Читать онлайн Слышу его голос бесплатно

Я просыпаюсь от вибрации телефона под подушкой. Даже не открывая глаза, тянусь рукой и нащупываю холодный корпус. На экране — фотография улыбающейся девушки с растрёпанными рыжими волосами. Алиса. Кто же ещё в субботу утром в семь сорок пять.

— Ты спишь? — её голос врывается в мою комнату, громкий и бесцеремонный, как всегда.

— Спала, — хриплю в ответ, пытаясь натянуть одеяло выше головы.

— Вставай. Мы едем на озёра. Солнце уже встало, вода тёплая, я узнавала. Макс обещал машину. Ну же, Лера, давай!

Я тру глаза ладонью и смотрю в окно. Сквозь неплотно задёрнутую штору пробивается свет, рисует золотую полосу на полу. Где-то за стеной родители уже разговаривают на кухне, слышен звон чашек и приглушённый смех отца. Обычное утро. Обычный субботний день.

— Во сколько? — спрашиваю я, уже понимая, что соглашусь.

— Через час. Я заеду. И захвати тот свой плед, клетчатый, помнишь? Мы же будем завтракать на траве!

Я представляю эту картинку: Алиса раскладывает бутерброды, Макс пытается разжечь костёр, а я сижу на пледе и слушаю, как ветер шумит в соснах. Хорошо. Просто и хорошо.

— Ладно, — говорю я и слышу её радостный визг в трубке. — Алис, не ори.

— Не ори, не ори, — передразнивает она. — Жду. Через час. Не проспи!

Гудки. Я ещё минуту лежу, глядя в потолок, и улыбаюсь сама себе. За окном щебечут птицы, где-то во дворе лает собака, соседи сверху начинают передвигать мебель — вечная субботняя перестановка. Все эти звуки такие привычные, что я их почти не замечаю. Они просто есть. Фон. Воздух.

Я встаю, босиком иду в ванную, напеваю что-то из последнего плейлиста. Вода шумит в трубах, зубная щётка скребёт по зубам, дверца шкафчика скрипит. Мир звучит.

Мы сидим на озере уже часа три. Солнце поднялось высоко, плед давно нагрелся, а я ловлю себя на том, что прислушиваюсь к какому-то странному ощущению. В ушах будто звенит. Тонко и противно, как комар над ухом, которого не можешь прихлопнуть.

— Лер, ты чего застыла? — Алиса толкает меня в плечо. — Давай в воду.

— Давай, — отвечаю я, но голос звучит глухо, будто через вату.

Макс уже бежит к озеру, разбрызгивая воду, Алиса с визгом несётся за ним. Я встаю и медленно иду к кромке воды. Звон усиливается. Наверное, просто от жары. Или от тишины — здесь, на озере, птицы почти не поют, только ветер иногда шелестит камышом.

Я захожу в воду. Она прохладная, приятная, стягивает кожу. Я ныряю с головой, и под водой звон исчезает. Там тихо, только бульканье пузырьков и глухой стук сердца где-то внутри. Я выныриваю, трясу головой, и звон возвращается.

— Лерка, догоняй! — кричит Алиса, и её голос звучит откуда-то издалека.

Я плыву к ним, но внутри уже поселилась тревога. Маленькая, как та самая комариная точка. Я стараюсь не обращать внимания. Просто устала. Просто перегрелась. Просто показалось.

Через три дня я сижу в кабинете врача. Звон не прошёл. К нему добавилось странное ощущение ваты в ушах, будто я всё время слышу мир через подушку. Мама настояла на визите, хотя я отнекивалась: само пройдёт.

Врач — пожилая женщина с усталыми глазами — смотрит на меня поверх очков.

— Давно? — спрашивает она, убирая приборы.

— Недели две, — говорю я. Мой голос звучит нормально, но собственные слова отдаются в голове каким-то неестественным эхом.

Она молчит слишком долго. Потом откладывает ручку и поворачивается ко мне полностью.

— Лера, мне нужно, чтобы ты прошла дополнительные обследования. Я вижу изменения на аудиограмме, которые меня беспокоят.

— Какие изменения? — спрашиваю я, и внутри что-то сжимается в холодный комок.

— Снижение слуха. Пока не критическое, но... — она делает паузу. — Мне нужно исключить некоторые варианты. Сенсоневральная тугоухость. Это когда страдает слуховой нерв.

