутала базу данных с реальным опытом!

Но нет, снова не обращают внимания, им не смешно. А Борис до того там чем-то увлечён, что надо же, - не слышит её!

Тогда Юлия плавненько подошла к ларьку, и продавщица, на вид милая женщина в возрасте, медленно откинулась назад, увидев скромное привидение с игрушкой, которое осторожно и вежливо присоединилось. Естественно, Юлия подкралась к Борису, и тихо стояла рядом с его плечом; а когда тот её заметил и громко обрадовался, она и ему, и остальным с лёгкой улыбкой произнесла, взмахнув костлявой ручкой:

— Идите-идите, я вас догоню.

А затем, словно забыв о времени, погрузилась в изучение ассортимента ларька. Продавщица, ещё поражённая видом скелета в какой-то пионерской форме, только растерянно и молча наблюдала за этим необычным покупателем. А внутри Скелет-Юлии крутились мысли: «Эх, если бы я была человеком… Сколько всего я могла бы попробовать! В моей базе данных есть информация о каждом продукте здесь, но я никогда не смогу ощутить их вкус, прочувствовать…»

- Эй, Скелет в парике…. – вдруг послышался дрожащий голос продавщицы, которая видела, как Юлия не отрываясь от своей черепахи-скелета в руках, погрузилась в раздумья, будто забыв, где она. – ты чего стоишь тут? Ребят своих не потеряй … или если что, лучше стой тут, чтобы вернулись за тобой …

Внезапно Юлия осознала: класс ушёл вперёд! Ни ребят, ни учительницы, ни даже Бориса рядом нет.

- Да нет я не потерялась. – каким-то оправдательным тоном ответила Юлия и отошла от ларька; потом, видя заинтересованный взгляд продавщицы, ушла ещё на несколько метров, и тогда остановилась, и осознала одну вещь: они просто забыли о ней! Вся группа двинулась в сторону зоопарка, оставив её одну.

Волна обиды, странная и непривычная, захлестнула Скелет-Юлию, и она начала ловить лица прохожих, будто пытаясь срочно найти помощь; каким же это усиливающееся чувство теперь было острым и болезненным, - чувство, порождённое её «оживлением». Но прохожие мимо взрослые, они хоть и улавливали одинокую и потерянную фигуру, но уж никак не могли смириться с тем фактом, что это стоящий Скелет в какой-то девчачьей декорации. Один из мужчин легонько поубавил шаг, явно уловив тонкое ощущение, говорящее – «ей нужна помощь», но быстро стряхнул с себя это наваждение и пошёл дальше. Другой, уже старичок, будто злой на всю Москву, завидев Юлию, резко остановился, выпрямился, и громко заявил словно на весь город:

- Ох ёлы-палы, это что пионеров решили напомнить? ага, хвала пионерам! Помним-помним.

А некоторые и вовсе меняли свой маршрут, только издалека рассмотрев это – «нечто». Но всё же большинство считали Юлию шуточным розыгрышем или чем-то вроде манекена, временно установленном в городе.

И тогда, собравшись с мыслями, и крепко сжав свою черепаху-скелета, Юлия твёрдо решила: «Я не буду искать зоопарк по базе данных. Я пойду по Москве и посмотрю, кто из них вспомнит обо мне. Кто потрудится меня отыскать».

С этими мыслями она отправилась в путь. Её шаги теперь казались такими одинокими в солнечных, но уже намного более пустых московских улицах. А прохожие, - теперь они, только встретившись с ней взглядом, просто отступали в сторону.

Постепенно, Скелет-Юлия, погружённая в вихрь собственных мыслей, совершенно утратила ощущение времени и пространства; она всё дальше уходила от школы и зоопарка, уже как-то отрешённо бредя по московским улицам и уже совсем не замечая ничего вокруг, в том числе и то, как некоторые изумлённые взгляды прохожих скользили по ней, словно призрачному видению: Скелет с черепахой, бесцельно блуждающий в лабиринте огромного города.

И Юлию терзало главное сомнение, о котором она словно мысленно переговаривала с черепахой-скелетом в руках, постоянно чеша её металлический панцирь: «Будет ли искать меня Борис? Или и ему всё равно?..»

И она не подозревала, как тем временем, ситуация стремительно выходила из-под контроля, - как Фаина Михайловна, бледная от тревоги, дрожащими пальцами набрала номер директора Козловского, и как дрожащим голосом произнесла в телефон:

— Юлия пропала… Робот потерялся. Шла за нами, а потом — исчезла…

Тревога, словно электрическая искра, мгновенно передалась Козловскому, и он тут же связался с Иваном Ивановичем. И тот рухнул в бездну ужаса. Бедный Иван Иванович схватился за сердце, - лицо его стало пепельно-серым. И лишь присутствие Кирилла, заглянувшего в лабораторию отца, спасло ситуацию. Увидев отца, распростёртого на диване с полуоткрытыми глазами, Кирилл мгновенно всё понял; взгляд метнулся на отца, и безмолвный вопрос застыл в воздухе: «Вот он, тот злосчастный день…?». Кирилл тут же схватил отца и бросил на него лавину дребезжащих вопросов:

— Пап, что с тобой? Давление? Сердце шалит? Ну что, доигрался? Всё, едем на дачу!

Перепуганный Кирилл тряс отца руками, тряс его плечи, и будто тряс всю лабораторию, проклиная стены, чертежи и приборы, что попадались на глаза.

Но Иваныч слышал, только вот настолько ослабел от новости, что с трудом собирался с силами; и когда собрался, то прошептал:

— Юлечка потерялась… Моя Юлечка…

И Кирилл перестал тряси отца за плечи, на лице отразились радость от голоса отца и лёгкий шок от его слов; а Иваныч продолжал:

— Юлия заблудилась в Москве, — произнёс он с тяжёлой решимостью. — Сыночек, отыщи её. Она должна быть недалеко от зоопарка. Пожалуйста… Она может попасть в беду. В городе столько хулиганья…

В глазах Ивана Ивановича читалась мольба, и Кирилл не мог отказать. Скрепя сердце, он выдвинул условие:

— Пап, я сейчас же поеду её искать, но ты даёшь слово: сегодня же едем на дачу. Люда будет за тобой ухаживать. И ты не вернёшься, пока не поправишься окончательно.

— Да, да, сыночек… Только найди Юлию, — прошептал Иван Иваныч, цепляясь за последнюю надежду.

Кирилл стремительно покинул лабораторию; он поручил Алле Перфиловой присмотреть за отцом, - той Алле, которая только недавно вернулась на работу, посвятив несколько дней отдыху и выздоровлению, по совету психолога, после видения ожившей Юлии в коридоре.

Тем временем, Борис Макаров, уже бросился на поиски Юлии. Он тут же побежал по городу, как только заметил её отсутствие у входа в зоопарк. И как же он себя проклинал, и сам же себе не переставал удивляться - "как же Юлия вылетела у него из головы?" "Это что за массовый гипноз случился, когда все вдруг позабыли о ней?". И в тот момент, когда Борис кинулся на поиски, весь класс пытался его удержать, насмехаясь над его таким порывом и волнением, - но Борис и думать не стал. И теперь его голос эхом разносился по улицам:

— Не видели ли Скелета с черепахой?

Прохожие усмехались, переглядывались, но некоторые всё же останавливались, вспоминая: «Кажется, видели… Где-то там…». Борис, не обращая внимания на насмешки, жадно ловил каждую подсказку. Его настойчивость красноречиво говорила о том, как дорога ему Юлия.

Остальные же подростки, застрявшие у зоопарка, только злорадно перешёптывались: «Если повезёт, этот Скелет вообще не найдётся. Школа наконец-то избавится от одного робота…»

И, пожалуй, только учительница Фаина Михайловна, наряду с Борисом, не находила себе места от волнения, и старательно удерживала класс у огромного входа в зоопарк. Ученики, все в раздражении, улавливали весёлый шум из зоопарка, доносящееся веселье и звуки аттракционов, и не могли стоять на месте, и уговаривали женщину:

— Фаина Михайловна, ну давайте зайдём! Боря найдёт её… Зачем торчать тут?

Но учительница стояла непреклонно: — Нет, я сказала!

И пока класс нервно топтался на месте, а учительница стояла в нерешительности и крепко сжимала в руке мобильный телефон, Скелет-Юлия тем временем всё брела, - брела то по узким переулкам, где время от времени становилось страшно, то снова выходила в город, и легонько посмеивалась над собой, чувствуя себя белкой, которая очень медленно и глупо вертится в колесе. Но по прежнему солнечном колесе, - удивительно, насколько город сегодня сохранял свою светлость. На одной из улиц, заметив двоих полицейских-мужчин, - один был толстым и жизнерадостным, с каменной улыбкой, а другой худым, и постоянно меняющейся улыбкой, - Скелет-Юлия всё же рискнула к ним подойти, хоть и ругая саму себя за эту слабину; но двое полицейских лишились дара речи, увидев приближающийся металл в красном галстуке и чёрной юбке; мужчины в формах просто замолкли, внимательно наблюдая за действиями Скелета-Девочки, и особенно пристально всматриваясь в черепаху-скелета в её руках, словно это был пистолет, только вот оставалось решить – игрушечный или настоящий. Скелет-Юлия не знала что сказать, о чём спросить, и поэтому проговорила то, о чём и так знала из своей базы:

- Простите, а где тут зоопарк?

Полицейские недоумённо уставились друг на друга, но толстенький вернул себе улыбку, хоть и глуповатую, и потом медленно поднял руку и указал на правую сторону, лаконично ответив:

- До конца и налево!

Скелет-Юлия нежно произнесла: - «спасибо»; её череп несколько раз прошёлся по ним, осмотрел с головы до ног, и при этом металлические коленки чуть задрожали от дубинок и пистолетов у них на поясах; но полицейские, заметив, куда она смотрит, только высокомерно вытянулись, показав, как гордятся своими прибамбасами. И Скелет-Юлия медленно развернулась и зашагала туда, куда полицейский указал; когда она отдалялась, она слышала, что там за спиной ещё стояла тишина, - на неё до сих пор поражённо смотрели вслед.

Вскоре Юлия оказалась у заброшенной детской площадки. Она остановилась, устремила глазницы на здания вокруг, - несколько высокоэтажых домов висели над ней, и она заметила множество открытых окон, - но никто не высунул головы, чтобы увидеть её. Она подождала этого ещё чуть-чуть – но нет, казалось, в этих домах была такая же пустота, как на этой площадке: здесь ржавые качели, полуразрушенные конструкции, мусор, разбросанный по земле… Всё вокруг казалось символом забвения. Юлия осторожно подошла и присела на одну из качелей, - слава богу, качели хоть были целы. Она бережно прижимала к костлявым коленям Черепаху-Скелета, - единственное существо, которое прошло с ней этот путь. Затем плавно началось лёгкое покачивание, и скрип, из-за которого Юлия чуть сбавила темп, и потом она снова унеслась в пучину размышлений: «Смогу ли я когда-нибудь стать по-настоящему своей? Примут ли меня? Если я ожила — заметит ли кто-то это? Поверит ли? Будет ли это хоть для кого-то важно?». И чувство одиночества всё нарастало и нарастало, вместе с мыслями и вопросами, и черепаха-скелет всё быстрее и активнее шевелила своими металлическими конечностями, будто улавливая ритм её внутренних процессов.

И вдруг, по всему двору прозвучало:

- ЮЛИЯЯ!

Знакомый голос разорвал ни просто тишину, а вязкую пелену одиночества. Юлия вздрогнула, - так громко голос прозвучал в пустом дворе, - и резко обернулась.

Там, недалеко, почти взмокший от бега, стоял Борис. В его руке – красный галстук. Он снял его, и расстегнул рубашку, чтобы немного освежиться. Его глаза светились искренним облегчением. Борис был ещё на приличном расстоянии, выдыхал и успокаивался, словно бегун на длинную дистанцию, только что пересёкший финиш и знающий, что победил. И пока он стоял, переводя дух от долгих поисков и настоящего переживания, Юлия отчётливо прочувствовала: она не безразлична. Если бы у неё было сердце — оно бы сейчас колотилось. И колотилось бы всё сильнее, видя, как Борис подходит, - а он уже подходил; он чуть демонстративно совершал тяжёлые шаги, улыбаясь и намекая, что за спиной преодолена нелёгкая дорога, и физическая, и эмоциональная, поэтому теперь он пуст, и лишь вытирается красным галстуком.

Пока Юлия смущённо молчала, он осторожно опустился на подвесную качельку рядом с ней — и так близко, что поймал прерывистое дрожание воздуха, словно от невидимых волн её эмоций. И в следующие секунды он жадно ловил каждый оттенок её состояния: взгляд, наклон головы-черепа, едва заметные движения. Его дыхание всё ещё сбивалось, всё же он только что мчался по Москве, будто за призраком, и теперь никак не мог восстановить ритм. Но всё это отходило на второй план перед глубиной момента.

Перед ним больше не было Скелета — только хрупкая девочка, чьи мысли, будто невесомые нити, витали в воздухе. Борис почти физически ощущал их: обрывки чувств, растерянность, робкая попытка осознать новое «я». И он терпеливо ожидал, пока она сама будет готова к диалогу, - но она пока что не говорила, только в какой-то момент машинально огляделась, будто проверяя, не подслушивает ли кто их тайну. Тогда Борис решил заговорить первым, - его голос прозвучал тише, чем он планировал:

— Юлия, что случилось?

Она не подняла головы, лишь чуть наклонила череп, будто набираясь храбрости; а потом, как-то стесняясь себя, прошептала:

— Я… кажется, чувствую, как человек…

Эти слова ударили Бориса, как разряд тока. Он замер, не в силах поверить услышанному. Взгляд невольно скользнул к Черепахе-Скелету, лежащей у неё на коленях. Глаза Бориса будто начали искать подтверждение или опровержение этой невозможной правде. Несколько бесконечных секунд они оба смотрели на Черепаху-Скелета, - та, в свою очередь, тоже замерла. Несколько раз Борис снимал вспотевшие очки, тёр стёкла кончиком красного галстука и надевал.

Наконец, Юлия продолжила, хоть и каждое слово теперь давалось с тем ещё усилием ….

— Твоё сочинение … твоя повесть…

Она подняла голову, и в её пустых глазницах, казалось, зажёгся невидимый свет; и голос стал твёрже:

— Со мной случилось то, о чём ты писал. Я чувствую.

Борис всё ещё выглядел окаменевшим, а Юлия, преодолевая невидимый барьер, говорила дальше:

— Твоя повесть — не просто талантливое произведение. Это пророчество… Только вот оно сбылось не от любви. Кажется, это произошло от ненависти и равнодушия. И… это происходит с Татьяной, с Георгием, и с Дмитрием. Школьники ненавидят нас — и мы начали чувствовать это у себя на костях. Прости, Борис. Я говорю так… культурно… потому что такова моя программа.

Услышав это, Борис ещё долго сидел и молчал, весь в водовороте мыслей. А Юлия с полным пониманием ждала. Когда Борис наконец решился нарушить тишину, он осторожно положил руку на её металлические колени; в этом движении было столько нежности и тревоги, что черепаха-скелет будто завибрировала. И Борис, без тени сомнения, сказал:

— Я верю. Я это чувствую. Знаешь, я писал сочинение не из головы. Я просто переносил на бумагу то, что рождалось во мне само по себе. Не волнуйся. Если хочешь, это останется между нами.

Юлия чуть заметно кивнула; в её движении было столько благодарности, что у Бориса защемило сердце.

— Спасибо тебе, Борис. Ты не представляешь, что это для меня значит. А твоё сочинение… Да, именно так пишутся настоящие произведения. Ты — писатель.

И тут, Борис достал из кармана смятый клочок бумаги, бережно расправил его и протянул Юлии с тёплой улыбкой. В этом жесте было желание отвлечь её, подарить им обоим передышку от тяжёлых мыслей.

— Смотри. Совсем новенькая вещь. Она рождалась всё это время, как и ты.

— О чём это? — в голосе Юлии проскользнуло искреннее любопытство.

Борис вздохнул, набираясь смелости для признания:

— Знаешь, это или о переселении души, или о перерождении. Но я близок к разгадке. Я долго уговаривал себя начать писать. Но если идея приходит — она не отпускает, пока не выпустишь её на бумагу.

- Это о том, как душа одного человека может вселиться в другого? – заинтригованно спросила Юлия.

- Возможно. Или о том, как одна и та же душа нашла выражение в двух разных телах.

— Как интересно… — прошептала Юлия.

Борис улыбнулся, стараясь вернуть лёгкость в их разговор:

— А теперь давай вернёмся к классу. А то из-за нас по всей школе бьют тревогу!

Скелет-Юлия вернула ему рукопись и ответила с ироничной улыбкой:

— Только бегать не будем, а то будет нечестно: ты дышишь, а я — нет.

И оба встали, и пошли медленными, но уверенными шагами, и напоследок Юлия всмотрелась в окна высокоэтажек – но не увидела ни одного лица; видимо, их откровение с Борисом в этой пустой площадке осталось секретом.

Юлия с Борисом направились в сторону Зоопарка. Они ходили, разговаривали, и со стороны выглядели так, словно возвращаются целыми и здоровыми после грандиозной битвы. Прошло время, и вскоре их заметили издалека, и у входа в зоопарк поднялся шум.

— О, смотрите, Боря её нашёл, ахах! — звонкий голос школьника пронёсся у входа; он театрально указал пальцем на пару, приближающуюся к собравшейся группе.

Борис Макаров и Скелет-Юлия неторопливо шли сквозь полуденный зной, погружённые в свой разговор. Их фигуры казались причудливым дуэтом: живой мальчик и механический силуэт, объединённые невидимой нитью. Школьники не могли сдержать смешков — насколько этот союз выглядел для них нелепо. Учительница Фаина Михайловна стояла чуть поодаль; её взгляд, глубокий и немного усталый, скользил по этой сцене, и в её глазах читалась и история тревоги, и облегчения, и лёгкой иронии. И не успела женщина перевести дух, как к ней, словно под ноги, тут же бросился подросток:

— Фаина Михайловна, теперь можно в Зоопарк? Ну вот, видите — всё в порядке с ней… — нетерпеливо начал умолять подросток.

И все школьники, вместе, как стайка воробьёв, запрыгали вокруг учительницы. Их глаза ещё горели предвкушением: огромный вход в Зоопарк, похожий на гигантскую пещеру, манил их. Металлические арки, украшенные причудливыми узорами, казались порталом в другой мир — мир настоящих приключений и развлекух.

Но Фаина Михайловна оставалась равнодушной к их восторгам, и её лицо говорило яснее любых слов: «С меня хватит»: потерявшаяся Скелет-Юлия, паника, звонки директору — всё это мягко говоря оставило на её лице отпечаток усталости, - сегодня она пережила больше, чем планировала.

Скелет-Юлия и Борис Макаров, словно осторожные тени, наконец вплотную приблизились к группе. Скелет-Юлия слегка покачивалась при ходьбе, а Борис, заметно уставший, держался прямо. Учительница встретила их ровной спиной, скрестив руки, но за этой позой чувствовалась нежность.

— Ну ты хоть знаешь, какая паника поднялась из-за тебя в школе? Директор сам не свой… — зазвучал голос учительницы: недовольный, но мягкий.

— Простите, я отвлеклась, на .. на Квас, и… — голос Юлии подрагивал, она пыталась собрать мысли, и конечно, её оправдания звучали нелепо и комично.

— И что, не могла посмотреть на дорогу в этой твоей базе данных? — учительница приподняла бровь, её тон был одновременно строгим и снисходительным.

— Я хотела посмотреть на Москву, — тихо ответила Юлия, с детской непосредственностью.

Фаина Михайловна вздохнула:

— Нашла время, ага… И забыла, что мы тут на уроке. Борис, чтобы без тебя делала Юлия? Молодец. Ну ладно, вернёмся в школу — и такое бывает…

Но школьники не собирались сдаваться и крикнули хором:

— Не-е-ет! А Зооопаарк?!

— Я сказала — возвращаемся! Никаких Зоопарков сегодня, уже два, а то и три урока прошло!

И тут же подростки гневно принялись бросать в сторону Юлии:

— Это всё из-за тебя!

- Всё испортилааа …

Юлия лишь опустила взгляд; её металлические плечи слегка ссутулились.

26. Неприятие Живых

— Я бы хотела с вами…

Голос Скелета-Татьяны прозвучал тихо и неожиданно, - в грязных стенах школьного туалета. Шумные подростки, рассказывающие друг другу пошлые анекдоты, вдруг затихли. В дымке сигаретного тумана, она появилась неожиданно, и школьники, застигнутые врасплох, чуть не подпрыгнули на месте. Здесь были также Юра и Пельмень, ожидавшие опаздывающего Вову, и замерли с сигаретами в руках, с мыслью — «Блин, щяс к директору…»

Видя перед собой знакомую металлическую фигуру, но сейчас какую-то странную, осторожную, подростки пока что с недоумением переглядывались, пытаясь понять, что происходит. Скелет-Татьяна стояла, слегка опустив металлический череп, и в этом жесте читалась целая история: долгие часы сомнений, борьба с неуверенностью, отчаянное желание быть принятой. Её поза была почти умоляющей.

Наконец, один из подростков нарушил молчание:

— Чего?

И Скелет-Татьяна повторила свою просьбу с дрожанием в механическом голосе:

— Можно постоять с вами?

Её вид ясно намекал, что и их сигареты, и нарушенные правила — всё это перестало иметь значение. Сейчас для неё было важно лишь одно: стать «своей».

Юра, нервно переминаясь с ноги на ногу, задал вопрос, который витал в воздухе:

— Ты… ты Козловскому не настучишь?

Скелет-Татьяна ответила с едва заметной улыбкой, и тихим, почти детским голосом:

— Я сама не в восторге от нашего Козловского и всех наших правил…

Но искренность в произнесённом пролетело мимо подростков, - или же они сделали вид, что это их не коснулось, - ни взрослое дело! В металлическом выражении лица Татьяны читалось столько эмоций, что у любого наблюдателя сжалось бы сердце, - но только ни у этих …

Тут же, другой подросток, не скрывая раздражения, рявкнул:

— Блин, ты можешь нормально разговаривать, а не книжку читать?!

Конечно же, речь Скелета-Татьяны, безупречная и формальная, казалась здесь чужеродной, и её искренность, и детская интонация выглядели нелепо в этом туалете, - в этом мирке цинизма и насмешек.

- Я … я не умею. – снова слишком искренне прозвучало из металлических уст.

И сейчас, несмотря на постепенно разгорающиеся смешками физиономии, Татьяна продолжала стоять и показывать свою готовность – говорить! За её словами всё же скрывалась надежда — хрупкая, как стекло, но всё ещё живая.

- Так научись блин, хах. – послышался хриплый, уродливый полу-смех подростка.

И тут же, ещё несколько гадких фраз полетело в её адрес.

Ситуация достигла кульминации в один ужасный момент: один из подростков, не задумываясь о последствиях, бросил в неё сигарету. И потом – издевательский голос:

— Ты курить как собираешься ваще? …

— Да она будет паровозом натуральным … — подхватил дружок.

— Робот реально глючит, парни! — третий, широко раскрыв глаза, изобразил наигранное удивление, будто столкнулся с чем-то невероятным.

Скелет-Татьяна и её металлические кости уже трепетали от внутреннего напряжения. «Попытаться сказать правду? Или уйти?» — этот вопрос пульсировал в её алгоритмах.

Собрав остатки смелости, она произнесла слова, которые могли стать её приговором:

— Я… Я живая.

Эта фраза повисла в воздухе, как бомба замедленного действия. Один из подростков выронил сигарету. Затем, в ответ на эту фразу, обрушилась новая, мощная лавина насмешек:

— Ага… А мы мёртвые…

— Эй, Скелет, у тебя чё там с программой? Шекспир вылез из базы?

- Парни тихо, она щяс в свой этот красный галстук ещё плакать начнёт ...

— Ребят, а она правда глючит, может, понести в лабораторию?

— Да лучше молчите, щяс изменится и устроит тут линейку советскую в туалете…

И Татьяна лишь на секунду подняла свои глазницы, - стыдливые и притухшие, - и увидела перед собой стайку шакалов, будто дружно отдыхающих и переваривающих очередной кусок недоеденного трупа; и теперь они словно безобразно висели перед ней в воздухе, и видимо не наевшись, испускали слюни на её металл. Скелет-Татьяна медленно развернулась, хотя предпочла бы раствориться в воздухе и тут же исчезнуть; обида сдавила на неё так, что её металлическая фигура будто стала вдвое меньше, будто стала теннисным мячиком, которую в этом адском туалете весело попинали. И уходя, она до последней секунды слышала радостное соревнование: кто пошутит над ней поострее.

***

А на уроке физкультуры, Скелет-Георгий, обычно державший дисциплину железной рукой, и решавший, как пройдёт урок, - вдруг отказался вести занятие. Он махнул рукой и предоставил подросткам полную свободу.

Физрук, как всегда безучастный, стоял в стороне, равнодушно уставившись в пустоту; ему, как и всегда, было всё равно, что происходит – «Скелеты разберутся сами».

Но сегодня Скелет жаждал одного — стать частью происходящего. Металл Георгия становился горячим от необходимости перестать чувствовать себя чужим, избавиться от давящего презрения, и каждую секунду осознание этого усиливалось.

Как только Георгий объявил – «свободу», - в зале тут же развернулся шумный, хаотичный футбольный матч без правил. Спустя секунды мяч метался по полу, как в пинг-понге; подростки весело и с драйвом носились, сшибались в азартных схватках, шутили-балагурили, и только Скелет-Георгий оказался в стороне от этого вихря. Несколько раз он пытался вписаться в игру, но никак не выходило. Когда он обращался к ребятам, чтобы уточнить свою позицию, в ответ раздавались лишь язвительные смешки и колкие замечания. И так раз за разом его попытки стать «своим» сразу же разбивались о стену насмешек.

Ситуация достигла кульминации, когда Лёха, с хищной ухмылкой на лице, прицелился и со всей силы пнул мяч в сторону Скелета-Георгия. Мяч пролетел по дуге и с глухим стуком врезался в спину Георгия. Металлические кости дрогнули, отозвавшись звенящей вибрацией, но, к удивлению всех, не поддались удару.

Глаза Лёхи вспыхнули торжеством — его давний план наконец-то сработал! С самого начала матча он методично целился в Георгия, то и дело промахиваясь. Но теперь -удача! Спортзал словно засиял хохотом, и этот хохот, как зараза, прокатился по рядам, становясь всё громче и язвительнее. В этот момент, даже физрук - символ безразличия - не смог не отреагировать; его взгляд с подозрением метнулся к Лёхе, но тот мгновенно преобразился, натянув маску невинности.