Я смотрю на неё и не понимаю половины слов. Они звучат как иностранные. Как заклинания из фильмов, которые не имеют ко мне отношения.

— Это лечится? — спрашиваю я.

— Сначала нужно понять причину, — уходит она от ответа.

Я выхожу из кабинета, и в коридоре меня встречает мама. Она смотрит на моё лицо и бледнеет.

— Что? Что он сказал?

— Ничего, — отвечаю я. — Просто обследоваться ещё надо.

Мама обнимает меня, и я чувствую, как пахнут её духи — те самые, «Шанель», которые папа дарит ей на каждый Новый год. Этот запах такой родной, такой нормальный, что на секунду мне кажется, что всё действительно нормально.

Но звон в ушах не проходит.

Через неделю, после МРТ и кучи анализов, я снова сижу в кабинете. На этот раз с мамой. Врач говорит долго, но я слышу только обрывки. «Необратимые изменения». «Прогрессирующее течение». «Подготовьтесь». И самое страшное: «Мы не знаем точно, сколько времени. Может, месяц. Может, полгода. Может, быстрее».

Я смотрю на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы с облупившимся лаком. Заусенец на большом пальце, который я всё время отковыриваю. Какая-то царапина от кота.

— Лера, — голос мамы звучит так, будто она тонет. — Лерочка, мы что-нибудь придумаем. Мы поедем в Москву. Мы найдём специалистов.

Я поднимаю глаза. Врач смотрит на меня с жалостью. Я ненавижу этот взгляд.

— Сколько? — спрашиваю я.

— Лера! — мама дёргается.

— Я хочу знать, — говорю я, глядя прямо в глаза врачу.

Она вздыхает.

— Прогнозы — дело неблагодарное. Организм каждого человека уникален. У кого-то процесс останавливается на определённом этапе, у кого-то... — она замолкает. — Но готовиться нужно к худшему. К полной потере слуха.

Полная потеря слуха.

Я слышу, как эти три слова отскакивают от стен кабинета, как они врезаются в маму, как она начинает тихо плакать, закрывая лицо руками. Я слышу, как за окном проезжает машина, как где-то в коридоре разговаривают медсёстры, как тикают часы на стене.

Я слышу.

Пока ещё слышу.

Дома мы сидим на кухне. Мама уже перестала плакать и теперь как-то слишком суетливо заваривает чай, двигает чашки, перекладывает салфетки. Папа молчит. Он сидит напротив меня, сжав руки в кулаки, и смотрит в стол. Я вижу, как у него ходят желваки.

— Пап, — говорю я тихо. — Пап, всё нормально.

Он поднимает глаза, и я вижу в них такую боль, что мне становится страшно.

— Нормально? — его голос срывается. — Ты считаешь это нормальным?

— Я имею в виду... — я замолкаю, потому что не знаю, что я имею в виду.

Мама ставит передо мной чашку. Чай пахнет мятой. Я беру чашку в руки, грею ладони.

— Мы поедем в Москву, — говорит папа. — Я уже посмотрел, там есть центр. Институт слуха. Завтра же позвоню.

— И в Питер, — добавляет мама. — У меня сестра работает в больнице, она узнает про специалистов.

Я смотрю на них и чувствую, как что-то внутри меня сжимается от любви и боли одновременно. Они готовы сражаться. Они готовы перевернуть мир. А я...

— Хорошо, — говорю я. — Давайте.

Папа встаёт, подходит ко мне и обнимает. Крепко, как в детстве, когда я падала с велосипеда и разбивала коленку. Тогда он тоже обнимал меня и говорил: «Всё заживёт, доча. Главное, что ты цела».

Я зажмуриваюсь и утыкаюсь носом в его свитер. Пахнет деревом и табаком. И я думаю: неужели когда-нибудь я перестану слышать его голос? Перестану слышать, как он напевает по утрам, бреясь? Перестану слышать мамин смех, когда мы смотрим дурацкие комедии?

— Я пойду к себе, — говорю я, отстраняясь.

— Лера... — мама протягивает руку.

— Всё хорошо, мам. Я просто устала.

Я иду в свою комнату, закрываю дверь и ложусь на кровать. В ушах всё ещё звенит. Я смотрю в потолок и пытаюсь запомнить этот момент. Тиканье часов в коридоре. Шум воды в трубах — соседи сверху опять что-то моют. Гудение холодильника на кухне. Голоса родителей за стеной — они говорят тихо, но я слышу отдельные слова: «лечение», «деньги», «как же так».