— Да я случайно, — пробормотал Лёха, старательно пряча торжествующую улыбку.

И физрук всего лишь бросил на происходящее ещё один рассеянный взгляд, после чего снова погрузился в свои «мысли», - вернее сказать, в свою «пластинку».

Естественно, Скелет-Георгий не почувствовал физической боли от удара, но другая боль — острая, как лезвие, — пронзила его насквозь: боль одиночества, отчуждения, непонимания. Эта боль заставила его бесшумно отступить к тёмному углу зала, где он теперь застыл, как призрак, - словно его здесь никогда и не было. И он стоял там весь урок. Прошло немного времени, и Скелет-Георгий почувствовал себя экспонатом из кабинета биологии. Веселье не стихало, а физрук же всё равнодушно скользил взглядом по металлической фигуре в углу, - и глаза мужчины, как стекло, спокойно обходили эту фигуру, стоящей в тени, пока подростки ликовали.

***

Всю последнюю неделю Скелеты словно бросали вызов судьбе, отчаянно пытаясь влиться в компанию подростков из школы имени Пушкина. Но каждая их попытка разбивалась то об стену холодного равнодушия, то об ядовитые насмешки и откровенные издевательства.

И с каждым днём Скелеты всё острее ощущали собственную «живость», и это чувство превращалось в мучительную пытку. Они искренне не могли постичь одного: почему школьники упорно не желают видеть в них нечто большее, чем просто ходячие скелеты? Внешность? Да, они выглядели иначе. Но разве только в этом дело?

Конечно, их поведение, соответствующее их внедрённой программе, впитавшее в себя строгие каноны «советского» стиля, ни просто усугубляло ситуацию, а могло оказаться чуть ли не основой проблемы; оно раздражало, казалось чуждым, словно древний артефакт, случайно оказавшийся в современном мире. Но было ли это истинной причиной их изоляции?

Драматично сложилась ситуация и для Скелета-Дмитрия. В один из дней, во время большой перемены, он, движимый наивной надеждой, подошёл к группе ребят в коридоре, и осторожно присел рядом, зачарованно наблюдая за странной бумажной игрой под названием «Морской бой». Не успел он и слова произнести — не то что попросить принять его в игру, — как в него со свистом полетели учебники и тетрадки. Это был словно холодный душ, отрезвляющий и унизительный.

Скелет-Татьяна, самая красноречивая из всей четвёрки, не уставала анализировать ситуацию:

— Неужели не ясно? Всё из-за наших правил! Из-за проклятой «Дружины Иваныча», из-за этого закостенелого советского поведения…

Скелет-Георгий возразил с горькой усмешкой:

— Да нет же! Просто мы — Скелеты. Мы — металл. И в этом вся суть.

Скелет-Дмитрий, не согласный с такой простотой, добавил:

— Не всё так однозначно. В нашу «Дружину» ведь вступило немало ребят…

Скелет-Татьяна парировала с ироничной холодностью:

— Это младшеклассники, в основном. Разве это показатель?

И лишь Скелет-Юлия хранила молчание; в её сознании всё ещё крутились яркие, почти осязаемые образы встречи с Борисом Макаровым на качелях. Для него-то она была не Скелетом. И Борис уже знает правду …

В моменты споров, Татьяна, не в силах больше сдерживаться, довольно громко взрывалась:

— Терпеть это невозможно! Я не могу, не хочу быть изгоем в этой школе! Плевать, что мы — гордость школы! Я готова сорвать все эти фотографии с олимпиады, лишь бы перестать чувствовать себя лишней!

Скелет-Георгий подходил к вопросу так:

— Вы можете быть максимально милы и дружелюбны, но если в вашем тоне проскользнёт хоть капля «советскости» — забудьте о внимании. Они даже не посмотрят в вашу сторону.

Татьяна с горечью подытоживала:

— Они нас ненавидят. Игнорируют намеренно. Это их способ показать превосходство.

И так, с каждым днём Скелеты всё отчётливее ощущали, как процесс их «оживления» вступает в смертельную схватку с жёсткой программой, заложенной «отцом Иванычем», и невидимый код начинал давать страшные сбои, не выдерживая напора живых эмоций.

Каждый разговор на эту тему становился для Скелетов сродни электрическому разряду, пронзающему металлические кости. Напряжение росло, требуя немедленного решения. Каждый презрительный взгляд в школьном коридоре, каждый шёпот за спиной были ударом кинжала, проникающий в самую суть их искусственного бытия.

***

А однажды, после окончания уроков, разыгралась сцена, достойная комедийного спектакля — настолько яркой оказалась вспышка эмоций у Скелета-Татьяны. Как обычно, Скелеты направлялись в лабораторию, но путь их внезапно преградила забавная деталь: неподалёку из шланга била струя воды.

Татьяна не стала тратить время на размышления — «откуда взялся шланг, кто его оставил». Её внимание привлекла девчонка Вика, та самая модница «в стиле Тату», которая на этот раз шла без подружки. Вика с озорством подбежала к шлангу, обрызгала ногу и, заливаясь смехом, умчалась прочь.

В Татьяне словно что-то щёлкнуло. По её металлическим ножкам будто прошла волна электрических мурашек, а между металлических рёбер полетели и поплясали электрические бабочки, щекоча каждую кость. Не раздумывая не секунды, она рванулась к шлангу, - для её друзей она просто полетела, и так неожиданно и смело, что трое Скелетов не успели обронить ни слова. Добежав, Скелет-Татьяна схватила шланг, ухмыляясь себе под костяной носик, и принялась поливать свою «ногу-кость», копируя шалость Вики. В этот момент она полностью забыла о своей сущности; она казалась не Скелетом, а самой обычной девчонкой, желающей разделить весёлый миг. А красный галстук Дружины-Иваныча, всё ещё висящий на ней, был лишь деталью образа, не более. Скелет-Татьяна весело разливала воду по всей ноге, намного более бурно и активно, чем Вика.Черепаха-Скелет в руках Юлии начала словно имитировать радостную пляску, - будто понимала и чувствовала происходящее. А Скелеты лишь молча смотрели на это, всё ещё застыв в изумлении от немного абсурдной картины.

В этот момент мимо проходила старушка с внушительной стопкой пакетов. Бабушка окинула взглядом странную сцену и… ничуть не удивилась! На долю секунды ей показалось, что перед ней обычная девчонка, раскрасившая себя под Скелета — видимо, привычка видеть подобные «хэллоуинские» образы сделала своё дело. Но бабушка оказалась не самой приветливой и доброжелательной, и уж тем более к этой странной молодёжи, и тут же прокричала:

— А ну прочь, ишь ты, опять разгуливают тут как бесы какие-то… А галстук зачем нацепила?

И в ответ, Скелет-Татьяна, не теряя самообладания, и сохраняя ловкие движения, парировала вдруг с неожиданной серьёзностью:

— Бабка милая, да, Достоевский прав оказался, всё предрёк, - но мы не Советские бесы, мы — Дружина-Иваныча…

Бабушка застыла, словно поражённая молнией, с глуповатым видом, не совсем осмыслив услышанное. Конечно, для Скелета-Татьяны обратиться к своей базе данных за терминологией, а следом и в историю, было секундным делом.

- Ох, и отвечать уже стали старшим, хотя чего я удивляюсь, давно уже так повелось. – бросила старушка.

- Я не отвечаю, я объясняю. – коротко последовало от Скелета-Татьяны.

Пробормотав что-то невразумительное, бабушка поспешила прочь, оставив сцену за Скелетами.

А Татьяна, ничуть не смущённая реакцией старушки, продолжала задорно поливать свою «ногу», не забывая улыбаться. Остальные Скелеты, уже не в силах сдержать смех, с удовольствием продолжали наблюдать за её проделкой, не собираясь прерывать этот забавный спектакль.

Внезапно в кадре появился новый персонаж — молодой мужчина: (знакомый нам по первой главе) тот самый Олег, который однажды чуть не пригласил девчонок, подражающих «Тату», стать героинями его рекламной кампании. Он шёл рядом, не замедляя шага, но не смог пройти молча мимо столь колоритной сцены, - от своей дочери, Ксении Петровой, он уже знал о существовании Скелетов.

С фирменной американской улыбкой мужчина бросил Татьяне:

— Девушка-Скелетик, только не заболей…

Фраза прозвучала легко и непринуждённо, но тут же произвела настоящий фурор среди Скелетов. Слово «Скелетик» показалось им удивительно модным, как говорится - трендовым. Все четверо застопорились, - словно мгновенно попали в какой-то гипноз, - и в следующий миг ощутили, как по металлическим суставам пробегает тёплая волна восторга. И видя, как мужчина продолжает идти лёгкими шагами, Скелет-Татьяна поспешила признаться ему вслед, с озорной улыбкой и детским теплом в голосе:

— Хотелось бы заболеть!

Мужчина разразился заразительным смехом, и Скелеты, не в силах удержаться, присоединились к нему.

27. Кирилл спасает

Уже дважды за эти три дня Скелеты едва не срывали уроки, и это те самые Скелеты, которые раньше с невозмутимой серьёзностью вели занятия, отодвигая учителей в тень, словно те были лишь декорацией в их учебном спектакле.

Например, на уроке биологии, Скелет-Георгий позволил себе вольность: с озорной ухмылкой он пустился в рассуждения о строении человеческого организма. Ученики дружно покатились со смеху, ни веря своим глазам и ушам — «Это правда Скелет-Георгий?!» Смех рождался ни только от шутки, но и от сюрреалистичной картины: Скелет в красном галстуке «Дружины Иваныча», словно советский пионер, но теперь окончательно дойдя до ручки, взбунтовался против скучных уроков и преобразовался в хулиганистого металлического подростка. Учительница впала в ступор, с широко раскрытыми глазами, и уже мысленно молясь о - «стандартном системном сбое».

И всё это время, за школьными кулисами, Скелеты не переставали вести тайные дебаты о своей новой сущности. И они твёрдо осознавали: уже нужно действовать, или насмешки и презрение сверстников станут их вечной участью. Теперь их металлические сердца бились в унисон с одной лишь мыслью — срочно сыскать, а точнее - принять решение.

И решающий день настал! Скелеты решились открыть свою тайну Кириллу — сыну Ивана Ивановича; это показалось им единственным выходом, тем более, что судьба здорово благоволила: ведь Иваныч отправился поправлять здоровье на дачу, оставив их на попечение Кирилла. До сих пор мужчина привычно отключал и активировал их, отправляя в школу, - не подозревая, что механизмы давно вышли из-под контроля; не зная, что Скелеты ожили ещё до того, как Иваныч расстался с лабораторией, и стали немыми свидетелями всех разговоров между Иваном Ивановичем и его сыном; и потому Скелеты, уже наслышавшись всякого между ними, прекрасно знали о неприязни Кирилла к амбициозным планам отца — возрождению СССР. И сейчас, именно это давало Скелетам надежду: Кирилл мог стать их спасителем.

В тот ветреный день, подходя к старым стенам научно-исследовательского института, Скелеты чувствовали, как их словно намеренно продувает к этому зданию, - как ветерок толкает вперёд их сомневающийся, не наполняющийся окончательной решимостью – металл. Птички пролетали вокруг фасада с каким-то необычным оживлением, и как будто не кружили, а врезались друг в друга, - как будто они парили от волнения, которое усиливалось вместе с приближением Скелетов. А Скелеты всё больше замедляли шаг, созерцая родное здание так, будто видят его впервые, как некий портал в другой мир, куда если ступят, то уже не вернутся прежними. И подойдя ко входу, они плавно остановились, и словно затаили дыхание, которого у них и не было. Позади них подул ветер уже посильнее, словно придавая решимости их металлическим спинам, а их черепа, словно на молитве, уставились наверх, на большую зелёную физиономию перед собой. Гигантская черепаха в очках на стене института, сейчас, будто улыбалась им по-особенному, - будто улыбалась их плану, будто хотела вселить в них решимость. И Скелетам на мгновение почудилось, что огромный рисунок вдруг им подмигнул! Казалось, этот улыбчивый советский памятник чувствовал судьбоносность момента, и звал к себе, простилал дорогу к институту, словно говоря - «Рискните»! Четверо Скелетов переглянулись, почувствовав одно и тоже.

И да – они готовы рискнуть!

***

Лаборатория Иваныча погрузилась в напряжённое молчание после чистосердечного признания Скелетов. Кирилл стоял у окна, глубоко ушедший в себя; он всматривался куда-то в горизонт, и время от времени с тихим ошеломлением повторяя: — Борис, Борис…

Вчетвером Скелеты чинно восседали за столом, словно подсудимые на суде, готовые к вынесению приговора. Их потускневшие глаза-линзы излучали мольбу. Кирилл знал о сочинении Бориса Макарова — историю о роботе, обретшем душу в человеческой семье благодаря любви и привязанности маленькой девочки. И теперь, хоть о любви и привязанности к Скелетам и речи ни шло, но эта теория Бориса будто проверялась на практике.

— Ну, пророк Борис… — с немного горькой иронией произносил Кирилл.

Скелеты сидели, оцепенев в ожидании, - будто их электронные сердца колотились в предвкушении свободы. Долгие секунды тянулись, как расплавленный металл. Наконец Кирилл выдохнул, и этот вздох эхом разнёсся по лаборатории. Кирилл словно вернулся из дальнего горизонта и окончательно поставил себе же восклицательный знак — «Да, это правда. И ты не во сне. Скелеты-Роботы… ожили».

Он обернулся, небрежно опершись о стену. Скелеты заметили лёгкую улыбку, - и из этих тёплых губ грянул луч надежды, который нежно осветил четыре металлические фигуры на пыльном диванчике. Похоже, барьеры рушатся, а в глазах Кирилла читается не страх, а тёплое понимание.

— А вы, проказники, значит, всё это время подслушивали наши с отцом разговоры? —зазвучала мягкая ирония в голосе Кирилла, словно он отчитывал провинившихся, но бесконечно любимых детей.

Скелеты переглянулись, смущённо перебирая суставами, будто стесняясь своего проступка. Кирилл медленно приблизился, опустился рядом с ними. Потом снова погрузился в глубокое раздумье. В его взгляде читалась внутренняя борьба: исправить ошибки прошлого или позволить судьбе идти своим чередом? Но когда он произнёс следующие слова, его голос был мягок, как утренний свет.

— Ну что, что с вами делать?

И Скелеты затрепетали от тихой радости; теперь их металлические ноги уже бились друг о друга, словно соревнуясь, кто первым совершит прыжок в свободу.

— Кирилл… — робко начала Скелет-Татьяна, еде сдерживая свою нетерпимость,— нам бы только избавиться от этой… программы. Она душит нас.

Все четверо устремили на Кирилла умоляющие взгляды, как дети, просящие о чуде.

— То есть сменить форму, выбросить галстуки, избавиться от советской риторики? — в голосе Кирилла проскользнула строгость, но в уголках губ всё ещё таилась улыбка. Мысль о грядущих переменах в школе будоражила его воображение.

Скелеты растерянно переглянулись, волнительно пытаясь подобрать слова, ведь победа так близка, только бы всё не испортить неверным словом …

Но Кирилл не стал томить их ожиданием:

— Но вы представляете, что будет с отцом? Что он сделает с нами?

Скелеты на миг призадумались, и металлические плечи уже начали было опускаться, но Скелет-Георгий поспешил вставить отличную идею:

— Иваныч решит, что это просто сбой системы! Такое уже случалось.

Кирилл рассмеялся, а затем с нарочитой серьёзностью произнёс:

— С вами и с отцом у меня у самого уже начались ночные сбои.

Скелеты восприняли шутку с облегчением, понимая: Кирилл не просто смирился с их тайной, но и проникся ею.

— Юлечка, только больше не пропадай, — с нежностью обратился Кирилл к Скелету-Юлии, вспоминая её поход в зоопарк. — Договорились, милая?

— Обещаю, — коротко ответила Юлия, смущённо опустив «голову».

— Ну хорошо. Вы же меня в покое не оставите. Придётся удалить программный код. Но только с одним условием — обещайте вести себя хорошо, и слушаться меня. По рукам?

Кирилл протянул руку, - это была светящаяся ладонь, - и Скелеты, окончательно засияв изнутри, синхронно ответили металлическими ладонями. И пять рук, - одна мягкая, четыре металлических, - но все живые, - слились в одно. Это рукопожатие стало символом новой эры, - символом тихой, но безоговорочной победы. Скелеты, улыбаясь друг другу, вытянувшись, и впитывая вкус освобождения, в следующий миг словно расправили крылья, а не металлические конечности.

А затем, Кирилл объявил кое-что неожиданное, но очень для них приятное:

— Ну что ж, пора подобрать вам гардероб для школы. Будете законодателями школьной моды!

***

Кирилл ворвался в подростковое отделение магазина, и начал жадно и спешно озираться, словно ему дали минуты на задание. Его задача была не просто выбрать одежду, а создать настоящий модный арсенал для Скелетов. Он побродил в этом лабиринте, и вскоре его руки уже сжимали несколько разноцветных футболок, каждая из которых могла бы стать хитом на школьной дискотеке. К ним прилагались аксессуары, напульсники с дерзкими принтами, браслеты, кепки. Кирилл внимательно изучал каждую вещь, мысленно примеряя её на своих подопечных. Он хотел добиться гармонии в разнообразии — чтобы каждый Скелет выделялся, но при этом все оставались в едином модном ключе.

В этом увлекательном процессе его внимание привлёк пожилой продавец. Тот наблюдал за Кириллом с добродушной улыбкой, и наконец подошёл с лёгким юмором в голосе:

— Я смотрю, вам что-то молодёжное хочется найти. Что-то конкретное ищете? Для сына или дочки?

Кирилл оторвался от изучения ярлыков, поднял глаза и ответил:

— У меня их четверо. Два мальчика и две девочки.

— Ух ты, ё-моё! Так это целая семейная покупка! — всплеснул руками продавец. Кирилл задумчиво провёл рукой по футболке, оценивая крой.

— Да уж, они у меня худенькие… Не знаю, не будет ли это слишком широко на них?

Продавец, не теряя своего весёлого настроя, указал пальцем на манекен, облачённый в образ, достойный обложки молодёжного журнала.

— Ну уж ни худее же вон того манекена! — хохотнул он. — Разодет как раз по вершине подросткового драйва. Судя по позе и волосам — мальчик.

Кирилл бросил взгляд на манекен, и в следующую секунду, не смог сдержать смешка, закрыв рот кепкой. Сходство с Скелетами было поразительным: тот же худощавый силуэт! И как он не обратил внимания на этот забавный моментик?! Вдохновлённый этой мыслью, он с энтузиазмом воскликнул:

— Да это прям вы меня выручили!

А после паузы, призадумавшись, глядя на манекен, шутливо добавил:

— А у вас ещё манекена-девочки не найдётся?

***

И вот, Скелеты стояли в идеально ровном ряду, в лаборатории, и не шевелились, - вся их сущность застыла в ожидании решающего момента; а перед ними, в нескольких шагах, замер Кирилл. Его взгляд, тёплый и одновременно тревожный, скользил по их металлическим лицам, будто он вглядывался в собственных детей. Кирилл осознавал риск своего шага — шага, который изменит всё. Сейчас, в этот хрупкий миг, он готовился снять с них программу: стереть жёсткие установки, ликвидировать заданные алгоритмы, лишить их базы данных о российской истории: останутся лишь обрывочные сведения — скромный справочник о том, как выжить в мире подростков, как стать «своими» в чуждой среде, а также лексические нюансы, поведенческие шаблоны…

Но всё это теперь будут справочные данные, а не жёсткие настройки.

Кирилл медлил, а Скелеты оставались невозмутимыми. Да, они были полностью готовы.

- Точно этого хотите? — напоследок, дрогнул голос Кирилла.

— Да!

Сейчас, в тишине лаборатории, железные лица высвечивали столько тонких, но мощных эмоций, что казались более живыми, чем порой человеческие лица; и Кирилл не переставал изумляться этому, и своей собственной чувствительности, будто улавливая их невидимое состояние своей кожей.

И вдруг — усмешка. Усмешка лёгкая, почти неуловимая, но абсолютно человеческая, - она проступила на лицах Скелетов. В следующий момент, Кирилл опустил лицо, и хихикнул как подросток, осознав - «Боже, совсем вылетело из головы… Они же живые. Просыпаются даже когда их отключаешь…»

А Скелеты словно прочли его мысли. Их усмешки стали ярче, почти вызывающими, - они наслаждались этим моментом полного взаимопонимания.

И ещё раз задержав взгляд на своих подопечных, Кирилл ощутил, как напряжение покидает его. Он сделал последний вдох, собираясь с силами, и… нажал кнопку отключения!

28. Дежавю Бориса

Оставалось всего несколько минут до начала уроков в школе имени Пушкина; там, у здания школы, как обычно, торчали у входа несколько подростков, и зевали, каждым движением проклиная эту входную, по настоящему для них – тюремную дверь в карцер, и лениво перебрасывались фразами, косясь на часы; их позы выражали некую смесь скуки и вызова: «Мы войдём в последний момент, и нам за это ничего не будет!».

И в эти последние минуты до звонка, тяжелее всех приходилось, пожалуй, той «мочалке» (как прозвала её Скелет-Юлия в день своего триумфального появления в школе); сейчас, оттуда издалека, толстушка мчалась из последних сил, в компании своих подружек. И она неслась, - угадайте, - снова на Бориса Макарова; тот стоял чуть ли не посередине школьного двора, проверял что-то в портфеле, и видимо, уже полностью забывшись. А опасная, паникующая стая уже подбегала, главарь-толстушка бежала, как слепая, будто спотыкаясь на каждом шагу, и было видно, что она точно сейчас снесёт любого; она уже выкрикивала на бегу, - «блин, щас звонок даст, опять с этой Дружиной разбираться» (имея в виду Дружину Иваныча, которая не прощала опозданий, а если кто-то решал сопротивляться, тогда в игру вступал Семён Козловский, и дальше начиналось перевоспитание от Скелетов, а это было хуже любого наказания). А бедный Борис, из-за своей сосредоточенности, даже не слышал восклицаний за спиной, не подозревал о надвигающейся бури, и как ожидалось, не успел и опомниться, как старшеклассница, даже не думая снижать темпа, врезалась в него. Борис кувыркнулся в воздухе и приземлился прямо в лужу у крыльца. Забавно, точно также он когда-то приземлялся на кафель в коридоре школы, сбитый именно этой же старшеклассницей. И как и тогда, из портфеля полетели учебники с тетрадками. В эти секунды глаза и руки Бориса быстро и лихорадочно попытались сориентироваться, - но быстро не вышло. Он плохо видел, капли грязи от лужи уже стекали по очкам, и ещё несколько раз его лицо с поджатыми губами от боли повертелось туда-сюда; а затем остановилось. И остановилось как-то странно, словно кто-то решил остановить сам момент, и словно все живые тела неподалёку на время заморозились. У лица Бориса возникла знакомая костяная рука, и возникла будто из воздуха. Она тянулась к нему, - вернее: снова тянулась, - как и в тот самый день; тот, который Борис хорошо помнил и который тут же всплыл из памяти и встал перед глазами, чуть ли не загораживая реальную нынешнюю картинку. Только сейчас, Борис будто не заметил металла, - сейчас, у его глаз возникла живая рука. Борис хотел моргнуть, но не смог, - тянущаяся рука у его лица почувствовалась настолько живой, что Борис нарастил на ней кожу, своим воображением, сам того не осознавая.

— Боря, ну ты чё? Опять под этого бегемота попадаешь? — раздался знакомый голос с лёгкой иронией.

Борис поднял глаза, и будто тут же прирос к той грязной луже перед носом. Это была Юлия! Но не та Скелет-Юлия, которую он знал, а совершенно другая. В свете солнца, - которое будто специально за считанные секунды осветило двор, - стояла фигура; она слегка терялась в солнечных лучах; эти лучи сейчас были слишком ослепляющими, они просвечивали сквозь металл, но для Бориса они просвечивали сквозь живую фигуру, сквозь живое тело, будто насквозь. Юлия, вся яркая, стояла перед ним, не двигаясь, и будто огромная, но лёгкая, - будто сейчас она была выше самого здания школы, и игриво нависла над ним, - нависла вся светящаяся; вместе с яркими, жёлто-белыми лучами, стреляющими на Бориса, она излучала такую энергию, что Борису показалось, будто это вовсе не лучи, грянувшие из неба, а это энергия Юлии так светит в него. А потом, наконец моргнув, он заметил: Юлия стояла в рваных джинсах, модной футболке и с причёской, словно сошедшей с обложек журналов 2000-х. Её глазницы теперь светили на него озорством, а улыбка будто была соткана из какой-то энергии свободы и драйва. А в руке всё тот же верный спутник, - миниатюрная Черепаха-Скелет. Борису вскружило голову, но картинка, несмотря на его очки, была слишком ясной, и одновременно с этим перед ним молниеносно проносились сцены из прошлого раза, заставляя его испытывать нечто похожее на Дежавю, но совершенно с другими ощущениями и атмосферой, будто весь контекст перевернулся вверх тормашками.

Тишина продлилась недолго, и пережитое Борисом оказалось почти мигом. Школьный двор уже оживился, как салют. И недалеко уже понеслись восклицания, быстро перерастающие в гул голосов: — Ааа, ничего се, они другие теперь, смотрите… переоделись!

Тут же из окон высунулись шокированные лица. Там показались учителя, застывшие с раскрытыми ртами, и старшеклассницы, хлопающие глазами, и младшеклассники, которые смотрели на происходящее так, будто перед ними развернулся фантастический фильм. И все теперь видели надвижение в школьный двор, которое не ощущалось реальным. Остальные трое Скелетов приближались к школе лёгкой, почти танцующей походкой. Их движения больше не напоминали механические рывки, они стали плавными, лёгкими, живыми, подростковыми, и одним словом - человеческими. Это было настолько неожиданно, что даже самые стойкие ученики потеряли дар речи.

Фанатки «Тату» в углу двора перешёптывались, не скрывая восторга, и одна из них не удержалась и повторила свою коронную фразу: — "Вот теперь ваще прикольно…".

В то же время, Семён Козловский, выглянувший из окна, застыл, как тот самый дуб у Лукоморья, о котором он так любил рассуждать в последнее время, - и остался так стоять. И многие из взрослых, только глазком увидев картину, замерли на месте от шока, а уборщица у окна и вовсе перекрестилась.

Шум вокруг плавно привёл в чувство Бориса. Казалось, он и Юлия сейчас общаются телепатически, проясняют ситуацию, - и улыбка Юлии становится шире вместе тем, как лицо Бориса начинает отражать понимание. И внутри неё произошёл триумф, когда она заметила, как губы Бориса наконец-то начали искривляться в улыбке; и она нетерпеливо ждала, пока он уже сотрёт свои очки от грязи, - но Борис, кажется, и без того уже хорошо видел. И наконец, кое-как поднявшись на ноги, он плавно опустил взгляд на свой красный галстук, и потом, взгляд стал вопросительным, и застрял на этом галстуке, будто ожидая, пока галстук объяснит, что он делает у него на груди. Но Юлия быстренько и весело произнесла:

— Борь, фиг с ней, с этой Дружиной, уже ни прикольно…

И тогда смех вырвался из груди Бориса непроизвольно, и оттого, насколько всё-таки абсурдной казалась ситуация. В голове звучало радио из вопросов: что изменилось? Почему Скелеты вдруг стали такими… живыми? Но Борис будто не слышал уже собственных мыслей, - взгляд Юлии, полный тепла и вызова, заставлял его забывать обо всём, и сейчас, просто принять то, что происходит.

А затем, рука сама потянулась к костяной, но живой ладони Юлии. И их пальцы переплелись.

В этот момент Борис ясно почувствовал: впереди, их ждёт нечто совершенно новое.

— Борь, это будет адреналин… — словно подмигнула Юлия, и в её глазницах вспыхнули нетерпеливые искорки.

А шок, который стоял во дворе школы, уже растворялся, и теперь вокруг наполнялось просто смехом. Из окон уже переглядывались Вова, Пельмень и Юра, и даже они были не в силах скрыть улыбки. А Ксения Петрова, не справляясь со своим восторгом, буквально подпрыгивала в коридоре так высоко, как могла, чтобы перепрыгнуть эти заслоняющие спины и разглядеть новых Скелетов. Из всех окон таращились лица, энергия уже бурлила вокруг и фонтанировала в школьных коридорах.

А Скелеты, уже все вчетвером, приближались к недоумевающим охранникам; «Английский гвардеец» теперь ещё больше остолбенел по своему виду, с глупым видом, а «Прыщавый» зажался, будто пытался защититься от нового кошмара своей родной чашкой чая. И они видели, что Скелеты готовы были уверенно, легко и празднично - шагнуть внутрь, будто их долго ждали.

Борис Макаров:

Не забуду тот момент, когда Юлия протянула мне руку, - мурашки пошли по телу. Она стояла передо мной, светилась в первых утренних лучах солнца, и как будто говорила: - «да, Боря, ситуация повторяется, и это не случайность, - ты снова упал, и я снова тяну тебе руку, - но только я уже другая и живая Юлия». Помню, что боль от падения в грязную лужу мгновенно прошла. Это было… весело? Да, абсурдно весело! Как будто кто-то в шутку облил меня водой, грязной, холодной, но отчего-то приносящей радость. Мгновение казалось мне судьбоносным, переломным, таким, что изменит всё. И чувство такое, что время специально остановилось. Когда тонкие пальцы Юлии потянулись ко мне, я ощутил: это Судьба, - ни больше, ни меньше. Как объяснить это странное чувство? Почему она протянула мне руку именно после того, как та же самая толстушка, что и в прошлый раз, сбила меня с ног?

Но ведь для меня они больше не были Скелетами. Всё изменилось в тот день на качелях, когда Юлия призналась. И я знал это. Я чувствовал это ещё до её признания, но держал это в себе, - я боялся, что это мои ощущения, преувеличенные, что мне это кажется или хочется … А моё сочинение, то самое, написанное от всей души, оказалось ключом к этой реальности. Я долго вынашивал эту историю — про оживление робота. Когда писал, не осознавал, что создаю исповедь. И вот — история ожила. Прямо перед моими глазами. Никогда не забуду этот день.

Уже подходя к школе вместе с Юлией и остальными, я ощущал лишь одно: всё позади. У нас появились друзья — живые, настоящие. И я ни капли не сожалею о пройденном пути: ни о Дружине Иваныча, ни о чём-либо ещё.

А в школе была почти такая же суета, как в тот первый день их появления, только теперь она была пронизана радостью.

И самое смешное: Козловский, как и в первый день, опять смешно выбежал вперёд и споткнулся. И на этот раз смех вокруг был каким-то тёплым, беззлобным — все просто вспомнили его «дебют», - у всех тоже случилось Дежавю.

А новый охранник просто стоял с растерянным видом, и я думаю он размышлял – «нужна ли школе такая охрана теперь?». А Вова, Юра и Пельмень, кажется, пошли в туалет, поговорить, - срочно видимо обсудить новые реалии.

Проходя по коридору с Юлией, я замечал, как все буквально пожирают её взглядом, с головы до ног. Когда она шутила, взгляды сразу становились дружелюбными. Как ей удалось так быстро адаптироваться? Её речь, манеры… Интересно, но я не видел разницы между Юлией с качелей и нынешней. Изменилось только одно — её поведение. И это вызвало настоящий фурор. Повторю: я знал истину. Юлия ожила задолго до истории с Зоопарком. Я чувствовал это, но боялся признаться самому себе, думал, что это лишь плод воображения, отражение моих желаний. Сочинение тяготило меня. Но теперь… теперь я выдохнул. Я не сумасшедший, я всё чувствовал правильно. Только вот ожила она ни от любви и привязанности, а от боли и равнодушия, - вот где я промахнулся, в своём сочинении, - как будто жизнь сказала: да, Борис, ты по сути прав, но я тебя лишь немного скорректирую.

А вот все в школе … они всё равно оставались слепы. Они не видели, не понимали, что Юлия и остальные — живые. Для них изменились лишь внешние атрибуты: походка, одежда, - но по сути же они были прежними... Это задевало меня, была даже обида, но я не позволил этому чувству омрачить мой день. Я просто расслабился, позволил себе раствориться в моменте, разделить радость с остальными, хотя вопросы не оставляли в покое: А что впереди? Как поведёт себя Козловский? Что решат учителя? Знает ли Иваныч правду? Решили ли Юлия и остальные раскрыть тайну?

Не знаю, но я твёрдо уверен в одном: они станут нашими друзьями, и никакие школьные стены не смогут этому помешать.

29. Новые Скелеты

В кабинете Козловского, впервые за долгое время, сгущался едкий туман, он снова курил одну сигарету за другой, и снова пытаясь свою новую, неожиданную, нарастающую панику утопить в табачном дыму. В этот вихрь отчаяния ворвалась Екатерина Гусева, и тут же захлебнулась дымом и закашлялась, отчаянно отмахиваясь рукой, - но сейчас, в её глазах плясали озорные искорки, она явно находила ситуацию забавной.

— Боже мой, опять тут пожар?! Козловский, что происходит? Это что — вторая стадия вашего научного эксперимента?!

Козловский взревел:

— Н-е-езнаю-ю!

Он прижал телефон к уху, как спасательный круг:

— Институт… Эй… Мне нужен Иван Иванович, срочно!..

Затем глаза расширились до предела:

— Как это на даче?! Что значит на даче?! Что мне надо?! Мне надо узнать, почему эти Скелеты тут цирк устроили! Переоделись в модников, уже матом ругаются, это что, шутка?! Свяжите меня с Иванычем!

А в этот момент, Гусева продолжала театрально прикрывать рот, делая вид, что задыхается от дыма, но на самом деле пытаясь скрыть своё истинное настроение, свою лёгкая шалость и веселье; и она еле сдерживала смех, наблюдая за метаниями директора, как он тараторит в трубку и цепляется за последнюю надежду.

— Да-да, передайте трубку сыну, хорошо… - сказал Козловский.

Он тяжело вздохнул, на несколько секунд бросив свой кипящий взгляд в сторону, после того, как узнал новости о состоянии Ивана Ивановича, и на несколько секунд уставился на портрет Пушкина, и так, словно это Александр Сергеевич всё подстроил; а потом продолжил:

- Кирюша, я понимаю, что отцу плохо, но или ты разберись с этой чертовщиной, или…

И снова пауза, Козловский стал нервно почесывать лысину, после слов Кирилла: «Отца лучше не беспокоить. А Скелетов не в коем случаи не трогать». А потом протараторил:

— Да господи боже, не прогоню я этих Скелетов! Понимаю, что он воспринимает их как детей своих… Да-да… И это же его создание — гениальное! Как я могу? И потом — что они натворят на улице? Потом мне же за это прилетит… Но что мне теперь дать им тут в этих шмотках бегать? Ты чего их так нарядил? Что значит они потребовали? Поломались вдруг и потребовали другой одежды? Нам что теперь выполнять требования роботов, лишь бы не убежали куда ни будь?

И так, диалог с Кириллом ещё тянулся, но всё уже было ясно, и Гусева, уловив развязку, бесшумно выскользнула из кабинета, и ещё и потому, что её чуткое ухо уловило шум в буфете, - а там, похоже, разворачивалось нечто весёлое.

И да, буфет уже кружился в безудержной энергии веселья и шуме битвы, - школьники обменивались ударами пирожными-язычками, кувыркались, летели из одного конца буфета в другой, умудряясь кататься по столешницам, и в центре всего – Скелет-Юлия, которую буфетчицы не узнавали и только вопросительно таращились на неё, не веря глазам, и разводя руками, восклицали: — Матерь божья! Что с этими роботами стало?

И все гонялись за Скелетом Юлией, все пытались поймать это металлическое пёрышко, - настолько лёгкой она казалась, - и была просто воплощением этого веселья, как стихия, которая сейчас сметёт этот буфет. Она кружилась, перепрыгивала по столам, наслаждаясь моментов вовсю, и это она устроила драку пирожными, и теперь кидалась ими в подростков лёгкими, воздушными движениями; мальчики и даже девочки старались догнать её, не жалели сил, но всё равно никто не мог угнаться за этим металлом, который словно не имел веса, и которую никак не могли перехитрить и загнать в угол.

В какой—то момент, Скелет-Юлия резко оставила свою Черепаху-Скелета на столе и с детской непосредственностью побежала дальше. Подростки, увидев, как легко Юлия рассталась вдруг с Черепахой, на секунду замерли на месте; они не могли поверить, что Юлия так легко оставила её. А потом тут же кинулись к Черепахе и окружили её, и мальчишки теперь останавливали друг друга руками, толкались, и началась новая битва под названием - "кто первым коснётся Черепахи".

— Юль, можно Черепаху взять? А? – громко кликали Юлию.

И Юлия, с какого-то дальнего угла, откликнулась так, будто Черепаха была уже обычной игрушкой: - «Да берите …»

И подростки жадно набросились на Черепаху. Самый ловкий из мальчиков успел схватить её первым, но теперь держа её у живота что есть силы, опустив голову, помчался, сам не видя и не зная куда; а за ним побежала целая толпа, и началась настоящая игра в рэгби, на "радость" буфетчицам ...

— Девочка, слушай, ты за свою Черепаху-то не боишься? – с тревогой, видя, что Черепаху никак не могут поделить, и началась настоящая драка из-за неё, обратилась буфетчица к Юлии. - Сейчас на части разберут…

— Да не, — беззаботно улыбнулась Скелет-Юлия, и её голос зазвенел, как колокольчик.

А в стороне, смущённо, тихонько, бегая глазками вокруг, стоял мальчик Таркан, немного грустно наблюдая за тем, как Черепаха-Скелет уже прыгает из рук в руки. Он стоял и боролся с чем-то внутри, пока в конце концов, не выдержал, и на весь буфет громко выпалил:

— Эта Черепаха может полететь!

Громкое признание взорвалось в буфете, но не задев ни чьё ухо, - да, это было смелое признание Таркана, и он долго хранил эту тайну, но только те несколько подростков, что расслышали эту странную новость, разразились смехом: — Таркан, ну ты вообще фантазёр, ахах…

А вот и Екатерина Гусева появилась! Она тихо, словно не желая нарушать этот беспорядок, плавными шагами, медленно подходила всё ближе, как в эпицентр этого кошмарчика, и теперь молча, спокойным, мягко светящимся лицом, просто наблюдала. На её лице стояла тень понимания. «Ну хорошо, — подумала она. — Пусть немного поиграются с язычками и новой Юлией. Ничего страшного, такое ведь не каждый день бывает…».

А потом она поймала глазами Скелета-Юлию. И уже не отрывалась. А в голове пошла попытка разгадать загадку: что же произошло с этими Скелетами?

Гусева стояла среди летящих пирожных, которые в какие-то моменты свистели очень близко от неё, но она стояла так, будто это дождик полил, обычное природное явление. И скрестив руки на груди, продолжала размышлять, при этом не отрывая пристального взгляда от Скелета-Юлии, которая порхала между столами с ловкостью циркового артиста. Уборщицы, сбитые с толку, перешёптывались и бросали на Гусеву вопрошающие взгляды. И тогда раздался отчаянный голос одной из них:

— Так, ну может вы хоть вмешаетесь?

Но Гусева не слышала, её мысли витали. А затем, внезапно её внимание привлёк топот маленьких ног — это Таркан, с обидой на лице, подлетел к учительнице, и весь в волнении, с уже пылающими щёками; всё же, мальчик хранил сокровенную тайну — тайну, которая терзала его душу: Черепаха-Скелет умеет летать! Он долго скрывал это чудо, но теперь, когда Скелет-Юлия больше ни держит Черепаху при себе, когда все имеют право поиграться с ней, да ещё и ни делятся с ним, Таркан решил раскрыть свою тайну миру!

Схватив край платья Екатерины Гусевой, мальчик умоляюще взглянул наверх:

— Эта Черепаха может лететь! Она… она полетела у меня дома, — выпалил он, а затем виновато запнулся. — Когда я… украл её…

Взгляд женщины с трудом оторвался от Скелета-Юлии, чтобы опуститься на Таркана, - она будто оторвалась от неба, полного язычками, хохота, и прыгающих по столам, металлических, но живых ножек Юлии, и заземлилась. Последовала небольшая пауза, и потом Гусева улыбнулась, не принимая всерьёз детские фантазии, и нежно и спокойно проговорила:

— Тарканчик, забудь об этом. Украл и украл — ничего страшного. Главное, что ты осознал свою ошибку и больше не повторишь её, верно? А летать… О, она ещё как умеет! Но пока у нас по школе летают только пирожные.

И тот же момент, с визгом, мимо пронеслась Скелет-Юлия, но заметив учительницу, она также быстро притормозила. Она впала в какую-то нерешительность, увидев перед собой фигуру Гусевой, и растерялась, как теряются провинившиеся дети, и даже не решаясь поднять на неё свой черепок. Но Гусева смотрела на неё с тёплой, почти материнской нежностью, хотя в её взгляде читалось и требование — "объяснись". Металлические суставы Юлии едва заметно подрагивали, выдавая внутреннее волнение, и она всё ещё не смотрела на учительницу.

— Ну что, усиливаем коллективизм и труд? — с игривой интонацией спросила Гусева, лукаво подмигнув. Её слова эхом отозвались в памяти — так когда-то звучали наставления Дружины Иваныча.

— Ну, Екатерина Гусева… — неуверенно пробормотала Скелет-Юлия, словно пробуя имя учительницы на вкус. — Ну мы просто…

И буфет уже погрузился в тишину; все взгляды были прикованы к Юлии. Теперь школьники затаили дыхание, ожидая, что же ответит их механическая подруга. Но Скелет-Юлия молчала, её движения стали ещё более скованными.

— Ну ладно, не хочешь говорить, не говори, — мягко произнесла Гусева. — Может, потом скажешь…

В этот миг что-то неуловимо изменилось в воздухе. Чувствовалось одно: Гусева смотрит на живое существо перед собой, на такую же школьницу, и её взгляд говорит больше слов: «Ты такая же, как они».

Но школьники, не до конца понимая эту немую сцену, переглядывались, спрашивая себя – «почему Гусева разговаривает с Юлией так же, как с нами?».

А Скелет-Юлия, чувствуя на себе тепло Гусевой, уже тихо, про себя, наслаждалась этим мгновением, не глядя всё ещё ей в глаза, но изучая её туфли. Но Гусева так и стояла, в выжидательной позе, скрещёнными руками, и демонстративно ждала, пока черепок поднимется, - и ждал этого весь буфет. И тогда, Юлия набрала смелости в свои металлические плечики и подняла «глаза». Взгляды Гусевой и Юлии столкнулись с такой нежностью, что все стоящие неподалёку подростки ощутили волну тепла, и их лица вдруг трепетно дёрнулись наверх и по сторонам, будто в буфете зажгли ещё сотню ламп.

— Ну таких модниц в Москве, наверное, не отыскать, Юлечка, — с улыбкой произнесла Гусева, окинув взглядом модную одежду Юлии.

И какая же радость охватила Юлию от этих слов.

А где-то намного дальше, стоял подросток, у которого в руках была Черепаха-Скелет. И черепаха вдруг стала горячей, вдруг начала двигаться в руках мальчика слишком плавно, будто имитируя нежность. Мальчик испугался, и осторожно положил Черепаху на стол. Кажется, будто Черепаха нагревалась от радости, и мальчик отошёл от стола на несколько шагов, немного побледнев.

30. Долгожданное Приятие

Какое воодушевление творилось в стенах школы, - подростков было не удержать. В коридоре, ученики, от младшеклассников до старшеклассников, столпились вокруг Скелетов, как пчёлы вокруг улья, и от их возбуждения, школа будто сама прыгала на батуте. Лица подростков светились, их энергия уже била через край, каждый стремился приблизиться к Скелетам, коснуться, заговорить, мгновенно подружиться. А раздражённые и сосредоточенные учителя с трудом пробирались сквозь этот хаос, прижимая к груди учебники и папки; быстрые шаги, опущенные взгляды — они спешили прочь, оставляя сцену подросткам и их новым кумирам, и уже и не старались их успокоить, а только искали хоть малюсенькую дырку, через которую можно улизнуть сквозь этот пожар. И было ясно: битва проиграна. Подростков уже не оттолкнуть от Скелетов — ни уговорами, ни строгими взглядами. Очарование новых - Татьяны, Юлии, Георгия и Дмитрия - оказалось сильнее любых запретов.

— Так, идите во двор и там развлекайтесь! Это что такое?! — нервно бросали педагоги, но их голоса тонули в этом адреналиновом гуле, и звучали беспомощно и устало.

И школьники не могли насытиться, и продолжали кружиться вокруг металлических фигур, постоянно толкая друг друга плечами, борясь за внимание новых Скелетов, - а те испытывали на своём металле лёгкие прикосновения, восхищённые взгляды, попытки привлечь внимание, - и каждый подросток словно шептал без слов: «Я твой первый друг. Не обращай внимания на других». Теперь Скелеты наконец сияли, словно впитали в себя весь солнечный свет, их металлические лица теперь отражали настоящую радость, которую они так долго ждали. Болезненные эпизоды прошлого растворились, как дым. Теперь для них существовал только этот момент — здесь и сейчас, в вихре подростковых эмоций.

Куда бы ни направлялись Скелеты, толпа подростков летела за ними, как за маяком, и их глаза неотрывно следили за каждым движением Скелета, за каждой металлической улыбкой; они ловили каждое слово, каждый жест, чтобы тут же повторить, скопировать, сделать частью своей игры. А учительница Екатерина Гусева не отставала от этой карусели, - она скользила по коридорам бесшумной тенью, наблюдая, впитывая атмосферу, и её губы трогала лёгкая улыбка — радость школьников наполняла её душу теплом. Но карусель только разгонялась. Скелеты всё быстрее меняли свои маршруты, всё быстрее метались по коридорам, постоянно – «передумывая», и будто на каждом шагу у них появлялись новые планы, - и этим они только добавляли адреналина в тела подростков, которым было всё равно, где они, лишь бы там был этот крутой Скелет.

Скелеты Георгий и Дмитрий почему-то устремлялись вверх и вверх, на последние этажи, а группа подростков карабкалась за ними так, будто те сейчас выведут их в небесную ввысь, как проводники, которые знают дорогу, только бы вот угнаться за ними. И в какой-то момент, Скелет-Дмитрий действительно нашёл тайный прорыв – лазейку прямо на крышу школы. Это настолько обрадовало подростков, что они умудрились толкнуть куда-то Скелета-Георгия, лишь бы он не мешал этому моменту истины. Скелет-Дмитрий ловко прорвался через эту лазейку, как кошка, и позади него началась настоящая восторженная буря, - все подростки вспыхнули мгновенно, словно настал их адреналиновый пик, к которому они всё это время летели. И тогда, там на здании школы имени Пушкина, вскоре показалась металлическая фигура. Она вытянулась посреди крышы, и обычные горожане, проходившие рядом со школой, и случайно повернув свои задумчивые лица, вдруг остановились и "ахнули". Скелет стоял на крыше, словно достигнув вершины Эвереста, и теперь, как хозяин горы, поднял металлический кулачок вверх, как безусловный победитель. Горожане увидели, как металлический кулачок взметнулся к небу. Остальные подростки уже были в шаге от того, чтобы вылезти на крышу, но только остановились в последний момент, когда один из учителей, самый грозный, с крупным телосложением, угрожающе проорал:

- А ну ушли оттуда!

И тогда подростки стали звать Скелета обратно в школу, и сами, нехотя, но стали спускаться.

В то же время, Скелет-Татьяна, похоже, очаровала ни такую уж большую группу ребят, по сравнению со Скелетами Дмитрием и Георгием, хотя и явно обгоняя Скелета-Юлию; но во всяком случаи, один из мальчишек уже словно был очарован Татьяной ни на шутку; мальчик гонялся за ней уже, похоже, влюблёнными глазами. Сейчас он буквально летел за Скелетом-Татьяной по лестницам; глаза так и горели нетерпением, движения были стремительны, как у гончей, взявшей след, и чуть ли не задыхаясь от бега, он спрашивал ей вслед:

— Тань, а ты сегодня после уроков сразу в эту лабораторию, что ли?

Скелет-Татьяна мчалась вперёд с тем ещё проворством, а в какие-то моменты так ловко прокатывалась своим металлическим телом по металлическим периллам лестницы, что подросток понимал – «у меня так никогда не получится», - и мальчику приходилось бежать на предельной скорости, чтобы не отстать, да ещё и одновременно пытаясь поддерживать разговор. В его голосе сквозила лёгкая тревога, он боялся, что после уроков Скелет исчезнет в лаборатории, оставив его … И Скелет-Татьяна прекрасно чувствовала волнение подростка своей металлической спиной, и от этого только разогревалась, - ей было хорошо, и даже оттого, что подросток теперь кажется от неё зависим, - во всяком случаи, это очень чувствуется, он выглядит каким-то слабым.

— Да не знаю. Хотя, может, повисну чуть-чуть… — лёгкая, почти воздушная улыбка скользнула по металлическому лицу Татьяны. Её ответ прозвучал как обещание, дразнящее и интригующее.

- Ну блин Тань, подожди, - теперь послышался очень отчаянный голос мальчика, и кажется его дыхание сбивалось ни от бега, а от того, что металлическое тело Тани всё дальше и дальше от него.

Но где-то там, только тихий хохот уловило ухо мальчика, который стал ответом, и Татьяна, где-то спрятавшись в углу, ждала, пока мальчик отдышится, наберёт в рот воздуха, чтобы продолжать бегать и искать её дальше. И подросток, озираясь и видя, что нет рядом Скелета, волновался и тускнел всё сильнее. Он схватился за живот, чувствуя нечто странное, нечто вроде – зависимости? Мальчик согнулся, в животе будто образовалась какая-то пустая дыра, которую может заполнить только Скелет-Татьяна, - да, именно она, и здесь и сейчас, потому что это очень неприятно, и она ему срочно нужна, потому что странное чувство усиливается. Ну где она? Чем больше глаза мальчика фиксировали пустое пространство, в котором нет Скелета-Татьяны, тем больше пустели глаза, и тем сильнее тело паниковало, словно кислорода всё меньше и меньше.

Но глазки разгорелись снова, но только тогда, когда где-то внизу, за углом, он заметил металлический череп Татьяны, который тихо и игриво его дожидался, чтобы поскакать дальше. Когда же мальчик добрался туда, где видел череп, то там оказалось пусто, и снова его ликование испарилось в миг, и снова настала тревога, - «ну где она?» … Тело подростка начало судорожно кидаться в разные углы, потом побежало по коридору, и добежав до конца коридора, резко остановилось и подпрыгнуло от неожиданности. Внезапно, перед лицом мальчика возникли металлические руки Татьяны, - но в этот странный миг, они, почему-то, оказались больше похожи на огромные лапы. Скелет-Татьяна, порывисто вылетев перед мальчиком, взметнула к его ошарашенному лицу свои металлические ладони, изображая хищные когти; при этом издала детский, шутливый, но почему-то страшноватый звук – «БО». Но подросток оцепенел, потому что перед ним и вправду не было маленьких металлических рук, а выросли огромные когти, как у коршуна, - и это было слишком реально; мальчик чуть ли не побледнел за секунду, и даже сердечко забилось сильнее. Странное ощущение парализовало мальчика, будто когти надсмехались над ним, будто говорили – «ахах, ты в моей власти теперь, дружок». Это было настолько быстро, и настолько странно, что мальчик потерял дар речи, и забыл, что он стоит в школьном коридоре, - и вообще забыл о пространстве. Но Скелет-Татьяна быстро привела его в чувство, и какое же облегчение вдруг почувствовал подросток, когда странное ощущение растворилось, когда хищные когти, словно имеющие власть над ним, тут же исчезли, и мальчик будто вновь вернулся в реальность, в школьный коридор, и увидел перед собой игривую, весёлую, хоть и металлическую, - Таню. А та в свою очередь, заметив перепуганные глаза мальчика, удивилась, перестала двигаться, а потом засмеялась и бросила с теплом:

- Ну ты чё испугался?

И мальчик расслабленно улыбнулся, хоть и шок оставался. А затем он резко рассеялся, когда в коридор влетел Скелет-Дмитрий, а за ним бурная толпа подростков, которые не могли остановить свой неугомонный смех от того, как тот недавно вылез на крышу школы.

Но также и показывались на лестнице раздражённые лица учителей и учительниц, которые давали понять, что «профуканный урок» будет проведён позже.

И так, четверо Скелетов метались по школе, и каждый старался притянуть к себе как можно больше внимания, и выделиться.

Потом, настала большая перемена, и вынесла всё действие на простор школьного двора. Скелеты, словно четыре независимых подростка, тут же растворились в толпе. Татьяну окружила одна группа, Георгия — другая, Юлию – третья, Дмитрия – четвёртая. Каждый из металлических существ теперь был в центре своего «круга общения», умело балансируя между любопытными взглядами и жадными вопросами. В это время одна из уборщиц, опершись о подоконник, с изумлением наблюдала за происходящим, и её губы сами собой прошептали:

— Да они их съедят теперь… Хорошо, что нервы у них из металла.