Я закрываю глаза.

Я не знаю, когда это случилось впервые. Может, в ту ночь. А может, через пару дней. Я лежала в темноте, прислушиваясь к себе, и вдруг услышала:

— Ну и что ты разлеглась?

Я села на кровати. Сердце забилось где-то в горле.

Этот голос я знала лучше своего собственного.

— Дим? — прошептала я в темноту.

— Ага, — ответил голос. Нагло, усмешливо, как всегда. — Ты чего такая кислая?

Я оглядела комнату. Никого. Только тени от фонаря за окном ползают по стенам.

— Тебя нет, — сказала я. — Ты...

Я замолчала. Дима погиб полгода назад. Автомобильная авария. Глупо, нелепо, быстро. Мы не успели попрощаться. Я не успела сказать ему столько всего.

— Ну вообще-то да, — согласился голос. — С формальной точки зрения меня нет. Но ты же меня слышишь?

— Это галлюцинация, — сказала я твёрдо. — У меня в ушах звенит, и я схожу с ума.

— Обижаешь, — голос звучал обиженно. — Я тут, понимаешь, стараюсь, прихожу, а она — галлюцинация.

Я не знала, что делать. Плакать? Смеяться? Звонить в скорую?

— Чего ты хочешь? — спросила я.

— Чтобы ты не раскисала, — ответил Дима просто. — Слышал я про твои проблемы. Глухота там всякая. Димка, конечно, тоже вариант, но вообще не советую.

— Димка — это...

— Глухой, — закончил он. — Ты чего, шуток уже не понимаешь? Совсем расклеилась?

И я вдруг улыбнулась. В темноте, одна, с бешено колотящимся сердцем, я улыбнулась, потому что это был абсолютно димский юмор. Дурацкий, неуместный, но такой родной.

— Ты ненастоящий, — сказала я.

— А ты проверь, — ответил он. — Задай мне вопрос, на который только я могу знать ответ.

Я задумалась.

— Что я сказала тебе, когда ты порезал палец на уроке труда в седьмом классе?

Пауза. Я затаила дыхание.

— Ты сказала: «Не ной, нытик, заклей пластырем и иди дальше». А потом сама же и заклеила. Пластырь был с Бэтменом, я его месяц носил, гордился.

Я выдохнула. Этого никто не знал. Никто, кроме нас двоих.

— Дим, — прошептала я. — Как это возможно?

— Понятия не имею, — честно ответил он. — Я просто здесь. Когда ты проваливаешься в эту свою тишину, я появляюсь. Может, я — твоя память. Может, защитный механизм. Может, правда призрак. Какая разница?

— Большая, — сказала я.

— Ну, когда разберёшься — расскажешь, — хмыкнул он. — А сейчас давай спать. Завтра новый день. Москва там, Питер, специалисты. Кстати, у меня тётя в Питере живёт, классная тётя, пирожки печёт. Поправишься — съездим.

— Ты же...

— Я в переносном смысле, — перебил он. — Всё, спи.

Я легла обратно на подушку. Звон в ушах никуда не делся. Страх никуда не делся. Но в темноте, где-то на грани сна и яви, был голос. Голос моего друга, которого нет. И почему-то с ним было чуточку легче.

— Дим, — позвала я.

— М? — отозвался он сонно.

— Спасибо.

— За что?

— Что пришёл.

Он помолчал, а потом сказал тихо, совсем не так, как говорил при жизни — без насмешки, без бравады:

— Я всегда здесь, Лерка. Всегда. Даже если ты перестанешь слышать всё остальное, меня ты услышишь.

Я закрыла глаза. В трубах шумела вода. Соседи сверху закончили мыть посуду. Где-то далеко проехала машина. Мир звучал.

Пока ещё звучал.

Это случилось не вдруг. Не как щелчок выключателя. Слух уходил постепенно, будто кто-то медленно убавлял громкость мира. Сначала перестали слышаться тихие звуки — тиканье часов, шёпот за стеной, шаги кота по паркету. Потом исчезли звуки средние — разговоры в соседней комнате, шум дождя за окном, телефонные звонки, на которые я перестала отвечать. А потом...

Потом наступила тишина.