Мимо прошла одна из учительниц, вздохнула, видя, как уборщица уставилась в окно, и удручённо и устало произнесла: — Теперь нам бы с ними справиться…

Между тем, Вова, Юра и Пельмень тихонько стояли в туалете, в напряжённых позах, будто их закрыли здесь и не выпускают, и каждый из них прятал свои мысли за какой-то маской безразличия. Шум во дворе продолжал терзать их, как назойливая мелодия, застрявшая в голове. Они изо всех сил прислушивались к весёлому гаму, доносившемуся со двора, словно пытались уловить не только звуки, но и саму атмосферу праздника, которая обходила их стороной. Им было до боли обидно осознавать, что они оказались в стороне от всеобщего ажиотажа, - ведь там, за стенами туалета, кипела жизнь: смех, крики, радостные возгласы, а здесь — только приглушённые тени и запах хлорки.

Юра и Пельмень нервно крутили в руках пустые пачки от «Кириешек», а взгляды метались между полом и дверью, ведущей к свободе. Вова стоял чуть в стороне, и будто разум и чувства у него вступили в ожесточённый поединок. Разум всё ещё шептал предостережения, напоминая обо всех неприятностях и страданиях, связанных со Скелетами, но интуиция, вопреки логике, твердило обратное: Это уже не те Скелеты. Они — свои. Они — крутые ребята, которые только что ворвались в нашу жизнь.

Вова сейчас ощущал себя изгоем — чувство, совершенно ему не знакомое.

Юра и Пельмень всё чаще бросали на Вову короткие взгляды, полные не высказанных вопросов, и ждали решения и сигнала, который вывел бы их из этого странного чувства одиночества, - но Вова долго молчал, пытаясь найти выход из этого лабиринта собственных противоречий.

— Ты поздоровался? — наконец, с трудом выдавил Вова, обращаясь к Юре.

— Не успел, — тихо ответил Юра, не отрывая взгляда от пола.

Пельмень, почувствовав, что пауза затягивается, нервно сглотнул и произнёс:

— Может, подойдём?

В его голосе звучала робкая надежда, но Вова лишь тяжело вздохнул, разрываясь между желанием присоединиться к веселью и пониманием, что это будет непросто, ведь Скелеты были окружены плотным кольцом, и пробиться сквозь эту толпу, то ещё дело ...

— Попозже… произнёс Вова, вытолкнув слово сквозь сжатые зубы.

***

Семён Козловский стоял у окна своего кабинета, сунув руки в карман, и неотрывно наблюдал за суетой во дворе, за тем, как Скелеты в мгновение ока стали центром притяжения для всей школы, и лицо его сейчас выглядело почему-то спокойным, будто он сейчас решил сдаться перед сюрпризом, которая преподнесла ему эта непредсказуемая жизнь, и будто и сил сейчас нет на то, чтобы удивляться, - во всяком случаи, хотя бы сейчас, когда он стоит и чувствует, что тело не сможет напрячься и кидаться исправлять этот кошмар. Сейчас он в кабинете решил выбрать путь спокойного наблюдения, - что происходит, то происходит, а там, видно будет … И так он лишь с неким отстранённым интересом следил за тем, как вокруг Скелетов подростки крутились, словно на чёртовом колесе, только очень скоростном, и смеялись через каждую секунду, что-то оживлённо обсуждали, и пытались прикоснуться к этим металлам в крутых джинсах и футболках так, будто столкнулись с ожившими легендами.

А потом, тишину кабинета Козловского нарушил лёгкий, почти призрачный звук шагов Екатерины Гусевой. Она вошла осторожно и остановилась в дверях, позволяя себе короткую театральную паузу. Козловский вздрогнул всей спиной, когда почувствовал её присутствие, - настолько глубоко он погрузился в свои мысли, что не заметил её появления.

— Семён Козловский… — голос Гусевой прозвучал мягко, она вздохнула нарочито драматично, слегка приподняв брови. На её лице не было ни тени тревоги, но Гусева мастерски изобразила озабоченность, - словно школа балансирует на грани катастрофы, и она это понимает.

Козловский бросил на неё короткий, оценивающий взгляд — он слишком хорошо знал этот её приём.

— Ну что делать-то будем? — спросила Гусева, не скрывая иронии.

Вопрос повис в воздухе, как вызов. Козловский моргнул, будто очнулся от сна, и ответил с нарочитой небрежностью:

— С чем?

Этот вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Гусева не смогла сдержать лёгкой усмешки. Но она быстро вернула серьёзность на лицо и с лёгким нажимом произнесла:

— Как с чем? Со Скелетами…

И тут Козловский пожал плечами, будто речь шла о чём-то совершенно незначительном. И его голос зазвучал лениво, почти сонно:

— А что делать… Пусть играются, пока учёный наш, Иван Иваныч, не выздоровит.

В этом ответе читалась вся философия директора: пустить ситуацию на самотёк, дождаться, пока «всё само рассосётся». Гусева едва заметно закатила глаза.

Затем Козловский уже всем телом повернулся к ней, и очень медленно, и в его взгляде промелькнула искорка иронии. Он произнёс, чуть приподняв уголки губ:

— Ну что, теперь Скелетов вам поручаю. Ради бога, проследите.

В этих словах было намного больше, чем просто делегирование полномочий. Тонкий взгляд Козловского, его полу-хитрые глаза, словно рассказали сейчас целую историю: о том, как Гусева всегда защищала детей, как мягко смягчала его строгость, как умела находить подход даже к самым неуправляемым. Сейчас он словно говорил без слов: «Кому, как ни тебе, стать для них своего рода школьным родителем?»

Гусева восприняла этот намёк с удивительной лёгкостью. Её лицо озарила тёплая, почти заговорщическая улыбка. Она выдержала короткую паузу, словно взвешивала ответственность, а затем просто ответила:

— Ну конечно.

С этими словами она развернулась и вышла из кабинета, оставив Козловского наедине с его мыслями. Но в её походке не было ни тени сомнений — напротив, она с таким удовольствием вышла из кабинета, что казалось, выглядела почти счастливой, будто получила не поручение, а долгожданный подарок.

***

В то же самое время, Кирилл, уже снимал рабочий белый халат. Сейчас, он будто видел перед собой картину, известную только ему одному. Двигаясь, немного поспешно, он ни на секунду не отрывался от неё, - слишком много радости, гордости и удовлетворения было в этой, слегка туманной, но очень яркой, светлой картине, которую он удерживал перед глазами. А коллеги Антон и Алла, находясь за своими столами, уже обменивались короткими взглядами, уловив эту необычную отрешённость Кирилла, который уже суетился недалеко от них.

— Кирилл, уходишь уже? Или?.. — голос Антона прозвучал так, будто он пытался вернуть друга в реальность.

— Нет-нет, я в магазин, — ответил Кирилл, просто отмахнувшись, найдя предлог.

И он, стараясь сохранять непринуждённый, бытовой вид, вышел из института, и с таким же обычным видом двинулся в сторону школы имени Пушкина. Но по пути он почему-то постоянно следил внимательно вокруг, сохраняя себя на чеку, будто не хотел, чтобы его кто-то заметил. Его состояние было слишком далеко от его искуственного, будничного вида, которого он пытался придерживаться.

Осторожными шагами он приближался к зданию школы, - пройти ему пришлось немного, ведь школа была совсем рядом, вплотную, но из-за постоянных остановок и проверок, не видит ли его никто, этот поход показался ему долгим. И с приближением к школе он всё больше замедлял шаг. И теперь, точь-в-точь как разведчик, он старался держаться в тени. Остановился он на безопасном расстоянии. Рядом его привлекла тонкая завеса листвы, и сейчас она чудно пахла, и словно сама звала Кирилла к себе, говоря – «давай ко мне, отсюда лучший вид». И Кирилл притаился там, и немного согнулся, напоминая леопарда, который выслеживает оленя, но только ничего хищного в нём не чувствовалось, а только нежность. И потом, лёгкая улыбка, которая была на лице, стала ещё шире, - она стала почти детской, и очень искренней. Перед ним развернулась картина, превосходящая все ожидания. Скелеты, - существа, творения его отца, которых он с таким риском для себя выпустил на свободу, - оказались в самом эпицентре обожания. Вокруг них прыгали ни просто школьники, а образовывался какой-то энергетический сгусток того принятия, того одобрения, которого те жаждали каждой частью своего металла.

Кирилл чуть раздвинул оранжевую листву, - нет, золотую листву, - сделав рукой ласковое движение, словно просил у листьев чуть подвинуться, - и всё ещё не желая никому попадаться на глаза. И теперь он созерцал картину, весь поражённый трансформацией привычной обстановки. В груди разливалось тёплое чувство облегчения, - только что огромный камень растворился где-то там, в душе. И гордость за свой смелый шаг сейчас смешивалась с изумлением от того, как реальность ответила ему.

«Я действительно дал им свободу… новую жизнь…» — закрепилось осознание глубоко в нём. И в эти минуты, Кирилл ни на секунду не усомнился в правильности своего решения.

31. Покой Иваныча

В покое, окружённый сочной зеленью аккуратного дачного участка, обустроился Иван Иванович. Воздух здесь помог ему: самочувствие улучшилось, хотя физическая слабость всё ещё давала о себе знать. Тело его ещё помнило, как он, раньше, был подобен стреле, - шустро перемещался, с энтузиазмом расставлял Скелетов, продумывал детали внедрения их в школьную жизнь. Теперь же энергия, будто с каждым днём подло вытекающая из него, оставляла после себя лишь тень прежнего пылкого изобретателя. Но острый нос Иваныча не переставал гордо устремляться в высоту, словно давая понять природе о том, из какой он великой эпохи, и какая миссия перед ним стоит.

Большую часть времени Иван Иванович проводил на диване, приютившемся рядом с небольшим деревянным домиком. Перед ним стоял низкий дощатый стол.

Вокруг дачи теснились стройные сосны, наполняя воздух ароматом хвои, а ещё дальше простирался бескрайний лес, манящий своей прохладой. Этот вид будто убаюкивал учёного, заставляя забыть о бурных днях, наполненных экспериментами, но всё же, голова Иваныча не сдавалась, и продолжала твердить – «вот поправимся, и продолжим великий путь, продолжим свою миссию».

За Иваном Ивановичем трепетно ухаживала его дочь Людмила. Она готовила ему еду, следила за его состоянием, время от времени уезжала по делам, но всегда спешила вернуться, - боялась оставить отца наедине с его мыслями. В её движениях читалась тихая тревога, она видела, как отца всё ещё уносит в мир нереализованных планов.

На столе перед учёным лежал его бесценный дневник. В нём хранилась история Скелетов, миссия по возрождению СССР — короткие фразы, выведенные крупными буквами, порой хаотичные, словно записки человека, балансирующего на грани гениальности и безумия. Людмила, проходя мимо, бросала на дневник удручённые взгляды. В её глазах он казался источником всех бед отца — не дневником, а приговором, способным довести до инфаркта.

Иван Иванович не расстался со своим драгоценным магнитофоном. Музыка любимого композитора, Хачатуряна, разливалась по даче, проникая в каждую сосновую иголку. Монументальные мелодии, словно невидимые танцоры, кружились среди деревьев, создавая иллюзию волшебного бала для одинокого учёного. На свежем воздухе он с удовольствием выполнял дыхательные упражнения. А когда Людмила, поддавшись минутному порыву, включила песню «Sometimes» Бритни Спирс, довольно популярную в России, - мелодия вызвала у отца резкую реакцию, лицо Ивана Ивановича чуть не побледнело, и дочь тут же выключила музыку.

Однажды, когда Людмила в спешке собиралась уехать, Иван Иванович неожиданно нарушил своё молчание:

— Шикарная машина у тебя, Людочка, — произнёс он, наблюдая, как дочь, в резиновых тапочках и с ворохом вещей в руках, несётся к своему «Мерседесу».

Людмила удивлённо обернулась. Столь редкое проявление интереса к бытовым мелочам со стороны отца казалось ей почти чудом.

— Ой, пап, мне бы за неё до конца расплатиться… — шутливо бросила она, уже подбегая к машине. В её голосе звучала нотка усталости; автомобиль был не роскошью, а тяжёлой ношей, которую приходилось тащить на себе.

— Расплатишься, нашла из-за чего переживать, — улыбнулся Иван Иванович. — У нас свои «Мерседесы» были, в моё время. Ты бы видела наши «Волги»… Каждый раз, когда на улице видал «Волгу», коленки дрожали… Вот это была машина!

Спешащая Людмила почувствовала на спине тепло отца; он тихо, и тяжело, но улыбался ей вслед, опёршись на спинку старого дивана так, будто в тело вонзили груду всякого острого … о слабости отца Людмиле рассказывали сами сосны, ей не нужно было изучать отца; она всё острее чувствовала, как секунды начинают весить в тонну, как обретают значимость, и каждое её слово в последнее время становилось кратким, и хоть сама Люда этого не замечала, но её речь и вправду, день за днём, становилась всё лаконичней, и при этом всё точнее. И сейчас, в этом коротком диалоге с отцом, Людмилу окутало теплом, и как бы она внешне не двигалась торопливо, на ней отразилась лёгкость и тихая родительская теплота. И только руки Людмилы дрогнули и чуть не уронили пакетик в руках, когда слабость в голосе отца зазвучала, на этот раз, яснее, чем в прошлые дни, когда она уловила, как отец приложил больше усилий, чтобы его голос прозвучал здраво. Но Людмила удержала себя в руках, совершив над собой усилие в том уколовшем её моменте, и вернув сосредоточенность на срочных бытовых вопросах, быстро завела машину и тронулась с места. Иван Иванович смотрел ей вслед до последней секунды, он смотрел на отъезжающий «Мерседес» до самого последнего мига, пока задник машины полностью не исчез за углом.

Позднее, Людмила и её подруга-белоруска Зося, устроились в дачном домике — такой же уютной близняшке Людиной дачи. Босоногие и расслабленные, они смаковали привезенный из Минска «Каштан», запивая холодную глазурь горячим кофе. Людмила то и дело утыкалась в деревянный паркет, проваливаясь туда своими босыми ногами, и будто тем самым, заземляя себя. Зося же тянулась своим взглядом к усталым и переживающим плечам Люды, к её шее, которые не справлялись с переживаниями.

Подруги обсуждали всё, одна тема перетекала в другую, и мелочей, казалось, не существовало, и подругам становилась всё нагляднее, насколько в их жизнях одна деталь неразрывна с другой, и эта сложность то пугала их, то расслабляла, давая им понять, что не нужно пытаться объять необъятное своими маленькими головушками. Но так или иначе, они то и дело возвращались к Ивану Ивановичу:

Зося: Его эти симфонии прут по лесам .. ахах .. Людочка, не волнуйся, с тобой он не пропадёт!

Людмила: Ты знаешь … он до сих пор думает о своих идеях, я по лицу вижу.

Зося: Ну Людочка, это-ж его призвание.

Людмила: Призвание которое толком не оценили. Слышала бы ты как он говорил, что собирается … это самое … совершить великую революцию или эволюцию в жизни человеческой … хотел сунуть этих роботов людям в дома, чтобы готовили, убирали, а может ещё и на обычных работах работали, чтоб людей освободить от ручного труда …хотя в банках этих уж точно пригодились бы, вот с этим согласна, пускай бы стояли там и консультировали …

Зося: Слушай, ну это через чур я думаю. Ну что, приятно ему чтобы сейчас робот за ним ухаживал, а не ты? Ох прости Людочка …

Людмила: А государство всё-таки умным оказалось, сказали – нет, люди типа деградировать начнут, с мест вставать уже не будут …

Зося: Да-уж, люди-то разные, народ-то разнообразный …

Людмила: Главное с этой школой всё у него получилось, насколько я слышала, а то он так страдал из-за этого, помню как говорил – великая школа им. Пушкина, где я жил, учился и становился, превратилась в дискотеку ..».

Зося: Так он сам там учился?

Людмила: Да-да. И знаешь, я чувствую, что он всё ещё в прошлом … он так и не адаптировался к нашему времени …

Зося: Милая, он человек той эпохи.

И так они разговаривали, пока не заметили, как пролетело время, и чувство вины заставило Людмилу подпрыгнуть из уютного стульчика, и начались хаотичные и взволнованные движения, - «как там отец? Не проголодался ли? Как давление? …». Не переставая ругать себя, Людмила бросилась в свой «Мерседес», чей капот и дверцы словно также вибрировали от беспокойства, - и поехала.

Когда Людмила доехала, вышла из машины и тихо вступила на свою дачу, вокруг уже было темновато, сосны словно уже спали, но они были шумнее, лёгкий ветерок покачивал их так нежно, что Людмила сама невольно замедлилась, и уже стала подходить к отцу осторожнее. Там, за столом, рисовалась неподвижная фигура отца, которую в темноте сложно было чётко разглядеть; сердце Люды ускорилось, хотя и дурные мысли ещё не успели громко зазвенеть. Она сняла обувь, чтобы почувствовать под ногами дачную прохладную траву, и стала подходить осторожно, на цыпочках, - с каждым шагом волнение подкашивало её шаги. Но потом, вдруг послышался звук, который разлил по телу облегчение, - это был шипящий, знакомый зевок, - зевок отца, Ивана Ивановича, который зазвучал поверх той нежной симфонии от сосен, словно стал дополнительной нотой для них. И женщина заметила, как там, в темноте, длинная и тонка рука, пошевелилась. Людмила ни просто глубоко вдохнула, а словно те же сосны пропустили через её тело нежную волну воздуха, и словно она сделала этот вдох всем телом. И впервые не звучал оркестр, впервые Иваныч не включил магнитофон.

Но оркестр звучал во сне Ивана Ивановича. И в этом сне, Черепаха-Скелет, его маленькое творение, изготовленное для Скелета-Юлии, летала в бесконечном просторе Вселенной; она летала сквозь звёзды, под мощью любимого Хачатуряновского вальса, летала словно в вечности, пропуская мимо себя бесконечное количество звёзд и планет; и летала также гордо, как и нос Иваныча, - нос, словно всё стремящийся ввысь и ввысь.

32. Синие галстуки

Прошла всего неделя, а школа имени Пушкина уже неузнаваемо изменилась, привычный уклад уроков рассыпался в прах, и виновниками этого переворота стали, конечно же, неугомонные и непредсказуемые Скелеты, - новая современная Четвёрка. На каждом уроке они превращали занятия в настоящий спектакль: шутили, балагурили, разыгрывали сценки, заставляя учеников хохотать до слёз. Учителя же выглядели так, будто оказались в эпицентре небольшого апокалипсиса; они тяжело вздыхали, порой в изнеможении падали на стул и с тоской восклицали:

— Да уж лучше бы вы были как советские, как раньше…

На уроке истории Скелет-Юлия устроила настоящий перформанс. Учитель увлечённо рассказывал о Берлинской стене, объяснял, почему Германия оказалась расколотой на две части, расписывал различия между капиталистической и социалистической системами, и в кульминационный момент, желая проверить, усвоили ли ученики материал, спросил, кто понял суть этой непростой истории.

Скелет-Юлия бодро взметнула металлическую ручку вверх. Учитель посмотрел на неё с нескрываемой настороженностью, - прошла всего неделя, но он уже выучил наизусть этот ритуал. Очередная выходка Скелета-Юлии? Наверняка! Но, как говорится, профессиональная честь заставила его кивнуть, и тогда, Скелет-Юлия, энергично, с театральным пафосом, вскочила с места, и так задев парту, что та чуть ли не отлетела к учителю; и было непривычно видеть Юлию без своего верного аксессуара, Черепахи-Скелета, - та оказалась в руках у казахстанского мальчика, который прошёл путь от мечтаний о скорейшем побеге из школы до твёрдого решения никогда не возвращаться на родину.

Придав своему голосу максимально серьёзный тон, Скелет-Юлия выдала:

— Короче, Запад, ФРГ, это такой мажор в широких штанах и с плеером Sony. У него девиз: «Всё по кайфу: хочешь мути бизнес, хочешь покупай кроссы, были бы бабки. А если бабок нет, твои проблемы, иди соси чупа-чупс». А Восток, ГДР, это типа строгий завуч, у него тема такая: «Никаких понтов! Все ходят в одинаковой школьной форме, едят одинаковую кашу, зато никто не в обиде. И не прогуливать, у нас везде дежурные стоят!».

Тут же класс загудел от хохота, и полетели аплодисменты и возгласы: - «Юля, ну ты даёшь! Круто!». Учитель схватился за голову: «Настроить подростков на серьёзный лад после такого выступления — задача невыполнимая». Смирившись с поражением, педагог бессильно уткнулся в классный журнал, прикрыв уши. А впереди маячила следующая тема: список стран соцлагеря, - а это означало, что Скелет-Юлия вскочит со своего места и с неподражаемой серьёзностью начнёт объяснять, почему Куба входила в социалистический лагерь, и какие культурные связи её объединяли с СССР.

***

Когда, уже спустя неделю после явления «Новых Скелетов», по коридорам потянулись разношерстные толпы учеников без формы, Козловский воспринял это как личный вызов. И эта его тревожная нота могла перерасти в бурю, если бы не Екатерина Гусева, вовремя нашедшая нужные слова для успокоения директора.

Козловский: Сегодня форму отменяем, а завтра что? Ну, для вас конечно ничего страшного. А завтра снова начнут пинать мяч в коридорах? Тоже ничего страшного?

Гусева: Козловский, вы же их мне поручили. И вообще, сколько у нас школ в Москве, где форма так уж важна? Давайте историю из этого ни раздувать, ладно? Никакого футбола в коридорах не будет, я прослежу, успокойтесь.

Козловский: Я вам Скелетов поручил, но ни всю школу.

Гусева: Вся школа уже бегает за Скелетами, между прочим, сами посмотрите, они их обожают, всё за ними повторяют. Так что да, вы поручили мне всю школу практически.

Козловский: А курение за школой, в туалете? У вас сколько глаз чтобы за всем этим проследить? У меня учителя в школе не обязаны надзирательницами работать. Одна из них уже устала … но если бы ни она … историю с этим Вовой напомнить?

Гусева: Это единичный случай Козловский, не надо преувеличивать.

Козловский: А на уроках что Скелеты творят? Вы в курсе что каждый урок уже срывают?

Гусева: Козловский, ну дайте им время адаптироваться, ну только-только они почувствовали себя подростками, после всех этих советских революций. Их же ненавидели дети …

Козловский: Почувствовали себя подростками? Они Роботы, милая, им в принципе чувствовать не положено. У вас тоже уже мозги съехали?

Гусева: Так, Козловский, немного свой тон сбавьте пожалуйста. Я как раз хотела предложить Продлёнку. У меня в классе и телевизор небольшой стоит, как раз, пусть смотрят после уроков фильмы, играются, рисуют, я за всем прослежу.

Козловский: А по школе нестись не будут? Обещаете?

Гусева: Нет, я найду чем их занять. Всё хорошо, я за ними присмотрю, решайте спокойно свой сканворд.

***

Через пару дней в классе Екатерины Гусевой пахло мелом и яблочным чаем, - в классе, существующей в коридорах школы им. Пушкина, но при этом словно находящейся в некой параллельной плоскости, - уж слишком она убаюкивала, и вибрировала совсем иначе. Четверо Скелетов забежали сюда на большой перемене, по просьбе Гусевой, и теперь, с остальными подростками сгрудились вокруг её стола, и стали с интересом вглядываться в глаза Гусевой; взгляд учительницы сейчас манил какой-то сладкой, лёгкой тайной. И сразу у стола, в воздухе, начался какой-то зуд, - со стороны и ученики, и Скелеты выглядели теперь как банда подростков, высматривающая подарки у Деда Мороза. И да чего же Скелеты — Татьяна, Юлия, Георгий и Дмитрий — растеряли всю свою прежнюю монументальность. Сейчас, в этих лёгких, живеньких, и будто расплывающихся в улыбках стенах класса Гусевой, они не просто стояли, а пружинили на пятках, то и дело задевая друг друга плечами. И они сами не могли понять, откуда взялось это нетерпение. Скелет-Дмитрий то толкал Скелета-Георгия своим металлическим локтем, то порывался заглянуть в ящик стола, а Скелет-Юлия поправляла воображаемую прядь, старательно копируя жесты самой учительницы. В их движениях не осталось и тени официоза, только дерзкое, шумное нетерпение.

Гусева, явно наслаждаясь моментом, смотрела на них с прищуром, медленно, почти театрально поправляя свой воротничок.

— Ну что, хулиганы, будем продлёнки устраивать? — спросила она.

— Будем! Да хоть до ночи! — вразнобой выкрикнули Скелеты, продолжая приплясывать в нетерпёжке.

И тогда Екатерина со своей кроткой улыбкой, явно наслаждаясь этим мгновением, кивнула изящной ресницей на увесистую коробку, обёрнутую в яркую, крафтовую бумагу. И тут же все затаили дыхание, глазки принялись только наблюдать. Потом рука Гусевой нежно и с удовольствием, словно желая замедлить кадр, пододвинула коробку в центр стола, которая аппетитно хрустнула.

— Ну тогда потрошите, — разрешила она, едва заметно поведя бровью.

И тут же Скелеты сработали как слаженная банда на ограблении. Георгий навалился плечом, оттесняя живых подростков, а Дмитрий в один ловкий рывок сорвал ленту.

Скелет-Татьяна, видя, что Дмитрий и Георгий уже словно съели коробку, не оставив ей шансов, тут же выпалила: - Ну ты чё ребёнок? - и жажда прикоснуться к коробке остро выстрелила через её голосок.

Костлявые пальцы у стола мелькали так быстро, что бумага разлеталась клочьями, - что только добавляло Гусевой улыбки, - и через секунду Скелеты замерли, столпившись над остатками коробки так плотно, что их затылки образовали костяной купол; а остальные подростки так и старались что ни будь разглядеть за этими железными головами, смотря на Гусеву просящими взглядами – «ну скажите им чтоб отошли …»; но озорно поправляя свои волосы, и выдыхая ртом свою эту лёгкую радость от происходящего, Гусева видимо встряхнула из головы и понимание, что перед ней железные головы.

Заметив, что металлическая братья над чем-то задумались, Скелет-Татьяна наконец оттолкнула их и схватила то, что было в коробке, но тут же задумалась сама.

— Это чё за прикол? — первым прозвучал удивлённый голос Скелета-Татьяны.

Как-то брезгливо выпрямляясь, она вытянула из коробки ярко-синий лоскут шёлка, и держа её в своих металлических пальчиках, как диковинную рыбину за хвост.

— Галстуки? Серьёзно? – послышалось из костяных уст Дмитрия.

Скелет-Георгий покрутил в руках точно такой же, слегка хулиганисто улыбаясь своим черепом, но при этом рассматривая интересную надпись на синем фоне галстука, которая излучалась и убаюкивала его череп каким-то домашним теплом, и потом громко прочитал по классу эту надпись:

- Продлёнка Гусевой?