Я помню тот момент. Сидела на кухне с мамой. Она что-то говорила, я видела, как двигаются её губы, как меняется выражение лица, но не слышала ничего. Абсолютно. Только гулкую пустоту внутри головы, от которой закладывало уши.

— Мам, — сказала я, и собственный голос показался мне странным, приглушённым. — Я тебя не слышу.

Мама замерла. Её лицо побелело. Она подошла ко мне, обняла, и я почувствовала, как её плечи трясутся. Она плакала. Я не слышала её всхлипываний, но чувствовала их всем телом.

Я сидела и смотрела в окно. За окном был обычный день. Солнце, голубое небо, соседская кошка на подоконнике. Мир не изменился. Изменилась я.

Первые дни в тишине были похожи на пребывание в вакууме. Я просыпалась утром и забывала, что не слышу. Мне казалось, что просто заложило уши после сна. Я вставала, шла в ванную, включала воду и только по вибрации труб понимала, что вода течёт. Потом я смотрела на себя в зеркало и вспоминала.

Это было как заново учиться жить.

Я перестала пользоваться телефоном — какой смысл, если я не слышу звонков и не могу говорить? Я перестала выходить на улицу одна — боялась не услышать машину, сигнал, оклик. Я перестала есть за столом с родителями — не выносила этого зрелища: они что-то говорят, смеются, а я сижу как каменная, пытаясь угадать, о чём речь.

Злость душила меня по ночам. Я лежала в кровати и сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. За что? Почему я? Почему у всех всё нормально, а я должна жить в этом аквариуме с толстыми стёклами?

Дима молчал. В первые дни после потери слуха я звала его мысленно, но он не приходил. Я осталась одна в этой тишине. Совсем одна.

Через неделю мама сказала, что нашла преподавателя. Жестовый язык. Я смотрела на неё, читала по губам, но внутри всё протестовало. Я не хотела учить жесты. Это значило признать, что всё по-настоящему. Что слух не вернётся.

— Лера, это необходимо, — сказала мама, и я прочитала это по её губам, потому что голоса уже не было.

Я кивнула. Спорить не было сил.

Преподавателя звали Ирина Викторовна. Она была глухой с детства, но говорила вполне внятно, хоть и странно — глухо, с неестественными интонациями. Я смотрела на неё и думала: неужели я тоже буду так говорить?

Первый урок был пыткой. Ирина Викторовна показывала жесты, я повторяла, и у меня ничего не получалось. Пальцы путались, движения были неловкими, я злилась и хотела всё бросить.

— Не спешите, — сказала Ирина Викторовна. Я прочитала по губам. — Это как иностранный язык. Никто не выучивает его за день.

Я смотрела на её руки. Они двигались плавно, красиво, будто танцевали. Мои руки были двумя корявыми палками.

Вечером я сидела в своей комнате и повторяла жесты перед зеркалом. Алфавит. Простые слова. «Мама», «папа», «вода», «еда». Мои пальцы болели. Я смотрела на себя в зеркало и вдруг разревелась. Тихо, беззвучно, потому что плач без звука — это самое странное ощущение. Слёзы текут, грудь сотрясается от рыданий, а вокруг тишина.

И тогда я услышала:

— Ну чего ты ревёшь? Красивее не станешь.

Дима. Сидел на моей кровати, скрестив ноги, и смотрел на меня с усмешкой. Я резко обернулась.

— Ты где был?

— Да здесь я, здесь, — отмахнулся он. — Просто ты так орала мысленно, что я решил не лезть. Дай, думаю, успокоится.

— Я не орала.

— Орала. У меня аж в ушах звенело. Хотя ушей у меня, теоретически, нет.

Я вытерла слёзы рукавом.

— У меня ничего не получается, — сказала я. — Руки не слушаются. Я никогда не выучу.

— Выучишь, — сказал Дима уверенно. — Ты вообще упёртая, каких поискать. Помнишь, как ты в девятом классе решила физику сдать на сто баллов? Все говорили — невозможно, а ты сидела ночами, учебники листала. И сдала.

— Это другое.

— Это то же самое. Просто пальцы гнутся в другую сторону. Привыкнут.

Я посмотрела на свои руки.

— А если не привыкнут?

— Привыкнут, — повторил он. — Давай показывай, что выучила.

Я показала жесты, которые запомнила. Дима смотрел и морщился.

— Ну, коряво, конечно. Но узнать можно.