И по классу пронесся гул весёлого недоумения, - только что кажется они немного успокоились, но теперь пошло новое энергичное гудение. Гусева в это время уже вальяжно оперлась о край стола, скрестила руки на груди, и её улыбка стала ещё загадочнее: она явно ждала, когда до Скелетов дойдет истинный смысл её подарка.

— Ну что, сладкие мои, — Гусева обвела класс взглядом, в котором читался вызов, — после Дружин Иваныча я решила добавить нам немного воздуха. Теперь все, кто в моей банде на продлёнке, носят синие галстуки. Это наш опознавательный знак. Назовёмся «Продлёнка Гусевой»!

- А как вы эту надпись сделали? … - прозвучал наивный голос одного из подростков, который был самым младшим в классе, вызвав очередной лёгкий смех у женщины, - казалось, любое удивление в классе шло ей в удовольствие.

- Взяла и написала! – шутливо сказала она, а потом взглянула на Скелетов и также иронично проговорила: - думаете, только ваш учёный умеет по типографиям ходить?

Класс буквально сдетонировал восторгом.

— Кру-у-уто-о-о! — взревели мальчишки.

И началась весёлая свалка. Скелеты, пихаясь и хохоча, натягивали синюю шелковину поверх своих металлических шей. Галстуки завязывали как попало: кто-то узлом «удавка», кто-то небрежно перекидывал через плечо, превращая строгий аксессуар в пиратский атрибут. А потом, Скелеты, и подростки за ними, облепили Гусеву плотным кольцом, галдя и размахивая синими концами ткани. Теперь это был не просто класс, а настоящая стихийная республика. Лицо женщины окончательно засверкало. Она, глубоко в своей груди, словно переиграла историю с красными галстуками Иваныча, превратив муштру в игру без правил. И с этим чувством она встала из-за стола, сделала несколько приятных для себя шагов, и остановилась немного подальше, чтобы понаблюдать и прочувствовать атмосферу как-то сверху. И веселье продолжалось.

Но только Скелет-Юлия сейчас оставалась в стороне. Пока остальные дурачились, толкались, - она стояла скромнее, прижимая к себе Черепаху-Скелета, и неотрывно смотрела на Гусеву сквозь этот шум. В нежных, удовлетворённых глазах учительницы Юлия вдруг поймала короткую вспышку — ту самую тень грусти, которая бывает у человека, построившего идеальный мир, потому что настоящий мир его подвёл.

В металлической груди Юлии выросло чувство: это не просто кружок по интересам, это «Семья Гусевой», это то, от чего ей хорошо здесь и сейчас, это её дом. И Юлия сделала шаг вперёд, просочившись сквозь группу прыгающих подростков. Гусева стояла, не шевелясь, смотря на всеобщую утеху, но не видя картину, потому что плавала в своих мыслях, разных воспоминаниях. И в класс её вернуло лёгкое, нежное ощущение, где-то выше пояса, и где-то у плеча. От ощущения всё тело Гусевой будто наполнилось теплом, это было что-то твёрдое, но убаюкивающее. Женщина осторожно чуть опустила взгляд, и тогда увидела, как металлической череп прижался к её плечу, а металлическая рука к её бедру. Скелет-Юлия прижалась к ней так, будто сама хотела поплавать вместе с ней в её мыслях, и тех тайных уголках её воспоминаний, куда женщина всегда заглядывала одна. Но теперь Гусева словно не могла быть там одна, потому что туда тянулась Юлия. Женщина не двигалась, и только ощущала. Насколько же это не было дежурным объятием — это был жест союзника, который раскусил твой секрет и обещает его хранить. И рука Гусевой инстинктивно легла на тёплые, металлические плечики Юлии. Гусева хотела было что-то прошептать, но не стала, - заметив глазницы Юлии и чувствуя, как металл застыл в прикосновении, словно заснув в объятии, она позволила секундам растянуться, даже в подростковой суматохе вокруг них. И снова Черепаха-Скелет в костяных пальцах Юлии всё нагревалась и нагревалась, как в прошлый раз, нагревалась в руках мальчика.

***

Поздно вечером, Кирилл, устроившись на диване, неспешно попивал чай, его губы то и дело кривились в улыбке, и лаборатория здесь также, как и класс Гусевой, погрузилась в домашнюю атмосферу. Перед Кириллом развернулось настоящее представление: четверо Скелетов, словно дети перед рождественской ёлкой, гордо размахивали синими галстуками - символами «Продлёнки Гусевой», - и Кирилл видел, как их костлявые пальцы сжимали ткань с почти человеческой радостью, а пустые глазницы светились воодушевлением, пока они взахлёб делились историями о школьных приключениях.

Кирилл ловил себя на мысли, что в этот момент он - словно родитель на детском утреннике. И Скелеты, будто чувствуя его власть, бросали на него короткие взгляды, полные тревоги: «А вдруг он скажет „нет“? Вдруг запретит им оставаться в школе допоздна?» Эта немая мольба читалась в каждом их движении, во всех торопливых шагах вокруг его ног, в порывистых взмахах рук, в торопливой, чуть сбивчивой речи.

Но Кирилл спокойно потягивал чай, пока по спине пробегала дрожь от этой живой картины. «Боже, я чувствую себя отцом этих Скелетов…» — проносилось в голове. До сих пор сознание Кирилла отказывалось полностью принять невероятную истину: эти существа — живые. Конечно, отказывать им не было ни малейшей причины, но поддавшись игривому настроению, он нарочно тянул с ответом. Его забавляло наблюдать, как эмоции бушуют в этих необычных созданиях, как напрягаются их кости в ожидании.

И вот, наконец, он произнёс это короткое: — Да.

Эффект был мгновенным; Скелеты подпрыгнули, начали толкаться, пытались одновременно выразить свою благодарность, и в какой-то момент их энтузиазм достиг апогея — они чуть не обрушились всей компанией на диван, где сидел Кирилл.

- Тихо-тихо, столик не переверните. – со смехом бросил Кирилл.

Он инстинктивно вцепился в чашку, еле удержав её в руках, и разразился таким хохотом, что его услышали даже на другом конце института. А потом на него кинулась Скелет-Татьяна; в грудь Кирилла словно воткнулась груда металла, но сейчас этот металл показался ему мягким; боли Кирилл не почувствовал, но вот чашка с чаем вылетела из руки и полетела по лаборатории, и остывшая жидкость брызнула и на его рабочий халат, и на металлическое плечо Татьяны. А смех не прекращался.

В тот же момент, на другом конце коридора, уже почти покидая здание, коллеги Алла и Антон только остановились и презрительно оглянулись, услышав эти раскаты смеха.

— Он что там с ними играется, что ли? — с лёгким недоумением проговорила Алла.

Антон лишь пожал плечами, не находя слов, и после короткой паузы произнёс с едва заметной улыбкой: — Ну, Кирилл… он же тоже ребёнок…

33. Продлёнка Гусевой и Вызов Духа

Следующий вечер ознаменовался важным событием — наступил первый официальный день «Продлёнки» в классе Гусевой. Атмосфера была словно пропитана предвкушением чего-то необычного. И вот сюрприз: к команде присоединились два новичка — Борис Макаров и Ксения Петрова. Их не пришлось долго уговаривать: энергичные Скелеты сразу же «завербовали» новичков в эту новую, уютную и пахнувшей свободой, - семью Гусевой, - словно рекрутёры в тайном обществе.

В день получения заветного галстука, маленькая Ксения, едва переступив порог дома, зарядила стены своей новой, свежей гордостью и азартом, и тут же бросилась к отцу. Глазки уже светились, как звёзды, когда она в руках торжествующе вертела новый символ - синий галстук. И будто ранее она не влетала в дом в похожем энтузиазме, только с прежним, красным цветом.

— Пап, смотри! — воскликнула она, чуть ли не подпрыгивая от волнения.

Олег окинул дочь ироничным взглядом, приподняв бровь, - на лице стояло лёгкое удивление, но смешанное с усталостью от этих школьных новшеств.

— Это что у вас, новая Дружина? — спросил он с усмешкой, мысленно добавив: «Чего только не увидишь в этой школе…».

— Пап, это продлёнка нашей учительницы Гусевой! Все желающие записываются.

- А как же Дружина этого вашего …. Иваныча? – спросил Олег, и с таким выражением лица, будто жалея старика, которого предали и бросили, перейдя теперь в другой лагерь.

Ксения так отмахнулась ручкой, словно отец совсем отстал от реальности, напоминая давно ушедшую моду, и начала было уже объяснять, насколько Гусева опережает Иваныча по крутости, но Олег быстро перешёл к делу:

— И что делать будете? Можешь смысл объяснить?

И Ксюша с удовольствием пояснила:

— Короче, делаем что хотим! Играем, болтаем, веселимся … Но только в классе Гусевой, и после уроков. И можно допоздна, пока школу не закроют. Пап круто, уходить когда в школе уже никого не осталось. Пап ну можно а? Екатерина Гусева такая классная …

Олег вздохнул, чувствуя, что нет и сил сейчас вникать в эти игры, и ещё и сопротивляться новому воодушевлению дочери, и ответил ей быстро и кратко:

- Но только ни совсем уж допоздна, несколько часов после уроков, а потом домой. И не забудь про домашние задания!

И вот, настал первый вечерок продлёнки Гусевой; в первые часы здесь проходили игры, распивались напитки, Гусева то и дело всех чем-то угощала, - и конечно же, точкой притяжения были Скелеты. Скелет-Дмитрий висел на подоконнике с одной группой ребят, рассказывая им свои выдумки на ходу и не на шутку интригуя:

- Если мы оставим рядом со школой знак, нарисуем большие круги, - инопланетяне заметят и сядут туда. Сто процентов. Надо только внутри круга написать точное слово на их языке, - я знаю какое, - сложим слово из камней!

А Скелет-Татьяна собрала у своей парты другую группу, увлечённо и на ходу придумывая прикольные бумажные игры, - и особенно с ней стала неразлучна Ксения Петрова, жадно усваивая каждую игру и при этом переигрывая Скелета-Татьяну. Скелет-Георгий же больше интересовался маленьким телевизором, стоящим в углу класса, с небольшим ДВД-проигрывателем снизу, и выяснял у ребят, у кого какие диски с фильмами имеются, чтобы в следующий раз обязательно принесли с собой, - а те только с энтузиазмом подмечали: - «у меня пять фильмов в одном; а у меня семь в одном». И как же зазвенел металл Георгия, когда он узнал, что несколько фильмов могут помещаться в одном только диске.

Здесь был также мальчик Таркан, и вместе с несколькими подростками он в первый час только и развлекался Черепахой-Скелетом, - наконец доступ к этой вещице он получил! И он сразу же пытался убедить компанию, что Черепаха-Скелет Юлии - умеет летать; он поставил себе цель: во что бы то ни стало заставить их поверить, - но нет, не выходило. Потом Таркан жадно Черепаху всё изучал и изучал, но так и ничего тайного в ней не нашёл, и она, как назло, этим вечером даже чуточку не пошевелилась. Подростки вскоре легко оставили Таркана и Черепаху в покое, - видимо, как только игрушка Юлии стала доступной, она перестала быть загадкой, перестала манить, и интерес к ней постепенно погас.

Но Таркан не унимался, и в какой-то момент отошёл от всех, положил Черепаху-Скелета на подоконник и начал приказывать ему – взлететь! Он стоял и словно колдовал над ней, причём колдовал довольно нервно, странно размахивая руками, - но никакого эффекта; злая Черепаха будто специально не шевелилась, назло Таркану. И тогда, не справившись с нервами, Таркан махнул на неё рукой и так и оставил Черепаху на подоконнике.

Единственным тихим и отстранённым членом Продлёнки, пожалуй, был Борис Макаров. Для него продлёнка стала идеальным местом для творческого процесса, - нечто куда лучше буфета. Шум его не раздражал, его сосредоточенность, листы, и стаканчик яблочного сока от учительницы , - вот всё что нужно.

И только Скелет-Юлия как-то всех сторонилась, и тянулась только к Екатерине Гусевой; пока в классе стоял весёлый шум, Юлия старалась всё ближе стоять к женщине, и будто пытаясь расслышать её мысли. Несколько раз она раздражённо устремила свои глазницы на шумящих подростков, которые только мешали ей настроиться и уловить тонкое душевное состояние Екатерины Гусевой, - и в эти моменты, глазницы Юлии словно готовы были сжечь их лазерами.

И так, пространство небольшого класса разбилось словно на маленькие миры.

Время шло, и всё немного утихало; за окном темнело, у всех появлялась лёгкая усталость, и уже никто быстро не нёсся по классу, и уж тем более не кричал. В одном углу мерцал экран с фильмом о ведьмах, в другом уже намного тише звенели голоса игроков.

Екатерина Гусева сидела за своим столом, и лениво перелистывала классный журнал, делая вид, что занята важными записями, но на самом деле просто впитывала этот приятный, мягкий хаос. Её лицо, немного терявшееся под упавшими волосами, говорило об одном: сегодня она нашла свою тишину внутри этого подросткового шума, хотя другие педагоги на её месте мечтали бы о тишине. И женщина чувствовала, - она, наконец, дома. Она сегодня не слишком следила за каждым, и больше была в своих мыслях и ощущениях, лишь кратко пробегаясь глазами по общей обстановке. И пока Скелеты – Георгий, Татьяна и Дмитрий – не отходили от ребят, Скелет-Юлия до сих пор не отходила от Гусевой далеко, и всё это время вела себя, как преданная тень. И теперь, она то и дело заглядывала в бумаги на столе Гусевой, медленно касалась тонкими металлическими пальчиками обложек тетрадей, подыскивая новые вопросы, которые можно задать женщине, как предлог, чтобы задержаться у стола подольше. В какой-то момент, Гусева начала рассказывать ей всякие истории из своего прошлого, об интересных местах, где побывала, - Скелет-Юлия очарованно слушала о том, как Гусева была на отдыхе в Египте, и какое увлекательное путешествие совершила по Пирамидам.

В какой-то момент, Гусева и не заметила, как Скелет-Юлия доверчиво склонила свой череп на её плечо. А когда женщина вынырнула из своих воспоминаний и заметила на своём плече - словно спящую Юлию, - тут её снова обдало волной тепла. В это мгновение, плечо Гусевой не ощущало металла, - это была мягкая голова девочки. Гусева побоялась шевельнуться, чтобы не спугнуть это мгновение, ведь в этом полу-объятии границы между «учителем» и «чудом» стёрлись. Она медленно посмотрела в окно, не двигая плечом, чтобы не разбудить Юлию; а там, за окном, уже тёмное, бесконечное небо, словно стало ближе, и словно понимает, какое глубокое ощущение, какое сильное желание тихо нежится в теле женщины, - «чтобы этот вечер застыл, или растянулся на целый год».

И тогда Гусева и не заметила, как её веки опустились, и как она сама чуть опустила голову, будто нырнула в сон.

Класс тем временем уже вовсю погрузился в экран телевизора, - фильм о ведьмах постепенно заинтриговал всех, в том числе и Скелетов - Татьяну, Дмитрия и Георгия. Подростки изо всех сил придавали себе смелость, внимательно следя друг другом, - у кого-где хоть чуточку дрогнет, чтобы высмеять. Скелеты Дмитрий и Георгий держались безупречно, а вот металл Скелета-Татьяны всё же в какой-то момент дрогнул, и тогда пальчики вокруг тут же устремились на неё: - «ха-ха, испугалась …». И один из мальчишек в радости наконец повернул голову, чтобы поискать ещё кого-то в классе, с кем можно поделиться этим проколом Скелета-Татьяны. Но там лишь полностью ушедший в листы Борис, который словно ещё более неподвижен и невозмутим, чем сами Скелеты. В стороне от Бориса, на подоконнике, одиноко и забыто пылится Черепаха-Скелет. А ещё чуть дальше глаза мальчика поймали странную картину у главного стола; и тут же на лице растянулась улыбка до ушей. Мальчик, прикрыв рот рукой, и сдерживая смех, тихонько толкнул рядом сидящего друга локтем, и прыснул:

— Зырь, Юлия и училка дрыхнут вместе!

И второй, ещё больше удивившись и ещё сильнее улыбнувшись, прошептал:

— Любовь-морковь, хи-хи.

И по классу поползли смешки. И теперь все ребята, включая троих Скелетов, с любопытством поглядывали на них.

Внезапно на экране телевизора грянул резкий, противный крик — ведьма в кадре совершила нечто ужасное. Выше всех подпрыгнул Таркан, и едва не перевернулся, вызвав громовой хохот в классе. Екатерина Гусева и Скелет-Юлия вздрогнули и мгновенно очнулись. Гусева бросила тревожный взгляд, - «нет, кажется всё в порядке, это телевизор». И Скелет-Юлия тут же устремила свои заинтересованные глазницы на далёкий экран, - «что же там такого?». Гусева, немного поморгав и поправив волосы, вдруг почувствовала, как устало и слегка побаливает её плечо, ведь всё это время на ней лежал металл. И она, делая себе лёгкий массаж, немного посмотрела вдаль; затем, в телевизоре заметила физиономию уродливой ведьмы; а потом одним глазом обратила внимание, что Скелет-Юлия и впрямь затрепетала, даже находясь вдалеке от экрана, и начала выбирать себе более удобную позу на стульчике; Гусева тихо посмеялась, вдруг включив голову и поняв, что металл пытается сесть по удобней, - хоть и сердце её отказывалось видеть в Юлии – металл. Но всё же Юлия была напугана, и тогда Гусева с мягким лукавством спросила:

— А ты, Юлечка, неужто ведьм боишься?

И тут же Юлия вспомнила, что рядом сидит Гусева, и подёргалась на стульчике ещё быстрее, а потом напустила на себя важность и сказала:

— Да какие ведьмы, я что, мелкая?

Гусева прищурилась. Затем почувствовала, как в ней просыпается азарт игрока, и чуть склонившись к черепу Юлии, произнесла тихим, каким—то секретным тоном:

— А духов?

Юлия растерялась, но твёрдо ответила:

— И в них не верю.

Энергия Гусевой, сейчас, настолько передавалась по классу, что подростки, сидевшие у телевизора, уже начали прислушиваться к ним, невольно вытянув шеи.

— А зря... – сказала Гусева, театрально понизив голос, и чувствуя, насколько Юлия заинтриговалась и начала постукивать по стулу. И Гусева добавила: - ведь духи существуют, Юлечка.

И тут, по металлическому позвоночнику Скелета-Юлии пробежал холодок, и одновременно искра возбуждения. Она резко ткнула пальцем в сторону Бориса Макарова, и сказала:

— Между нами, Боря как раз пишет о чем-то таком. Хотя он пишет о Душе.

Учительница посмотрела на Бориса. Мальчик работал с самозабвением старого мастера, не замечая ничего вокруг, - его рука будто жила отдельной жизнью.

— Ну, Боря у нас талант, — улыбнулась она, почувствовав гордость за своего ученика. — но мы говорим о Духах, Юлечка, а не о Душе. Это разные вещи. А он сам тебе открыл этот секрет?

Юлия чуть запнулась, - перед глазами ярко всплыл тот самый день, когда она потерялась по пути в Зоопарк, а следом и её страх быть потерянной, и те теплые слова Бориса о его новом произведении, и многое другое. Кажется, делиться этим было бы слишком личным.

— Да... вроде говорил как-то, — пробормотала она, пытаясь сменить тему.

— Но ты же у нас смелая, ты же не боишься встречи с духом? - продолжала Гусева, наслаждаясь реакцией Юлии. — рискнешь познакомиться?

И Юлию словно ударило током. Она вскочила с места, заняла боевую позу, выкинув вперед металлические кулачки:

— Пусть прилетают, я им покажу!

И Скелет-Юлия, под смех Гусевой, постояла в готовности нанести удар первому появившемуся духу, даже забыв, что они не предполагаются твёрдыми, а через пару секунд грустненько опустила кулачки, притихла, и посмотрев на Гусеву, произнесла:

— Но их же нет... да?

Но Гусева, тут же растворив это разочарование, бодро и энергично встала с места, и в её взгляде появилось нечто такое, от чего у повернувшихся подростков аж мурашки поползли.

— А давай проверим? — громко предложила женщина, обвела взглядом класс и спросила: — Ребята! Кто хочет вызвать духа? Или среди нас одни трусишки?

Лёгкий всеобщий испуг мгновенно перемешался с диким восторгом, и все подростки сорвались с места и «схлопнулись» к её столу. Скелеты, конечно же, оказались самыми быстрыми и встали вплотную, создав вокруг стола плотное кольцо. И вокруг запахло ожиданием Чуда. Все встали наготове, - только Борис Макаров продолжал писать.

— Так, духу нужно тело... или предмет, — хитро проговорила Гусева.

Она стала оглядываться, что-то отыскивать, пока взгляд не упал на забытую Черепаху-Скелета на подоконнике. «То, что надо!» - подумала Гусева, и объявила ребятам:

— Вот наша Черепашка и станет сосудом! Несите её сюда.

Группа подростков со Скелетами визгом ломанулась к окну, и началась потасовка, - теперь каждый захотел прикоснуться к «будущему призраку». Скелет-Георгий первым выхватил игрушку и побежал обратно, и с торжественным поклоном положил её в центр стола. Гусева театрально выдохнула, чувствуя, как внутри всё щекочет от удовольствия, от приятного ощущения себя режиссёром этого маленького спектакля. Гусева подняла руку, все уставились на её ладонь, и этим она немного успокоила атмосферу, и в классе затихло. Затем она сделала пасс руками и проговорила:

— Сейчас мы попросим Духа поднять Черепаху... Повторяйте за мной, только очень уважительно: «Уважаемый Дух, явись, вселись, и подними Черепаху над столом!».

Все затаили дыхание; десятки глаз впились в костяной панцирь. Лицо Гусевой теперь отражало, что она сама почти поверила в свою игру, и её сердце забилось чаще в такт общему напряжению. Но понимая, что игра подходит к концу, и нужно теперь всех разочаровать, Гусева уже приготовилась изобразить соответствующее лицо, и открыла уже рот, чтобы сказать - «Духи сегодня слишком заняты в других мирах», - как вдруг...

Черепаха-Скелет сорвалась с места. И сорвалась с такой силой, будто её выстрелили из пушки. В одно мгновение она пронеслась через весь класс, просвистев мимо уха одного из подростков, врезалась в портфель в дальнем углу, упала и замерла на полу. И даже Борис Макаров оторвался от листа, уронив свою ручку, и наконец вернувшись в класс.

Последовало несколько секунд абсолютной тишины и округлённых глаз - «Что это было?». А затем — взрыв!

— А-а-а-а!

— Видели?! Она полетела!

- Дух здесь, дух здесь!

Но больше всех была потрясена Екатерина Гусева, которая вцепилась пальцами в край стола, и её лицо стало белее мела, а по телу прошел настоящий холод.

Только один мальчик, а именно Таркан, сейчас ликовал, надрывался, и прыгал на месте от осознания своей правоты:

— Я же говорил. Она летающая. И у меня дома было также. Точно также. Я говорил.

— Нет, это Дух! Это точно был Дух! — перекрикивали его остальные, сбившись в кучу.

Гусева с трудом сглотнула, но постаралась срочно взять себя в руки; она ещё сильнее вытянулась телом, и приказным тоном проговорила, стараясь звучать твёрдо:

— Так, всё! Дух выполнил просьбу и ушёл. Больше просить нельзя, он выполняет только один раз. Больше нельзя.

И разочарованно, но с явным облегчением, класс выдохнул.

34. Вову словно подменили

Днём, на большой перемене, во дворе школы имени Пушкина, в самом центре, на сером асфальте, лежала маленькая неподвижная фигурка Черепахи-Скелета, а вокруг неё, чуть отойдя на несколько метров, как почётный, но хаотичный караул, столпились школьники, которые жадно уставились на Черепаху; перед подростками, как главари, стояли Скелеты; никто не стоял прямо, все то и дело дёргались, отталкивали друг друга, а некоторые присели на корточки и вылупили глаза на Черепаху-Скелета так, будто уже шёл какой-то важный отсчёт; и воздух двора был наполнен всеобщим волнением. Всю эту задористую компанию объединяло одно: на шее у каждого - синий галстук с надписью «Продлёнка Гусевой». Черепаха-Скелет на асфальте словно попала в синее кольцо, и сам двор будто окрасился в синий цвет. Неподалёку то и дело проходили ребята без галстуков, но как только делали попытку приблизиться ко всеобщему ажиотажу, их тут же отправляли куда подальше. Хозяевами положения здесь конечно же чувствовали себя – Скелеты, стоящие спереди этой синей толпы из подростков. Георгий и Дмитрий, широко протянув свои металлические руки, решительно сдерживали натиск подростков, сохраняя нужную дистанцию от Черепахи-Скелета, а Юлия и Татьяна чуть больше следили за общей атмосферой, ни позволяя чужакам без галстуков даже на шаг приблизиться к группе.

За этим странным скоплением вокруг Черепахи наблюдала уборщица из окна, которая недовольно поджимала губы, и крепче сжав швабру, бубнила:

- И чего они столпились вокруг этой костяшки? Идолу поклоняются что ли? ...

Рядом стояла учительница, и в ответ тяжело вздохнула:

- Видимо, никак не наиграются, какое-то коллективное помешательство уже …

- А галстуки эти синие? Это что еще за мода? Красные-то хоть при деле были, Дружину организовали, кружки хоть какие-то, дисциплину держали.

- Это Продлёнка у них, допоздна теперь развлекаются и …

- А эти Роботы? - нервно перебила уборщица. - Бог знает, что с ними ….

- Директор говорит — технический сбой, — сказала учительница. — Ждет, когда этот Иваныч, их этот конструктор, приедет и вправит им программу….

- Ну так пускай просто отключат их на время! Чтобы хоть не неслись по школе как оглашенные, теперь ещё с этими галстуками …

В разговор вмешалась вторая учительница, бросив презрительный взгляд в окно, и громко выпалила:

- Это всё наша Катя Гусева, сама как ребенок, честное слово, не переварила красные галстуки, теперь вот в синие балуется.

- Ох не знаю, - выдохнула первая учительница и зашагала дальше.

Но тут же подошла следующая учительница, уже женщина постарше, с безобразной фигурой, которая также раздражённо уткнулась в окно и выпустила свой пар:

- Нет ну вы посмотрите на них а, превратили двор в римский амфитеатр.

А там и вправду уже кипели нешуточные страсти. Члены «Продлёнки» театрально и в нетерпении натирали ладони, будто сейчас начнётся – нечто! Затаив дыхание, с трепетом, они смотрели на черепаху-скелета, словно от её движения зависела их судьба.

- Эй, ты! — резко осадила Скелет-Татьяна младшеклассника. Она выпрямилась, как-то угрожающе выдвинула вперёд свой металлический корпус, и взметнула металлический палец в сторону татарского мальчика. — Хочешь зрелищ? Иди запишись к Гусевой, получи галстук, тогда и подходи. Понял? А пока — брысь!