— Ты что, понимаешь жестовый язык? — удивилась я.

— А ты что, забыла? У меня соседка в старом доме была глухая, тётя Зина. Я с ней с детства общался. Она меня пельменями кормила, а я ей помогал сумки носить. Так и выучил.

Я смотрела на него и улыбалась. Дима был единственным человеком, который мог меня рассмешить даже сейчас.

— Покажешь? — попросила я.

— Что покажу?

— Как правильно.

Он слез с кровати, подошёл к зеркалу и встал рядом со мной. Я чувствовала его присутствие — странное, необъяснимое, но реальное. Он взял мои руки в свои и начал поправлять жесты.

— Смотри. Палец вот так держи. Не зажимай. Свободнее. Да не как сосиску, ты что.

Я смеялась беззвучно, и впервые за долгое время мне было легко.

Алиса пришла через неделю после того, как я потеряла слух. Я знала, что она придёт — мама сказала, что она звонила каждый день, просилась в гости. Я не хотела никого видеть, но мама настояла.

Она стояла в дверях моей комнаты и смотрела на меня так, будто я была пришельцем. Глаза красные, опухшие. Она плакала всю дорогу.

— Привет, — сказала она, и я прочитала это по губам.

— Привет, — ответила я. Мой голос звучал глухо, неестественно, я сама его почти не чувствовала.

Алиса подошла и обняла меня. Крепко, как в детстве, когда мы мирились после ссор. Я чувствовала, как её тело сотрясается от беззвучных рыданий. Я гладила её по спине и не знала, что делать. Раньше я бы сказала что-то смешное, разрядила обстановку. А теперь я молчала.

Мы сели на кровать. Алиса что-то говорила, быстро, взахлёб, а я смотрела на её губы и понимала только половину. Она вдруг заметила мой взгляд и замолчала. Достала телефон, открыла заметки и начала печатать.

«Прости. Я забываю. Как ты?»

Я взяла телефон.

«Нормально. Учу жесты».

Она прочитала, посмотрела на меня, и её лицо снова исказилось.

«Лера, это так несправедливо».

Я пожала плечами. Что я могла ответить? Да, несправедливо. Но жалеть себя я уже устала.

Мы просидели так часа два. Алиса говорила, потом писала в телефоне, потом снова говорила. Я отвечала короткими фразами, читала по губам, уставала неимоверно. К концу её визита у меня дико болела голова.

Когда она ушла, я лежала на кровати и чувствовала себя выжатой. Дима появился через час.

— Ну как подружка? — спросил он.

— Плачет всё время, — ответила я. — Мне её жалко.

— Себя пожалей, — буркнул Дима. — Ей-то что? Она поплачет и успокоится. А тебе здесь жить.

— Ты злой.

— Я реалист.

Я отвернулась к стене.

— Знаешь, кто ещё приходил? — спросила я.

— Кто?

— Макс.

Макс был нашим общим другом. Мы дружили втроём с седьмого класса. После похорон Димы Макс как-то отдалился, но иногда писал, спрашивал, как дела.

— И что он? — голос Димы изменился.

— Приходил на пять минут. Стоял в дверях, мялся. Спросил, как я. Я сказала — нормально. Он сказал — ну ладно, зайду ещё. И ушёл.

— Больше не придёт, — сказал Дима.

— Почему?

— Он всегда был слабаком. Ему неудобно. Он не знает, как себя вести. Легче не приходить вообще.

Я вздохнула. Дима был прав. Макс не пришёл больше.

Ночью мне стало плохо. Не физически, а как-то внутри. Я лежала в темноте и чувствовала, как паника поднимается откуда-то из живота, сжимает горло, душит. Я не слышала своего дыхания, не слышала стука сердца, только эту гулкую пустоту.

Я села на кровати и обхватила колени руками. Темнота давила. Тишина давила. Мне казалось, что я падаю в бездонную яму, и не за что ухватиться.

— Дим, — позвала я. — Дим, пожалуйста.

Тишина.

Я зажмурилась. Сердце колотилось где-то в ушах, хотя уши уже ничего не слышали.

— Ну чего ты паникуешь? — раздалось рядом.

Я открыла глаза. Дима сидел на подоконнике, подсвеченный лунным светом.

— Мне страшно, — сказала я.

— Вижу.

— Я не слышу ничего. Вообще ничего. Я забываю, как дышать.