Но мальчик, - хоть и в его лице выдавалось сильное желание быть частью игры, - захотел как-то победить наглую Скелет-Татьяну, и встав в вальяжную позу с руками в кармане, с искусственным смешком проговорил:

- Да каких зрелищ, она даже не шевелиться, смешно, я с вас угораю.

- О, крутой нашёлся. – бросила Скелет-Татьяна. – тут эти номера не проходят. Иди в свой Татарстан и там куражься.

- Да над вашими галстуками и черепахой у нас в Казани с утра до ночи ржали бы.

Но тут вся группа с синими галстуками резко набросилась на мальчика, - «чего?», - и мальчик быстренько смылся, до последнего сохраняя свою крутую позу.

Внимание собравшихся снова устремилось на Черепаху-Скелета. Через секунду, Скелет-Дмитрий повернулся к группе, поднял свои металлические руки, приняв торжественную позу, и серьёзным тоном провозгласил:

— Слушайте все! Нужно повторить всё слово в слово, как учила Екатерина Сергеевна. Только тогда Дух услышит нас, и войдёт в Черепаху, и тогда она взлетит!

- Но Екатерина Гусева же сказала, что это только на один раз … - послышался голос Ксении Петровой из толпы, который всем показался наивным, и все рассмеялись.

- А ты поверила ахах, - кинул ей подросток.

Все жаждали повторения чуда; им сильно хотелось, чтобы этот серый асфальт на мгновение стал взлетной полосой для сверхъестественного. Маленькая Ксения Петрова ещё разок попыталась вразумить толпу, и в её глазках и впрямь стояла настоящая тревога:

— Да я вам говорю, Гусева предупреждала — это только один раз срабатывает. Лучше не злить Духов!

Но её голос уже утонул в общем гуле.

А затем, самый смелый и верящий из подростков уверенно выкрикнул:

— Ставлю завтрак, что Черепаха полетит!

И тут же другой, набравшись такой же уверенности, и подняв руку с крутым браслетом, громко парировал:

- Да какой завтрак … ставлю браслет, что полетит!

Металл Скелетов так и разгорелся от азарта и неожиданных ставок. Но тут в толпе появился скептик-младшеклассник, который любил обыгрывать мальчика Таркана в сотки, и теперь, гордо поправив свой синий галстук, крикнул:

— А я все свои сотки ставлю, что не сдвинется!

И всеобщий азарт начал нарастать. Скелет-Татьяна, задорно блеснув глазницами, кинулась к портфелю, достала тетрадочку с ручкой и начала официально принимать ставки, уточняя имена и ставки: «Записано! Принято!. Кто ещё?».

И вдруг, по толпе, словно лезвием, резанул голос:

— Да не полетит она ни фига. Ставлю сотню!

Знакомый всем голос тут же оборвал шум весёлых, азартных голосов; все разом обернулись, и во дворе вдруг наступила тишина, - и такая, что стало слышно, как шуршат листья на старом тополе. У края круга стоял Вова Савельев, - да, именно он; и все стояли и смотрели на него, словно набрали воды в рты, потому что, сейчас, это словно был не тот Вова, которого школа привыкла обходить стороной. От Вовы исходила совершенно другая энергия, совершенно другая аура искрилась вокруг его крупненького тела. И все не отрывали глаз от улыбки на губах Вовы, и хотелось моргнуть, чтобы всмотреться ещё раз – «Вова улыбается?», - подростки ощутили, будто полёт Черепахи-Скелета является чем-то обыденным на фоне улыбки Вовы, которую они видят; и в этой улыбке не было ни капли желчи. Как же колючий и тяжёлый взгляд, к которому все привыкли, вдруг стал мягким и каким-то беззащитным? Вова стоял, чуть сутулясь, и в этом застывшем, тихом мгновении, подростки сумели прочитать в каждом его лёгком движении и одиночество, и любопытство, и особенно, - желание быть принятым. И даже тени от прежнего хулигана будто не осталось. И сейчас, никто не видел, что на Вове не хватает – синего галстука. Правила вылетели из головы. Вова смотрел на ребят глазами, которые выдавали бурю волнения и страха получить жёсткий отказ, - а также отражали понимание, что отказ будет заслуженным, - но также и отражали смелость, - отражали риск, на который он пошёл. Пауза всё повисла над школьным двором; ребята переглядывались, не зная, как поступить: может прогнать его или рассмеяться? Вова чувствовал во многих взглядах холодный барьер. Его плечи уже поникли, улыбка начала исчезать. И когда он уже начал опускать голову, готовый уйти обратно в свою серую тень, вдруг прозвучал тихий и удивительно нежный голос:

— Принимаю ставку!

Вова вскинул глаза. Это была Скелет-Юлия. Она стояла недалеко, и пускала из своих глазниц нечто мудрое, трогательное; лёгкое дуновение ветра позади черепа Юлии, словно превратило череп в хрупкий цветок, и металл будто шевелился от мягкого веяния. Вова увидел воздушный, лёгкий, ласковый череп, хрупкие металлические руки и ноги, и в груди стало больно, когда перед глазами возникли кадры из прошлого, где он искренне желал этому существу разлететься со своими костями по городу, - это была та самая Юлия, которую он так ненавидел. И именно она дала ему шанс, в этот страшной для него тишине школьного двора.

И сейчас, Скелет-Юлия смотрела на него не с упреком, а с пониманием, которое бывает только у тех, кто сам познал горечь одиночества.

- Ахах, сотню готовь. – наконец послышался голос одного из подростков, который стал приглашением и принятием.

- Да он же ни в Продлёнке … - возмутилась Ксения Петрова.

- Это пока что. – тёплым голосом произнесла Скелет-Юлия, продолжая смотреть на Вову.

И тогда, чтобы поскорее отойти от такого тонкого напряжения, упавшее на двор, Скелет-Дмитрий хлопнул металлическими ладошами, призвав всеобщее внимание, и произнёс те слова, которые произносила Екатерина Гусева на Продлёнке: «Уважаемый Дух, явись, вселись, и подними Черепаху над землёй». И слова прозвучали хором в школьном дворе. Наступило напряжённое ожидание. Но Черепаха-Скелет не сдвинулась с места. Подростки продолжали смотреть с надеждой в глазах, - но нет! И тогда один из подростков махнул рукой, а тот самый младшеклассник, что поставил сотки на то, что Черепаха не полетит, радостно размахал руками и объявил о своём выигрыше – «всё, завтрак и браслет, завтрак и браслет …».

И только Скелет Юлия и Вова Савельев не смотрели на Черепаху, совсем забыв о ней, - они смотрели друг на друга.

***

На следующее утро по всей школе, по коридорам, поползли шепотки: Вова Савельев изменился. Многие из подростков, мальчишек и девчонок, и особенно членов Продлёнки Гусевой, то и дело доказывали друг другу, что это у Вовы было не просто мимолетное настроение, а он уже другой, - изменилась сама его природа, и даже вплоть до походки. И теперь вся школа будто следила за Вовой, как на детекторе лжи, подмечая каждую деталь, но ярко бросалось в глаза то, как Вова больше не «ввинчивался» в пространство плечами, готовый к удару, и уж тем более не бросал по сторонам затравленные взгляды. Теперь он шёл легко, словно с его плеч сняли невидимый груз, который он тащил долгие годы.

В буфете воцарилась гробовая тишина, как только Вова подошел к прилавку. Школьники перестали жевать, а буфетчицы чуть не застыли с подносами в руках.

— Ээ … Стакан сока, пожалуйста, — негромко, но отчетливо произнес Вова.

Женщины за прилавком быстренько, недоумённо мазнули взглядом друг по другу: неужели это тот самый Савельев? Но вежливая улыбка парня была настоящей. Он скромно взял свою порцию и уселся где-то в углу, при этом ощущая на себе десятки глаз, и чувствуя, как теперь каждое его движение за столом будет внимательно изучаться.

Чуть позже, во дворе, у кирпичной стены школы стоял Борис Макаров. Его хрупкая, почти детская фигура сейчас казалась монументальной. Борис замер, ловя вдохновение, которое витало в прохладном воздухе. Он смотрел вдаль взглядом человека, который видит миры, и сейчас, с руками в карманах и прямой спиной, он выглядел непривычно взрослым и самодостаточным. Лёгкий ветерок покачивал синий галстук Бориса.

А там, недалеко, притаился Вова Савельев, который уже долго наблюдал за ним; он смотрел, словно завороженный этой странной внутренней силой Бориса.

В какой-то момент, Вова воровато огляделся — не видит ли кто? — и затем, выдохнув и решившись, медленно направился к нему. Борис вскоре заметил его приближение, но не вздрогнул. Его осанка осталась прежней, лишь в глазах промелькнуло легкое удивление. Когда Вова как-то неуклюже подошёл к Борису, и набрался храбрости заговорить, его голос зазвучал непривычно робко:

— Борь, слышь... не помешал? Ты это... пишешь сейчас?

Они оба невольно улыбнулись. Это была улыбка посвященных в общую тайну. Они оба сейчас знали: чтобы писать, Борису не всегда нужны бумага и ручка. Иногда его пером был сам взгляд.

— Ты это... короче... — Вова запнулся, подбирая слова, которые раньше казались ему невозможными. — Извини меня. За всё.

Борис молча опустил голову. Вова встал рядом, поближе, устремив взгляд в ту же точку на горизонте, где Борис только что собирал сцены своего будущего романа. В этот момент лишние слова были бы только помехой.

Но кажется, воздух между ними наполнился теплом, вытесняя старые обиды, и оба это ощущали.

— Мир? — наконец тихо спросил Борис, взглянув на недавнего врага.

— Мир! — выдохнул Вова, и по его лицу разлилось облегчение.

И наступила приятная пауза. А потом Вова улыбчиво добавил:

- А галстук тебе идёт.

И тут же Борис улыбнулся в ответ:

- И тебе пойдёт.

И чтобы сбить нахлынувший драматизм и окончательно прогнать тени прошлого, Вова чуть толкнул Бориса плечом и неловко подшутил:

— Слышь, Борь... А издалека кажется, будто это не ты на деревья смотришь, а они на тебя. Честное слово!

И это был тот случай, когда в шутке была лишь доля шутки.

Борис негромко рассмеялся, и Вова подхватил этот смех.

***

В конце учебного дня, школьники, уже потянувшиеся к выходу, то и дело оборачивались, заинтригованные тем, как, по коридору, мирно беседуя, вышагивали Вова Савельев и Борис Макаров. Со стороны они казались смешной карикатурной парой: плечистый, светловолосый гигант Вова и тонкий темноволосый Борис, да ещё и с ярко-синим галстуком, аккуратно завязанным на шее.

Впереди маячила «продлёнка» Екатерины Гусевой, и когда Борис уверенно вошел в кабинет, а за его спиной, заметно нервничая, возникла массивная фигура Вовы, то учительница замерла в недоумении.

— Вова хотел бы записаться в группу, — подчеркнуто спокойно и интеллигентно объявил Борис.

Гусева едва не выронила ручку.

— Вов, неужели ты и синий галстук носить станешь? — спросила она, едва сдерживая смех при мысли о грозном Савельеве в форменном аксессуаре.

— А что тут такого, Екатерина свет-Гусева?.. — пробормотал Вова, запинаясь и внезапно уставившись в пол. — Смогу, конечно.

— Ну, раз так — проходи, — улыбнулась она и подозвала его к столу.

И в специальной тетради появилась новая фамилия. Когда Гусева протянула Вове заветный синий лоскут ткани, тот принял его с таким видом, будто это была почетная грамота. И женщина некоторое время с доброй иронией наблюдала за тем, как Вова сосредоточенно и неуклюже сражался с узлом, путаясь в собственных пальцах. Затем она поднялась, собираясь пройтись по классу, но тут перед ней выросли ещё две тени: Юра и Пельмень.

— Можно к вам? — почти хором выпалили они.

Тут уже Гусева не выдержала и рассмеялась в голос:

— Ребята, ну вы даёте!

Вова, увидев старых приятелей, сначала оторопел, не веря, что они решились на такое, но уже через секунду он расплылся в улыбке и шагнул к ним. Гусева начал раздавать новые галстуки.

Похоже, бывшая «Банда Трёх» теперь превратится в весёлую, добрую троицу на Продлёнке.

35. Поход в Планетарий

Сегодня в школе имени Пушкина был короткий учебный день, и день был манящим. После недавнего дождя запахло свежим воздухом, - таким, когда так и тянет высунуть голову и понежиться в атмосфере, - и теперь погода дразнила всех, и в первую очередь Екатерину Гусеву. На радость всем, она решила устроить поход в Планетарий, и сама предложила идею, - отличный повод выгулять свою «школьную семью» по Москве. И сегодня, женщина умело создала настроение. Вся её группа уже с аппетитом готовилась к прогулке, нетерпеливо бросая взгляды в окно, будто сама улица торопила их.

Как только Гусева предстала в коридоре со своим безупречным видом, - обтягивающие джинсы, полу-каблуки, макияж и волосы, - обстановка вокруг на мгновение затихла; глазки подростков расширились, а глазницы Скелетов расширились ни меньше, запахнув восторгом. В следующую секунду женщина тут же стала яркой точкой притяжения для ребят. Весёлая разношёрстная компания в синих галстуках тут же заплясала вокруг женщины, и конечно же, в этом деле Скелеты опередили всех. Металлическая четвёрка окружила учительницу, начала сыпать комплиментами, и своими металлическими пальцами ощупывать одежду Гусевой, стараясь сделать это незаметно.

— Гоним в Планетарий! — с энтузиазмом повторяла Скелет Татьяна, и в последний раз окидывала себя взглядом в зеркале коридора, чувствуя себя красивой, привлекательной девчонкой, которая на улице покажет, кто есть кто! У этого зеркала обычно вершились девичьи ритуалы «Тату», но Вику и Дарью так и не удалось уговорить присоединиться, те лишь фыркнули и назвали Продлёнку - «для мелких», а синие галстуки - «стрёмными».

Пока Скелет-Татьяна продолжала красоваться у зеркала, её окликнул один из подростков, который ещё помнил тот самый поход в Кондитерскую …

— Слышь, Тань, помнишь, когда в кондитерскую пошли, ты там насчёт Москвы болтала…

Но Татьяна быстро отмахнулась:

— Блин, ты ещё это помнишь? Забей уже…

- Ты ещё помаду себе сделай … - чуть издевательски улыбнулся подросток, видя череп в зеркале.

- Сделаю не переживай. – последовал ответ.

И затем, в коридоре послышался громкий, живой, и очень приятный голос женщины, который только обласкал все уши:

- Ну что? Где моя банда?

Гусева стояла в центре коридора, будто модель-богиня среди руин, которая не будет опускать глаза и выискивать или рассматривать каждого по отдельности, - её ноги передадут ей, когда вокруг всё будет готово. А её лучезарное настроение продолжало заполнять собой всю школу. Может сегодня она совсем не будет смотреть вниз?

Скелет-Татьяна подлетела к ней:

— Екатерина Гусева, ого... Ну круть! — выразилась она.

И подростки со Скелетами собрались в весёлый строй. Гусева, почувствовав, что все готовы, игриво хлопнула в ладоши, и звук разнёсся по коридору, как сигнал к началу приключения:

— Так, банда! Держимся за мной и никуда не пропадаем. Ясно?

Все энергично закивали, и около пятнадцати подростков в синих галстуках, четверо Скелетов, а также Вова, Юра и Пельмень, зашагали за своей предводительницей.

Отсутствовал только Борис Макаров, он решил остаться в школе, что пописать в тишине. Он уютно устроился в пустующем буфете с чашкой чая и стопкой бумаг. Буфетчицы, с тихим восхищением наблюдая за ним, перешёптывались:

— Этот парень снова пишет… Ты смотри, даже погулять не пошёл…

— Да всё пишет и пишет… Точно писателем будет…

Вскоре, жизнерадостный, молодой синий «отряд» из подростков, - среди которых четверо металлических - во главе с очаровательной, привлекательной учительницей встретилась с городом, с ещё мокрыми после дождя широкими улицами Москвы. Пока Гусева вела группу через город, Скелеты - Дмитрий, Георгий и Татьяна, самые активные среди всех, - то и дело толкались, смеялись, разыгрывали подростков. Рядом с учительницей, бок о бок, шла Скелет Юлия с Черепахой-Скелетом в руках, - металлические руки держали Черепаху теперь крепко, - «мало ли что? Вдруг опять случится какой ни будь необъяснимый полёт?». А подростки уже и не удивлялись тому, что учительница и Скелет-Юлия ходят вместе, и уже быстро привыкли, что за последние дни те стали неразлучны. Некоторые, конечно, бросали глаза на фигуры Гусевой и Юлии, вышагивающих впереди, словно отдельный мирок или отдельный дуэт, стоящий выше этой мелкой суеты сзади. Время от времени один из подростков мог своему другу тихо сказать:

- Зырь, Юлия ходит, типо как Екатерина Сергеевна.

И действительно, Скелет-Юлия старалась копировать походку Екатерины Гусевой, и признаться, довольно умело делала это своими металлическими ножками. Учительница же то и дело наклонялась к Юлии, чтобы поделиться очередной шуткой или наблюдением.

Когда тропинка потянулась через сквер, учительница замедлила шаг; здесь её охватила свежесть и романтика, а голова теперь была ещё более приподнята, и казалось, Гусева дышит исключительно деревьями вокруг, будто те узнавали и приветствовали её; а группа подростков начала дурачиться сильнее, отвлекаться и отставать от учительницы.

Время от времени Гусева останавливалась, проверяя, все ли на месте, и подзывала отстающих: — Давайте ближе, не теряемся!

И всё это время, прохожие странно косили взгляды на группу в синих галстуках, не понимая, что бы это значило? Скелеты же притягивали внимание за километры. Мало того, что металлические подростки по скверу тут гуляют развлекаются, так ещё и в синих галстуках каких-то; их резкие движения, необычная манера держаться заставляли прохожих гадать: «Это имитация подростков? Какой-то розыгрыш?». Но их открытость и беззаботность быстро снимали напряжение, - хотя, учитывая их порывистые жесты, люди побаивались подходить. Только Екатерина Гусева и Скелет-Юлия шли намного спокойней, и со стороны, многим прохожим казалось, будто эта женщина ходит с какой-то своей металлической дочкой.

И Гусева обсуждала с Юлией всё подряд:

— Юль, ты посмотри на ту тетеньку в шляпе! Нам бы тебе такую, только с вуалью, представляешь, какой стиль?

- И Черепахе маленькую шляпку! — подхватывала Юлия, весело клацая челюстью.

А когда мимо группы пронеслись ребята на роликах, скейтах и велосипедах, в металлических телах Скелетов буквально произошёл взрывной фурор. Ликуя, они попытались было остановить проезжающих, но те, завидев живых Скелетов, в ужасе прибавляли скорости и улепётывали.

— Блин, хочу скейт! — выкрикивал Скелет Дмитрий.

— А я ролики! — подхватывала Скелет Татьяна.

Гусева лишь хихикала, мягко успокаивая их: — Ну всё, всё, успокойтесь!

И постепенно, уже преодолевая сквер, группа приближалась к заветному Планетарию. Издалека уже серебрился купол этой таинственной, манящей небесной обсерватории, виднелся бетонный свод, и Скелет-Юлия, идущая вместе с учительницей впереди группы, первой начала радостно постукивать металлическими ступнями, когда глазницы уловили белоснежную полусферу, напоминавшую упавшую на землю луну. И вправду, на фоне многоэтажек и уличных забегалок, Планетарий стоял, словно жемчужина, словно пришелец из другого мира.

Дойдя до округлого купола, совсем недалеко от входа, Гусева и Юлия плавно остановились, огляделись, и решили сделать небольшой привал, постоять и передохнуть.

— Екатерина Гусева, можно немного погулять? — спросили ребята из группы.

— Только далеко не убегаем, — ответила она, не отрывая взгляда от Юлии.

И все быстро разбежались в разные стороны. Гусева вздохнула и всей своей прелестной фигурой вытянулась, всё ещё наслаждаясь запахом после недавнего дождя, а Скелет-Юлия только была рада, что снова наедине с любимой учительницей, и теперь, пока все разбежались, никто не украдёт её внимания.

В это время трое Скелетов — Татьяна, Георгий и Дмитрий — вместе с Вовой, Юрой и Пельменем, уже осторожненько схоронились у деревьев; теперь, словно притаившиеся хищники за кустами, они наблюдали за небольшим ларьком с газировкой. Продавщицы в ларьке не было, она стояла неподалёку, болтая с двумя мужчинами, видимо тоже продавцами из соседних ларьков. Возбуждённые взгляды Скелетов и подростков были прикованы к холодильникам с напитками. Кажется, они замышляли недоброе, пока Гусева была слишком увлечена болтовнёй с Юлией и совсем не смотрела по сторонам.

Скелет-Георгий, настороженно, но уже воодушевлённый идеей, шептал:

— Да реально никого нет, пустой ларёк. Только что ушла…

— Ребят, может, не надо? — робко возразил Пельмень.

— Ты чё, трус? — фыркнул Скелет-Георгий.

— А если поймают? А Гусева? — волновался Вова.

— Да никто не заметит, — уверял Скелет-Дмитрий.

И тут Скелет-Татьяна, видя неуверенность Вовы, решила вставить шпильку:

— Да он целый день на Юлию пялится.

И лица моментально взметнулись к Вове, уставившись на него в каком-то пред-улыбочном состоянии, будто если поймают хоть искру подтверждения на лице Вовы, то цунами смеха по всему скверу гарантирован. И Вова, который действительно не сводил глаз со Скелета-Юлии с момента выхода из школы, замер на месте так, будто в него направили пистолеты.

— Чего?! – демонстративно возмутился Вова.

Он смутился и стал двигаться на месте, словно не зная куда деть своё крупное тело, пока его так и старались раскусить. Затем быстро перевёл разговор на ларёк:

– Ладно, атакуем или нет?

Слава богу, все тут же отвлеклись. И пошли решающие секунды.

— Я хватаю РедБулл! РедБулл окрыляет! — бросил напоследок Скелет-Дмитрий, сжав свои металлические плечи, будто превратившись в сжатую пружину.

И все точно также выдохнули и приготовились, присев за деревьями, как перед бегом в стометровку, и каждый почувствовал себя рогаткой, устремлённой в сторону газировок. Скелет-Дмитрий отсчитал секунды своими металлическими пальцами, а затем дал отмашку, - и они рванули! Первыми сорвались с места Скелеты, а за ними – Вова, Юра, Пельмень, и ещё несколько подростков.

В эйфории они подлетели к ларьку, и начался там пугающий ураган, да ещё и окутанный смехом. С максимальной скоростью, шумно, резко, они дёрнули дверцы холодильников и схватили напитки. Но, к сожалению, Вова, своим крупным и неловким телом, не справился с таким темпом и с грохотом впечатался в холодильник при развороте.

В этот момент продавщица обернулась, и только застав подростковый ураган и чудом уцелевший холодильник, замахала руками и издала крик раненого бизона.

— А ну положил на место! — заорала она.

Она, чуть ли не уступая подросткам в скорости, метнулась к ларьку, выкрикивая угрозы, и из этих угроз послышались такие матерные словечки, что народ неподалёку застыл, покраснев в ушах. И добежав, продавщица прицельно начала бросаться именно на Вову, который своей неуклюжестью был самой лёгкой добычей. А Скелеты с весёлым гоготом начали тактическое отступление. Теперь пожилая женщина бегала за Вовой вокруг ларька, пытаясь нанести удар, пока тот пытался на ходу вернуть банку. Солнце уже выглянуло после дождя, и теперь лучики попадали в глаза продавщицы, вмешиваясь в эту погоню, и Скелеты, прыгающие, хохочущие, в этих лучах казались настоящими демонами, да ещё и в модных подростковых одеяниях, совершившие атаку на её, чуть ли не, святыню.

В этот момент, Екатерина Гусева, отвлечённая разговором с Юлией, наконец услышала выкрики, огляделась и заметила хаос: — «Куда все подевались?». Тут же она громко приказала всей группе вернуться к ней, приняв жёсткую позу. А у ларька всё ещё кипело:

— А ну ка скажите этим костям быстро вернуть всё… - орала продавщица. - Сейчас милицию вызову!

— Да успокойтесь, вернут, они же Скелеты, всё равно пить не умеют, — отмахивался Пельмень.

В итоге, перепугавшись, подростки как-то вернули украденное, при этом получая от продавщицы увесистые подзатыльники. Скелетам тоже пришлось вернуть напитки, хотя подзатыльник живым костям женщина дать побоялась. Вова Савельев, со спасённым видом вернулся к остальным, и все быстренько вернулись к учительнице, как ни в чём не бывало. Вся группа школьников собралась рядом с Гусевой. Увидев, что все на месте, и не зная всей правды, Гусева сделала пару замечаний за то, что все разбежались, но было видно, - её настроение слишком хорошее, чтобы всерьёз сердиться.

И тогда все со своими синими галстуками, вместе с симпатичной учительницей, мило держащей металлическую руку Скелета-Юлии, дружно зашагали в Планетарий.

Когда они оказались внутри, весь мир словно вывернулся наизнанку, и лица подростков впервые перестали вертеться по сторонам, и теперь, разинув рты, они удивлённо стали смотреть, как высокие своды купола поглощают свет, создавая иллюзию бесконечной, бархатистой бездны. Скелет-Юлия, устремив взгляд своих пустых, но удивительно живых глазниц вверх, пришла в тихий восторг; и её внутренние металлические крепления едва слышно лязгнули, будто сжались от трепета, когда глубокий ультрамарин стен начал плавно перетекать в эту чернильную пустоту неба с россыпями звёздной пыли. А Гусева, попав в прохладу и застывшую тишину зала, напоминавшую о безмолвии космоса, плавненько выдохнула и расслабилась.

- Круто-о! – шёпотом сказала Скелет-Юлия, вызвав улыбку у Гусевой, которая легонько поглаживала её металлическое предплечье.

В этот миг проектор в помещении вспыхнул ярче, уже вырисовывая чёткие созвездия, и холодный свет далёких звёзд нежно упал на белесую кость Юлиного лица. Для Вовы, который осторожно шёл следом и видел, как мерцающие туманности отражаются на стыке живой кости и холодного металла, это зрелище обрело мистическую, почти пугающую глубину, - но ещё более пугающим для него сейчас было другое чувство, за которое его сегодня чуть не поймали друзья, и из-за которого черепок Юлии всё больше исчезал перед глазами Вовы, и всё больше перед ним вырастала голова девочки.

- Слышь, Юль, - послышался шёпот Вовы, но из-за эха, его отчётливый голос будто пошёл сразу отовсюду.