— Ты дышишь, — сказал он спокойно. — Смотри. Грудь поднимается. Воздух входит и выходит. Всё работает.

Я посмотрела на свою грудь. Действительно, дышала.

— А если я перестану?

— Не перестанешь. Организм умнее, чем ты думаешь. Он сам дышит, сам сердце качает. Ты просто не слышишь этого, но оно есть.

Он спрыгнул с подоконника и подошёл ближе. Сел на пол рядом с кроватью, прислонившись спиной к стене.

— Знаешь, — сказал он задумчиво. — Я когда в первый раз понял, что умер, тоже испугался.

— Как это? — я смотрела на него.

— Ну, лечу я куда-то в темноте, и вдруг мысль: я же умер. А это как-то... страшно. Не больно, не обидно, а именно страшно. Потому что непонятно, что дальше.

— И что дальше?

— А ничего, — усмехнулся он. — Темнота. Тишина. Только потом я понял, что я не в тишине, я просто слышу по-другому. Не ушами. А ты теперь тоже будешь слышать по-другому.

— Как?

— Пока не знаю, — честно ответил он. — Но узнаешь. Ты же у нас экспериментатор.

Я улыбнулась сквозь слёзы.

— Спасибо, — сказала я.

— За что?

— Что не бросаешь.

Он помолчал, а потом сказал тихо:

— Лерка, я тебя и после смерти не бросил. Куда уж больше.

Мама купила мне красивую тетрадь. В твёрдой обложке, с разводами, похожими на акварель. Она протянула её мне и сказала (я прочитала по губам):

— Записывай. Может, легче станет.

Я взяла тетрадь, открыла первую страницу и задумалась. О чём писать? О том, что мир превратился в немое кино? О том, что я ненавижу просыпаться по утрам и каждые несколько секунд вспоминать, что ничего не слышу? О том, что Дима является мне по ночам и это, кажется, единственное, что держит меня в здравом уме?

Я написала:

«День первый без звуков. (Технически уже не первый, но решила начать сегодня.)

Утром проснулась от того, что солнце светило в глаза. Раньше я просыпалась от будильника, который ненавидела. Теперь буду просыпаться от солнца. Или от того, что мама будет трясти за плечо.

Завтракала одна. Мама и папа уже ушли на работу. Я сидела на кухне и смотрела, как закипает чайник. Это красиво — пузырьки поднимаются со дна, становятся всё больше и лопаются на поверхности. Интересно, какой звук издаёт закипающий чайник? Я уже забыла.

Потом пришёл кот. Он мяукал, я видела, как открывается рот, но не слышала. Он обиделся и ушёл.

Днём пыталась читать. Не могу сосредоточиться. Кажется, что вот-вот что-то услышу, и всё время прислушиваюсь. Глупо, правда? Прислушиваться, когда ушей нет.

Вечером придёт Алиса. Надеюсь, она не будет слишком много плакать.

Дима сказал, что я справлюсь. Интересно, если он — моя галлюцинация, значит ли это, что я подсознательно верю в себя? Или просто схожу с ума?

Второй вариант тоже возможен.

Завтра урок жестового языка. Ирина Викторовна сказала, что у меня прогресс. Врёт, наверное. Но приятно.

P.S. Я всё ещё помню, как звучит голос мамы. И папин смех. И как Дима кричал на физре: «Лерка, давай, жми!» Не хочу забывать. Никогда».

Я закрыла тетрадь и посмотрела в окно. За окном был вечер, оранжевый и тихий. Где-то там, в этом мире, люди разговаривали, смеялись, ссорились, слушали музыку. А я сидела в своей тишине и училась жить заново.

Дима появился, когда стемнело.

— Писателем решила стать? — кивнул он на тетрадь.

— Дневник веду, — ответила я. — Мама посоветовала.

— Умная у тебя мама.

— Знаю.

Он сел на пол и вытянул ноги.

— Почитаешь?

Я удивилась:

— Ты же читать не можешь. Ты — галлюцинация.

— А ты напиши в воздухе, я прочитаю, — усмехнулся он. — Давай, рассказывай.

Я открыла тетрадь и начала читать вслух. Мой голос звучал странно, но я старалась. Дима слушал, не перебивая. Когда я закончила, он сказал:

— Про чайник хорошо. Про пузырьки.

— Правда?

— Ага. Ты всегда умела замечать то, что другие не видят. Теперь будешь замечать ещё больше.

— Это комплимент?

— Это факт.

Я улыбнулась и посмотрела на него. Лунный свет падал на его лицо, делая его почти прозрачным.

— Дим, — сказала я. — А ты правда здесь?

— А ты правда хочешь знать?

— Хочу.

Он помолчал, потом ответил:

— Я там, где ты меня помнишь. И пока ты помнишь — я здесь.

Я кивнула. Этого ответа было достаточно.

Мы познакомились в пятом классе. Я пришла в новую школу, никого не знала, сидела на последней парте и делала вид, что мне всё равно. На самом деле мне было страшно. Новый город, новые люди, а я тогда ещё стеснялась даже руку поднять на уроке.

Дима подсел ко мне через неделю. Просто плюхнулся на соседний стул и сказал:

— Привет. Ты чего всё время молчишь?

Я посмотрела на него. Обычный мальчишка, веснушчатый, с вечно растрёпанными волосами и наглой улыбкой.

— Не с кем говорить, — ответила я.

— А со мной? — спросил он. — Я, вообще-то, разговорчивый. За двоих говорить могу.

Я фыркнула.

— Самолюбование?

— Реализм.

С того дня мы стали сидеть вместе. Дима действительно говорил за двоих, а иногда и за троих. Он рассказывал про учителей, про одноклассников, про свои дурацкие идеи, про то, как он хочет построить дом на дереве и жить там с собакой.

— Собак любишь? — спросил он как-то.

— Люблю.

— А кошек?

— Тоже.

— А меня?

Я покраснела до корней волос. Он засмеялся и сказал:

— Да шучу я. Друзья же?

— Друзья, — ответила я, хотя сердце колотилось как бешеное.

Сейчас, сидя в своей комнате, я вспоминала эти моменты и улыбалась. Дима был тем человеком, который умел превращать обычный день в приключение. Пойти в заброшенный парк, забраться на крышу школы, уговорить тётенек в столовой дать нам две порции пирожков бесплатно — он умел всё.

— Помнишь, как мы в седьмом классе сбежали с контрольной? — спросила я у пустоты.

Дима появился сразу, будто только и ждал.

— Ещё бы. Ты тогда так боялась, что чуть в штаны не наложила.

— Я не боялась. Я переживала.

— Переживала она, — фыркнул он. — У тебя руки тряслись, когда через забор лезли.

— Потому что забор был высокий.

— Нормальный забор. Мы же перелезли.

Я засмеялась. Мы действительно перелезли, убежали в парк, просидели там до вечера, а потом получили от родителей по первое число. Но оно того стоило. Тот день был наполнен солнцем, смехом и ощущением свободы.

— А помнишь, как мы мороженое воровали? — спросил Дима.

— Мы не воровали. Мы нашли.

— Нашли в чужой сумке.

— Она открытая лежала!

— Лерка, ты оправдываешься до сих пор, — он закатил глаза. — Прошло пять лет, а ты всё оправдываешься.

— Потому что это было неправильно.

— Было вкусно.

Я замолчала, пережёвывая воспоминания. Дима сидел напротив и смотрел на меня с той самой усмешкой, которая была только у него.

— Скучаешь? — спросил он.

— По тому времени?

— По мне, — сказал он прямо.

Я отвела глаза.

— Скучаю, — сказала я тихо. — Очень.

Он ничего не ответил, но я почувствовала что-то тёплое, будто он положил руку мне на плечо. Хотя руки не было.

Мы много мечтали. Сидели на подоконнике в школьном коридоре, смотрели на улицу и придумывали будущее.

— Я стану архитектором, — говорил Дима. — Буду строить дома, в которых людям будет хорошо. Чтобы в каждом окне был цветок, а на крыше — сад.

— А я стану художником, — отвечала я. — Буду рисовать твои дома.

— А потом мы поженимся, — говорил он с серьёзным лицом. — И будем жить в самом лучшем доме.

— Мы не можем пожениться, — смеялась я. — Мы же друзья.

— Друзья тоже могут. Я читал, в некоторых странах можно.

— Ты идиот.

— Зато искренний.

Это были наши разговоры. Полушутливые, полувсерьёз. Я никогда не знала, когда Дима шутит, а когда говорит правду. Может, он и сам не знал.