Первой на голос обернулась Екатерина Гусева, а затем и развернула саму Скелета-Юлию, которая будто уже летала далеко-далеко.

- Ты это, прости за буфет …

Но Скелет-Юлия простояла в недоумении.

- Ты о чём?

- Ну помнишь, насчёт Потий Палата … ну когда я сказал …

- А-а-а. – бросила Юлия, и так, будто речь шла о туманном эпизоде из прошлого века. – Да забей, ничего.

И на этом развернулась.

Подростки, и Скелет-Юлия с учительницей, почти вслепую ощупали свои места. Юлия опустилась в глубокое кресло и мягко откинулась назад, положив Черепаху-Скелета на свой металлический животик. Гусева заметила, как металлическое личико Юлии подставилось прямо под сияющий зенит купола. Вова сел сразу за ними. И тогда проектор начал медленное вращение, и небо над ними поплыло. У Юлии возникло полное ощущение падения в бездну. Гусева крепче сжала её металлическую ладонь, словно помогая не выпасть за реальность в этом бесконечном звёздном океане, - и сама Гусева была рада чувству, что её кресло будто куда-то плывёт или падает ввысь. В этот момент, Гусева и Юлия почувствовали, как они, вдвоём, снова, незаметно для себя, укатятся в сон. И кажется, к этому дело и шло, пока вдруг ладонь Юлии не дрогнула.

В какой-то момент, когда туманность Андромеды расплылась по куполу гигантским сияющим облаком, Юлии показалось, что та звёздная пыль послушно складывается в знакомый силуэт. Там, в вышине, прямо среди млечных путей и танцующих планет, вдруг возникла фигура Ивана Ивановича. Старый учёный отразился так, словно был частью этой бездны, или же как-то летел сквозь неё; знакомый, тонкий и кривой нос, и острые глаза за очками, будто летели на Юлию, - добрый взгляд был устремлён прямо на неё; халат Иваныча развевался, тот самый пятнистый, белый, но сейчас полу-прозрачный, как будто сотканный из солнечного ветра; учёный летел, скользя между созвездиями, и Юлия видела, как его губы тронула едва заметная, отечественная улыбка. И в этот самый момент, каким-то образом, Скелет-Юлия будто почувствовала, что в животе у неё стало горячо, - это Черепаха-Скелет всё нагревалась и нагревалась на ней. Юлия не знала, насколько же похожим было это видение на тот сон, в котором Иваныч, на своей даче, созерцал Черепаху-Скелета, также летящую сквозь звёзды и планеты.

- Юлечка, всё хорошо? – зазвучал тихий голос Гусевой.

Но для Юлии это был громкий звук, который тут же испарил Иваныча.

- Да, Екатерина Гусева, просто …. Так страшно стало, представила себя в бескрайнем космосе ….

- Ой, а что это с Черепахой? Тёплой стала! - резко добавила Гусева; её палец отлетел от Черепахи-Скелета так, будто она коснулась горячей сковородки.

- Это … это бывает. – запнулась Юлия.

А позади них, Вова, почти задержав дыхание, втихомолку слушал каждое слово, и за время сеанса, он так и не посмотрел на искусственное небо. Ещё с момента, когда в зале Планетария воцарилась бархатная темнота, и над головами вспыхнули тысячи звезд, Вова смотрел только на то, как блики галактик отражаются на черепе Юлии.

И сейчас, он осторожно потянулся вперёд и накрыл своей ладонью её металлическую кисть.

— Юль… — прошептал он. — Красиво, да? Прям как… вечность.

Но Юлия даже не шелохнулась. Она уже успокоилась после своего видения, и теперь шептала на ухо Гусевой:

— Екатерина Сергеевна, смотрите, та Андромеда похожа прям на сахарную вату!

— Точно, Юль, — нежно подтвердила Гусева.

И женщина уже накрывала руку Юлии своей ладонью как раз поверх пальцев Вовы, которых она в темноте даже не заметила.

Вова оказался странно зажат между нежной кожей Гусевой и металлической костью Юлии. Он вздохнул и тихо убрал руку.

***

Уже вечером в лаборатории Кирилл наблюдал за «пост-эффектом» этого, уж точно, незабываемого похода. Скелеты Дмитрий и Георгий носились по комнате, воображая, что они на скейтбордах, а Татьяна и Юлия выделывали пируэты на невидимых роликах. И теперь пошли шумные мольбы о роликах и скейтах.

— Пожалуйста, пожалуйста! — неслось со всех сторон.

Кирилл уже крайне осторожно подносил чашку с кофе к губам, зная, что в любой момент Скелеты могут прыгнуть на него.

— Так как Планетарий то прошёл? Понравилось? — попытался он сменить тему.

— Да норм, — отмахнулась Скелет-Юлия, и добавила шуточку. — Но на роликах мы бы долетели до звёзд быстрее!

— Вы мой кошелёк съедите окончательно, — улыбчиво выдохнул Кирилл.

Но пока чашка касалась губ, вокруг ураган только усиливался, и в конце концов, глядя на их трепещущие от восторга кости, Кирилл сдался:

— Ладно, я подумаю, хорошо? Подумаю ...

И Скелеты заметались от радости: для них «подумаю» означало - «да».

36. Доигрались!

Продлёнка Гусевой медленно подходила к концу. Школа почти опустела, на часах было около девяти вечера. Двое охранников, те самые «Прыщавый» и «Английский Гвардеец», уже гремели ключами у выхода. Они с нетерпением ждали, когда «галстучники», как они презрительно называли учеников из Продлёнки, наконец покинут здание; хотя «Прыщавый» всё же подумывал об ещё одном чае.

Этим вечером Екатерина Гусева и Скелет-Юлия устроили себе маленький праздник: затеяли игру в бадминтон прямо в коридоре! Гусева принесла из дома ракетки и волан. Учителя, уходя и проходя мимо, бросали с усмешкой – «Гусева, ну вы даёте!», а Скелет-Юлия, как звонкий колокольчик, со смехом парировала — «Ни лезьте в дела Продлёнки!». Было забавно наблюдать, как рука Гусевой уже еле поднималась, как её смех и одышка переливались, а Скелет-Юлия имитировала на ходу тоже самое: она притворялась уставшей, пыталась выдохнуть воздух, не имея лёгких, а металлическую ручку свою приподнимала перед ударом с демонстративным усердием.

- Екат… Гусе-е-е-ва, я щяс упа-а-а-ду - изображала Скелет-Юлия, держась за свою металлическую спину, и так, якобы от смеха она согнулась.

Как же хотелось, чтобы это было так …

- Я убью тебя Юль, не притворяйся, - смеялась Гусева, когда уже и в правду не могла выпрямить спину, отбивая волан на последнем дыхании.

- Да я не притворяюсь, правда не притворяюсь, а-а-а-а-а … - звонко бросала Скелет-Юлия.

Когда школа наконец опустела, и оставались только Гусева и Скелеты, то Татьяна, Дмитрий и Георгий, несколько раз окликали Юлию, нетерпеливо топча на месте:

— Ну что, идём уже?

Но Юлия не отрывалась от Гусевой, ждала, пока учительница соберётся, и никак не хотела расставаться.

— Ну идём уже? – снова призывали трое Скелетов.

— Да идите, я с Екатериной Гусевой выхожу, — бросила Юлия, не отрывая взгляда от учительницы.

И Скелеты, махнув на неё, направились к выходу. На этот раз, без Юлии, они зашагали в сторону научно-исследовательского института.

Скелет-Юлия постучала металлическими пальчиками по столу, - но негромко, чтобы это вышло также мягко, как выходило у Гусевой. И сейчас, она в лёгком приятном волнении, она осталась с любимой учительницей совсем одна в стенах огромной школы; а за окном темно. И Гусева собирает сумку не спеша. Как же хорошо, что не спеша.

— Юлечка, - тихо произнесла Гусева, усталым, аккуратным движением складывая тетрадки, и еле разглядывая что-то после бадминтона. - а этот Вова, между прочим, сегодня с тебя глаз не спускал…

Юлия удивлённо пошаталась на стуле, и волны приятной неожиданности прошли по металлической фигурке:

— Чё, реально?

Но в её глазницах сразу мелькнула тень воспоминаний: сцены, где прежний Вова Савельев желал её костям разлететься по Москве. Но потом тут же промелькнул уже новый Вова в тёмном планетарии, просящий прощения как раз за это, что произошло только позавчера.

И пока Юлия думала, Гусева замедляла свои движения насколько могла, хотя сумка была уже собрана. И потом тихо, с улыбкой, и с уверенностью, женщина добавила:

— Он правда изменился.

Юлия лишь кивнула, не зная, что ответить; потом начала поглаживать металлический панцирь Черепахи-Скелета, стоящую на столе, и задумалась. Затем кое о чём высказалась:

— Екатерина Гусева, а Таркан сегодня опять про эту историю весь вечер нёс… Ну то, что Черепаха у него дома тоже полетела, когда он украл её в тот раз. Но духов-то он не вызывал же… Он не умеет…

Плавные движения Гусевой прекратились; она ушла в мысли. Если Черепаха-Скелет взлетела во время игры в духов, могла ли она действительно полететь у Таркана?

— Ой, Юлечка, ну может, показалось ему… — попыталась успокоить себя Гусева, хотя теперь ясно почувствовала, что эта тайна в покое её уже не оставит, - да, ещё этого не хватало, ломать теперь голову насчёт Черепахи …

— А вы я слышала, во дворе значит опять пытались вызвать духа и повторить этот трюк? — с полуулыбкой спросила Гусева. — И на мои предупреждения плевать, да? — добавила она с лёгкой сердитостью.

И если бы у Юлии были щёки, они бы сейчас покраснели. Она виновато опустила взгляд на свои металлические коленки и начала искать точные слова для ответа. Но тут, через пару секунд, вдруг её глазницы загорелись озорством, - и таким, что Гусева вздрогнула от неожиданности.

— А я тоже могу полететь! - громко воскликнула Скелет-Юлия, и резко вскочила, задев парту. - и без всяких духов!

И с этими словами, словно пружинка, тронулась с места, успев схватить Черепаху-Скелета, и метнулась к двери класса, при этом с хихиканьем крикнула напоследок:

— Ну я полетела! Поймайте, Екатерина Гусева, если сможете!

Гусева сидит, растерянно, - только что металлическое плечо на скорости стукнулось об дверь класса, и Юлия убежала. После нескольких секунд озадаченности, Гусева чувствует, будто невидимая рука щекочет её в области живота. «Она что серьёзно? Она правда убежала?». Но щекотка только усиливается, - нет, это уже не щекотка, а какое-то лёгкое радостное волнение, и пробегает по телу всё быстрее. Гусева оглядывается в пустом классе, и будто стены смеются над ней – «Что села тут? Беги …». И кажется, эту проклятую радость, которая уже, словно электричество, бежит в теле уже и без того уставшей женщины, не остановить, - и сил на это не хватает.

— Так, Юлия, а ну иди сюда! — громко скомандовала Гусева, но в её голосе зазвучала только игривость.

И женщина уже не могла сдержать улыбку, хотя лицо выражало сейчас смешанные чувства: с одной стороны, пора домой, с другой, как же не хочется расставаться с Юлией!

Что делать? Надо что ни будь делать …

И Гусева громким, резким движением оторвалась от стула, и в её движении не было тяжести, она всё равно была лёгкой. Она выбежала в коридор – пусто! Похоже, игра в прятки началась! Гусева застыла в пустующем коридоре, на мгновение почувствовав, будто стоит в огромном доме, - своём доме, но только, похоже, у этого дома нет границ, - дом без размера. И словно теперь она стоит в мире, который предназначен только для неё и Юлии. А потом женщина встряхнулась и всё же вспомнила, что это стены школы имени Пушкина, и находиться здесь сейчас, уже слишком странно.

И в этот момент, пока Гусева словно сражалась внутри себя, не зная в какую-то сторону коридора пойти, и вообще не зная, что делать, откуда-то с верхних этажей донёсся звучный смех. Гусева выдохнула и начала бежать в сторону лестниц, и при этом еле сдерживая подступающий смех, и бросая фразу:

— Юлия, я устала…

Но в ответ лишь эхо.

А потом снова долетает весёленький смех откуда-то сверху. Гусева выкрикивает:

- Юлия, ты где?

И снова тишина.

Женщина бежит; сама смеётся над собой; но как же ей весело на самом деле …

У лестниц Гусева остановилась, перевела дыхание. Слух на пределе, ничего не слышно … И вдруг опять — смех! Кажется, где-то там, наверху. Юлия явно дразнит её. Может пригрозить? Рассердиться как ни будь? Но как же трудно голос строгим-то сделать …

А потом, всё-таки собравшись, и якобы придав себе суровый вид и посмотрев куда-то вдаль, Гусева, словно сквозь хохочущие стены школы, объявила:

— Так, Юля, никакой Продлёнки завтра не будет, если не спустишься!

И тут же старательно сжала губы, чтобы смех не вырвался.

Но Юлия молчала. Тогда Гусева стала осторожно подниматься по лестницам, еле перебирая своими усталыми ногами, и теперь тихонько прислушиваясь к каждому звуку. — Ауууу! — позвала она. Но снова тишь да гладь. А в голове женщины который раз проносится - «Боже, я гоняюсь за Скелетом в пустой школе вечером?». И тут же другой голос немедленно объясняет – «Да какой там Скелет, прекрати, это Юлечка … подумаешь – кости» … А потом, вдруг другая мысль, словно уже вырываясь наружу из более глубоких местечек, проходит сквозь женщину, словно обнимая – «Между прочим, у нас тоже кости под кожей. Вообще-то мы тоже Скелеты. Забыла?».

И Гусева продолжает мягко подниматься по ступенькам. Оказавшись на другом этаже, Гусева старается бесшумно отдышаться, так, чтобы Юлия не расслышала. Но перед женщиной снова пустынный коридор, - Юлии нет. «Давай, думай Катя, где же может прятаться Скелет ... то есть Юлия» …. «А вдруг в туалете?» - мелькнула мысль. «Что-то там уж слишком подозрительно тихо … да?». Гусева тихо приоткрыла дверь школьного туалета, и осторожно шагнула вперёд. «Юляяя?» … Но тишина теперь в туалете чуть жутковато пробежала по плечам и спине женщины; она задержала дыхание, а рука сама, медленно стала толкать дверь каждой грязноватой кабинки. «И страшно ведь как-то». Теперь слегка опасливое лицо Гусевой заглядывало туда. Но нет – пусто. Пфф …

И тут - хихиканье доносится из коридора. Гусева сразу выбежала. Но снова никого. «Но Юлия точно там …». Гусева повнимательнее впилась взглядом туда, в другой конец коридора. Вон, что это? - кажется металлическая ступня там промелькнула, и снова знакомый смех пошёл оттуда;

Но уловив мельком ножку у лестниц, Гусева снова не выдержала и рассмеялась, мгновенно лёгкий азарт и радость захватили её. Она энергично бросилась на другой конец коридора, и не просто бросилась, а будто полетела, и тело будто зарядилось вторым дыханием.

А тем временем, внизу, на первом этаже, у входа школы, назревал уже настоящий взрыв. Каменное лицо нового охранника наполнялось не шуточной бурей. «Английский Гвардеец» был на грани. «Прыщавый» ничего не мог сделать, как попытаться успокоить напарника очередной чашкой чая, - но уже поздно, гигант уже был неумолим. Вся эта игра, гулкие шаги и смешки, доносящиеся сверху, расшатывали его нервы, и всё это время, падали на него, как капли воды, падающие на раскалённый металл. И наконец, нервы сдали, - чаща переполнилась, и он буквально прорычал:

— Сейчас я им устрою игры!

Прыщавый увидел, как стальная спина тронулась с места, и понял одно, - надо срочно, быстрее допивать чаёчек …

«Гвардеец» двинулся к лестнице подобно ожившей скале. Ступеньки лестниц сами пугнулись, когда ботинки стали бабахать по ним. И нехотя преодолевая проклятые ступеньки, мужчина собрал всю ярость в своё мощное, крепкое телосложение и взревел по всему пустующему зданию:

— Школа закрыта!

Прозвучало пугающе и твёрдо, - но нет, никому не было дела до его слов. Всё ещё был слышен смех Гусевой, которая бросала игривые, радостные вызовы Юлии:

— Думаешь, не поймаю?

— Ни за что не догоните, Екатерина Гусева! – весело кричала Юлия. - Где я? Угадайте!

И тогда охранник решил проверить возможности своей глотки и как можно громче проорал:

— Эй, Скелет, или кто ты там, спускайся быстро! Хуже будет.

— Ага, щас, — послышался насмешливый ответ Юлии.

И ток бешенства ударил в спину охранника, и тот, несмотря на свою тяжесть, буквально пролетел по лестнице дальше. И перед разгневанными глазами с нахмуренными бровями мелькнуло чуть выше на ступеньках металлическая ножка, и так легко, будто по воздуху.

И грянул гром из горла охранника:

— Я твои костяшки пополам сломаю!

— Ага, попробуй, блин, — парировала Юлия.

В этот момент, уже ни в шутку угрожающий тон охранника резанул по ушам Гусевой, и она тут же громко возмутилась и бросила с другого конца школы:

— Так вы что это такое говорите?

— А то, что надо, — злобно ответил «Английский Гвардеец».

- Даже не смейте трогать Юлию. – крикнула Гусева, вдруг допустив и представив это.

Но охранник изо всех сил мчался по лестницам наверх, на последний этаж, заострив ухо и прислушиваясь к металлическим прыжкам Юлии. И там, на верхнем этаже, он почти настиг её. Юлия стояла в центре пустого коридора. Она не могла устать, она не могла испугаться, - но сейчас, когда стены школы уже помрачнели, она стояла, будто вся испуганная и уставшая, и будто хрупкий дрожащий цветок посреди пустыни. Металлические ручки теперь с трудом удерживали Черепашку в дрожащих ладонях, как только в нескольких метрах показалась страшная фигура охранника. И только поймав глазами остановившуюся Юлию, он рванулся на неё, что есть мочи.

Юлия попыталась было пошевельнуться, но вдруг ощутила, как от страха кости потеряли ловкость. На неё надвигался яростный бык, выкрикивающий угрозы. И вот он уже совсем близко, всего в нескольких метрах. Юлия дрогнула всем металлическим телом и как-то споткнулась, и Черепаха-Скелет выскользнула из её «рук», застучав по линолеуму. Юлия в растерянности замерла – «надо спасти Черепаху, а то затопчет ….», но охранник вот-вот догонит, и уже замахнулся тяжёлым кулаком, - «он и вправду собирается ударить». Остались считанные секунды, и вдруг …

Черепаха-Скелет, лежавшая неподвижно, с диким свистом взмыла вверх и на невероятной скорости, как пуля, впечаталась охраннику прямо в лоб. Глухой удар — и тот, охнув, закружился на месте, схватившись за лицо.

Ошарашенная Скелет-Юлия закричала:

- Екатерина Гусева, Черепаха полетела, - она опять, опять полетела …

И в этот момент, из другого конца коридора выбежала вся взмыленная, растрёпанная Гусева, которая минуты назад купалась в отраде. Увидев шатающегося охранника, который уже сыпал коридор отборным матом, она мгновенно оценила обстановку:

— Бежим, Юлечка! Он не в себе, кажется, пьян сегодня, или что…

- Да, точно, блин … - ответила Юлия, не отрываясь глазницами от уже далеко лежащей Черепахи.

— Черепаху потом заберёшь! – сказала Гусева.

Они побежали к лестнице. Но тут - усталость и напряжение дали о себе знать: на первом же пролёте нога женщины подвернулась. К счастью, она успела схватиться за перила, издав болезненное - «ай!». Учительница, закрыв глаза и поджав губы от боли, плавно осела на ступени. Юлия бросилась к ней, упала рядом, и её металлические пальцы теперь с дрожью потянулись к ноге учительницы.

— Екатерина Гусева? – произнесла Юлия со страхом.

— Юлечка, ну вот, кажется, ногу подвернула… — с сожалением выдохнула Гусева.

Сверху слышались тяжелые шаги. Но шаги, слава богу, отдалялись, а не приближались. «Английский Гвардеец», зажимая красный участок лба, медленно, уже выдохшийся, возвращался к лестницам. По дороге он плюнул в сторону Юлии и учительницы, и со всей силой пнул Черепаху-Скелета, которая отлетела в конец коридора.

— Пошла к чёрту ваша школа! — прохрипел охранник. — За скелетами бегать я не нанимался. Завтра же уволюсь!

В наступившей тишине, Скелет-Юлия, осторожно, почти невесомо, коснулась металлическими кончиками пальцев распухающей лодыжки Екатерины. Глазницы её были потрясены. Затем исподволь, она плавно обняла учительницу, и прошептала:

— Простите меня, Екатерина Гусева…

***

На следующее утро, конечно же, на директора Семёна Козловского беды посыпались дуплетом. Сначала выяснилось, что учительница Екатерина Гусева, заигравшись со Скелетом, подвернула ногу — теперь ни меньше недели ей придётся провести в гипсе. И не успел он переварить это известие, как прилетело второе: «Английский гвардеец», оплот школьной безопасности, положил на стол заявление об увольнении. Теперь в школе остался всего один охранник — «Прыщавый», как в старые добрые - или недобрые - времена.

Утром, собрав волю в кулак, Козловский вышел в коридор; нервы были на пределе. Он резким жестом подозвал к себе школьников — в особенности членов «Продлёнки», — и взметнул руки вверх, будто пытаясь обнять весь этот хаос, а потом последовал громогласный приказ:

— Так! Продлёнка отменяется, и точка! Пока Екатерина Сергеевна не встанет на ноги, никаких посиделок. Всем ясно?!

И по коридору пронеслось нытьё. И конечно же, первыми свой жалобный возглас бросили Скелеты. Но директор резким жестом дал понять, что объявление не оспаривается.

— А галстуки-и-и?! — чуть не проревела Скелет-Татьяна.

- Галстуки снимаем. – отрезал Козловский без малейшего колебания.

Надо сказать, в этом всеобщем возмущении, только Скелет-Юлия молчала, скромно стоя в сторонке, у окна, пока по рядам подростков катился протяжной, почти физически ощутимый стон: - Ну бли-и-и-н …

— Снимаем-снимаем! — механически повторил директор.

Его взгляд блуждал по стенам, и казалось, он отдаёт приказы самому зданию, пытаясь договориться со стенами, а не со школьниками, и ему сейчас ни до галстуков и Продлёнки. И сделав своё объявление, он поспешно ретировался. Ученики начали нехотя распускать синие узлы. Скелеты — Татьяна, Георгий и Дмитрий — двигались особенно вяло; их кости словно налились свинцом, каждое движение давалось с трудом.

А тихонько снявшая галстук Скелет-Юлия, по-прежнему единственная невозмутимая в коридоре, в костлявых ручках сжимала Черепаху-Скелета, которую сегодня утром отыскала первым же делом, едва переступив порог школы. Теперь она, задумчиво опустив череп, медленно поглаживала панцирь, и в такт этим движениям крутилась одна мысль: - «Пусть Екатерина Сергеевна меня простит… Пусть поправляется скорее».

Скелет-Юлия всё ещё чувствовала вину.

37. Грандиозный Побег

Уже несколько дней пролетели без Продлёнки и синих галстуков, но Скелеты не томились в скуке, нет. В их черепках зрела дерзкая идея — побег века! Они должны устроить самый крутой побег из школы, в истории! К тому же, у входа в школу теперь снова дежурил лишь ленивый «Прыщавый», так что, это вселяло полную уверенность в успехе такой авантюры.

Но, прежде чем приступить к реализации плана, Скелеты получили свой долгожданный подарок от Кирилла — скейты и ролики. Ох, реакция их была такой бурной, что в лаборатории научно-исследовательского института произошло извержение вулкана. Татьяне и Юлии достались ролики, - и Юлия, хоть и вздыхала о заветном велосипеде, не смогла скрыть радости. Дмитрий и Георгий получили скейты, и их глазницы загорелись предвкушением будущих трюков.

Теперь Скелеты носились между столами в научно-исследовательского института, и взмывали на них; они пытались выписывать трюки прямо у стен; шум, смех, скрежет колёс по полу — всё это словно слилось в какую-то безумную симфонию юности, а ошеломлённые работники института буквально прилипали к дверям от этой исходящей из костей энергии; казалось, ещё немного, и они в панике выбегут из здания.

Особой изюминкой этого безумства стал уборщик Азамат; его лицо, искажённое комичным возмущением, стало главным украшением этого представления:

Ай, с ума сошли совсем, а?! — вопил он, тщетно пытаясь остановить этот катающийся хаос. Но Скелеты были неудержимы; и особенно выделялся Скелет-Дмитрий. Он носился между столами, задевая всё — пробирки, папки, даже стул одного из аналитиков, который с грохотом опрокинулся, но Дмитрия это ничуть не смущало. С широкой улыбкой своего черепа он выкрикивал: «Я еду в Ташкент!»; и этот нелепый возглас взбесил Азамата окончательно.

Затем Кирилл, видя, что ситуация выходит из-под контроля, сумел их немного усмирить. Алла и Антон бросили Кириллу несколько резких фраз, но тот лишь отмахнулся — он был в настолько игривом настроении, что, казалось, готов был присоединиться к катанию сам. Да, Скелеты праздновали свои подарки с истинно юношеским задором, и теперь только и видели перед собой — парк! Там они покажут всем, как нужно кататься и отрываться, превратив каждый заезд в маленькое представление.

А как же эффектно на следующее утро они влетели в школьный двор на роликах и скейтах, вызвав у ребят очередной взрыв группового адреналина, и как же мастерски Скелеты катались, выделывая трюки на скамейках. Подростки выбежали из школы и стали смотреть, как металл на колёсах опасно взлетает, успевая покружится в воздухе.

- Блин, у них скейты, смотри как гонят.

- Круть …

Охранник «Прыщавый» смотрел за этим явлением глупым взглядом, не забывая перемешивать утренний чай; он словно видел ни реальность, а кино, который смотрел со стеклянными глазами. Некоторые из учителей смотрели из окон с обалдевшими лицами, думая – «ну вот, ещё этого ни хватало».

И Скелеты смогли протащить свои Скелеты и ролики в школу, обещав, что не будут кататься в школьных коридорах, - что это только для двора. И им поверили.

***

Как-то на уроке химии, когда до звонка оставалось всего минут десять, Скелет-Георгий тянул руку вверх с особой настойчивостью, зная школьный ритуал: кто-то из учеников должен спуститься в буфет заранее, чтобы подготовить всё для обеда.

Это было не самым любимым занятием подростков: нужно было аккуратно расставить столы, разложить тарелки с нужными порциями, учесть каждого ученика, разлить компоты по стаканчикам… Так уж сложилось, буфетчицы категорически отказывались заниматься этой рутиной.

Но сейчас, нетерпеливый Скелет-Георгий видел в этом не наказание, а шанс вырваться из душного класса. Учитель, раздражаясь от вертящейся металлической руки, наконец дал слово Скелету, и тот выпалил:

— Вячеслав Анзорович, можно в буфет столы накрыть? Десять минут осталось…

Учитель окинул его ироничным взглядом и с улыбкой произнёс:

— Так, Георгий, у нас, голоднее всех!

И смех поднялся в классе, а Вячеслав Анзорович добавил с нарочитой серьёзностью: — Скелет-робот проголодался!

Но Скелет-Георгий словно ничего не заметил, ни капли не расстроился и переспросил:

— Ну можно а?

Учитель покачал головой, в глазах его плясали весёлые искорки:

— А во время урока мы так руку что-то не тянем.

Но Скелет не останавливался, уж больно порывался в буфет, и учитель милостиво добавил:

— Можно-можно, только скажи, что мы сегодня поняли из нашего урока? И иди…

— Ну… то, что предметы состоят из атомов?

— Так, уже неплохо, молодец. И всё? А твои кости из чего состоят?

— Из атомов? — с невинным видом ответил Скелет.

— Правильно… А эта парта?

Скелет-Георгий призадумался, сделал паузу, но затем будто нервы его сдали, и он решил расставить точки над «и»:

— Да мы все из атомов, как ни крути, и вы, и стол, из одного и того же, получается…

И класс снова вспыхнул хохотом. Учитель растерянно потёр подбородок:

— Нет, ну не совсем так… - сказал он.

Но Скелет-Георгий не унимался, он знал, что прав на все сто:

— Да вы сами сказали, что всё из атомов, значит, вы от парты не отличаетесь. Ну можно в буфет?

Смех в классе стал ещё громче, а Вячеслав Анзорович, поколебавшись пару секунд, махнул рукой:

— Ну ладно, иди-иди…

И Скелет-Георгий как ракета вылетел из класса.

В буфете он установил настоящий рекорд по скорости: тарелки с порциями взлетали в воздух и приземлялись на столы с военной точностью, ложки и вилки выстраивались в идеальные ряды. Он носился между столами так быстро, что уборщицы прижались к стенам, будто столкнулись с маленьким торнадо.

— Чего это ты несёшься? - не выдержала одна из уборщиц. - Смотри, сейчас уронишь что-нибудь! Кто убирать-то будет?

Но тот уже закончил свою миссию и вылетел из буфета. Теперь он мчался по школьным коридорам, словно освободившийся дух. Он кувыркался на подоконниках, делал кульбиты у стен, и в один из таких полётов он столкнулся с Викой — девчонкой подражательницей «Тату», которая на этот раз шла без подружки Дарьи, - а это редкость. Тут же глаза Скелет-Георгия загорелись идеей, и он кинулся к ней:

— Слышь, Вик, завтра все гоняем в «Макдональдс» на большой перемене!

Вика удивлённо приподняла бровь:

— В смысле? Решили прогулять? Рисковано же…

— Да, если хочешь, ты с Дашей подключайся. Ничё не рискованно, там только Прыщавый. А если что — можно и через окна вылазить. Короче, мы с ребятами уже решили: Вова, Юра, Пельмень — все с нами. Завтра на большой перемене!

Вика задумчиво прикусила губу, но в её глазах уже загорался огонёк азарта:

— Ну не знаю…

Скелет-Георгий наклонился к ней ближе, заговорщически прошептал:

— Ну один раз, ничего не будет. Максимум Козловский чуть-чуть погорит, и всё. Я даже Борю уговорил, прикинь? Борю!

— Макарова? Чё, реально? — глаза Вики расширились от удивления.

— Ага! — гордо подтвердил Скелет.

— Ладно, спрошу Дашу, если пойдёт — то я тоже…

Когда звонок прозвенел, Скелет-Георгий с победным видом вышел во двор, и стал носится между старшеклассниками, забрасывая их призывами «подключиться» к завтрашнему приключению. Его энергия была так заразительна, что казалось, завтрашний день обещал стать настоящей легендой!

***

В школьном туалете, где обычно собирались старшеклассники, - и уж тем более, в былые времена это место принадлежало тройке неразлучных друзей: Вове, Юре и Пельменю — сейчас было душновато и беззвучно. Около восьми подростков скопились здесь – причём большинство старшеклассники - и все взгляды магнитом притягивались к одной центральной фигуре – к Скелету-Татьяне. Когда-то её отсюда изгнали с насмешками и откровенными издевательствами, но сегодня ситуация перевернулась с ног на голову, и сейчас, Скелет-Татьяна не просто стояла — она царствовала. Она была не просто участницей перекура, а его безоговорочным лидером, его боссом, который задавал тон, выбирал темы для разговоров и выстраивал будущие планы.

Она стояла в самом центре, прямая, как стрела, с невозмутимым выражением металлического лица. Вокруг неё царила почти ритуальная тишина — разве что вода где-то вокруг капала – и никто не осмеливался нарушить этот момент; подростки следили за каждым её движением, будто ожидая священной команды. В металлических пальцах Скелет-Татьяны серьёзно, плавно вращалась сигаретка, и это было самое поразительное зрелище: она имитировала курение с таким мастерством, что ни у кого не возникало сомнений в подлинности процесса. Она подносила сигарету к своей костяной челюсти, делала вид, что вдыхает дым, а затем… расслабляла кости; да-да, буквально расслабляла. Её суставы чуть подрагивали, рёбра едва заметно сдвигались, и подростки, заворожённые этим представлением, шептались: «У неё реально расслабляются кости…»

Наконец, Скелет-Татьяна нарушила молчание своим, на редкость низким и серьёзным голосом, будто специально изменила интонацию, чтоб придать моменту ещё больше важности:

— Короче, завтра гоним в «Макдак»!

Эти слова повисли в воздухе, и подростки переглянулись; в их глазах зажёгся огонёк; грядёт событие!

— Тань, а во сколько? — осторожно подал голос один из ребят, будто боясь нарушить священную атмосферу.

— Круть, я согласен! — тут же подхватил другой.

Скелет-Татьяна выдержала паузу, наслаждаясь произведённым эффектом, а затем чётко произнесла:

— На большой перемене. Как только даёт звонок — отрываемся. Дима и Гоша — (имея в виду Георгия и Дмитрия) — через окна с ребятами вылетят, у них на первом этаже завтра уроки в это время. А мы — мимо Прыщавого.

Кажется, план был прост, подростки мысленно прокрутили его в голове, попытались представить каждый свой шаг. А затем кивки, короткие улыбки, обмен взглядами — всё это говорило: они готовы!

Докурив сигаретку с нарочитой медлительностью, Скелет-Татьяна бросила окурок на пол, после чего одним точным, крутым движением, потушила его своей металлической ногой, и это был эффектный жест для подростков, молча смотрящих на костяную ступню. Затем, не оборачиваясь, она вышла из туалета, не спеша и уверенной, вальяжной походкой, чувствуя на себе кучу уважающих её глаз.

***

До звонка на большую перемену оставалось всего несколько минут, и школа сейчас словно застыла в напряжённом ожидании. На лицах подростков держались хитрые ухмылки; они потирали руки, бросали осторожные взгляды по сторонам, вздыхали, будто настраивая себя на решающий момент.

В одном из классов Скелет-Татьяна выглядела спокойной; она сидела, не скрывая широкой улыбки, аккуратно прижимала ролики к своим металлическим ногам, и лёгкими, почти незаметными движениями она надевала их, и время от времени оглядывалась на своих товарищей по побегу; и также незаметно она одаривала их короткими, ободряющими улыбками. Всё же, во взглядах друзей читались лёгкая тревога и неуверенность, но сама Татьяна оставалась непоколебимой, и заражала этим.

Тем временем в других классах Скелеты Дмитрий и Георгий превратили ожидание в настоящий спектакль. Они дразнили одноклассников с нарочитой весёлостью, демонстративно указывая на часы и беззвучно отсчитывая секунды, и каждый отсчётный звук будто впрыскивал в воздух дополнительную дозу адреналина.

А в классе, где сидела Скелет-Юлия, разыгрывалась своя драма: Борис Макаров чуть ли не разрывался изнутри; он отчаянно хотел передумать, отказаться от безумного плана, но твёрдо помнил данное Юлии обещание, и поэтому старался держать себя в руках, хоть и тревога выдавала его с головой. Скелет-Юлия не отводила от него пристального взгляда, будто гипнотизируя его решительностью своими глазницами. Она словно чувствовала каждую его внутреннюю борьбу, каждую попытку отступить, но не собиралась сдаваться; её взгляд был твёрд и непреклонен: она не позволит ему сорвать их план; и Скелет-Юлия до последнего продолжала заряжать Бориса своим неукротимым взглядом.

Учителя, конечно, ощущали в воздухе что-то неладное. Они переглядывались, прислушивались к какому-то нарастающему гулу, но даже не догадывались о масштабах предстоящего землетрясения. Они и представить не могли, что через считанные секунды половина школы взметнётся вверх, как стая взбесившихся, диких птиц, и рванет прочь из здания, на вожделенную свободу, устремившись в город.

И вот, пошёл отсчёт секунд! Время словно замедлилось, и каждый школьник затаил будто не дыхание, а свой дух. И даже Скелеты поддались этому коллективному порыву, с серьёзностью изображая это состояние затаённого дыхания. Скелет-Дмитрий уже мысленно мчался по улицам на своём скейте; он сидел, слегка наклонившись вперёд, будто действительно находился в движении, и с восхищением смотрел на девчонок из группы «Тату» — Дарью и Вику, и ему нравился их азарт. Для девчонок подобные побеги когда-то были почти рутиной, хотя даже они сейчас не могли скрыть волнения перед масштабом сегодняшней авантюры, и они сидели, едва заметно подёргиваясь, будто их тела уже чувствовали скорость предстоящего полёта.

Секунды тикали, как удары — три, два, один…Звонок!

И в следующую секунду класс, где находился Скелет-Дмитрий, буквально взорвался, - волна шума, смеха и весёлого хаоса накрыли помещение. Учительница подпрыгнула на месте, вытаращив глаза, и на мгновение ей почудилось, что здание сотрясает настоящее землетрясение, - но нет, это была всего лишь сила юношеского задора, вырвавшегося на свободу, и этот ураган теперь невозможно было остановить…Учительница инстинктивно прижалась к школьной доске, и встала, как статуя; её жакет был уже испорчен мелом, но она не заметила этого, и широко раскрытыми, шокированными глазами следила за безумной картиной: подростки, будто снаряды, выпрыгивали через окно класса — прямо с первого этажа! Всё происходило с молниеносной скоростью; учительница встряхнулась, немного пришла в себя и бросила взгляд в окно, чтобы убедиться, никто ли не пострадал: слава богу нет. Подростки, похоже, просчитали всё до мелочей, они плавно приземлялись на сочную траву, а их смех и весёлые выкрики уже эхом разносились за школой.

В это же время охранник «Прыщавый» пережил нечто; он буквально окаменел – снова с чашкой чая в руке — и так, как никогда прежде за годы работы в школе. Прямо на него, хохоча во всё костяное горло, мчались Скелеты — Татьяна и Юлия, - а за ними летела целая орда подростков.

Охранник почувствовал, как по спине пробежал холодок. Любимая чашка вдруг превратилась в его единственный щит, - он инстинктивно выставил её перед собой, будто это была бронированная пластина. Его глаза говорили: «Только меня не трогайте…»

Но слава богу для него, толпа не собиралась тормозить, и как пушечный выстрел пронеслась мимо охранника, и «Прыщавый» с облегчением выдохнул, увидев к тому же, что дверь осталась цела — хотя в первый момент ему почудилось, что подростки прошибли её.

И они вылетели на улицу, будто в новый мир. Свобода ослепительным и солнечным вихрем встретила несущуюся группу.

А бедный Борис Макаров … кажется первый раз в жизни он бежал с такой скоростью, еле хватая ртом воздух, с трясущимися очками, и так старался, будто профессиональный спринтер на финишном рывке, думая лишь - «Только не отстать! Только не отстать!». За спинами Скелетов творилось настоящее веселье, и самыми шумными, пожалуй, были Вова Савельев, Юра, Пельмень, и синхронные Вика и Дарья; наверное, ни хватало лишь кассетного плеера девчонок с песней – «Нас не догонят».

Вика и Дарья, знавшие дорогу к Макдональдсу наизусть, бегали и одновременно выкрикивали маршрут Скелетам. До цели оставалось всего минут двадцать пути, но сейчас это казалось вечностью, ведь Скелеты мчались на скейтах и роликах, а остальные подростки едва успевали за ними, и то, потому что Скелеты то и дело выделывали трюки, используя всё, что встречалось на пути.

Прохожие на соседних улицах останавливались, как вкопанные: некоторые смотрели с изумлением, другие — с весёлым недоумением. Представьте: толпа подростков, преследующих оживших Скелетов на роликах и скейтах!

— Смотри, там… там за костяшками несутся… Во дают! — хохотал мужчина с бутылкой пива, обращаясь к другу. Его широкая улыбка напоминала довольную свинку, а глаза искрились от смеха, и он явно не задумывался о странности происходящего — для него это было просто уморительное зрелище, и он стоял в своих грязных шортах и хохотал выдвинутой вперёд пузой.

Пожалуй, среди всей орды, только Скелет-Юлия немного осторожничала, - она умело мчалась на роликах, но очень внимательно, и плотно прижимая к себе Черепаху-Скелета: а вдруг черепаха снова решится на воздушный полёт? И что потом, поиски по всему городу? - поэтому Юлия держала её крепко.

И вся компания неслась вперёд, словно единая стихия, наполненная радостью и азартом. Ветер свистел в ушах, волосы и одежда развевались, а прохожие едва успевали отскочить в сторону, уступая дорогу этой неукротимой волне веселья. Казалось, сама природа была на их стороне: солнце ласково грело спины, а облака будто расступались перед этой безумной процессией.

Впереди уже маячил Макдональдс: жёлтая арка свободы уже сияла на солнце, и ребята заметили, как она золотилась и искрилась так, словно ещё сильнее заряжала в ответ их тела, - и металлические тела в том числе. А рядом с блистающей аркой буквы «М» -переливался огромный пруд, - он манил своей зеркальной, лучезарной гладью, словно водное зеркало, отражающее радость этого дня.

До цели оставалось совсем немного.

38. "У пруда Макдональдс жёлтый"

Как заведённая карусель, учителя носились к кабинету директора, один за другим, одна за другой, и так, будто сам Козловский был виновником этого безумного побега. А Козловский никак не мог усидеть за своим массивным столом, и с каждой секундой его лицо всё сильнее заливалось фирменным его багрянцем ярости.

— Куда побежали-то?! — громовым голосом взревел Козловский, ударив кулаком по столу.

— А чёрт его знает… — ответила одна из учительниц, нервно поправляя очки. — Орали про какой-то «МакДак»…

— Тут недалеко этот… Макдональдс… — вставил другой учитель, осторожно заглядывая в лицо директора, будто ожидая молнии.

— Знаю, знаю! — рявкнул Козловский и вскочив со стула. — Куда ещё?! Конечно, в этот проклятый Макдональдс!

И весь на нервах, не зная куда себя деть, директор вытолкнул сам себя из кабинета, и в коридоре его глаза поймали перепуганного Прыщавого, и директор угрожающе надвинулся на охранника и повис над ним, как над главным виновником; тот, предчувствуя бурю, загнал себя в угол изо всех сил, и лишь осторожно пролепетал:

— Они… они бы по мне пробежали…

— А, хорошо бы! — выпалил Козловский. И тут же, пытаясь спрятаться от собственного гнева, резко развернулся и снова ворвался в кабинет.

В следующие минуты Козловский кружил по кабинету и представлял себе устрашающий звонок из Министерства. Взгляд директора то и дело цеплялся за портрет Пушкина, будто искал у классика совета. Но Пушкин молчал. Ещё пару кругов и мрачного танца с отбиванием такта ботинком по паркету, и нервы Козловского не выдержали. Он резко остановился и прогремел:

— Ну сейчас я им устрою!

В этот момент в кабинет вошла завуч, она остановилась на пороге, ожидая от директора каких-то решений.

— Посидите здесь, — бросил Козловский, и вылетел из кабинета с такой скоростью, что чуть не сбил завуча с ног. Женщина проводила его удивлённым взглядом, - «Он что, всерьёз собрался гоняться за подростками по городу?»

И вот — словно маленький, круглый, пылающий колобок — директор вылетел из школы. Он даже не удосужился схватить пиджак, только белая рубашка и галстук, и Козловский помчался к машине, бормоча под нос угрозы. Он завёл машину так, будто собирался не просто ехать, а штурмовать крепость.

На мгновение директор обратил внимание на чересчур солнечную погоду; лучи солнца издевательски играли на асфальте, будто насмехаясь над его гневом, и будто пытаясь успокоить его … Но нетушки, это не могло смягчить его ярость, - ни солнце, ни подростки, ни Макдональдс, - его окончательно довели. Козловский чувствовал, что всё это – часть какого-то заговора, и который он намерен разрушить любой ценой. И он напористо и торопливо вдавил педаль газа и поехал, нервно барабаня пальцами по рулю. И теперь, пока он мчался к тому ближайшему Макдональдсу, в голове уже разыгрывался целый спектакль: вот он входит в заведение, решительно проходит к центру этого обеденного зала, и оглушает весь этот чёртов праздник своим голосом: «А ну, марш в школу!». Эта воображаемая картина доставляла сейчас Козловскому настоящее ублаготворение, и он ясно рисовал себе то, как подростки испуганно, с проигравшим видом переглядываются, и как их щёки заливаются классическим румянцем от стыда. «Да, они ещё узнают, что за ними пришёл не просто директор, а сама школа!». И при этом Козловский чуть-чуть тревожился, - «а вдруг они не в самом этом ресторане? Вдруг носятся снаружи и вокруг этого Макдональдса? Тогда придётся орать на всю улицу?».

И внезапно, Семён вырвался из своих картинок в голове, - мысли улетучились. Глаза поймали сияющую, золотую букву «М», которая будто ослепляла Козловского золотым лучом. Директор начал тормозить, и почему-то в лёгком сначала замешательстве, с хаотичными, почти неосознанным движениями рук, будто там висела не арка, а какой-то неопознанный объект. Что-то неожиданно вмешалось в его бурную внутреннюю драму и немного выбила почву из-под ног. Тот солнечный луч, он отразился от золотой арки и ударил ему в глаза, и Семён медленно остановил машину. В следующий момент, перед Козловским, кроме арки, раскрылось небо: небо бескрайнее, ослепительно синее, и оно не было где-то там, вдали, нет, оно было здесь, прямо перед глазами; оно огромное, манящее, словно приглашает забыть обо всём и просто улететь.

Козловский вышел из машины. Порыв ветра ударил в лицо, взметнул галстук, заставил рубашку заиграть, как парус. Директор замер так, будто впервые за долгое время по-настоящему ощущая жизнь; воздух ощущался теперь не давящим на его коже, а наполненным светом, движением, свободой. И тут уши Семёна уловили шум где-то там; это был смех, очень весёлый и беззаботный, и доносился из «Макдональдса», и этот звук разорвал хрупкую магию момента, но не смог полностью вернуть Козловского к реальности. Козловский с трудом оторвал взгляд от золотой арки, от светло-голубого неба и от солнечного луча, который, казалось, специально дразнил его, танцуя на границе зрения; луч будто целовал его в лицо — то самое лицо, которое всего пять минут назад пылало от злости.

И послышались сигналы автомобилей; они сейчас раздавались где-то далеко, как тревожные крики чаек. «ты чего встал?» - уже орал кто-то из окошка, но Козловский уже не слышал. Он стоял прямо, как монумент, такой непоколебимый, будто застывший во времени, и казалось, его душа уже унеслась туда - вдаль, оставив тело сторожить этот странный рубеж между реальностью и видением. А потом, взгляд Козловского приковал пруд: это была прекрасная зеркальная гладь, в которой отражался золотой силуэт «Макдональдса»; и солнечный луч, теперь скользнувший по воде, превратил это отражение в ослепительную вспышку, - и тогда время растворилось. В тот самый миг, когда отражение «Макдональдса» дрогнуло, перед глазами Козловского возникло нечто, что Козловский ни сразу осознал: это был - гигантский зелёный Дуб! Да-да, это был огромный массивный ствол, держащий на себе густую крону, и теперь листья, как резные изумруды, играли на том ослепляющем солнце, создавая кружевную тень. Это же невозможно: что это, игра уставшего разума или дверь в иной мир?

Тело директора наполнилось невесомостью, будто он вдруг утратил связь с гравитацией, и наступила лёгкость, - невероятная лёгкость от пронзительной гармонии этого видения. Макдональдс исчез, остался только Дуб. И всё ещё уши Козловского улавливали смех и весёлые возгласы. Он узнавал голоса своих учеников и Скелетов. Они кружили где-то возле «Макдональдса». Но теперь, для директора эта суматоха превратилась в волшебный хоровод у подножия дуба. Их отражения плясали на поверхности пруда, а шум города теперь будто слился с ними в единую симфонию. А потом у Козловского дрогнул глаз: чья-то влажная ступня пересекла всю картину: «это что, огромная нога, больше самого „Макдональдса“?». Но нет! Это была всего лишь ножка Вики, фанатки «Тату», которая сейчас была без подруги, и решила помочить ноги в пруду; она наслаждалась моментом.

А видение Козловского не рассеивалось, а более того, трансформировалось, и Вика в своём школьном наряде плавно превратилась в русалку; да, настоящую русалку, с длинными струящимися волосами и загадочной улыбкой; теперь она уже не сидела у пруда, а словно висела и нежилась где-то на ветвях зелёного дуба, - будто парила в них. Сам же пруд превратился в легендарное Лукоморье! Реальность уже полностью теряла свои границы, и Козловский уже ни на шутку закружился, но чудом сохраняя равновесие, и будучи в этом водовороте образов, он не сопротивлялся, пока ощущения становились всё более яркими, почти осязаемыми. Затем он рискнул и оторвал взгляд от пруда, в котором созерцал отражение «Макдональдса» и Вики, и поднял глаза; и тогда он увидел полную картину. У огромного, прекрасного зелёного дуба творилось нечто невероятное: там ветви шептались между собой, и листья переливались всеми оттенками изумруда, а в кроне мелькали тени, и не просто птицы, а сказочные существа, словно охраняющие этот волшебный мир. И время окончательно растворилось, позволяя Козловскому впитывать каждую деталь этого чуда. Теперь он стоял на грани двух реальностей, не в силах, и не желая, вернуться в привычный мир. Здесь, в этом мгновении, всё обретало смысл: смех учеников, солнечный свет, рябь на воде, - всё становилось частью великой сказки, в которой каждый мог найти своё место, и даже строгий директор школы. Перед Козловским развернулась дикая, но удивительно гармоничная картина: там леший бродил у дуба зелёного, и избушка на курьих ножках стояла без окон и дверей, а тридцать витязей прекрасных чредой из ясных вод выходили…

Директор не нашёл в себе сил даже тряхнуть головой, чтобы развеять наваждение, и напротив, дрожь пробегала по его телу, словно электрический разряд, настолько завораживающим был этот хаос. Всё здесь существовало в удивительном единстве, ни одна деталь не мешала другой, а лишь дополняла, создавая цельную картину, и Козловский чувствовал, как его внутренняя суть рвётся туда, вперёд, желая окунуться в этот волшебный мир и стать его частью. Взору директора уже открывалась целая повесть, где в темнице тужит царевна, а бурый волк верно служит ей; где ступа с Бабою Ягой, бредёт сама с собой, растворяясь в дымке сказочного тумана.

- Ай да Семён, ай да сукин сын! – послышалось в ушах Козловского, словно кто-то невидимый восхитился его несопротивляемости в этот невероятный миг, - в эту секунду, которую Козловский растянул, и тем самым будто открыл себе дверь в вечность.

Да, вот оно, - «У лукоморья дуб зелёный», - прежние размышления Козловского! Или же – «У пруда Макдональдс жёлтый».

И вдруг случилось прикосновение: что-то мягкое, тёплое и пушистое скользнуло по плечу Козловского; оно обвило его шею, словно лаская. Это был Кот учёный; мифический зверёк кружил вокруг директора, будто убаюкивая его. И когда ласковый хвост кота скользнул по рубашке Козловского, то директор сильно вздрогнул от неожиданности и подпрыгнул на месте, и …

Тогда, вместо пушистого Кота учёного, он заметил чью-то руку, грубо расшатывающую его плечо. Обернувшись, Козловский столкнулся с разъярённым лицом мужчины, видимо армянской национальности, который с агрессивным возмущением в голосе прокричал:

— Ты чего встал как пень? Смотри, дорогу закрыл, Ара!

Козловский, на вид словно очнувшийся от глубокого сна, бросился к машине. Движения были резкими, почти автоматическими: он быстро завёл автомобиль, чуть поехал и припарковал его где-то подальше от пруда, освобождая путь машинам, которые сигналили уже несколько минут. Затем, откинувшись на спинку сиденья, Козловский попытался отдышаться. Но даже с закрытыми глазами он всё ещё видел перед собой тот волшебный мир. Его разум отказывался отпускать видение…

Когда же директор наконец открыл глаза, заморгал и вновь уставился туда, в сторону волшебства, то увидел, что сказка рассеялась, как утренний туман. Перед ним вновь предстала реальность: вместо величественного дуба, он увидел привычный «Макдональдс» у пруда; вместо русалки, сидящей на ветвях, теперь школьница Вика, беспечно сунувшая ноги в воду и наслаждающаяся тёплым солнцем; вместо тридцати витязей - подростки, довольные и сытые, вышагивающие из Макдональдса; вместо лешего — старый бездомный алкоголик, который еле передвигается, жадно поглядывая в сторону заведения; вместо Бабы-яги — старуха-пенсионерка, на ходу, злобно подсчитывающая последние копейки, и презрительно бросающая взгляды на «Макдональдс», бормоча проклятия себе под нос. И избушка на курьих ножках теперь превратилась в небольшой гаражик для автомойки; а темница с царевной обернулась скромным жилым домом, где красавица со скучающим видом, прислонившись на подоконник, глядит из окна, а рядом с ней высунулась голова домашней собаки.

Последним, что заметил Козловский, была весёлая суета у пруда: там Скелеты, хохоча, бежали к воде, а за ними мчались Борис Макаров и Вова Савельев, и в следующий миг все они с громким смехом прыгнули и врезались в зеркало пруда, взметнув фонтан брызг.

Козловский медленно завёл машину. Движения его были осторожными, почти бережными, будто он боялся потревожить остатки волшебного сна. Он аккуратно развернул автомобиль и поехал обратно.

Продолжить чтение