После девятого класса мы выбирали профиль. Дима твёрдо решил идти в физико-математический, потому что для архитектуры нужна физика. Я колебалась. Мне нравилось рисовать, но родители говорили, что художник — не профессия.

— Иди на дизайн, — посоветовал Дима. — Там и рисовать, и математика.

— А если не поступлю?

— Поступишь. Ты же у нас умная.

— Я не умная. Я просто старательная.

— Это одно и то же.

Он умел убеждать. Я пошла на дизайн, поступила, и первые полгода учёбы были лучшими в моей жизни. Мы с Димой виделись почти каждый день, даже после школы. Он приходил ко мне, мы делали уроки, слушали музыку, спорили до хрипоты.

— А давай уедем после школы? — предложил он однажды. — В Питер. Там институт хороший, и город красивый. Будешь рисовать мосты.

— А ты?

— А я буду учиться на архитектора. И мы снимем квартиру с видом на Неву.

— Дорого.

— Заработаем.

Я представила: мы с Димой в Питере, идём по набережной, он что-то рассказывает, а я смеюсь. Хорошая картинка. Тёплая.

— Договорились, — сказала я.

Мы даже не чокнулись, не пожали руки. Просто договорились. А потом Дима погиб.

И Питер перестал существовать.

Сейчас я сидела в своей комнате, в тишине, и думала: если бы я знала, что его не станет, я бы запомнила каждое слово. Каждую интонацию. Каждую улыбку. Я бы не тратила время на глупые ссоры и обиды.

— Не накручивай, — сказал Дима, будто прочитал мои мысли. — Ты и так всё помнишь.

— Не всё.

— Достаточно.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я там был, — усмехнулся он. — И я помню. А ты помнишь через меня.

Я посмотрела на него. Он сидел на подоконнике, как всегда, и смотрел в окно.

— Что ты помнишь? — спросила я.

— Всё, — сказал он тихо. — Как ты смеялась, когда я падал с турника. Как плакала, когда у тебя собака умерла. Как злилась, когда я не позвонил. Как целовала меня в щёку на день рождения. Всё.

Я замерла.

— Я тебя целовала?

— А ты забыла? — он повернулся ко мне. — Четырнадцать лет мне исполнилось. Ты подарила книгу про архитектуру и чмокнула в щёку. Я потом неделю не мылся.

— Врёшь.

— Ни капли.

Я улыбнулась сквозь слёзы.

— Я думала, ты не помнишь таких мелочей.

— Лерка, — сказал он серьёзно. — Для меня не было мелочей. Всё, что связано с тобой, было важным.

Мы замолчали. В комнате было темно и тихо. Где-то за окном светили фонари, рисовали полосы на стене.

— Я люблю тебя, Дим, — сказала я шёпотом.

— Знаю, — ответил он. — Я тебя тоже.

Я прокручивала его в голове сотни раз. Последний разговор.

Мы поссорились. Из-за ерунды, как всегда. Дима сказал, что я слишком много учусь и мало отдыхаю. Я ответила, что он слишком много отдыхает и мало учится. Он обиделся. Я обиделась.

— Всё, я пошёл, — сказал он тогда.

— Иди, — ответила я.

Он ушёл. Хлопнул дверью. Я помню этот звук — громкий, резкий, обидный.

А через три часа мне позвонила его мама. И сказала, что Дима разбился на машине. Он сел к другу, который только что получил права. Друг не справился с управлением, вылетел на встречку. Дима умер мгновенно.

Я не пошла на похороны. Не смогла. Лежала дома, смотрела в потолок и не верила. Мне казалось, что если я не пойду, значит, этого не случилось. Значит, он сейчас придёт, сядет на подоконник и скажет: «Ну чего ты расклеилась?»

Он не пришёл. Тогда.

— Я дура, — сказала я сейчас. — Я должна была с тобой помириться.

— Ты не знала.

— Всё равно.

— Лер, прекрати. Сколько можно себя грызть?

— Я не грызу. Я просто...

— Что?

— Жалею. Что последние слова были про учёбу. Что я не сказала тебе главного.

— Ты сказала, — он улыбнулся. — Только что сказала.

— Это не считается.

— Считается. Я слышал.

Я посмотрела на него. Он был таким реальным — его взлохмаченные волосы, его дурацкая футболка с принтом, его руки, сложенные на коленях.

— Прости меня, — сказала я. — За ту ссору.